Нил Фергюсон

ДОМ РОТШИЛЬДОВ

Пророки денег, 1798–1848

Посвящается Сьюзен, Феликсу и Фрейе

Niall Ferguson

The House of Rothschild:

Money’s Prophets, 1798–1848

The House of Rothschild: Money’s Prophets, 1798–1848

Copyright © 1998, Niall Ferguson All rights reserved

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2019

© «Центрполиграф», 2019

* * *

Введение

Реальность и миф

I

Как заметил однажды 3-й лорд Ротшильд, «банковское дело — по сути перемещение денег из пункта А, где они находятся, в пункт Б, где они нужны». В его словах содержится определенная простая истина, пусть даже они и отразили личное нежелание Виктора Ротшильда заниматься финансами. Но, если бы в истории фирмы, основанной его прапрадедом два века назад, не было ничего, кроме перемещения денег из пункта А в пункт Б, она навевала бы скуку. На деле же все не так.

За всеми банками стоит история, хотя не все заказывают исторические исследования. Однако своя мифология есть только у Ротшильдов. Начиная со второго десятилетия XIX в. семью окружают многочисленные слухи и домыслы. Говорят о последствиях их стремительного взлета по общественной лестнице; об их политическом влиянии, не только в пяти странах, где имеются банкирские дома Ротшильдов, но и по всему миру; об их иудаизме. В результате мифы оказались почти такими же долговечными, как и сам банкирский дом «Н. М. Ротшильд и сыновья». Фамилия «Ротшильд», которая переводится с оригинального немецкого как «Красный щит», возможно, не так хорошо известна в наши дни, как сто лет назад, когда, как заметил Чехов, умирающий русский гробовщик мог иронически прозвать так бедного еврейского музыканта [бедный еврейский музыкант носил «фамилию известного богача Ротшильда»][1]. Но большинству читателей фамилия знакома хотя бы потому, что она до сих пор более или менее часто мелькает в прессе. Возможно, банк Ротшильдов уже не тот финансовый гигант, каким он был на протяжении столетия после 1815 г., а семья гораздо больше рассредоточена, в том числе территориально, и разобщена. Однако фамилия «Ротшильд» по-прежнему привлекает к себе внимание — иногда нездоровое. Даже те, кто совершенно не разбирается и не желает разбираться в финансах, по крайней мере один-два раза в жизни натыкались на эту фамилию. Благодаря, очевидно, наследственной склонности членов семьи к зоологии и садоводству в мире насчитывается не менее 153 видов или подвидов насекомых, в названии которых увековечена фамилия «Ротшильд», а также 58 птиц, 18 млекопитающих (в том числе жираф Ротшильда (Giraffa Camelopardalis rothschildi), 14 растений (в том числе редкая орхидея Пафиопедилюм Ротшильда (Paphiopedilum rothschildianum) и лилия Глориоза Ротшильда (Gloriosa Rothschildiana), — не говоря уже о трех рыбах, трех пауках и двух рептилиях. Столь же часто проявляющаяся у членов семьи склонность к вкусной пище также увековечила фамилию в суфле (которое готовят с засахаренными фруктами, бренди и ванилью) и острой закуске (креветки, коньяк и сыр грюйер на тосте). В Израиле в честь нескольких членов этой семьи названы города и многочисленные улицы; вина, которые делают на принадлежащих Ротшильдам виноградниках в Мутоне и Лафите, пьют во всем мире. От долины Эйлсбери до Ривьеры известны дома, построенные Ротшильдами. Есть даже остров Ротшильда в Антарктике. Шопен и Россини посвящали Ротшильдам музыкальные, а Бальзак и Гейне — литературные произведения. Не менее знамениты Ротшильды в мире искусства благодаря многочисленным коллекциям (некоторые из них можно увидеть в публичных галереях), в мире скачек — благодаря победителям дерби. Во время написания этой книги я почти не встречал людей, которые не слышали бы по крайней мере одного анекдота о Ротшильде — чаще всего вспоминают легенду о непомерных прибылях Натана Майера Ротшильда, полученных в результате спекуляций на исходе битвы при Ватерлоо; почти так же часто все вспоминают историю о покупке акций Суэцкого канала, которую постарался прославить Дизраэли. А для тех, кто не знает истории, в сборниках еврейских анекдотов до сих пор приводят шутки о Ротшильдах. Им даже посвящены два фильма, одна пьеса[2] и эксцентричный бродвейский мюзикл, который, впрочем, пользовался весьма скромным успехом.

Необходимо сразу же сказать, что в этой книге почти ничего не говорится о жирафах, орхидеях, суфле, винтажных винах или островах в Антарктике. Главным образом, речь в ней идет о банках и банковском деле; и вот несколько слов, призванных успокоить тех читателей, которые больше интересуются тем, как богатые семьи распоряжаются своим богатством, чем тем, как они его нажили.

На самом деле банкирский дом «Н. М. Ротшильд и сыновья» формально вовсе не является банком — по крайней мере, по определению великого финансового журналиста Викторианской эпохи Уолтера Бэджета, которое он дал в своем труде «Ломбард-стрит» (1873). «Иностранец, — пишет Бэджет, — вероятно, подумает, что если кого и можно назвать банкирами, то в первую очередь их [Ротшильдов]. Но это лишь иллюстрирует существенную разницу между тем, как понимаем банковское дело мы, англичане, и как понимают его жители континентальной Европы. Господа Ротшильды — крупные капиталисты, в чьих руках, несомненно, масса заимствованных денежных средств. Но они не берут 100 фунтов, подлежащие оплате по требованию, и не возвращают их чеками по 5 фунтов каждый, как принято у нас в Англии. Они заимствуют крупные суммы на более или менее долгие сроки. Английские банки имеют дело с множеством мелких сумм, которые подлежат выплате по предупреждению за короткий срок или по требованию. И способы, какими те и другие употребляют свои деньги, также различны. Иностранец считает главной составляющей банковского дела „биржевые операции“, то есть покупку и продажу векселей иностранных государств. Но подавляющее большинство английских сельских банков не знают, как провести крупную „биржевую операцию“… С таким же успехом они могут, например, начать торговлю шелком. Биржевыми операциями занимается небольшая, обособленная группа брокеров, крупнейшими из которых… являются Ротшильды… Они [Ротшильды] — не английский банк ни по условиям, по каким они занимают деньги, ни по способу, каким они ими распоряжаются».

Приехав в Англию как торговец тканями, Натан Майер Ротшильд официально был купцом, который пожелал заниматься различными финансовыми услугами. Сам он в 1817 г. говорил: «[Я] занимаюсь… государственными сделками и банковскими операциями». Под последними он, скорее всего, имел в виду операции с Английским банком. Он не имел в виду депозитные операции банков, про которые Бэджет писал «как принято у нас в Англии» и которые остаются главной сферой деятельности крупных современных банков, имеющих множество филиалов.

Фирму «Н. М. Ротшильд и сыновья» нельзя считать и автономной: до определенного времени в период 1905–1909 гг. она принадлежала к группе так называемых «Домов Ротшильдов», которая возглавлялась семейной компанией, — хотя Лондонский дом единственный, чье существование не прекращалось и не прерывалось до сегодняшнего дня (банк «Ротшильд и компания» (Rothschild & Cie Banque) — лишь непрямой потомок изначального Парижского банкирского дома, национализированного в 1981 г.). В зените славы, в 20-е — 60-е гг. XIX в., семейной группе принадлежало пять учреждений. Помимо Лондонского дома, возглавляемого Натаном, существовала оригинальная фирма «М. А. Ротшильд и сыновья» (М. A. Rothschild & Sohne) во Франкфурте (после 1817 г. она носила название «М. А. фон Ротшильд и сыновья» (М. A. von Rothschild & Sohne), и после смерти отца, Майера Амшеля, ее возглавил Амшель, старший его сын; «Братья де Ротшильд» (de Rothschild Freres) в Париже, основанная Джеймсом, младшим сыном Майера Амшеля. Кроме того, существовали две дочерние компании Франкфуртского дома: «К. М. фон Ротшильд» (С. М. von Rothschild) в Неаполе, которую возглавлял четвертый брат, Карл, и «С. М. фон Ротшильд» (S. М. von Rothschild) в Вене, возглавляемая вторым по старшинству братом, Соломоном. Вплоть до 1860-х гг. пять домов сотрудничали так тесно, что невозможно обсуждать историю одного, не говоря об истории всех пяти: они во всех отношениях являлись составляющими многонационального банка. И даже в первом десятилетии XX в. система компаний продолжала функционировать так, что английские Ротшильды имели финансовую долю в Парижском доме, а французские Ротшильды — долю в Лондонском доме. Однако, в отличие от современных многонациональных банков, фирма Ротшильдов всегда была семейным предприятием, а право принятия решений было строго монополизировано партнерами. Вплоть до 60-х гг. XX в. партнерами могли стать лишь члены семьи Ротшильд мужского пола.

Необходимо уяснить самое важное. На протяжении почти столетия, с 1815 по 1914 г., эта многонациональная компания была крупнейшим банком в мире. Если рассуждать строго в исчислении их объединенного капитала, можно сказать, что Ротшильды до 1880-х гг., если не позже, играли, так сказать, в собственной лиге. Ничего равного им XX в. не знал. Даже крупнейшие современные международные банковские корпорации обладают лишь долей того превосходства, каким пользовались Ротшильды во времена своего расцвета, — как в наши дни ни один отдельный человек не владеет теми же долями мирового богатства, какими владели Натан и Джеймс как частные лица в середине 1820–1860 гг. (см. Приложение 1). Таким образом, экономическую историю капитализма нельзя считать полной, пока не будет предпринята попытка объяснить, как Ротшильды стали так феноменально богаты. В чем заключается «тайна» их беспримерного успеха и есть ли она? Ротшильдам приписывают многочисленные апокрифические изречения — например, призыв держать треть состояния в ценных бумагах, треть в недвижимости и треть в драгоценностях и произведениях искусства, обращаться с фондовой биржей как с холодным душем («быстро войти, быстро выйти») или оставлять последние 10 % другому, — но все подобные изречения ничего толком не объясняют.

Чем именно занимались Ротшильды? И как они пользовались своим огромным экономическим влиянием? Для того чтобы правильно ответить на эти вопросы, необходимо кое-что понять в государственных финансах XIX в. Дело в том, что именно ссужая деньги правительствам или спекулируя уже существующими государственными облигациями Ротшильды нажили очень большую часть их колоссального состояния.

II

В XIX в. все государства время от времени сталкивались с дефицитом бюджета; некоторые жили так почти всегда — то есть государственных доходов от сбора налогов обычно не хватало на покрытие расходов. В этом отношении государства XIX в., конечно, мало чем отличались от государств в XVIII в. И, как и до 1800 г., самый большой рост расходов обычно приходился на периоды войн и подготовку к ним. Неурожаи (или самый низкий уровень экономической активности в сфере торговли) также вызывали периодическое падение доходов, так как поступление налогов в казну сокращалось. Такие дефициты, хотя часто относительно небольшие по сравнению с национальным доходом, нелегко было финансировать. Национальные рынки капитала были не очень развиты, а международный рынок капитала тогда лишь формировался; в Амстердаме образовался лишь первый финансовый центр. Для большинства государств займы были дороги — то есть им приходилось платить относительно высокие проценты по займам, так как инвесторы не считали их надежными кредиторами. Таким образом, дефицит бюджета часто покрывался либо с помощью продажи активов, принадлежащих монаршей семье (земли или должностей), либо с помощью инфляции, если правительство предпочитало девальвировать валюту. Конечно, был и третий вариант — введение новых налогов, но, как то часто случалось не только в XVII, но и в XIX в., серьезные изменения налоговой системы обычно требовали некоторого политического согласия, достигаемого через представительские учреждения. Одной из причин Великой французской революции стало предложение Генеральных штатов ввести новые налоги после того, как окончились неудачей все остальные попытки реформы финансов, которая должна была покрыть военные расходы. Исключением из общего правила была Великобритания, в которой с конца XVII в. развилась сравнительно сложная система государственных займов (государственный долг) и денежно-кредитная политика (Английский банк). Еще одним исключением из общего правила можно назвать небольшое немецкое княжество Гессен-Кассель, которое управлялось с прибылью благодаря тому, что его правитель сдавал своих подданных внаем другим государствам в качестве солдат. Управление огромным инвестиционным портфелем стало одним из первых шагов Майера Амшеля Ротшильда к тому, чтобы из торговца монетами (его первоначальное занятие) стать банкиром.

Период с 1793 по 1815 г. характеризовался постоянными военными действиями, которые оказывали серьезные побочные эффекты на финансы. Во-первых, беспрецедентные расходы на войну ускоряли инфляцию во всех странах-участницах. Самой крайней формой таких побочных действий можно назвать крах ассигнатов во Франции. Европейские валюты — в том числе фунт стерлингов после 1797 г. — находились в беспорядке. Во-вторых, нарушения в ходе нормальной жизни, вызванные войной (например, оккупация французами Амстердама или континентальная блокада при Наполеоне), создавали возможности для получения огромных прибылей по весьма рискованным операциям, таким, например, как контрабандный ввоз тканей, слитков золота или управление капиталами ссыльных правителей. В-третьих, перевод крупных субсидий из Великобритании ее союзникам на континенте требовал новшеств в системе расчетов с другими странами: раньше никому не приходилось иметь дела с такими крупными суммами. Именно в таких в высшей степени сложных условиях Ротшильды совершили решительный скачок от управления двумя скромными фирмами — небольшим торговым банком во Франкфурте и компанией по экспорту сукна в Манчестере — к правлению многонациональной финансовой компанией.

И после окончательного поражения Наполеона потребность в международных финансовых услугах не окончилась: наоборот, вопросы с улаживанием долгов и контрибуций, оставшихся после войны, тянулись почти все 1820-е гг. Более того, после Наполеоновских войн в силу политических кризисов, постигших Испанию и Османскую империю, возникли новые финансовые потребности. В то же время сокращение расходов и денежная стабилизация в Великобритании породили потребность в новых формах инвестиций для тех, кто за годы войн привык вкладывать деньги в высокодоходные британские облигации. Именно такие потребности с успехом удовлетворяли Натан и его братья. Разработанная ими система позволяла британским инвесторам (и другим богатым «капиталистам» в Западной Европе) вкладываться в долги тех государств, покупая имеющие международное хождение облигации с фиксированной процентной ставкой (то есть переводимые). Невозможно переоценить важность такой системы для истории XIX в. Растущий международный рынок облигаций свел вместе истинных «капиталистов» Европы: представителей элиты, достаточно богатых, чтобы вкладывать деньги в такие активы, и вместе с тем достаточно проницательных, чтобы оценить преимущества таких активов по сравнению с традиционными формами вложения богатства (земля, продажные должности и т. д.). Облигации были ликвидными. На главных европейских биржах их можно было покупать и продавать пять с половиной дней в неделю (кроме праздников); в другое время и в других местах ими торговали неофициально. Кроме того, такие облигации могли приносить большой доход от прироста капитала. Единственным их недостатком можно считать также возможные крупные потери капитала.

Что влияло на взлеты и падения рынка облигаций XIX в.? Ответ на этот вопрос является ключевым для понимания истории банка Ротшильдов. Очевидно, важную роль играли экономические факторы — особенно условия для краткосрочных займов и привлекательность альтернативных частных ценных бумаг. Но самым главным фактором служила политическая стабильность: уверенность вкладчиков (особенно крупных инвесторов, формирующих рынок, вроде Ротшильдов) в способности государств — эмитентов облигаций продолжительное время выполнять свои обязательства, то есть выплачивать проценты по своим облигациям. На самом деле вынудить такие государства нарушить обязательства могли лишь два фактора: война, которая повышала расходы и снижала государственные доходы от сбора налогов, и внутренняя нестабильность, под которой можно понимать целый ряд событий, от смены кабинета министров до полномасштабной революции, что не только сокращало доходы, но и могло привести к власти новое правительство, склонное к безрассудной финансовой политике. Именно за признаками приближения какого-либо из двух факторов, способных привести к кризису, следили рынки — и внимательнее всех Ротшильды.

Вот почему Ротшильды всегда придавали такое значение тому, чтобы как можно скорее получать последние политические и экономические новости. Три вещи способны были дать инвестору превосходство над конкурентом: близость к центру политической жизни, источнику новостей; скорость, с какой он получал новости о событиях в ближних и дальних странах; а также способность манипулировать другими инвесторами с помощью передачи таких новостей. Это объясняет, почему Ротшильды тратили столько времени, сил и денег на поддержание наилучших отношений с ведущими политическими фигурами своего времени. Кроме того, это объясняет, почему они столь тщательно создавали сеть платных агентов на других ключевых финансовых рынках. В задачу агентов входила не только торговля ценными бумагами от имени Ротшильдов, но и обязанность держать их в курсе последних финансовых и политических новостей. И это объясняет, почему они постоянно стремились увеличить скорость доставки ценных сведений. С самых первых дней Ротшильды полагались на собственную систему курьеров и выгадывали на своей возможности узнавать политические новости раньше европейских дипломатических служб. Кроме того, иногда они пользовались почтовыми голубями для передачи последних курсов акций и обменных курсов с одного рынка на другой. До появления телеграфа (и позже телефона), изобретений, которые призваны были «демократизировать» новости, увеличивая их общедоступность, система связи Ротшильдов давала им важное преимущество над конкурентами. Даже после того, как утратили это преимущество, они продолжали влиять на финансовую прессу, через которую новости распространялись в кругах широкой публики.

Сведения о признаках международной или внутренней напряженности напрямую влияли на рынок облигаций, ведя к ежедневным колебаниям курсов и прибылей, за которыми так пристально следили инвесторы. Однако связь между политикой и рынком облигаций шла и в обратном направлении. Дело в том, что изменение котировок существующих государственных облигаций — плод недавней фискальной политики — обладало важным влиянием на настоящую и будущую политику. Проще говоря, если какое-либо государство хотело больше занять, выпустив больше облигаций, падение котировок или, наоборот, рост доходности существующих облигаций оказывали серьезное пагубное воздействие. Именно поэтому курс облигаций имел дополнительное значение, о котором редко задумываются историки. Можно сказать, что курс облигаций играл роль своего рода опроса общественного мнения, хотя по современным, демократическим меркам такой опрос можно считать в высшей степени нерепрезентативным. Участие в таком опросе могли принимать только богатые — «капиталисты». Правда, и саму политическую жизнь в XIX в. трудно назвать демократической. В самом деле, держателями государственных облигаций были, грубо говоря, те же люди, которые вершили политику, хотя иногда возникало напряжение между собственниками, чьи активы главным образом заключались в земле или объектах недвижимости, и держателями облигаций, чьи портфели состояли главным образом из ценных бумаг. Таким образом, эти капиталисты представляли в большой степени политический класс Европы, и их мнения имели вес в социально неоднородном, недемократическом обществе. Государство, где инвесторы назначали повышенную цену на государственные облигации, могло чувствовать себя в безопасности. Если же инвесторы спешили избавиться от государственных облигаций, было ясно, что текущее правительство доживает последние дни и проживает последние деньги.

Неоспоримым достоинством рынка облигаций можно считать то, что к нему рано или поздно обращались практически все страны (к которым с течением времени добавлялись все новые молодые национальные государства и колонии); и большинство государств имело рыночные долги в немалых размерах. Переменчивая судьба государственных облигаций позволяет изучать политическую историю того периода, так сказать, изнутри. Кроме того, государственные облигации являются важным фактором для понимания размера и границ власти такого банка, как банк Ротшильдов, который на протяжении почти всего XIX в. определял рыночную политику для таких облигаций. Более того, изменив существующую систему, в результате чего государства стали занимать деньги для того, чтобы государственные облигации пользовались большим спросом, Ротшильды на самом деле создали международный рынок облигаций в его современном виде. Уже в 1830 г. один немецкий писатель заметил, как благодаря новшествам в виде облигаций, введенных Ротшильдами после 1818 г., «каждый обладатель государственных бумаг [может]… собирать проценты к своему удобству в нескольких различных местах без всякого труда. Дом Ротшильдов во Франкфурте выплачивает проценты по австрийским „металликам“, неаполитанским „рентам“ и англо-неаполитанским облигациям в Лондоне, Неаполе или Париже — где это удобно».

Таким образом, ядро данной книги — международный рынок облигаций, для развития которого Ротшильды сделали немало. Значительное внимание уделено также другим формам финансирования, которыми они занимались: торговле слитками и аффинажу, акцептованию и дисконту коммерческих векселей, прямой торговле предметами потребления, обмену валюты, арбитражу и даже страхованию. В дополнение к неизбежной сети кредитов и дебетов с другими фирмами, которые возникали в связи с этими видами деятельности, Ротшильды также предлагали избранной группе клиентов — как правило, членам королевских фамилий и аристократам, которым они предпочитали содействовать, — ряд «персональных банковских услуг». Спектр таких услуг варьировался от крупных личных займов (как в случае с князем Меттернихом) до первоклассного личного почтового обслуживания (как в случае с королевой Викторией). Вопреки впечатлению Бэджета, Ротшильды иногда также принимали вклады таких избранных клиентов. Кроме того, Ротшильды занимались крупномасштабными инвестициями в промышленность — этот аспект их деятельности часто недооценивается. В 1830-е — 1840-е гг., когда с развитием железных дорог появилась возможность реорганизовать транспортную систему Европы, Ротшильды находились в числе ведущих спонсоров железнодорожных линий, начав с Франции, Австрии и Германии. Более того, к 1860-м гг. Джеймс де Ротшильд построил нечто вроде панъевропейской сети железных дорог, проложенных на север из Франции в Бельгию, на юг в Испанию и на восток в Германию, Швейцарию, Австрию и Италию. С самого начала Ротшильды также очень интересовались добывающей промышленностью, начав в 1830-е гг. с приобретения испанского ртутного месторождения в Альмадене. Они сделали резкий скачок в 1880-е и 1890-е гг., когда вложили средства в месторождения золота, меди, алмазов, рубинов и нефти. Подобно их первоначальной финансовой сфере, такое приобретение стало поистине всемирной операцией, которая распространялась от Южной Африки до Бирмы, от Монтаны до Баку.

Главной темой данной книги, таким образом, стала необходимость объяснить истоки и развитие одного из крупнейших и самых необычных предприятий в истории современного капитализма. И все же не следует считать ее лишь пособием по истории экономики. Во-первых, история фирмы неотделима от истории семьи: выражение «Дом Ротшильдов», которое часто употребляли историки (и кинорежиссеры) прошлых поколений, использовалось современниками, в том числе самими Ротшильдами, для того, чтобы подчеркнуть их единство. В то время как регулярно пересматриваемые и обновляемые договоры о сотрудничестве регулировали управление сферами коллективной деятельности Ротшильдов и распределение накопленных прибылей, не меньшим значением для семьи обладали брачные договоры. В период своего расцвета Ротшильды систематически заключали внутрисемейные браки, не допуская, таким образом, распыления капитала и спасая его от притязаний «чужаков». Если женщины из семьи Ротшильд все же выходили замуж не за представителей семьи, их мужьям запрещалось напрямую участвовать в семейном бизнесе, как и самим женщинам-Ротшильдам. Завещания партнеров также обеспечивали сохранение и рост бизнеса путем наложения завещаний одного поколения на следующее. Неизбежно возникали противоречия между коллективными притязаниями семьи, так недвусмысленно выраженными Майером Амшелем перед смертью, и пожеланиями отдельных ее представителей: им повезло родиться Ротшильдами, однако многие из них не унаследовали ненасытного аппетита основателя династии к работе и прибылям. Сыновья разочаровывали отцов. Братья презирали братьев. Кто-то любил без взаимности; кому-то запрещали выходить замуж за избранника или жениться на любимой. Вынуждали сочетаться браком не желающих того кузенов; мужья и жены ссорились. Во всем этом у Ротшильдов много общего с большими семьями, которые населяют многочисленные романы XIX и начала XX в.: с Ньюкомами Теккерея, Паллисьерами Троллопа, Форсайтами Голсуорси, Ростовыми Толстого и Будденброками Манна (хотя, к счастью, не с Карамазовыми Достоевского!). Конечно, XIX в. можно назвать эпохой больших семей — рождаемость была высокой, а смертность в богатых семьях падала, — и, может быть, только в этом смысле Ротшильды не были «исключительной семьей», как их однажды назвал Гейне.

Из-за того, что Ротшильды были так богаты, в материальном отношении они могли бы равняться с европейской аристократией; их успех в преодолении различных юридических и культурных препятствий для достижения полного эквивалента статусности — один из примечательных примеров в социальной истории XIX в. Помня, что их отцу в свое время запрещалось владеть собственностью за пределами тесной и грязной Юденгассе во Франкфурте, пять братьев, что вполне понятно, стремились приобретать землю и просторные резиденции. Правда, почти все живописные дворцы и особняки, ставшие самыми внушительными памятниками членам семьи, построили только представители третьего поколения Ротшильдов[3]. Зато они активно получали награды, титулы и другие почести. Самую желанную награду, звание английского пэра, представитель семьи получил в 1885 г. Кроме того, третье поколение Ротшильдов увлекалось охотой и лошадиными бегами — занятиями, которые отождествляют в первую очередь с аристократией. Схожий процесс социальной ассимиляции можно наблюдать и в их культурных пристрастиях. Джеймс и его племянники были страстными коллекционерами произведений искусства, украшений и мебели; коллекции они передали по наследству своим многочисленным потомкам. Кроме того, они покровительствовали писателям (Бенджамину Дизраэли, Оноре де Бальзаку и Генриху Гейне), музыкантам (среди них можно отметить Фридерика Шопена и Джоакино Россини), а также архитекторам и художникам. Во многих отношениях они были Медичи XIX в.

Однако неправильно представлять Ротшильдов образом «феода-лизированной» буржуазной семьи, члены которой «имитируют» манеры и образ жизни землевладельческой элиты. Ротшильды привнесли в аристократическую среду образцы поведения, которые коренились в коммерции. Вначале они видели в покупке земли возможность вложения капитала, от которого они ожидали получения прибыли. К большим домам, которые они строили, они, по крайней мере отчасти, относились весьма функционально: как к частным отелям для демонстрации «корпоративного гостеприимства». Сыновья и внуки Натана даже покупку лошадей расценивали как своего рода приятное спекулятивное капиталовложение; они играли на бегах так же, как занимались спекуляциями на фондовой бирже. Цинично выражаясь, общение с представителями аристократии было для Ротшильдов очень важным, если правила устанавливали именно они. Кроме того, в ходе неформального общения можно было узнать столько же полезных сведений, сколько и на официальных встречах с министрами.

В то же время в каком-то смысле Ротшильды больше напоминали членов королевской семьи, чем аристократию или средний класс. И дело не только в том, что они сознательно подражали многочисленным венценосцам, с которыми знакомились. Подобно разветвленной семье, из которой вышли многие европейские монархи, Ротшильды были исключительными в своем предпочтении эндогамии. Им нравилось сознавать, что они не имеют себе равных — по крайней мере, в пределах европейской еврейской элиты. В этом смысле выражения вроде «царей иудейских», которыми награждали их современники, содержат известную долю истины. Именно так Ротшильды рассматривали самих себя и вели себя соответственно. Это доказывают выражения вроде «наша королевская семья», которые часто встречаются в их письмах. Примерно так к ним относились и другие, не столь богатые, евреи.

Их отношение к иудаизму и еврейским общинам Европы и Ближнего Востока — бесспорно, одна из самых притягательных тем семейной истории. Для Ротшильдов, как для многих еврейских семей, которые в XIX в. мигрировали на Запад, социальная ассимиляция или интеграция в странах, где они обосновались, часто противоречила их вере, хотя после ослабления дискриминационных законов они смогли владеть не только деньгами, но и многими желанными вещами, которые можно было купить за деньги. И все же, какими бы пышными ни были их дома и какое бы хорошее образование ни получали их дети, они постоянно сталкивались с антиеврейскими настроениями, которые варьировались от враждебной франкфуртской толпы до легкого презрения аристократов и банкиров-неевреев. Отчасти в ответ на такое давление многие другие богатые еврейские семьи предпочли обратиться в христианство. Но Ротшильды этого не сделали. Они по-прежнему оставались твердыми приверженцами иудаизма, играя важную роль в делах различных еврейских общин, членами которых они были. Более того, с самых первых дней они стремились воспользоваться своим финансовым влиянием на отдельные государства, чтобы улучшить юридическое и политическое положение живших там евреев. Они поступали так не только в своем родном городе Франкфурте, но последовательно почти в каждом государстве, с которым они вели дела впоследствии, а также в некоторых странах, где у них не было экономических интересов — например, в Румынии и Сирии. Некоторые представители семьи прославились своей благотворительной деятельностью, в определенной степени связанной с их материальным успехом: сохраняя веру предков и помня о своих «бедных единоверцах», Ротшильды не только демонстрировали благодарность своей счастливой судьбе, но и заботились о том, чтобы так продолжалось и дальше.

Наконец, что, возможно, важнее всего, история семьи в равной степени связана не только с финансами, но и с политикой: в истории XIX в. почти нет таких крупных политических фигур, которые не появятся на страницах этой книги. С самых первых дней Ротшильды культивировали дружбу с политиками, с теми, кто определяет не только размер бюджетного дефицита, но также и внутреннюю и внешнюю политику, которая так влияет на финансовые рынки. Политики, в свою очередь, довольно быстро оценили важность дружбы с Ротшильдами: они часто казались незаменимыми для платежеспособности государств, которыми они управляли. Кроме того, на Ротшильдов всегда можно было положиться для получения срочнейших политических новостей. Покровительство, какое оказывал Майер Амшель Карлу Будерусу, главному финансовому советнику правителя Гессен-Кассельского имперского княжества, а позже Карлу Теодору Антону фон Дальбергу, князю-примасу наполеоновского Рейнского союза, стало прототипом многочисленных отношений, какие соединяли его сыновей с политиками по всей Европе. Начиная с 1813 г. Натан сблизился с Джоном Чарльзом Херрисом, начальником военно-торговой службы, который финансировал вторжение Веллингтона во Францию. Еще одним давним «другом» Ротшильдов в Англии был Чарльз Стюарт, брат министра иностранных дел лорда Каслри и делегат от Великобритании на конгрессах в Вене, Троппау, Лайбахе и Вероне. Кроме того, в начале 1820-х гг. Натан поддерживал непосредственный контакт с премьер-министром лордом Ливерпулом и канцлером казначейства Николасом Ванситтартом; во время парламентской реформы 1830–1832 гг. он давал герцогу Веллингтону важные финансовые советы.

Влияние Ротшильдов распространялось и на членов королевской семьи. Натан первым завязал отношения с британским королевским домом благодаря тому, что его отец выкупил огромные долги, сделанные принцем-регентом Джорджем (позже король Георг IV) и его братьями. Эти слабые вначале связи укрепились благодаря заботливому покровительству Леопольду Саксен-Кобургскому, который женился на Шарлотте, дочери Георга IV, а позже стал королем Бельгии Леопольдом I. И его племянник Альберт, ставший консортом королевы Виктории, не брезговал обращаться к Ротшильдам за финансовой поддержкой. В свою очередь, старший сын Виктории и Альберта поддерживал дружеские отношения со многими членами семьи и до и после того, как он сменил на престоле свою мать и стал королем Эдуардом VII. Список викторианских политиков, которые были дружны с Ротшильдами, можно продолжать и продолжать: в 1840-е — 1850-е гг., когда Лайонел задумал попасть в палату общин, его поддержали не только виги (например, лорд Джон Рассел) и сторонники Пиля (Гладстон), но и сторонники политики протекционизма — тори Дизраэли и лорда Джорджа Бентинка. Позже, разочаровавшись в Гладстоне, сыновья Лайонела обратили внимание не только на Дизраэли, но и на лорда Рандольфа Черчилля, Джозефа Чемберлена и Артура Бальфура. В 1880-е и 1890-е гг. их мнением по многим вопросам государственной важности интересовались маркиз Солсбери и граф Роузбери, который сменил Гладстона на посту премьер-министра. Более того, Роузбери женился на Ханне Ротшильд, дочери Майера.

Французские Ротшильды также играли непосредственную роль в политике. В начале 1820-х гг. они дружили с графом де Вилл ел ем, в 1830-е гг. быстро переметнулись на сторону Луи-Филиппа. Им удалось пережить революцию 1848 г., поддерживая лидеров республиканцев. Они изящно подрывали авторитет Наполеона III, чей авантюризм в международных делах им не нравился. Кроме того, у них имелся надежный друг в Третьей республике в лице Леона Сэя, который четырежды становился министром финансов Франции. В Германии и Австрии в 1818–1848 гг. особую важность приобрела дружба Соломона и Меттерниха, хотя уникальными их отношения назвать сложно. Среди «друзей» семьи эпохи Реставрации можно упомянуть графа Аппоньи, австрийского посла в Париже, а также членов семьи Эстерхази; в Пруссии — канцлера князя Гарденберга, Вильгельма фон Гумбольдта, просветителя, реформатора и дипломата, и Кристиана Ротера, финансиста, который впоследствии стал президентом Прусского королевского банка. Наладить связи с Бисмарком оказалось труднее, хотя к 1870-м гг. Майер Карл сумел стать посредником в дипломатическом общении между «старым Б.» и правительствами в Лондоне и Париже. Император Вильгельм II наградил Альфреда де Ротшильда медалью за дипломатические заслуги, а его брата Натти называл «старым и весьма почтенным знакомым».

Главная задача данной книги заключается в том, чтобы пролить свет на эти отношения. Как отметил Фриц Штерн в своем пионерском труде об отношениях Бисмарка с Герсоном Бляйхрёдером, раньше историки, как правило, стеснялись признавать роль финансовых факторов в политике великих государственных деятелей XIX в. Как ни странно, многие историки марксистского толка, которые когда-то были так влиятельны, почти никак не исправили положение, предпочитая утверждать, а не доказывать, что интересы правящего класса по сути оставались тождественными интересам «финансового капитала» или подчинялись им. В последние годы историки, которые специализируются на эпохе британского империализма, постарались обогатить понимание отношений между Сити и Британской империей. Но модель «джентльменского капитализма», отстаиваемая Кейном и Хопкинсом, не совсем применима к Ротшильдам; а учитывая сам масштаб роли Ротшильдов в финансах XIX в., можно назвать их исключением, которое, наверное, лишь подтверждает правило. Ротшильды после второго поколения, возможно, и вели себя как джентльмены, когда они находились в Вест-Энде или в своих загородных имениях. Но в «конторе» они оставались беспримесными капиталистами, применявшими правила и принципы, зародившиеся на франкфуртской Юденгассе.

III

Вышеизложенное является наброском к тому, что можно назвать реальной историей Ротшильдов, подробно изложенной в этой книге. История увлекательна и сама по себе. И все же она становится вдвойне увлекательной, если сопоставить ее с необычайной мифологией, окружавшей семью с тех самых пор, как современники впервые начали называть Ротшильдов «исключительными».

Самые ранние мифы о Ротшильдах — насколько позволяют судить сохранившиеся опубликованные записи — появляются примерно в 1813 г., через год после смерти основателя фирмы. Однако, несмотря на хвалебное название и общий тон, мемуары С. Дж. Коэна «Образцовая жизнь бессмертного банкира Майера Амшеля Ротшильда» нельзя считать авторизованной биографией. Тем не менее она задала тон для того, что можно в широком смысле назвать сочувственным (пусть и неофициальным) разъяснением финансового успеха Ротшильдов, по сути изображающим его как миракль о вознагражденной добродетели. Коэн заявляет: Майер Амшель был не только набожным и заботливым, но его жизнь «несомненно доказала, что еврей, как еврей, может быть религиозным и в то же время превосходным человеком и добропорядочным гражданином». Подобно авторам многих более поздних хвалебных трудов, Коэн почти ничего не пишет о предпринимательской деятельности Майера Амшеля. Правда, он намекает, что его успех банкира был знаком божественного одобрения.

Лет тринадцать спустя было опубликовано более точное, но сравнительно более морализаторское толкование. «Общая немецкая энциклопедия для образованных классов», изданная в Лейпциге Ф. А. Брокгаузом, служит типичным примером справочника эпохи Бидермейера. Энциклопедия пользовалась популярностью — тираж составил около 80 тысяч экземпляров; но, хотя по форме она напоминала французские энциклопедии, которые ассоциировались с дореволюционным просвещением, ее содержание контролировалось консервативными властями. Более того, автором статьи «Ротшильд», впервые появившейся в издании 1827 г., был Фридрих фон Генц, секретарь Меттерниха. Положительный настрой статьи отражал растущее влияние Ротшильдов как на государственные финансы Австрии, так и на личные дела Генца. Статью в энциклопедии Ротшильды не просто одобрили, но и оплатили: перед публикацией Генц прочел ее вслух Леопольду фон Вертхаймштайну, одному из старших клерков Венского дома, а через десять дней получил «реальную награду» от самого Соломона фон Ротшильда.

Хотя в статье на четыре колонки Генц почти ничего не писал о жизни Ротшильдов во франкфуртском гетто — более того, Генц вообще ничего не писал об их вере, — он намекал на то, что они лишь недавно стали «величайшей из всех коммерческих компаний». Своим успехом, по его мнению, они были обязаны «усердию и набожности» Майера Амшеля… а также его «познаниям и испытанной честности». Пятеро сыновей Майера Амшеля восхвалялись за «разумную необходимость требований… щепетильность, с какой они исполняют свои обязанности… простоту и ясность их планов, и сообразительность, с какой они подходят ко всем действиям». Помимо их деловых качеств, Генц выделял «личную высоконравственность каждого из пяти братьев», называя ее «решающим фактором успеха их начинаний»: «Нетрудно создать партию для себя, когда человек настолько силен, чтобы привлечь многих к своей выгоде. Но для того, чтобы… сочетать поддержку всех сторон и… заслужить оценку великих и малых, требуется обладать не просто материальными средствами, но также и духовными качествами, которые не всегда идут рука об руку с богатством и властью. Делать добрые дела повсеместно, никогда не отказывать в помощи нуждающимся, всегда охотно исполнять просьбы любого, кто просит о помощи, безотносительно к его классу, и оказывать самые важные услуги самым милосердным образом — благодаря таким средствам каждая из пяти ветвей семьи достигла истинной популярности, и не по расчету, а из естественной филантропии и доброты».

Конечно, в подобных высказываниях прослеживаются некие общие черты: в таких лестных выражениях писались панегирики богатым покровителям начиная с античных времен. Частным образом Генц высказывался более двусмысленно. Его первое замечание о Ротшильдах (в ответ на предложение, сделанное в 1818 г. его другом Адамом Мюллером, написать «заказной» очерк) было решительно двусмысленным. Да, соглашался Генц, Ротшильды представляют собой «яркий вид с собственными характерными чертами»; точнее, они — «обычные невежественные евреи, которые демонстрируют свое мастерство вполне естественным образом [то есть инстинктивно], понятия не имея о более возвышенных отношениях между вещами». С другой стороны, они также «одарены поразительным инстинктом, который всегда побуждает их выбирать то, что нужно, а из двух нужных вариантов наилучший». Их громадное богатство «стало всецело результатом их инстинкта, который публика склонна называть удачей». В части своих «Биографических заметок о Доме Ротшильдов», которые были опубликованы лишь после его смерти, Генц подробнее распространяется по этому последнему пункту — об отношениях между способностями («добродетелью») и обстоятельствами («удачей») в макиавеллиевском ключе: «Одну истину, хотя она и не вполне нова, как правило, трактуют неправильно. Слово „удача“ применительно к истории знаменитых личностей или выдающихся семей лишается всякого смысла, если мы отваживаемся всецело отделить его в каждом случае от личных или выдающихся факторов. В жизни бывают такие обстоятельства и события, когда везение или невезение, удача или неудача могут сыграть определяющую, хотя и не исключительную, роль в судьбе человека. Однако продолжительный успех или постоянные неудачи… всегда можно приписать личной добродетели или личным недостаткам тех, кто благословен или проклят первым или вторым. Тем не менее для того, чтобы даже самые выдающиеся личные качества принесли плоды, иногда требуются исключительные обстоятельства и потрясающие мир события. Именно так учредили свои троны основатели династий, и именно так возвеличился Дом Ротшильдов».

Читатели «Энциклопедии» Брокгауза были избавлены от таких во многом избитых философских размышлений. Вместо этого — в виде сноски, вставленной редактором Генца, — их снабдили специфическим и до тех пор не оглашавшимся эпизодом, призванным проиллюстрировать отношения между добродетелью и удачей, на которые намекал Генц: «Когда покойный курфюрст Гессенский вынужден был в 1806 г. бежать при приближении французов, его большое личное состояние едва не стало добычей Наполеона. Р. спас значительную его часть благодаря своим отваге и уму, хотя не без риска для себя, и добросовестно заботился об этом состоянии».

В издании 1836 г. историю дополнили подробностями. Выяснилось, что курфюрст «поручил Ротшильду возврат своих личных владений, стоимость которых приближалась ко многим миллионам гульденов. И только пожертвовав всем своим имуществом и пойдя на значительный личный риск, Ротшильд спас порученную ему собственность. Узнав, что все имущество Ротшильдов было конфисковано французами, ссыльный курфюрст решил, что и его имущество также утрачено. Более того, он даже не считал нужным осведомиться о его судьбе».

Однако курфюрст недооценивал добродетельного Майера Амшеля: «Когда положение вновь успокоилось, Ротшильд немедленно возобновил дела со спасенным имуществом… В 1813 г., когда курфюрст вернулся в свои владения, Дом Ротшильдов не только немедленно предложил вернуть крупные суммы, которые были ему доверены; курфюрсту также выплатили обычный процент начиная с того дня, когда суммы были переданы на сохранение. Курфюрст, изумленный таким образцом честности и добросовестности, оставил фирме весь свой капитал еще на несколько лет и отказался от процентов за более ранний период, приняв низкие проценты только начиная со времени своего возвращения. Рекомендуя Дом Ротшильдов [остальным. — Лет.], особенно на Венском конгрессе, курфюрст определенно очень помог Ротшильдам расширить их связи».

Такая рекомендация стала «решающим фактором в стремительном… развитии дела [Майера Амшеля]». История эта очень известна; ее очень часто повторяли и пересказывали, и сами Ротшильды охотно пропагандировали свой поступок. В 1834 г. Натан за ужином подарил запись этой истории члену парламента от либералов Томасу Фоуэллу Бакстону, а версия из издания Брокгауза 1836 г. была зачитана Карлом фон Ротшильдом и, возможно, дополнена подробностями гувернером его сыновей д-ром Шлеммером. Эта история даже стала темой двух небольших картин кисти Морица Даниэля Оппенгейма, которые семья заказала в 1861 г.

И все же Генц не считал спасение сокровищ курфюрста единственным объяснением последующего успеха Ротшильдов; он постарался разъяснить и методы, какими Ротшильды вели дела. «Успех всех великих операций, — пишет Генц, — не зависит единственно от выбора и использования подходящего момента, но гораздо больше от приложения сознательно принятых и основополагающих принципов». Помимо их «проницательного управления и выгодных обстоятельств», именно эти «принципы» позволили Ротшильдам во многом добиться успеха. Один из их принципов требовал, чтобы «пять братьев вели общие дела в нерушимом единстве [интересов]… любое предложение, откуда бы оно ни исходило, служило предметом коллективного обсуждения; каждая операция, даже не представляющая большой важности, проводилась по согласованному плану и объединенными усилиями; и каждый получал равную долю в ее результатах».

Как и в истории с сокровищами курфюрста, о принципе идеальной братской гармонии, скорее всего, рассказали сами братья. В 1817 г., когда они представили на рассмотрение рисунок герба (после того, как австрийский император пожаловал им дворянство), в четвертой четверти изображалась рука, держащая пять стрел, символ единства пяти братьев. Этот символ фирма «Н. М. Ротшильд и сыновья, Лимитед» использует на своей почтовой бумаге по сей день. Позже братья приняли девиз: Concordia, integritas, industria («Согласие, честность, трудолюбие»). Девиз призван был точно отражать добродетели, перечисленные в «Энциклопедии» Брокгауза.

Генц стал первым из многих, кто писал о Ротшильдах в крайне дружественных (если не льстивых) тонах. Наверное, самое лучшее и нежное описание Ротшильдов можно найти в романах Бенджамина Дизраэли, который близко познакомился с членами этой семьи (и, подобно Генцу, питал определенный интерес к их богатству). Например, в романе «Конингсби» (1844) прослеживается явное сходство Сидонии и Лайонела де Ротшильда (хотя и неполное). Так, говорится, что отец Сидонии нажил деньги во время Пиренейских войн; затем он «решил эмигрировать в Англию, с которой он, с течением времени, наладил прочные торговые связи. Он прибыл к нам после Парижского мира со своим огромным капиталом. Он все поставил на заем Ватерлоо; и это событие сделало его одним из богатейших капиталистов Европы». После войны Сидония и его братья ссужали деньги европейским государствам, и он «стал господином и повелителем мирового денежного рынка». Младший Сидония также обладает всеми необходимыми навыками банкира: он получил хорошее математическое образование и «свободно говорил на основных европейских языках». В «Танкреде» (1847) еврейка Ева, образ, явно навеянный Ротшильдами, спрашивает: «Кто самый богатый человек в Париже?» — на что Танкред отвечает: «По-моему, брат самого богатого человека в Лондоне». Они, разумеется, принадлежат к ее «расе и вере». Вероятно, персонажи Дизраэли, прообразами которых послужили Ротшильды, часто служат рупорами для выражения собственных, иногда весьма своеобразных, мыслей автора о месте евреев в современном мире: их ни в коем случае нельзя считать «реалистичными» портретами конкретных представителей семьи Ротшильд. Тем не менее в портретах заметны индивидуальные черты, что делает романы Дизраэли ценной находкой для историка.

Другие «позитивные» изображения Ротшильдов в литературе не столь значительны. Так, в одной австрийской новелле 1850-х гг. Соломон фон Ротшильд изображается своего рода венским Санта-Клаусом: он помогает дочери плотника, которая хочет выйти замуж за талантливого, но бедного ученика своего богатого отца. Поздний образец того же жанра — рассказ Оскара Уайльда «Натурщик-миллионер» (1887), где по сюжету обедневшему молодому человеку помогает жениться на любимой девушке великодушный «барон Хаусберг». Такие сказки, в которых персонажи, навеянные Ротшильдами, рассыпают щедрые дары, нашли отражение и в некоторых популярных трудах XX в., посвященных Ротшильдам, особенно в книгах Балла, Рота, Мортона, Коулса и Уилсона. Сознательно (и иногда избыточно) положительная тональность таких трудов видна даже из названий: «Роман о Ротшильдах», «Великолепные Ротшильды», «Семейный портрет», «Семья богачей», «Рассказ о богатстве и власти». Мюзикл 1969 г. о Майере Амшеле и его сыновьях представляет собой доведение такой льстивой тенденции до абсурда. Ранняя история семьи превратилась в сентиментальную сказочку о хороших еврейских мальчиках, которые преодолевают нищету и упадок бедных кварталов в городе на юге Германии; иными словами, настоящий кич.

И все же такие положительные отзывы составляют относительно малую часть мифологии о Ротшильдах. Более того, не будет преувеличением заметить, что на каждого автора, который хотел бы приписать хотя бы часть финансового успеха Ротшильдов их добродетелям, найдется два или три, которые придерживаются противоположной точки зрения.

Сначала, в 1820-е — 1830-е гг., нападать на Ротшильдов в печати было не так просто, как впоследствии, особенно в Германии; в числе прочих услуг, которые Фридрих Генц оказывал своим «друзьям», была рассылка в газеты вроде «Альгемайне цайтунг» инструкций с запретом критиковать Ротшильдов. Даже в 1843 г. радикальный республиканец Фридрих Штайнманн не сумел найти издателя для своего подробного и в высшей степени критического труда «Дом Ротшильдов, его история и операции». Книга вышла лишь через 15 лет. Самое большее — допускались намеки на расследования вроде того, что было опубликовано в 1826 г. немецким экономистом и журналистом Фридрихом Листом, в чьем коротком репортаже о краже в Парижском доме Джеймс де Ротшильд некстати назывался «могущественным господином и повелителем всего чеканного и нечеканного серебра и золота в Старом Свете, чьей копилке смиренно поклоняются короли и императоры, царем царей». Даже в относительно либеральной Англии Ротшильдов вначале критиковали лишь в аллегорическом смысле, как, например, на карикатуре Крукшенка «Еврей и врач». Иногда критика допускалась под эгидой парламентской привилегии, как в вышедшей в 1828 г. аллюзии Томаса Данкома «на новую и устрашающую власть, которую до сих пор не знала Европа; повелитель несметных богатств, [который] хвастает, что он является властителем мира и войны и что доверие стран зависит от кивка его головы».

Отнюдь не случайно первая критика Ротшильдов во Франции появилась на страницах литературных произведений. В повести «Банкирский дом Нусингена» (1837–1838) Бальзак изобразил плутоватого банкира, уроженца Германии, который нажил состояние благодаря череде фальшивых банкротств и вынуждал своих кредиторов принимать в возмещение обесцененные бумаги. Сходство властного, безжалостного и грубого Нусингена и Джеймса де Ротшильда слишком бросалось в глаза, чтобы быть просто совпадением. В романе «Блеск и нищета куртизанок» (1838–1847) Бальзак пришел к знаменитому выводу, который относится не только к его персонажу Нусингену, но и, косвенно, к Джеймсу: «…всякое состояние, быстро составленное, является делом случая, следствием открытия либо узаконенного воровства».

Возможно, также именно Бальзак сочинил или, по крайней мере, растиражировал одну из самых распространенных историй «антиротшильдовского» канона. В «Банкирском доме Нусингена» он описывает вторую по величине коммерческую операцию Нусингена: крупную спекуляцию на исходе сражения при Ватерлоо. Девять лет спустя эта история пересказывается в непристойном памфлете Жоржа Дарнваля «Поучительная и любопытная история Ротшильда I, царя иудейского» (1846), где, в частности, написано, что, первым узнав о поражении Наполеона при Ватерлоо, Натан сумел заработать крупную сумму, спекулируя на фондовой бирже. В более поздних версиях той же истории утверждалось, что Натан сам был свидетелем сражения, с риском для жизни переправился через штормовой Ла-Манш и добрался до Лондона, опередив официальное известие о победе Веллингтона и таким образом прикарманив от 20 до 135 млн ф. ст. Другие приписывали ему подкуп французского генерала Груши, следствием чего стала победа Веллингтона; затем он же якобы намеренно исказил известия об исходе сражения в Лондоне, чтобы породить паническую продажу акций.

Конечно, современные писатели могут пересказывать легенду о Ватерлоо, иллюстрируя деловую хватку Натана, — более того, события тех лет в наши дни в основном помнят по этому историческому анекдоту. По признанию жившего позже американского банкира Бернарда Баруха, легенда побудила его заработать свой первый миллион. Однако мысль об огромной прибыли, полученной в результате спекуляции на основе новости, которую узнали раньше остальных, поражала воображение многих современников; более того, она заклеймила такого рода «безнравственную» и «нездоровую» экономическую деятельность, неприятную равно консерваторам и радикалам, когда они обсуждали фондовую биржу. Отказывая Гладстону в просьбе сделать Лайонела де Ротшильда пэром, королева Виктория прямо спросила, может ли человек, «который обязан своим огромным богатством ссудам, предоставленным иностранным государствам, или успешным спекуляциям на фондовой бирже, просить включить его в сословие пэров», поскольку ей это казалось «еще противнее, чем азартная игра, потому что делается в гигантском масштабе — и весьма далеко от законной торговли, к которой она относится с уважением…».

Пересказывая анекдот о Ватерлоо, современники часто подчеркивали и политический нейтралитет Ротшильда: подразумевалось, что в случае победы Наполеона Натан сыграл бы на понижении, а не на повышении, британских облигаций. Правда, некоторые авторы предпочитают считать эту спекуляцию свидетельством положительной поддержки коалиции против Наполеона. Особенно французские критики считают историю с Ватерлоо символом «непатриотичных» (иногда прогерманских, иногда пробританских) взглядов семьи. Как выразился Дарнваль, «Ротшильды всегда только выгадывали на наших катастрофах; когда Франция побеждала, Ротшильды проигрывали». То, что Ротшильды оказывали финансовую поддержку противникам Наполеона, могло равным образом считаться признаком их политического консерватизма. То же самое можно сказать и в связи с тем, что после 1815 г. они предоставляли займы Австрии, Пруссии и Франции Бурбонов. Более того, для радикальных противников династии Бурбонов, восстановленных во власти на Венском конгрессе, Ротшильды были овеяны дурной славой «главных союзников Священного Союза». Немецкий писатель Людвиг Бёрне считал их «худшими врагами государства. Они больше других подрывали основы свободы, и не подлежит сомнению, что большинство народов Европы к этому времени находились бы в полном обладании свободой, если бы такие люди, как Ротшильд… не оказывали тиранам поддержку своим капиталом».

Тем не менее не всегда легко подтвердить, что с политической точки зрения Ротшильды склонялись к консервативным режимам. Уже в 1823 г. в песни двенадцатой «Дон-Жуана» Байрон спрашивал: «Кто властвует на бирже? Кто царит / На всех великих сеймах и конгрессах?» — и отвечал: «Вы думаете — дух Наполеона? / Нет! Ротшильда и Беринга мильоны!» Самое главное здесь то, что Байрон усматривал влияние «Ротшильда» и на роялистские, и на либеральные режимы; его власть распространялась даже на республики Латинской Америки. Еще до революций 1830 г. получила распространение мысль, что Ротшильды не просто банкротили легитимистские режимы; сознательно или бессознательно, они укрепляли собственную власть, которая соперничала с властью королей и императоров, а возможно, и затмевала ее. События 1830 г., когда во Франции свергли Карла X, а Джеймс де Ротшильд остался невредимым, как будто подтверждают намек на некую новую, финансовую, власть, которая важнее королевской. «Не будет ли величайшим благословением для мира, — язвительно спрашивает в 1832 г. Бёрне, — если всех королей прогонят, а на их троны сядет семья Ротшильд?» У. М. Теккерей шутил, что «Н. М. Ротшильд, эсквайр… играл с новыми королями, как девочки с куклами». Генрих Гейне описывал Натана, который сидит, как будто на троне, и говорит, «как король с придворными, которые его окружают». Та же точка зрения заметна у Гейне в описании детского бала-маскарада, устроенного Соломоном: «Дети были в нарядных маскарадных костюмах, и они играли в займы. Они были одеты как короли, с коронами на головах, а один мальчик постарше был одет точно как старый Натан Ротшильд. Он очень хорошо играл свою роль, держал руки в карманах брюк, бренчал деньгами и злился, когда один из маленьких королей хотел взять у него взаймы…»

В другом месте Гейне подробнее анализировал двойственную природу власти Ротшильдов. Он признавал, что в какое-то время она поддерживала реакционные режимы, потому что «революции в целом вызываются нехваткой денег», а «система Ротшильдов… предотвращала такую нехватку». При этом Гейне утверждал, что «система» Ротшильдов также потенциально революционна сама по себе:

«Никто больше самих Ротшильдов так не способствует революции… и, хотя это может показаться еще более странным, эти Ротшильды, банкиры королей, эти величественные распорядители расходов, чье существование может подвергнуться серьезнейшей опасности из-за краха европейской государственной системы, тем не менее сознают… свою революционную миссию».

«Я вижу в Ротшильде, — продолжал он, — одного из величайших революционеров, создателей современной демократии: Ротшильд… уничтожил господство земли, приведя к верховной власти систему государственных облигаций и тем самым мобилизовав собственность и доход и в то же время наделив деньги привилегиями, которыми ранее обладала только земля. Тем самым он, правда, создал новую аристократию, но, поскольку она стоит на самом ненадежном фундаменте, на деньгах, она никогда не будет играть такую устойчиво регрессивную роль, как прежняя аристократия, корни которой находились в земельных владениях, в самой земле».

Ротшильды не только заменили собой старую аристократию; они также представляли новую материалистическую религию. «Деньги — бог нашего времени, — объявил Гейне в марте 1841 г., — и Ротшильд — пророк их».

Похоже, лучше всего революционное значение Ротшильдов демонстрировала их роль в развитии железных дорог. В 1843 г., после открытия финансируемых Ротшильдами железнодорожных линий, проложенных в Орлеан и Руан, Гейне с придыханием писал о «сотрясении» общества, последствия которого он считал непредвиденными. Впрочем, к тому времени в его отношении к крепнущей власти «правящей денежной аристократии» и очевидному слиянию ее интересов с интересами старой земельной аристократии можно различить новую скептическую нотку. В 1840-е гг. все больше журналистов относились к Ротшильдам с неприкрытой враждебностью, гораздо большей, чем та, которую демонстрировал Гейне, находившийся в долгу у Ротшильдов (и надеявшийся, что так будет и дальше). Особенно резкую критику вызвало приобретение Джеймсом концессии по строительству железнодорожной ветки, связывавшей Париж и Бельгию. Так, книга Альфонса Туссенеля «Евреи, короли эпохи: история финансового феодализма» (1846) была в первую очередь направлена против финансовых условий, в соответствии с которыми предоставлялась концессия.

На одном уровне Туссенель был социалистом, впрочем, весьма своеобразным; он считал, что французская сеть железных дорог должна принадлежать государству и управляться им. Однако критика Ротшильдов-капиталистов была неразрывно связана с доводами об их еврейском происхождении. Францию «продали евреям», а железные дороги прямо или косвенно контролировались «бароном Ротшильдом, финансовым королем, евреем, которому пожаловал дворянство сам христианский король». Именно последний аспект книги Туссенеля вызвал больше всего подражателей. Вслед за Туссенелем анонимный автор «Суждения, направленного против Ротшильда и Жоржа Дарнваля» уравнивал иудаизм и капитализм:

Джеймса он называл «евреем Ротшильдом, королем мира, потому что сегодня весь мир принадлежит евреям». Фамилия Ротшильд «обозначает всю расу — это символ власти, которая тянет лапы ко всей Европе». В то же время, «эксплуатируя все, что можно эксплуатировать», Ротшильды были просто «образцом всех буржуазных и коммерческих добродетелей». Хорошо известны связи подобных трактатов с тем, что позже получило название «марксизма». В своей печально известной статье 1844 г. «К еврейскому вопросу» сам Карл Маркс выразил свое отношение к «настоящим евреям», под которыми он имел в виду капиталистов, независимо от их религиозной принадлежности. После революционной волны 1848–1849 гг., когда Ротшильды как будто остались невредимы вместе с большинством временно сброшенных режимов, Марксу ясна была мораль: «…за каждым тираном стоит еврей, как за каждым папой — иезуит».

Правда, к 1850-м гг. Гейне сменил точку зрения. Если до того времени он считал Ротшильдов в каком-то смысле союзниками революционных перемен, то позже такое мнение не подтвердилось. Гейне начал критиковать Ротшильдов не только как защитников политического статус-кво, но также и как типичных капиталистов и потому эксплуататоров. Литераторы левого, революционного толка в 1840-е гг. чаще других уравнивали эти качества с их иудаизмом, хотя никто так и не объяснил, почему отношение евреев к экономической деятельности настолько отличается от отношения неевреев. Если мы хотим найти более или менее связное объяснение делового успеха Ротшильдов, следует обратиться к романам Дизраэли «Конингсби» и «Танкред», пусть их автор довольно странно и со ссылками на самого себя утверждает, будто своим успехом Ротшильды обязаны религии и расе.

Выделяли и другие отличительные признаки. Во Франции периода Второй империи некоторые современники проводили различия между Ротшильдами и другими евреями — между консервативными «высокими банками», олицетворением которых считались Ротшильды, и «новыми» банками, олицетворяемыми «Креди мобилье» (Credit Mobilier), основанным братьями Перейр, последователями Сен-Симона. Банк «Креди мобилье» изображался многими литераторами как главным образом политический вызов доминированию Ротшильдов в государственных финансах Франции. Так, Наполеон III призывал «освободиться» от опеки Ротшильдов. В отличие от многих откровенно антисемитских выпадов против Ротшильдов подобная аргументация оказалась более веской. «Креди мобилье» до сих пор иногда изображают революционным банком нового типа, который способствует индустриализации как эволюционной стратегии — в противовес «старым» и безоговорочно паразитическим частным банкам, возглавляемым Ротшильдами. Но современники, особенно финансист Жюль Исаак Мирес, иногда приписывали это различие в стиле разному культурному фону двух семей (братья Перейр были евреями-сефардами, чьи предки вышли из Испании, а Ротшильды — ашкенази). Другие ощущали различие в более традиционном политическом смысле: Ротшильды олицетворяли «денежную аристократию» и «финансовый феодализм», в то время как их конкуренты выступали за «финансовую демократию» и «экономический 1789 год». В этом смысле упадок и крах в 1860-е гг. «Креди мобилье» становился не просто событием в мире финансов: он стал предвестником краха самой Второй империи. Даже в современной историографии часто приводят знаменитую эпиграмму Джеймса: «Империя — это падение» (L’Empire, c’est la baisse). Его слова часто называют погребальной песней бонапартистскому режиму и символом возрождения политического превосходства «высоких банков» во Франции.

Впрочем, даже после провозглашения республики в 1870 г. поток антиротшильдовской литературы во Франции не иссяк. Только нападали на них теперь справа, а не слева. Так, Гонкурам, братьям-литераторам, салонным снобам-консерваторам, Ротшильды казались «париями — королями мира… которые всего домогаются и всем владеют». Под завесой республиканских взглядов восстановили абсолютизм; однако то был продажный и чуждый абсолютизм, совсем не похожий на монархический и имперский режимы, существовавший ранее. Катализатором для новой волны публикаций, враждебных по отношению к Ротшильдам, послужил крах банка «Юнион женераль» (Union Generale) в 1882 г., в котором его владельцы с горечью обвиняли «еврейские финансы» и их союзников, «масонское правительство». Эмиль Золя в романе «Деньги» изобразил это событие победой персонажа по фамилии Гундерман, олицетворявшего Ротшильда, «короля банкиров, хозяина биржи и всего мира… человека, которому известны были все тайны, который повелевал повышением и понижением курса, как бог повелевает громом». Но Золя хотя бы признавал, что католики-антиевреи предпринимали сознательную попытку низвергнуть Гундермана. Потребовался извращенный ум Эдуара Дрюмона, который в своей книге «Еврейская Франция» (1886) утверждал, что сам банк «Юнион женераль» был основан евреями для того, чтобы лишать католиков их сбережений. «Бог Ротшильд, — писал в заключение Дрюмон, — вот истинный „хозяин“ Франции». Еще одним поставщиком подобных пасквилей был Огюст Ширак, который в своих «Королях республики» (1883) и «Спекуляциях 1870–1884» (1887) провозглашал подчинение республики «королю по фамилии Ротшильд с куртизанкой или служанкой по имени „еврейские финансы“».

Наверное, самое большое распространение подобные полемические выпады против социальной и политической власти, которой якобы обладали Ротшильды, получили во Франции, хотя такие взгляды находили сторонников повсюду. Например, в Германии на Ротшильдов нападали в таких книгах, как «Франкфуртские евреи и жульнический отъем состояния», опубликованной в 1880 г. издательством «Германикус», откровенно расистском памфлете Макса Бауэра «Бисмарк и Ротшильд» (1891) или в «Истории Дома Ротшильдов» Фридриха фон Шерба (1893). Такие труды находили отклик в риторике антисемитских «народной» и «христианско-социальной» партий, добившихся скромного успеха на выборах в отдельных частях Германии и Австрии. Не гнушались подобными выпадами и социал-демократы. Более того, представление о власти Ротшильдов стало таким всеобъемлющим, что даже уважаемый в ученых кругах (хотя с тех пор дискредитированный) Вернер Зомбарт в своей книге «Евреи и экономическая жизнь» (1911) признавал: «Современная фондовая биржа является ротшильдовской (и потому еврейской)».

Можно найти подобные примеры и в Англии. Там, как и в континентальной Европе, «антиротшильдовские настроения» чаще встречались у левых, чем у правых. Хорошим примером служит книга Джона Ривза «Ротшильды: финансовые правители государств» (1887), в которой автор приходит к типичному выводу: «Ротшильды не принадлежат ни к одной национальности, они космополиты… они не принадлежали ни к одной партии, они были готовы богатеть равным образом за счет друга и врага».

Довод Ривза о том, что Ротшильды захватили политическую власть не только внутри страны, но и во всем мире, был отнюдь не нов. Еще в 1830-е гг. в одном американском журнале появился такой перл: «Ни один кабинет министров пальцем не шевельнет без их советов. Их руки без труда протягиваются от Петербурга до Вены, от Вены до Парижа, от Парижа до Лондона, от Лондона до Вашингтона». По мнению англичанина Томаса Рейкса, современника Ротшильдов, который вел дневник, они были «металлическими монархами Европы». Александр Вейль в своем очерке «Ротшильды и европейские финансы» (1841) заходит еще дальше (в переводе Ривза):

«В Европе есть только одна власть, и эта власть — Ротшильд. Его спутники — дюжина других банкирских домов; его солдаты, его оруженосцы, соответственно, — все дельцы и купцы; а его меч — спекуляция. Ротшильд — следствие, которое неизбежно должно было появиться; и, если бы не Ротшильд, на его месте был бы другой. Впрочем, его ни в коей мере нельзя назвать случайным последствием; он — главное последствие, вызванное к жизни принципами, которые руководят европейскими государствами с 1815 года. Ротшильду, для того чтобы стать Ротшильдом, нужны были эти государства, в то время как государствам, с их стороны, требовался Ротшильд. Однако сейчас Ротшильду больше не нужно Государство, хотя Государство по-прежнему испытывает в нем нужду».

В 1845 г. один анонимный немецкий карикатурист выразил по сути ту же точку зрения, хотя и более наглядно: он изобразил гротескного еврея, за которым явно угадывается Ротшильд, в виде «всеобщего насоса», чудовищного механизма, который выкачивает деньги по всему миру, а его щупальца дотянулись даже до Испании и Египта, где управляют монархами и министрами. Похожий образ появился в «Мефистофеле» Вильгельма Марра в 1850 г., где Ротшильд изображен в окружении европейских королей, и все протягивают к нему руки за деньгами. В 1870 г. Лайонела изобразили в том же виде в «Периоде». Двадцать четыре года спустя американский популист Харви по прозвищу «Монета» изображал Ротшильдов в виде огромного черного осьминога, протянувшего свои щупальца по всему миру. Французский карикатурист Леандр также изображал Альфонса де Ротшильда в виде огромного вампира, сжимающего в своих когтях весь мир.

И все же без ответа остается главный вопрос. Как Ротшильды пользовались своей огромной финансовой властью? Была ли она их конечной целью, результатом патологической жажды к процентам и комиссиям? Наверное, чаще всего современники Ротшильдов считали, что власть позволяла Ротшильдам предотвращать войны. Еще в 1828 г. князь Пюклер-Мускау писал о «Ротшильде… без кого ни одно государство в Европе сегодня, как кажется, не в состоянии вести войну». Три года спустя Людвиг Бёрне недвусмысленно доказал, что продажа Ротшильдом облигаций австрийского государственного займа не позволила Меттерниху провести интервенцию и помешать расползанию революции в Италии и Бельгии. Кроме того, Бёрне намекал, что Ротшильды способны были добиться от Франции более миролюбивой политики по отношению к Австрии. Сходные утверждения делали и видные политики, например австрийский дипломат граф Прокеш фон Остен в декабре 1830 г.: «Все это вопрос способов и средств, и то, что говорит Ротшильд, имеет решающее значение, а он не даст денег на войну». После польского кризиса 1863 г. Дизраэли заявил, что «мир во всем мире сохранили не государственные деятели, а капиталисты». Даже враждебный Ротшильдам Туссенель придерживался той же точки зрения: «Евреи спекулируют па мире, то есть на подъеме, и это объясняет, почему мир в Европе длится уже пятнадцать лет». Позднейшие авторы время от времени придерживались сходной точки зрения. Ширак утверждал, что цитирует Ротшильда, который якобы говорил: «Войны не будет, потому что Ротшильды ее не хотят». По мнению Мортона, пять сыновей Майера Амшеля были «самыми воинствующими пацифистами всех времен и народов». И мало кто не вспоминает исторический анекдот, в котором Гутле Ротшильд якобы заявляет: «До войны дело не дойдет; мои сыновья не дадут на нее денег».

Современным читателям ясно без доказательств, что избежание войны — дело хорошее, даже если мы сомневаемся в способности банкиров предотвратить войну. Однако в эпоху военных конфликтов, которые начались с Крымской войны и закончились Франкопрусской войной, часто находились те, кто ставил под сомнение мотивы, по которым Ротшильды стремились к сохранению мира. Во время войны за объединение Италии, которой, как считается, Ротшильды всеми силами пытались избежать, граф Шафтсбери считал «странным, страшным, унизительным», что «судьбы этой страны служат развлечением нечестивого еврея!». Во время Гражданской войны в США на Севере нападкам подвергался нью-йоркский агент Ротшильдов Огаст Белмонт, потому что он высказывался в пользу мирных переговоров с Югом, а в 1864 г. поддерживал назначение генерала Джорджа Маклеллана кандидатом от Демократической партии. Точно так же раздражение прусского правительства вызывали попытки Ротшильдов избежать военного конфликта в ходе «объединительных войн», когда этого активно желал Бисмарк. Такую же критику «пацифизма» Ротшильдов можно найти в дипломатической и политической переписке великих держав на рубеже XIX и XX вв. В качестве примера окончательного враждебного выпада можно привести слова иностранного редактора (позже редактора) «Таймс» Генри Уикема Стида, который называл попытки Натти избежать войны между Германией и Великобританией в июле 1914 г. «грязной попыткой международных немецко-еврейских финансистов шантажом вынудить нас отстаивать нейтралитет».

Впрочем, другие комментаторы — как слева, так и справа — часто придерживались противоположной точки зрения: они утверждали, что Ротшильды откровенно провоцировали войны. В 1891 г. в газете «Профсоюзный лидер» Ротшильдов называли «бандой кровопийц, ставших причиной неслыханного ущерба и страданий в Европе в течение нынешнего столетия, которые накопили свое огромное богатство, главным образом провоцируя войны между государствами, которые в противном случае никогда бы не поссорились. Стоит где-нибудь в Европе случиться беспорядкам, когда повсюду циркулируют слухи о войне и души переполняет страх перемен и бедствий, можете быть уверены, что где-то неподалеку от места беспорядков маячит Ротшильд с крючковатым носом».

Ту же самую мысль, но более изощренно излагал тяготеющий к левым взглядам либерал Дж. А. Гобсон, автор классического труда «Империализм» (1902). Подобно многим радикальным литераторам того времени, Гобсон считал, что Англо-бурскую войну развязала «небольшая группа международных финансистов, главным образом выходцев из Германии, представителей еврейской расы». Ротшильды, по его мнению, были центральными фигурами в этой группе: «Неужели кто-то всерьез полагает, — спрашивает он в „Империализме“, — что какое-либо европейское государство способно вести большую войну или открыть подписку на крупный государственный заем, если против этого выступают Дом Ротшильдов или его клиенты?» Шерб излагает во многом ту же точку зрения в своей «Истории», только с позиций немецкого национализма: «Дом Ротшильдов возвысился из ссор между государствами, стал великим и могущественным из-за войн, а несчастья государств и народов составили его состояние».

Война или мир? Существует, впрочем, еще одна версия: что Ротшильды считали свою финансовую власть средством для защиты интересов своих единоверцев. Для бедных евреев по всей Европе необычайное возвышение Натана Ротшильда и его богатство обладали почти мистической важностью — отсюда легенда о «еврейском талисмане», магическом источнике его удачи, который неразрывно связан с Ротшильдом в еврейском фольклоре. Судя по этой необычайной истории, один вариант которой был опубликован анонимным автором в Лондоне всего через четыре года после смерти Натана Ротшильда, источником финансового успеха Натана служил находящийся в его владении волшебный талисман. Его богатство было на самом деле предназначено для высшей цели: «отомстить за беды, причиненные Израилю», обеспечив «восстановление Иудейского царства — отстроить твои башни, о, Иерусалим!» и «возвращение Иудеи нашей древней расе».

Мнение, что Ротшильды собирались вернуть Святую землю еврейскому народу, можно встретить и в более серьезных трудах. Еще в 1830 г. один американский журнал предполагал, что «небольшие финансовые затруднения» могут вынудить султана продать Иерусалим Ротшильдам. Французский социалист Шарль Фурье пишет о такой возможности в своей книге «Ложная промышленность» (1836). И Дизраэли в 1851 г. говорил о том, что евреи «возвращаются… на свою землю» на деньги Ротшильдов. Ту же мысль можно найти в народных сказках из российской черты оседлости, например «Царь в замке Ротшильдов».

Другой возможностью (о которой также упоминается в сказке) было то, что Ротшильды могли воспользоваться своей финансовой властью, чтобы заставить царя прекратить преследования российских евреев. Это иллюстрировало выбор, над которым приходилось размышлять восточноевропейским евреям весь XIX в.: эмигрировать ли в далекую «Землю обетованную» или оставаться и требовать равенства перед законом? В начале XIX в. перед западноевропейскими евреями стояла та же дилемма. Что важно, автор «Еврейского талисмана» в конце своего трактата обвиняет Натана в том, что тот предпочел удобство социальной ассимиляции в Англии суровым условиям его священной миссии. Более того, он утверждал, что смерть Натана стала результатом его решения искать политической эмансипации в Англии — и звания пэра для себя, — а не продолжать бороться за возвращение евреям Иерусалима.

Центральная дилемма, стоявшая перед Ротшильдами, заключается в следующем: в силу их богатства другие евреи ждали от них руководства в стремлении к равным гражданским и политическим правам. Как мы увидим, такое руководство проявлялось со сравнительно раннего этапа, начиная с попыток Майера Амшеля добиться гражданских прав для франкфуртских евреев в эпоху Наполеоновских войн, и продолжалось кампанией его внука Лайонела за право допуска евреев в палату общин в 1840-е — 1850-е гг. Такая стратегия хорошо подходила Ротшильдам; она сочеталась с их собственными, внутрисемейными планами проникновения в общественную и политическую элиту, где они жили, не меняя религии; кроме того, она позволяла им делать добрые дела на благо своих «единоверцев», в то же время приобретая в глазах других евреев «квазикоролевский» статус. Однако, чем больше Ротшильды стремились к эмансипации евреев как к международной цели — вмешиваясь от имени еврейских общин в дела Сирии, Румынии, России, а также тех стран, где жили они сами, — тем больше поощряли заявления антисемитов о том, что евреи — раса космополитов, не привязанных ни к какой стране. В то же время, когда другие евреи, потеряв надежду ассимилироваться, начали требовать возвращения в Святую землю в том или ином качестве, позиция Ротшильдов оказалась еще больше скомпрометированной: они сами не имели никакого желания покидать свои похожие на дворцы городские и сельские резиденции ради бесплодной Палестины. Их враги-антисемиты радостно потирали руки. На враждебных карикатурах 1840-х — 1890-х гг. Ротшильдов изображали в толпе евреев, покидающих Германию и отбывающих в Святую землю, — они путешествовали первым классом и все же уезжали. Комментируя кампанию Лайонела за допуск евреев в палату общин, Томас Карлайл спрашивал: «Как истинный еврей, по самой сути своей, может пытаться стать сенатором или даже гражданином любой страны, кроме собственной несчастной Палестины, куда должны быть направлены все его мысли, шаги и усилия?»

Таким в общем и целом был довод (хотя и не язык) первых сионистов, таких как Теодор Герцль, которые пришли к выводу, что единственным «решением еврейского вопроса» может стать отъезд всех евреев из Европы и основание собственного еврейского государства. Герцль предпринял ряд попыток заручиться поддержкой Ротшильдов, считая, что они вот-вот «ликвидируют» свой огромный капитал в ответ на антисемитские нападки. Но его обращение «к семейному совету Ротшильдов» на 66 страницах так и не было отослано, поскольку после Первой отповеди Герцль решил, что они «вульгарные, высокомерные, эгоистичные люди». Позже он называл Ротшильдов «национальным бедствием для евреев»; он даже угрожал «ликвидировать» их или развязать против них «варварскую кампанию», если они пойдут против него.

Если даже сионист в 1890-е гг. мог выражаться таким языком, неудивительно, что так же выражались радикальные антисемиты, процветавшие в побежденных государствах Центральной Европы после Первой мировой войны, хотя и с совершенно другими обоснованиями. Более того, наверное, самой любопытной чертой ранней национал-социалистической, шовинистической пропаганды против Ротшильдов является именно отсутствие оригинальности. Неплохим примером может служить обращение Дитриха Экарта «Ко всем рабочим» (1919):

«Дому Ротшильдов принадлежит 40 миллиардов! <…> [Им] нужно лишь применять их богатство, выгодно его размещать, им не нужно трудиться — во всяком случае, в том смысле, в каком „труд“ понимаем мы. Но кто обеспечивает их и их семьи таким огромным количеством денег? <…> Кто делает это? Вы, никто, кроме вас! Совершенно верно, это ваши деньги, заработанные трудами, путем лишений и экономии, деньги, которые словно магнитом притягивает в сундуки этих ненасытных людей».

Подобные призывы не слишком отличались от того, что говорили радикалы во Франции и в Германии начиная с 1840-х гг. Еще одним национал-социалистом, считавшим Ротшильдов образцом «еврейского вопроса», который он обещал «решить», был Гитлер. Так, в статье, опубликованной в мае 1921 г. в нацистской «Фёлькише беобахтер», он называл их представителями группы еврейских «капиталистов», которые управляли социалистической прессой. В 1922 г. он не менее двух раз произносил речи, в которых ссылался на «существенную разницу между достижениями такого человека, как Альфред Крупп, который увековечил свои огромные достижения путем неустанного новаторского труда, и ненасытностью Ротшильда, который финансировал войны, революции и загонял целые народы в процентное рабство путем займов». Сходную точку зрения высказывал и Розенберг в книге «Миф двадцатого века».

Неслучайно Гитлер употреблял прошедшее время; к 1920-м гг. во Франкфурте уже не было банка Ротшильдов, и даже три оставшихся банкирских дома Ротшильдов в Лондоне, Париже и Вене перестали играть главную роль в экономике Германии. Однако это не помешало нацистам после прихода к власти неоднократно делать Ротшильдов целью своей антисемитской пропаганды: старые мифы вытащили со свалки и дополнили новыми подробностями, чтобы продемонстрировать различные расовые характерные черты, которые были так противны Гитлеру. Например, в пьесе Эберхарда Мюллера «Ротшильд побеждает при Ватерлоо» (1936) Натан на поле сражения произносит такие слова: «Мои деньги повсюду, и мои деньги дружелюбны. Это самая дружелюбная власть в мире, она толстая, круглая, как пуля, и улыбается»; «Мое отечество — лондонская фондовая биржа»; «Богатство Англии в моих руках». Сходные темы пользовались популярностью и в мае 1938 г., когда антиеврейскую выставку Ю. Штрейхера послали в Вену. Один зал был посвящен исключительно Дому Ротшильдов. В позднейшей версии, которую привезли во Франкфурт, экспонировали поддельные «факсимильные письма», написанные Майером Амшелем «одному английскому банкиру». В письмах Майер Амшель якобы объяснял, «как он собирался разослать своих пятерых сыновей по всей Европе с целью захватить всю нееврейскую торговлю и финансы».

Кульминацией нацистской антиротшильдовской пропаганды стал фильм Э. Вашнека «Ротшильды», который вышел на экраны в июле 1940 г., а затем переснят и после доработки вышел год спустя с подзаголовком «Акции на Ватерлоо». Он стал одним из трех фильмов, призванных подготовить население Германии к более жестким мерам, направленным против евреев; наряду с ним демонстрировали фильм «Еврей Зюсс» и печально известный «документальный» фильм «Вечный жид». Правда, легенда о Ватерлоо поначалу вызвала замешательство в министерстве пропаганды, поскольку тогда там еще не знали, как им «правильно» вести себя с Великобританией. В то время как некоторые англичане (Веллингтон и «министр финансов» Херрис) изображаются продажными и нравственными уродами, другие, особенно банкир «Тернер» и его жена-ирландка, изображаются вполне сочувственно, как жертвы махинаций Ротшильдов. Впрочем, сами Ротшильды изображены вполне недвусмысленно, что доказывает синопсис, составленный союзниками после войны:

«В 1806 г. „ландграф“ Гессенский, убегая от Наполеона, вынужден кому-то отдать на хранение свое состояние в 6 млн ф. ст. Он отдает деньги еврею-банкиру из Франкфурта, Майеру Амшелю Ротшильду. Злоупотребление его деньгами становится фундаментом власти Ротшильдов. Амшель Ротшильд посылает деньги своему сыну Натану, которого не уважают конкуренты. Но Натан безжалостно обманывает их всех. С помощью своего брата из Парижа он передает деньги Веллингтону в Испанию — Натан должен первым узнать новость, что Наполеон бежал с острова Эльба; он единственный ставит все свое состояние на возвращение Людовика Орлеанского [так!]. В обществе он становится посмешищем — никто не воспринимает его всерьез, кроме его еврейских наймитов и министерства финансов Великобритании. „Лорда“ Веллингтона снова посылают сражаться с Наполеоном. У него почти нет времени подготовиться к войне — все его время отнимают дамы! Зато ему (как и Фуше в Париже) вполне хватает времени на то, чтобы совещаться с Ротшильдом, который намекает, что Веллингтон будет щедро вознагражден, если Ротшильд первым узнает об исходе сражения. Как только Ротшильд узнает, что Наполеон побежден, он распространяет весть о поражении англичан. За этим следует паника — все продают государственные облигации. Их скупает Ротшильд. Бедняки теряют свои деньги. Немногие уважаемые богатые англичане (один из них изображен вполне порядочным благодаря тому, что женат на ирландке!) теряют все свое имущество. Звезда Давида нависает над Англией — над той частью мира, с которой сражается нацистская Германия».

Налицо все темы нацистского антисемитизма. Евреи не хранят верность тем странам, где они живут, и просто хотят нажиться на страданиях остальных: «Много денег можно нажить только большой кровью!» — говорит Майер Амшель (Эрих Понто) Натану (Карл Кульман). Под их руководством «международное еврейство» занимается «гигантскими спекуляциями», в то время как «солдаты истекают кровью на полях сражений». Евреи физически выглядят по-другому; они вызывают отвращение: Майер Амшель ходит в кафтане и с браслетами, а его жирный сын питает преувеличенное вожделение к жене своего соперника-арийца — характерный для Геббельса штрих. Несмотря на то что министру пропаганды фильм не понравился, он пользовался относительной популярностью: тайная полиция докладывала о большом воодушевлении во время первых показов в Берлине и окрестностях. Как сообщалось, фильм собирал полные залы в оккупированной Франции. Когда в январе 1945 г. один британский военнопленный листал немецкую газету, он был так поражен, найдя вариант этой истории на первой полосе, что перевел ее и взял с собой на родину после того, как окончилась война.

Поучительно сравнить фильм Вашнека с его американским предтечей и образцом, «Дом Ротшильдов», поставленным Дэррилом Зануком в 1934 г., в котором обе главные роли, Майера Амшеля и Натана, исполнял Джордж Арлисс. В более раннем фильме Ротшильды изображены сочувственно: их путь «из грязи в князи» — вариант «американской мечты» (дополненный здоровым романом между дочерью Ротшильда и отважным молодым британским офицером, который привозит весть о победе при Ватерлоо). В то же время препятствия, с которыми они сталкиваются, зловещий прусский министр барон Ледранц (Борис Карлофф) и мятежная толпа во Франкфурте, — намекают на тогдашние события в Германии. Однако даже в американском фильме история Ротшильдов представлена по большей части в виде мифа, и многое там можно истолковать не в таком сочувственном свете. Майер Амшель, хотя и симпатичный старик с искорками в глазах, который устраивает утренники для детей, все равно вынашивает планы мирового господства. Более того, местами два фильма похожи на точные копии друг друга. В фильме Вашнека Натан рисует карту Европы, чтобы показать центры власти Ротшильдов, а также их родословное древо, которое, когда ветви соединяются, образует звезду Давида; затем пылающая звезда накладывается на карту Англии с сопровождающими титрами: «В то время как снимается этот фильм, последние члены семьи Ротшильд покидают Европу как беженцы и спасаются у своих союзников в Англии. Битва против британской плутократии продолжается!» В фильме Занука использован очень похожий образный ряд: на смертном одре Майер Амшель велит пяти сыновьям ехать в разные европейские города. Затем эти города высвечиваются на карте, на которую снова накладывается звезда Давида. Однако заключительная фраза фильма подчеркивает параллель между нацистской антиеврейской политикой и антисемитскими погромами против франкфуртских евреев в 1918 г. По сути два фильма рассказывают об одном и том же, хотя и в разном ключе.

Такое двуликое изображение Ротшильдов в кино симптоматично и указывает на более общую двусмысленность. Все существующие легенды, связанные с Ротшильдами, можно считать единым мифом — мифом об огромном богатстве; о стремительном взлете по социальной лестнице; о безграничной политической и дипломатической власти; и о каком-то таинственном последнем доводе, который имеет отношение к религии семьи. Обычно миф пересказывают в пренебрежительном тоне: богатство нажито неправедным путем, проникнуть в высшее общество не удалось, власть основана на коррупции, а цели зловещи. Однако равным образом его можно рассказывать в голливудском стиле, как сказку об экономических сверхдостижениях, общественном успехе, законной власти и нравственности. Другие темы, которые активно использовались в нацистской пропаганде, разумеется, с тех пор стали табу — в некоторых странах они даже преследуются по закону. Но двусмысленность мифа о Ротшильдах как будто гарантирует его постоянное воспроизводство и модификацию. Последнее ярче всего проявилось во Франции. Отдельные номера сатирического журнала «Крапуйо», выходившие в 1951 г., были несомненно антисемитскими; в них перепечатывались статьи (и карикатуры) из праворадикальной литературы XIX в. Впрочем, отдельные «гранды», которым доставалось на страницах журнала, евреями не были и в целом тон статей был сравнительно умеренным. Как показывает работа таких писателей, как Костон и Пейрефитт, в атмосфере Четвертой республики возможно было повторять более или менее дословно старые легенды о «200 семьях, которые правят Францией», лишь слегка меняя интонацию. Что характерно, в апреле 1962 г., когда премьер-министром (а позже, в 1969 г., президентом) стал бывший директор банка «Братья де Ротшильд» Жорж Помпиду, журнал «Канар ан-шене» прокомментировал назначение просто: «Теперь Французская Республика равна братьям Ротшильд». Впрочем, такие же отголоски легенды о Ротшильдах можно отыскать и в британской прессе. В 1980-е гг. кое-кто позволял себе враждебные выпады исходя из того, что ряд политиков-консерваторов работали в банке «Н. М. Ротшильд и сыновья» либо до, либо после назначения на политические посты, в то время когда банк проводил ряд крупных операций по приватизации. Глава теневого кабинета министров от партии лейбористов Рой Хаттерсли дошел до того, что усматривал «взаимосвязь вклада в партию тори и получение должностей в правительстве» после первой проведенной Ротшильдами приватизации, — позже он вынужден был отозвать свое утверждение.

Однако нигде миф о Ротшильдах не повторяется с такой пылкостью, граничащей с безумием, как в писаниях Дэвида Айка, в прошлом члена партии «зеленых», который стал проповедником «религии нового века». Айк называет Ротшильдов членами «всемирной элиты или братства», которое называется также «культом всевидящего ока», а также «надсмотрщиками», которые тайно управляют миром. Начиная с времен Майера Амшеля они «манипулируют правительствами и работают с помощью сети своего братства, порождая войны и революции». Они — тайная власть, которая «правит» другими известными банками, такими как банки Варбургов, Шродеров и Лазардов, а также «стоят» за такими американскими финансистами, как Дж. П. Морган, Рокфеллеры, Кун, Лёб и Кº(«очевидный фронт Ротшильдов»), Спейеры и Леманы — не говоря уже об Английском банке и Федеральной резервной системе. Через свою всемирную сеть они, среди прочего, инспирировали следующие события: убийство Авраама Линкольна; Англо-бурскую войну; создание Израиля (первый шаг к контролю над ближневосточной нефтью); революцию в России («удачный удар по России посредством Соединенных Штатов, финансовой руки всемирной элиты, во многом управляемой Ротшильдами»); финансирование Гитлера… И даже плавающий курс доллара при президенте Никсоне — их рук дело. Сегодня, утверждает Айк, Ротшильды и их помощники из консервативной партии и прессы замышляют монополизировать всемирные запасы энергии — отсюда их интерес к приватизации электричества, угля и газа.

Беглые поиски в Интернете открывают изобилие таких же странных теорий заговора. «Очерк корпоративного и банковского влияния» Дона Аллена призван доказать «линейную связь» между Ротшильдами, Английским банком и Федеральной резервной системой. В «А-альбионик Рисерч Уикли» Джеймс Доэрти утверждает, что опознал «всемирный денежный картель» или «Империю Сити», которые действуют в интересах «короны» посредством «легендарных» торговых банкиров Английского банка, в том числе Варбургов, Ротшильдов и Бэрингов. В «Письменах для Америки» приводится более изощренная версия утверждений Айка об экономическом обосновании, стоящем за поддержкой Ротшильдами сионизма, «единственной целью» которого, очевидно, является «обеспечение постоянного и безопасного доступа к обширным природным ресурсам на Дальнем Востоке». В том же духе написана и «Нация заговора» Шермана Г. Скольника. Там повторяется утверждение, что Ротшильды «организовали убийство президента Линкольна», поскольку его «послевоенная политика должна была положить конец их спекуляциям». Кроме того, Скольник повторяет, что «Ротшильды… финансировали приход Гитлера к власти как бастион против Советского Союза», добавив в виде «разъяснения», что «Ротшильды тесно сплетены с католической церковью и, совместно с традиционной мафией и американским ЦРУ, стакнулись с Банком Ватикана, который занимал пронацистскую позицию».

Такие сюрреалистические пасквили не ограничиваются Интернетом. В книге телепроповедника и политика-республиканца Пата Робертсона «Новый мировой порядок», вышедшей в 1991 г., утверждается, что Ротшильды «запятнали себя оккультизмом… просвещенного масонства» и что «Пол Варбург, создатель Федеральной резервной системы, был агентом Ротшильдов». Выходец из совершенно другой политической среды, Халид Мухаммад — бывший помощник Луиса Фаррахана, лидера радикальной афроамериканской организации «Нация ислама» — повторяет предположение, что «Ротшильды… финансировали Гитлера» и «помогали» в его антисемитской политике; так же как — ну, разумеется! — «приобрести контроль» над Английским банком и Федеральной резервной системой. Можно подумать, что серьезная история банка должна всячески избегать ссылок на такого рода чушь. Однако невозможно проводить всестороннее научное исследование предмета, беззаботно делая вид, будто таких мифов не существует.

IV

Таким образом, отчасти целью данной книги является замена мифологии о Ротшильдах исторической реальностью, насколько возможно «реконструировать» ее из существующих документальных источников. Некоторые читатели наверняка зададутся вопросом, почему этого не сделали раньше. В самом деле, почему лишь крошечная доля книг, посвященных Ротшильдам, на самом деле основана на серьезных архивных исследованиях? С одной стороны, богатые и успешные семьи часто обращаются к помощи наемных писателей, которые стремятся заработать деньги, в который раз пересказывая старые, уже вышедшие в тираж мифы и анекдоты. Еще одна причина — в том, что до недавнего времени было совсем непросто получить доступ к соответствующим документам. К сожалению, обширный архив Франкфуртского дома, в который входило также все, что сохранилось от Неаполитанского дома, был уничтожен в 1912 г., за исключением немногочисленных ранних документов, пересланных в Париж[4]. Часть архива Венского дома в 1938 г. конфисковали нацисты; в конце войны архив оказался в руках советских властей вместе с различными бумагами, принадлежащими членам французской ветви семьи, захваченными в годы немецкой оккупации. Эти материалы в годы холодной войны были похоронены в московском «трофейном» архиве КГБ и лишь в 1990 г. стали доступны зарубежным исследователям в Центре хранения историко-документальных коллекций[5]. Когда граф Корти в 1927–1928 гг. писал свой двухтомный труд о «возвышении» и «правлении» Ротшильдов, ему приходилось полагаться главным образом на австрийский государственный архив и опубликованную переписку, мемуары и дневники политиков XIX в. Архив Лондонского дома до 1978 г., как правило, оставался закрытым для ученых, хотя члены семьи и такие близкие к ним люди, как Люсьен Вольф, пользовались находившимися там документами для написания ряда важных монографий.

С другой стороны, архив Французского дома — основа монументального двухтомного труда Бертрана Жилля, опубликованного в 1960-е гг., — после национализации в 1981 г. банка Ротшильдов находится в Национальном архиве. Учитывая богатство материала, которое находилось в Париже и Лондоне после того, как семья ослабила ограничения, странно, как мало с тех пор проводилось серьезных исследований. В основном социальная и политическая история английской ветви династии и горстка статей и монографий на довольно узкие темы служит сравнительно малым урожаем для таких важных — более того, во многом уникальных — документальных коллекций. Даже том очерков «Ротшильды: европейская семья», написанный к выставке 1994–1995 гг., прошедшей с большим успехом в Еврейском музее Франкфурта, содержит довольно мало произведений, основанных на новых архивных исследованиях. Книга Полин Превост-Марсийяси, посвященная архитектуре Ротшильдов, — единственная на сегодняшний день книга, автор которой успешно воспользовалась всеми главными документальными коллекциями Ротшильдов в Лондоне, Париже и Москве.

Впрочем, можно привести еще одно объяснение такому малому количеству научных трудов. Оно заключается в обширности материалов. Архивы содержат поистине огромное количество писем и документов. «Мы, Ротшильды, — закоснелые писаки, — напоминала Шарлотта де Ротшильд своим детям в 1874 г., — и жить не можем без писания и получения писем». Что правда, то правда! Самыми важными в лондонском архиве являются так называемые «личные письма» (серии XI/109), переписка между партнерами банка в период 1812–1898 гг. Эти письма занимают 135 коробок. Из них я ссылался в тексте примерно на пять тысяч. (Для сравнения, в базе данных писем из всех архивов, которую полностью или частично цитировали я и мои помощники, содержится около 13 тысяч статей.) Частота личной переписки — ее можно считать личной в том смысле, что, за немногими исключениями, с их содержанием были знакомы лишь отправители, адресаты и иногда клерки-переписчики, — значительно варьировалась в зависимости от объема операций, политических новостей, количества партнеров в различных отделениях и времени года. Иногда партнеры в Париже в спокойную неделю отправляли всего по два-три письма; но на пике активности три партнера могли писать по одному-два письма в день. Вот простой пример: в марте 1848 г. лондонские партнеры получили по меньшей мере 60 важных приватных писем от своих партнеров на континенте. Такие письма часто бывали весьма пространными. В первые годы существования компании Амшель и Соломон имели обыкновение писать братьям по пять-шесть раз в неделю. В их посланиях политические новости, финансовые сведения, деловые запросы и ответы перемежаются семейными сплетнями и личными жалобами. Можно сказать, что тогдашние письма заменяли телефонные переговоры: в них часто содержатся сведения такого рода, которые нынешние бизнесмены редко доверяют бумаге. Кроме того, следует подчеркнуть, что письма Ротшильдов были нетипичными по меркам XIX в. Во-первых, поскольку партнеры, как правило, находились не так далеко друг от друга в географическом смысле, немногие конкуренты Ротшильдов переписывались таким образом на регулярной основе. Маловероятно, чтобы сравнимые по объему связки писем хранились в архивах других банков. Во-вторых, благодаря прочным семейным связям в личных письмах, как правило, содержатся самые важные и надежные политические сведения. В 1840-х гг. Джеймс не преувеличивал, уверяя, что он может «ежедневно» видеться с королем Луи-Филиппом: во времена политических кризисов именно так и было. Его письма в Лондон, которые я цитирую довольно часто, представляют собой один из самых примечательных источников по финансовой и политической истории XIX в.

Архив оставляет лишь два повода для сожаления. В серии XI/109 имеется значительный и непонятный пробел, относящийся к периоду 1854–1860 гг., а после 1879 г. переписка сходит на нет, хотя письма из Парижа в серии XI/101 продолжаются вплоть до 1914 г. Что серьезнее, почти все копии исходящих писем от лондонских партнеров (если они вообще делались) были уничтожены по приказам последующих старших партнеров. Письма, относящиеся к периоду 1906–1914 гг., занимают всего восемь коробок. Поэтому письма Натана можно считать поистине драгоценными — они довольно редки по сравнению с тысячами писем его братьев. Досадно мало писем от его старшего сына Лайонела; до 1906 г. почти нет писем от его внуков. Следует также заметить, что сохранилось сравнительно мало неделовых писем партнеров; более того, первый лорд Ротшильд потребовал, чтобы после его смерти всю его личную переписку сожгли (хотя мне удалось найти несколько писем в архивах тех политиков, кому он писал). Если временами история банка «Н. М. Ротшильд и сыновья» делает крен в сторону континентальных родственников, это неизбежное следствие неравномерности источников. Нам повезло в том, что сыновья Натана (особенно

Нат) проводили на континенте много времени, и сохранились их письма «домой» родителям и братьям; но они, разумеется, не заменяют писем из Лондона. Для сравнения, мне не удалось найти ничего, кроме случайных образцов еще более обширной общей и приватной переписки от различных агентов Ротшильдов — особенно тех, которые находились в главных центрах в Мадриде, Брюсселе, Санкт-Петербурге, Нью-Йорке, Мехико и Сан-Франциско. Сохранилось довольно много рутинных деловых писем от представителей мелких и средних фирм, которые выступали в роли «корреспондентов» или время от времени вели дела с Ротшильдами; и снова мне хватило времени только на то, чтобы бегло просмотреть часть писем, которые иногда приходили даже из Калькутты, Шанхая, Мельбурна и Вальпараисо.

Еще одна трудность, которая объясняет, почему письма из серии XI/109 до сих пор не использовались историками в полной мере, заключается в том, что, вплоть до конца 1860-х гг., все представители второго поколения и ряд ключевых фигур третьего поколения партнеров (а также некоторые агенты фирмы) переписывались друг с другом главным образом на юдендойч, или раннем идише, диалекте немецкого, который записывался древнееврейскими буквами. Отчасти так произошло потому, что идиш был первым языком членов семьи. В то же время Ротшильды не хотели, чтобы их личную переписку читали посторонние. Даже современным знатокам иврита с трудом удается расшифровывать относительно архаичный шрифт, которым пользовались братья. Поэтому мои предшественники в основном полагались на переводы редких писем или отрывков, подчас весьма вольные, сделанные группой беженцев из Германии, нанятых в помощь исследованию в 1950-е гг. (так называемые материалы «Т»), или на письма, написанные детьми Натана на довольно разборчивом английском. Однако героический труд Мордекая Закера, который перевел часть писем, а часть — начитал на диктофон, устранил для меня это препятствие, сделав впервые доступным «девственный» исторический источник первой степени важности.

Зная, что посторонним не так легко прочесть их корреспонденцию, Ротшильды писали друг другу более или менее откровенно — огромное преимущество для исследователя! Их письма отличаются уникальной прямотой и интимностью. Партнеры высказывались откровенно, а подчас даже оскорбительно; они, как правило, не скрывали своего отношения к монархам и министрам, с которыми им приходилось иметь дело, а мнения их редко бывали лестными. Тон писем разговорный, подчас грубоватый. Сразу заметен контраст с официальными, сухими, деловыми письмами, посланными из одного Дома Ротшильдов в другой, или с гораздо более тщательно составленными письмами к политическим друзьям или деловым партнерам за пределами узкого круга партнеров и членов семьи. Если рассматривать их в связке с другими архивными источниками, перечисленными в библиографии, письма Ротшильдов открывают пласт реальности, во многих отношениях более интересный, чем самые причудливые мифы.

V

Ученые-историки любят участвовать в историографических дебатах. Ротшильды служат темой для стольких дискуссий, что утомительно углубляться далее простого перечисления, что я, послушный долгу, сейчас и делаю. Пять домов Ротшильдов составляют раннюю версию того, что позже стало известно как «многонациональная компания»: историкам бизнеса, возможно, небезынтересно будет узнать больше о том, как работала фирма в виде международной частной компании. Специалисты по истории экономики много лет стараются оценить вклад банков в индустриализацию; по этому вопросу здесь можно найти богатый материал, особенно в том, что касается роли Ротшильдов в развитии европейских железных дорог. Кроме того, история Ротшильдов хорошо иллюстрирует разницу в подходе к банковскому делу в Великобритании, Франции и Германии, по той очевидной причине, что различные ветви семьи работали в каждой стране сходными, хотя и не идентичными, способами. Книга также проливает свет на часто обсуждаемый вопрос о европейском экспорте капитала: сторонникам парадигмы Гобсон/ Ленин, возможно, захочется сравнить ее с представленными здесь фактами. Мне хотелось бы думать, что книга также внесет свой вклад, пусть и косвенный, в некоторые более технически изощренные дебаты в еще молодой отрасли финансовой истории. Боюсь, что мой труд не может служить «образцовой» историей банка. Прекрасно сознаю, что я не написал ничего об «асимметричной информации», «нормировании кредита» и «управлении портфелем», но надеюсь, что люди, заинтересованные в таких вещах, не будут совсем разочарованы теми разделами книги, которые посвящены прибылям, убыткам и балансовым отчетам. По крайней мере, эти данные сейчас можно сравнить с другими, опубликованными в трудах по истории других банков, — задача, к которой я лишь приступил.

Надеюсь, что специалисты по социальной истории сочтут книгу полезным вкладом не только в старую дискуссию о классах, но и в более модные дискуссии о структуре семьи и отношениях между полами в среде богатой элиты: хотя партнерами банкирского Дома Ротшильдов могли быть исключительно мужчины, я старался не забывать об их матерях, женах и дочерях, чьи способности, как справедливо указала Мириам Ротшильд, не уступали, а зачастую и превосходили способности Ротшильдов-мужчин.

Специалисты по еврейской истории, возможно, заподозрят, что перед ними очередная книга о семье, которую довольно часто рисовали черными красками; смею надеяться, что, будучи атеистом из семьи кальвинистов, я не слишком неверно истолковал все более сложные отношения между «исключительной семьей» и их «единоверцами». Не думаю, что переоценил важность той роли, какую Ротшильды сыграли в современной истории евреев. Хотя это не моя сильная сторона, я надеюсь удовлетворить историков культуры, уделив должное внимание современным аллюзиям на Ротшильдов в «высокой» и «низкой» литературе, а также постарался не забыть о роли членов семьи как коллекционеров произведений искусства и покровителей многих выдающихся архитекторов, писателей и композиторов XIX в. Книга также может пригодиться специалистам по политической истории, особенно тем, кто интересуется Францией, Великобританией и Германией. Сознаю, что мог неверно истолковать некоторые самые неясные аллюзии на мир высокой политики во Франции XIX в. в письмах Джеймса и его племянников; но я прошу специалистов по французской истории поправить меня, проведя собственное исследование соответствующей переписки. Может быть, по здравом размышлении, книга больше всего понравится тем немодным ученым, которые по-прежнему интересуются историей дипломатии. Они найдут в книге довольно много материалов (больше, чем я первоначально собирался написать), посвященных бельгийскому нейтралитету, Шлезвиг-Гольштейну, «восточному вопросу» и причинам различных войн, которые велись (или которые удалось предотвратить) в период между сражениями при Ватерлоо и на Марне. Необходимо помнить, что именно дипломатию Ротшильды считали самым важным делом после финансов или, точнее, неотделимым от них.

Всем этим различным слоям читателей приношу свои извинения за многочисленные опущения: из-за того, что книга должна была быть написана за три года (процесс занял почти пять лет), остались письма, которые я не прочел, книги, которые я просто пролистал, архивы, которые я не посетил. Решая, что взять, а что опустить, я отдавал первенство документам до сих пор неизвестным или известным только отчасти. Если какой-либо архив уже был хорошо «просеян» предыдущим историком, я предпочитал не идти по следу, чтобы не рисковать увековечивать ошибки. Таким образом, мой труд следует считать чем-то вроде программы исследований: особенно требует дальнейшего изучения лондонский архив. Очень надеюсь, что вскоре в свет выйдут многочисленные монографии, в которых будут исправлены мои грубые мазки и, несомненно, появится больше подробностей.

То, что книга может хотя бы претендовать на широту охвата, само по себе должно утешать читателя, не принадлежащего к ученым кругам; надеюсь, что такие читатели простят мне абзацы, которые выдают профессию автора, точно так же, как читатели-банкиры или читатели-евреи простят мне неизбежные ошибки и фальшивые ноты. Если моя книга как-то помогает воссоздать экономическую, социальную, культурную, политическую историю и историю дипломатии и в процессе сделает понятнее и мир XIX в., и «исключительную семью», значит, автор прошел весь путь от пункта А, где он начал, до пункта Б, где он надеялся закончить.

Часть первая

Отец и сыновья

Глава 1

«Наш благословенный отец»: истоки

Да, мой дорогой, все сводится к следующему: чтобы что-то сделать, ты должен кем-то быть. Мы считаем Данте великим, но за его спиной была многовековая цивилизация; Дом Ротшильдов богат, но для достижения такого богатства понадобилось не одно поколение. Все подобные вещи лежат глубже, чем думаешь.

Гете, октябрь 1828 г.

Путешественник, попавший во Франкфурт XVIII в. и проходивший по главному мосту Заксенхойзер, ведущему к воротам Фартор, едва ли мог пропустить «Юдензау» — «Еврейскую свинью» (см. ил. 1.1). Непристойная фреска на стене изображала группу евреев, поклоняющихся разъяренной свинье. Пока один из них сосет ее сосцы, второй (в одежде раввина) задирает ей хвост, чтобы третий (также раввин) пил ее экскременты. На происходящее одобрительно взирал «еврейский дьявол». Подняв голову, путешественник увидел бы и вторую, еще более отвратительную, фреску: мертвый младенец, чье растянутое тело истыкано ножами, а под ним девять кинжалов. «В Великий четверг в год 1475, — гласила надпись, — младенец Симеон, двух лет от роду, был убит евреями». Скорее всего, речь идет о деле Симона Трентского, который предположительно стал жертвой «ритуального убийства», вымышленного ритуала, по которому евреи убивали христианских младенцев, чтобы замешать их кровь в мацу.

Такое наглядное выражение антиеврейских настроений ни в коем случае не было уникальным: изображения евреев, которые поклоняются свинье, можно встретить на многочисленных гравюрах и в печатных листах начиная с XIV в., а миф о ритуальном убийстве получил хождение в Германии в XV в. Однако франкфуртские фрески были примечательны — по крайней мере, в глазах самого прославленного сына города, Иоганна Вольфганга фон Гете — тем, что они стали «не плодом личной враждебности, но воздвигнуты как публичный монумент». «Юдензау» и убитый ребенок были официально одобренными символами давней традиционной враждебности к врагу в пределах вольного имперского города[6].

Первые упоминания о еврейской общине во Франкфурте датируются серединой XII в., когда община насчитывала от 100 до 200 человек. Ее история отмечена периодическими преследованиями со стороны нееврейского населения. В 1241 г. более ¾ франкфуртских евреев были убиты в так называемой «битве евреев» («юдепшлахт»). В последующие десятилетия община восстановилась, но всего сто лет спустя, в 1349 г., произошел второй погром. В обоих случаях сыграл роль распространенный в народе милленарианизм: зачинщики первой «битвы» боялись, что евреи заключили союз с монгольской ордой; во втором случае страхи разжигали члены ордена флагеллантов, или «бичующихся», которые уверяли, что евреи навлекут на город чуму.

Впрочем, имелись и вполне земные причины, по которым и император Священной Римской империи, который в 1236 г. провозгласил евреев «слугами нашими и слугами нашей казны» (servi nostri et servi camerae nostri), и муниципальные власти поощряли евреев, которые желали поселиться в городе. Евреи были источником налоговых поступлений и кредита (в законах, запрещающих ростовщичество, для них было сделано исключение). «Защита» и ограниченные привилегии предлагались им в обмен на звонкую монету. Однако защита и ограничения шли рука об руку. В 1458 г., по приказу императора Фридриха III, евреев ограничили пределами гетто (от итальянского слова «боргетто», или пригород). Они должны были селиться на одной узкой улице на северо-восточном краю города, ограниченной с двух сторон воротами. 110 жившим в городе евреям это заключение на улице, получившей название Юденгассе (Еврейский переулок), казалось «новым Египтом». С другой стороны, из-за постоянных нападок местных жителей гетто становилось своего рода убежищем. Обвинения в ритуальном убийстве в 1504 г. и попытка объявить евреев еретиками пять лет спустя продемонстрировали членам общины их беззащитность. То же произошло в 1537 г., когда большинство жителей Франкфурта перешло в лютеранство, — враждебность Лютера по отношению к евреям общеизвестна. Юденгассе оказывалась своего рода убежищем в опасном мире. С 1542 по 1610 г. ее население выросло с примерно 400 до 1380 человек (параллельно во Франкфурт из Нидерландов мигрировали гугеноты). Экономическое и социальное недовольство, совпавшее с этими притоками населения — или вызванное ими, — вылилось в еще одну вспышку насилия местных жителей против еврейской общины, так называемые «бунты Феттмильха», названные в честь их предводителя — лавочника Винсенца Феттмильха. Впрочем, многочисленные грабежи на Юденгассе в тот раз не сопровождались массовыми убийствами (евреев выгнали из города), а после короткого периода народного правления мятеж подавили имперские войска. Феттмильха и других предводителей бунта повесили, и евреи вернулись назад в гетто, убедившись, что по-прежнему находятся под защитой императора.

1.1. Анонимная гравюра начала XVIII в. Симон Трентский и «Юдензау»

На практике, как и прежде, «защита» выливалась в необычайно строгие правила, которые местные власти подробно изложили в «Штеттигкайт», законе, который зачитывался вслух каждый год в главной синагоге. По его условиям, которые оставались в силе до самого конца XVIII в., еврейское население ограничивалось всего 500 семьями; количество свадеб урезалось до 12 в год, а вступать в брак можно было лишь по достижении 25 лет. Не более чем двум евреям из других мест разрешалось селиться в гетто каждый год. Евреям запрещалось возделывать землю, торговать оружием, специями, вином и хлебом. Им запрещалось жить за пределами Юденгассе; до 1726 г. они обязаны были постоянно носить заметные знаки различия (два концентрических желтых кольца для мужчин и полосатое покрывало для женщин). По ночам, по воскресеньям и в дни христианских праздников гетто запирали. В остальное время евреям запрещалось ходить по городу больше чем по два человека в ряд. Им запрещалось находиться в парках, тавернах, кофейнях и на променадах, устроенных вокруг живописных городских стен; в городскую ратушу они обязаны были входить с черного хода. Городской рынок им разрешалось посещать только перед закрытием; на рынке они не имели права трогать овощи и фрукты. Выступая в суде, евреи приносили особую присягу, которая напоминала всем присутствующим о «наказаниях и проклятиях, которые Господь наложил на проклятых евреев». Если на улице еврей слышал слова «Jud, mach mores!» («Еврей, исполняй свой долг!»), он обязан был — пусть даже слова эти произнес просто мальчик — снять шапку и посторониться. А если еврей выезжал за пределы Франкфурта — на что требовался специальный пропуск, — возвращаясь, он обязан был заплатить пошлину в двойном размере по сравнению с неевреями. Кроме того, в обмен на такую «защиту» каждый еврей платил подушный налог.

Все это означало, что франкфуртские евреи проводили большую часть своей жизни за высокими стенами и воротами Юденгассе. В наши дни практически ничто не напоминает об этой улочке, похожей на тюрьму. В течение XIX в. власти Франкфурта снесли на ней все, кроме пары зданий, а то немногое, что осталось, сровняли с землей американские бомбардировщики в мае 1944 г. Однако фундаменты части старой улицы недавно раскопали, и теперь можно получить приблизительное представление о том, какая страшная скученность царила в гетто. Извилистая Юденгассе вела от ворот Бёрнхаймер на севере к еврейскому кладбищу на юге; ее длина составляла всего около четверти мили, а ширина — не более двадцати футов, причем местами ширина составляла меньше десяти футов. Отведенная под гетто в те времена, когда евреев в городе было чуть больше ста человек, улочка была ужасно перенаселена: в 1711 г. на ней проживало не менее 3024 человек. Для того чтобы разместить многочисленных обитателей на таком небольшом пространстве, требовалась немалая архитектурная изобретательность: дома были всего восьми футов шириной, но в каждом из них было не менее четырех этажей. Кроме того, за каждым рядом домов возводили дополнительные постройки. Неизбежной опасностью был пожар. В 1711, 1721 и 1774 гг. сильные пожары уничтожали всю Юденгассе или ее значительные части. Можно сказать, что жизнь в гетто была одновременно и дорогой, и дешевой. Дорогой — потому что спрос на жилье значительно превышал предложение. Четырехкомнатный дом на севере Юденгассе стоил столько же, сколько платил отец Гете за двадцатикомнатный особняк на Гроссе Хиршграбен; дешевой — потому что антисанитария, отсутствие света и свежего воздуха сокращали продолжительность жизни. В 1780-е гг., по приблизительным подсчетам, смертность среди евреев на 58 % превышала смертность среди неевреев. Один путешественник в 1795 г. писал, что «большинство франкфуртских евреев, даже те из них, которые находятся в расцвете лет, похожи на ходячих мертвецов… Их мертвенно-бледные лица резко отличают их от всех остальных горожан самым печальным образом». Позже, после того, как стены вокруг Юденгассе частично снесли, ее до известной степени романтизировали такие художники, как Антон Бургер; более того, она стала чем-то вроде достопримечательности, привлекавшей туристов Викторианской эпохи (среди англичан, посетивших ее, были Чарлз Гревилл и Джордж Элиот). В то же время молодому Гете окрестности Юденгассе казались ужасающими трущобами:

«Отсутствие простора, грязь, толпы народу, ужасный выговор — все вместе производило самое неприятное впечатление даже на прохожего, который просто заглядывал за ворота. Прошло много времени, прежде чем я отважился пойти туда один, и я не испытывал никакого желания возвращаться… в эту толпу. Все эти люди чем-то торговали вразнос, все беспрестанно покупали и продавали».

Гораздо лучше был знаком с гетто поэт Людвиг Бёрне, который (под именем Иуды Лёва Баруха) рос там в 1780-е и 1790-е гг. Вспоминая прошлое скорее с гневом, чем с ностальгией, он называет Юденгассе «длинной темной тюрьмой, в которую не проникал яркий свет XVIII в… Перед нами тянется необычайно длинная улица, рядом с нами места хватит лишь на то, чтобы развернуться кругом, когда нам того захочется. Над нами больше нет неба, которому требуется солнце, чтобы распространиться в своей широте; неба не видно, видно только солнечный свет. Отвратительный запах окружает нас повсюду, и одежда, которая должна укрывать нас от заражения, служит также для того, чтобы ловить слезы сострадания или скрывать злобную улыбку, с какой глазеют на нас евреи. Продвижение сильно замедляет необходимость переступать через кучи мусора; зато можно не спеша понаблюдать за происходящим. Мы осторожно идем вперед, стараясь не наступить на детишек. Они плавают в сточной канаве, ползают в грязи, бесчисленные, как черви, выведенные солнцем из навозной кучи. Разве можно отказывать детям в их маленьких желаниях? <…> Если считать детские игры образцом последующей взрослой жизни, колыбель этих детей должна стать могилой для всякого начинания, всякого достатка, всякой дружбы, всякой радости в жизни. Вы боитесь, что эти высокие дома рухнут на нас? О, не бойтесь ничего! Они надежно укреплены, клетки, в которых сидят птицы с подрезанными крыльями, они покоятся на краеугольном камне вечной враждебности, прочно заделанные изобретательными руками жадности и скрепленные цементом пота замученных рабов. Не сомневайтесь. Они стоят прочно и никогда не упадут».

Как заметил Бёрне, даже в «просвещенные» времена, когда другие немецкие города ослабляли ограничения, наложенные на евреев, Франкфурт упорно отказывался приводить в исполнение эдикт о терпимости императора Иосифа II (1782); городские власти приказали конфисковать тираж юдофильской пьесы «Натан мудрый». В 1769 и 1784 гг., когда еврейская община подавала петиции, чтобы евреям разрешили покидать гетто по воскресеньям, просьбу отклонили, сочтя ее попыткой «уравнять себя с христианскими жителями»[7]. Как и ранее, такую политику до некоторой степени навязывало городскому совету большинство горожан-неевреев. Что характерно, в 1788 г., когда еврею — учителю математики позволили жить и преподавать за пределами гетто, последовали столь шумные протесты, что пришлось отозвать разрешение; еврею-врачу, подавшему сходную просьбу в 1795 г., решительно отказали. В основном по той же причине — как утверждается в жалобе, подписанной семью ведущими еврейскими купцами города, — правила, регулирующие выходы за пределы Юденгассе по праздникам и воскресеньям, в 1787 г. не смягчили, а, наоборот, сделали более строгими, введя сложную систему удостоверений личности:

«Как человеческое существо, каждый еврей обладает теми же правами, что и любой другой, и по справедливости ищет защиты у своего монарха. К сожалению, низшие классы до сих пор столь склонны к предрассудкам своих отцов, что сомневаются в том, что евреи — такие же люди, как и они сами. Они всячески жестоко обращаются [с евреями], и многие старики выглядят довольными, когда их сын плохо обращается с евреем. Даже солдаты потакают этой наказуемой тирании. Разве не воспримут они [новую систему] как приглашение для бесчисленных оскорбительных поступков? Они воспользуются малейшим расхождением в одежде, прическе, бородах и тому подобное как поводом для учинения самых строгих осмотров у городских ворот. Малейшая неточность позволит им арестовывать еврея и вести его на гауптвахту, как обычного вора».

Однако в такой упорной и систематической дискриминации повинны не только предубеждения предков. Важную роль сыграло то, что представители нееврейских торговых кругов очень боялись экономической конкуренции, которая, как они считали, возникнет в случае эмансипации еврейского населения. То, что в трущобах вроде Юденгассе все же появлялись учителя математики и врачи, доказывает, что гетто было не таким закрытым, каким казалось. Как обнаружил сам Гете, когда все же набрался смелости и вошел в гетто, евреи, «в конце концов, люди — изобретательные, услужливые, и невозможно не восхищаться даже тем упорством, с каким они придерживаются своих традиций». Несмотря на мрачные условия, в которых они жили, а отчасти и благодаря им, франкфуртских евреев с культурной точки зрения никак нельзя было считать низшими слоями общества.

Конечно, культура Юденгассе была незнакома нееврею Гете. Это была ярко выраженная религиозная культура, когда ритм жизни по-прежнему диктовался религиозными законами галахи. Каждое утро и каждый вечер служка, шульклоппер, созывал мужчин в синагогу, стуча в двери специальной колотушкой. По воспоминаниям одного английского туриста, суббота «в их молитвенных книгах живописно называется „невестой“, и ее встреча каждую неделю… напоминает свадебный обряд. В ее честь столы накрывают белыми скатертями, зажигают светильники. Даже в самых бедных лачугах на стол ставят что-то праздничное». В гетто работали три начальные школы (хедеры) и одно высшее учебное заведение, в котором готовили раввинов (ешива). Образование было, по меркам того времени, консервативным: детей учили читать Тору, основы Моисеевых законов, затем переходили к комментариям Раши и, наконец, к Талмуду, своду правовых и религиозно-этических положений иудаизма, содержащему предписания о соблюдении религиозных обрядов. В общине имелись собственная пожарная дружина и больницы, свое кладбище и добровольные общества помощи бедным.

И все же, несмотря на окружающие гетто высокие стены и несмотря на сравнительно ограниченное влияние еврейского просвещения на франкфуртскую общину (по сравнению, например, с берлинской общиной), культура Юденгассе отнюдь не была замкнутой. Хотя неевреи иногда презрительно хмыкали, слушая речь обитателей гетто, позже Генрих Гейне утверждал, что франкфуртские евреи говорили «на самом настоящем языке Франкфурта, на котором одинаково превосходно изъясняются его обрезанные и необрезанные жители». Конечно, он слегка преувеличивал, что вполне простительно. Те евреи, которым все же удавалось получить не только религиозное, но и светское образование — как, например, вышеупомянутый врач, — умели говорить, читать и писать на хохдойч. Однако, судя по сохранившимся письмам Майера[8] Амшеля Ротшильда, сам он писал на грубом и часто неграмотном немецком языке с примесью иврита; а в письмах сыновьям он записывал немецкие слова древнееврейскими буквами, как и они в переписке друг с другом. И все же юдендойч, диалект немецкого языка, на котором изъяснялись обитатели Юденгассе, нельзя назвать идишем польских или российских местечек. По всей вероятности, многочисленные франкфуртские купцы-неевреи также писали по-немецки не слишком грамотно. Когда франкфуртские евреи покидали Юденгассе, чтобы вести деловые операции, то есть заниматься наиболее доступной им сферой деятельности, между ними и купцами-неевреями не существовало непреодолимого языкового барьера.

В большей степени, чем многие немецкие города в XVIII в., Франкфурт был городом предпринимателей. Расположенный на пересечении нескольких крупных торговых путей, связывавших города Южной Германии (Страсбург, Ульм, Аугсбург и Нюрнберг) с ганзейскими портами на севере (Гамбургом, Бременом и Любеком) и связывавших Германию в целом со странами атлантического побережья, Балтики и Ближнего Востока, Франкфурт процветал благодаря двум ежегодным ярмаркам, которые проводились осенью и весной. Такие ярмарки устраивались в городе начиная со Средних веков. А благодаря широкому разнообразию монет, имевших хождение в Европе вплоть до конца XIX в., коммерция в городе развивалась рука об руку с банковским делом, в особенности с куплей-продажей иностранной валюты и куплей-продажей векселей (куплей-продажей долговых расписок, порожденных более сложными операциями). Вдобавок — что в некоторых отношениях еще важнее — Франкфурт выступал в роли финансового центра для князей, эрцгерцогов и курфюрстов, правивших многочисленными мелкими государствами в регионе. Доходы, получаемые от земель и подданных (арендная плата, налоги и т. д.), и расходы по содержанию дворов (величественных резиденций, садов и развлечений) делали этих правителей крупнейшими клиентами доиндустриальной немецкой экономики, пусть даже большинство из них были значительно беднее своих современников — английских аристократов. Характерно, что большинство из них тратили больше, чем получали, что создавало выгодные, хотя подчас и рискованные возможности для немецких банкиров.

Наверное, самым успешным банкирским домом до 1800 г. был дом Симона Морица и Иоганна Филиппа Бетманов, которые привезли в Германию из Амстердама систему «частичных долговых обязательств» (парциальных облигаций), по которой крупный заем дробился на более мелкие порции и продавался широким кругам инвесторов. Вполне характерной операцией для того времени можно назвать заем, который банкирский дом братьев Бетман предоставил императору Священной Римской империи. В 1778 г. Бетманы ссудили ему 20 тысяч гульденов (около 2 тысяч ф. ст.), выпустив в счет займа 20 облигаций по тысяче гульденов, которые и перепродавали инвесторам. Собранные таким образом деньги — за вычетом своей солидной комиссии — они затем передали в имперское казначейство в Вене, а впоследствии добились быстрой выплаты процентов из Вены держателям облигаций. В 1754–1778 гг. братья Бетман разместили займов на общую сумму почти в 2 млн гульденов, а за следующие пять лет — и не менее 54 отдельных займов на общую сумму почти в 30 млн гульденов. Другие франкфуртские банкиры, особенно Якоб Фридрих Гонтард, проводили такие же операции.

Ни Бетманы, ни Гонтард не были евреями. Однако не приходится сомневаться, что к концу XVIII в., когда речь заходила об обмене иностранной валюты и всевозможных займах, самыми предприимчивыми дельцами считали именно евреев. После более чем вековых ученых размышлений на данную тему по-прежнему трудно объяснить, почему так произошло. Любые преимущества, которые получали евреи над финансистами-неевреями, могли стать лишь косвенным следствием их системы образования. Так, Майер Амшель Ротшильд однажды вспоминал, что «в юности я был… очень активным купцом, но я был неорганизованным, потому что раньше я изучал [Талмуд] и не узнал ничего [о деловых операциях]». Возможно, то, что евреи входили в тесно спаянные группы «чужаков», сыграло свою роль, когда началось создание кредитных систем. Может быть, их деловая этика неотделима от иудаизма. Но то же самое с равным успехом можно утверждать и применительно к другим религиозным меньшинствам, как сделал Макс Вебер, который неубедительно противопоставлял «протестантскую этику» с типично еврейским «политически и спекулятивно ориентированным… капитализмом париев». Наиболее удовлетворительным ответом, наверное, может служить следующий: из-за того, что для них были закрыты почти все области экономической деятельности, евреям пришлось сосредоточиться на торговле и финансах. Вместе с тем их конкуренты-неевреи, работавшие в тех же сферах, скорее всего, намеренно преувеличивали степень «еврейской угрозы» для их фирм. Франкфуртские банкиры-неевреи уже в 1685 г. жаловались, что «евреи вырвали у них из рук торговлю векселями», что привело к запрету евреям появляться на фондовой бирже. Через 12 лет городской совет не в последний раз попытался запретить евреям арендовать склады на Фаргассе, главной улице города.

Наверное, самый печально известный конфликт такого рода связан с Йозефом Зюссом-Оппенгеймером, который из поставщика двора герцога Карла Александра Вюртембергского превратился в крупную политическую фигуру, став своего рода тайным советником, а в 1733 г. — посланником во Франкфурте, где привилегированное положение позволило ему жить за пределами Юденгассе, в роскоши гостиницы «Золотой лебедь». Через четыре года Оппенгеймера казнили, признав его виновным в том, что он обладал чрезмерной политической властью и подрывал положение вюртембергских княжеств. Впрочем, Оппенгеймер, «еврей Зюсс» из позднейшей антисемитской легенды, был лишь одним из самых известных еврейских придворных купцов. К середине XVIII в. франкфуртские евреи становились поставщиками курфюршества Пфальц, Майнцского курфюршества, Великого герцогства Гессен-Дармштадт, королевства Пруссия, императорского двора в Вене, а также Гессен-Касселя и Саксен-Веймара. Например, Лёв Вер Исаак в 1755 г. был придворным поставщиком графства Нассау-Саарбрюккен, а Давид Мейер Купл бросил вызов власти семьи Канн, когда примерно в то же время стал поставщиком императорского двора. Такие люди образовали богатую и привилегированную элиту в пределах Юденгассе.

Майер Амшель

Именно в этом во многом, хотя и не до конца сегрегированном мире родился Майер Амшель Ротшильд. Он родился либо в 1743, либо в 1744 г. О его родителях, дедах и более отдаленных предках почти ничего не известно. Однажды Бенджамин Франклин заметил, что в жизни неизбежны только смерть и налоги; именно эти явления связаны с записями о самых первых Ротшильдах. Следует сразу же отметить, что предков Майера Амшеля, скорее всего, даже не называли Ротшильдами (буквально «красный щит»). Известно, что Изак, сын Элханана, в 1560-е гг. построил дом, который получил название «У красного щита» («Цум ротеп шильд»), по-видимому, в честь щита, который часто вешался над входом в дома. Как правило, обитатели Юденгассе прозывались в соответствии со своими адресами. Позже внук Изака, Нафтали Герц (который умер в 1685 г.), оставил дом «У красного щита» и переселился в другой дом, известный под названием «У грелки» («Цум хинтерпфанп»). Таким образом, можно предположить, что членов этой семьи могли называть «Хинтерпфанны». Однако, хотя сын, внук и правнук Нафтали Герца по-прежнему назывались «Ротшильдами», в документах встречается также прозвище «Бауэр». Вероятно, лишь в следующем поколении, к которому принадлежал Майер Амшель, прозвище закрепилось в качестве фамилии, хотя Майер Амшель мог сменить ее еще раз после того, как переехал еще в один дом, известный под названием «У зеленого щита» («Цум грюнен шильд»).

О ранних Ротшильдах можно сказать лишь то, что они были набожными и довольно удачливыми мелкими дельцами, которые, среди прочего, торговали сукном. За пять лет до своей смерти в 1585 г. Изак, живший «У красного щита», имел облагаемый налогом доход в 2700 гульденов, а когда он умер, на надгробном камне вырезали упоминание о его «добродетели», «праведности» и «честности». Сто лет спустя его правнук Кальман, меняла, который, кроме того, торговал шерстью и шелком, имел облагаемый налогом доход, почти вдвое превышавший доход прадеда. Судя по всему, его сын Мозес, дед Майера Амшеля, успешно развил дело отца, продолжив процесс устойчивого подъема по социальной лестнице. Его первой женой стала дочь сборщика налогов, второй женой — дочь врача. К сожалению, нам почти ничего не известно об экономических достижениях отца Майера Амшеля, Амшеля Мозеса, хотя то, что семья по-прежнему жила в скромном доме «У грелки» с конторой на первом этаже, кухней на втором и тесными спальнями на третьем, предполагает в лучшем случае слияние, а в худшем — застой. Судя по длинной и чрезмерно хвалебной надгробной надписи, семья ко времени его смерти пользовалась прочным уважением в пределах гетто — но только и всего.

Амшель Мозес был, очевидно, человеком прилежным и любящим науку: если верить надгробной надписи, он «посвящал предписанное время изучению Торы». Возможно, именно поэтому после того, как его сын Майер Амшель окончил начальную школу во Франкфурте, отец отправил его в раввинское учебное заведение в Фюрте. Какими бы ни были его мотивы, дело было вовсе не в том (как ошибочно полагают некоторые историки), что Майер Амшель должен был стать раввином. Коэн, написавший краткую и хвалебную биографию Майера Амшеля вскоре после его смерти (и, скорее всего, знавший его лично), утверждает, что он только затем «изучал свою религию… чтобы стать хорошим евреем». Впрочем, занятия Майера Амшеля в Фюрте вскоре прервались из-за преждевременной кончины его родителей в 1755 и 1756 гг. Когда мальчику исполнилось всего двенадцать лет, его отец и мать стали жертвами эпидемий, которые периодически косили немецкие города.

После смерти родителей он мог бы вернуться к старшей сестре Гутельхе и двум братьям, Мозесу и Кальману. Однако его послали в Ганновер изучать зачатки бизнеса в компании Вольфа Якоба Оппенгейма (предположительно, делового партнера его отца). Те годы сформировали его характер, потому что именно тогда он впервые вступил в непосредственный контакт с привилегированным миром придворных поставщиков. Конечно, Майеру Амшелю почти наверняка было известно об этой сфере деятельности: в конце концов, Зюсса-Оппенгеймера казнили всего за шесть лет до его рождения. Более того, нам известно, что Зюсс участвовал по крайней мере в одной операции с векселями с дедом Майера Амшеля. Но теперь мальчик мог с близкого расстояния увидеть, что значит быть «придворным евреем», поскольку дед Оппенгейма, Самуэль, был придворным поставщиком австрийского императора, а его дядя был поставщиком кельнского епископа. Именно в Ганновере Майер Амшель начал приобретать опыт, который впоследствии помог ему самому добиться статуса придворного поставщика. Он начал торговать редкими монетами и медалями; его клиентами становились аристократы-коллекционеры. Для того чтобы совершать операции в этой области, необходимо было знание сложной системы нумизматической классификации Самуэля Мадая.

Примерно в 1764 г. Майер Амшель вернулся во Франкфурт — по закону о месте жительства он обязан был так поступить по окончании срока ученичества. В родном городе он быстро нашел применение полученным знаниям. Через год после возвращения ему удалось продать редкие медали знатному клиенту, чье будущее положение сыграет для Ротшильдов весьма важную роль. Принято считать, что первая операция Майера Амшеля с Вильгельмом, наследным принцем Гессен-Касселя, была сущим пустяком. Если предположить, что он был «евреем Мейером», упомянутым в отчетах о суммах, истраченных на личные нужды Вильгельма за июнь 1765 г., операция обошлась в 38 гульденов и 30 крейцеров — в самом деле пустяк, одна из многих мелких покупок, которые принц делал у различных посредников после 1763 г., когда создавал свою знаменитую коллекцию медалей и монет[9]. Тем не менее этого — вместе с «поставками различных товаров», отчетов о которых не сохранилось, — оказалось достаточно, чтобы удовлетворить просьбу 1769 г. о даровании Майеру Амшелю статуса придворного поставщика. Он получил статус через надлежащий срок, в сентябре того же года. Год спустя он закрепил свое положение. В августе 1770 г., в возрасте 26 лет, он женился на Гутле, 16-летней дочери Вольфа Соломона Шнаппера, придворного поставщика герцога Саксен-Мейнингенского. Вдобавок к выгодам объединения с ее отцом, брак принес Майеру Амшелю очень нужный ему новый капитал в виде приданого в 2400 гульденов. Их брак оказался первым в череде тщательно просчитанных брачных союзов. Он заложил фундамент для процветающего родства, игравшего не менее важную роль, чем покровительство особ королевской крови, полученное благодаря званию придворного поставщика.

В последующие годы Майер Амшель — первоначально в компании со своим братом Кальманом, до смерти последнего в 1782 г., — постепенно стал во Франкфурте ведущим торговцем не только монетами и медалями, но и всевозможными предметами антиквариата. За его операциями можно проследить по тщательно составленным каталогам, которые он рассылал все более широкому кругу клиентов-аристократов. В 1780-е гг. в перечень товаров, которыми он торговал, входили не только немецкие, но и древнегреческие и древнеримские монеты, а также ряд других антикварных товаров и «диковинок» такого сорта, какие богатый коллекционер мог выставлять наряду с коллекцией монет: резные фигурки, драгоценные камни и т. п. Общая стоимость товаров для продажи в каждом каталоге варьировалась от примерно 2500 до 5000 гульденов. Если клиент проявлял интерес к тому или иному товару из каталога, Майер Амшель посылал его на осмотр, а позже, если клиент желал совершить покупку, начинал переговоры и иногда продавал ниже цены, указанной в каталоге. Согласно сохранившимся отчетам о тратах на личные нужды, до 1790 г. принц Вильгельм не был постоянным покупателем Ротшильда, но после этой даты он совершал покупки почти каждый год. В число других клиентов входил покровитель Гете, герцог Веймарский.

Может показаться удивительным, что основой состояния Ротшильдов стала продажа антиквариата по каталогу аристократам-нумизматам; однако не приходится сомневаться в том, что без капитала, который удалось скопить Майеру Амшелю на покупке и продаже «диковинок», у него не было бы средств для того, чтобы заняться банковским делом. С первого взгляда довольно трудно понять, насколько успешно он торговал антиквариатом: с 1773 по 1794 г. его налог на имущество был неизменен и составлял 2 тысячи гульденов. Однако записи в «десятинных книгах» (Maaserbuch или Zehentbuch), в которых он пунктуально вписывал свои благотворительные пожертвования (десятую часть ежегодного дохода, согласно иудейским законам), позволили его позднейшему биографу Бергхофферу предположить, что годовой доход Майера Амшеля в 1770-е гг. должен был составлять около 2400 гульденов — примерно такой же, как и у семьи Гете, и гораздо больше, чем зарабатывал к тому времени местный чиновник вроде сборщика налогов. На основании этих и других доступных цифр Бергхоффер примерно оценивал общее состояние Майера Амшеля в середине 1780-х гг. в 150 тысяч гульденов (около 15 тысяч ф. ст.).

Кроме того, нам известно, что Майер Амшель настолько разбогател, что в 1787 г. переехал в другой дом. Вскоре после возвращения во Франкфурт Майер Амшель и два его брата приобрели в полную собственность дом «У грелки», выкупив долю дальних родственников, с которыми дом делили их родители. Еще через 20 лет Майер Амшель продал брату Мозесу свою долю — 3/8 дома «У грелки» — за 3300 гульденов. В начале 1783 г. он купил гораздо более просторный дом «У зеленого щита» за 11 с лишним тысяч гульденов[10]. По меркам нееврейской семьи, такой, например, как семья Гете, этот второй дом также был очень маленьким и тесным: всего в 14 футов (чуть более 4 м) шириной, с комнатами такими узкими, что кровати можно было ставить только у боковых стен под определенным углом к улице. Дом можно считать захудалым и по меркам следующих поколений Ротшильдов: сыновья Майера Амшеля вспоминали прошлое без всякой ностальгии, говоря о тех днях, «когда мы все спали в одной комнатушке на чердаке». Однако по меркам Юденгассе такой дом был просто превосходным. Расположенный на середине улицы — прямо напротив средних, западных ворот — он был перестроен после пожара 1711 г. и, что необычно для того времени, имел собственный водяной насос. На втором, третьем и четвертом этажах было по две узких комнатки в три окна, с печью и стенными буфетами. Окна одной комнатки выходили на улицу, а второй — во двор. Спустившись по черной лестнице, можно было попасть в маленький дворик с небольшой деревянной пристройкой, в которой размещалась уборная. Необычным (и полезным) дополнением служили также два погреба. В первый из них можно было спуститься через люк в прихожей. Во второй, более просторный погреб, общий с соседним домом, попадали через потайной ход под лестницей. Два погреба не сообщались между собой[11]. Семье очень пригодились все комнаты, пусть и тесные. Майер Амшель и его супруга оказались необычайно плодовитой парой даже по меркам конца XVIII в. Судя по всему, Гутле Ротшильд рожала практически каждый год начиная с 1771 г., следующего после их свадьбы, и до 1792 г. Из девятнадцати детей выжили десять: Шёнхе (1771), Амшель Майер (1773), Соломон Майер (1774), Натан Майер (1777), Изабелла, или Бетти (1781), Брюнле, или Бабетте (1784), Кальман, или Карл (1788), Готтон, или Юлия (1790), Еттхен, или Генриетта (1791) и Якоб, или Джеймс (1792)[12].

Лишь после рождения самого младшего ребенка Майер Амшель начал заниматься делом, которое правильно будет назвать банковским. В некоторых отношениях переход оказался естественным. Торговец антиквариатом с растущим кругом поставщиков и клиентов, естественно, время от времени предоставляет некоторым из них кредит. Уже в 1790 г. Майер Амшель назван одним из кредиторов Йозефа Касселя в ближнем городке Дойц, хотя и на скромную сумму в 365 гульденов. По этим же причинам торговля монетами и медалями неизбежно свела его с гессенским монетным двором: принц Вильгельм, один из его главных клиентов, часто заказывал чеканку новых медалей. Например, в 1794 г. Ротшильд предложил продать гессенскому военному казначейству партию серебра «по наилучшей цене».

Однако скорость, с какой росло богатство Майера Амшеля в 1790-х гг., свидетельствует о настоящем разрыве с прежней сферой его деятельности. В начале 1790-х гг. Майер Амшель Ротшильд считался всего лишь процветающим торговцем антиквариатом. К 1797 г. он стал одним из богатейших евреев Франкфурта, причем главным образом он занимался именно банковскими операциями. Свидетельства такого прогресса вполне недвусмысленны. В 1795 г. официальный доход Майера Амшеля, облагаемый налогом, удвоился и составлял 4 тысячи гульденов. Год спустя он перешел в группу лиц, имеющих наивысшие доходы: его имущество стоило более 15 тысяч гульденов. В том же году его записали десятым самым богатым человеком на Юденгассе, и его доход, подлежащий налогообложению, составлял 60 с лишним тысяч гульденов. Во многом благодаря Майеру Амшелю к 1800 г. Ротшильды стали одной из одиннадцати самых богатых семей на Юденгассе. Примерно в то же время он арендовал большой четырехкомнатный склад за пределами Юденгассе. Кроме того, он нанял на работу уроженца Бингена Зелигмана Гайзенхаймера, талантливого счетовода, владевшего несколькими языками. Кроме того, о его растущем благосостоянии свидетельствует щедрое приданое, какое Майер Амшель смог дать дочерям, когда те начали выходить замуж. Когда его старшая дочь в 1795 г. вышла за Бенедикта Мозеса Вормса, она получила в приданое 5 тысяч гульденов; кроме того, после смерти родителей она должна была получить наследство в 10 тысяч гульденов. Через год, когда его старший сын женился на Еве Ганау, ему досталась доля в семейной компании стоимостью в 30 тысяч гульденов.

Что означала такая доля, видно из одного из важнейших документов, которые были обнаружены в недавно открытом московском «трофейном» архиве: самый ранний известный баланс компании Майера Амшеля Ротшильда, составленный свыше 200 лет назад, летом 1797 г. Тогда общие активы компании оценивались в 471 221 рейхсталер, или 843 485 гульденов, общие задолженности — в 734 981 гульден. То есть, по словам самого Майера Амшеля, «общий баланс капитала, хвала Господу» (Saldo meines Vermogens, Gott lob) составлял 108 504 гульдена (примерно 10 тысяч ф. ст.). Этот примечательный документ заслуживает самого пристального рассмотрения, так как из него становится ясно, что Майер Амшель уже в тот период был больше международным торговым банкиром, чем считалось ранее. Очевидно, в «актив» баланса не включили личную собственность Майера Амшеля, поскольку семейный дом там не значится. В графе «мой капитал» записан капитал его компании. Почти все перечисленные активы находились либо в форме государственных облигаций различных типов, либо личных займов и кредитов, предоставленных самому широкому спектру других компаний. Имелись и денежные обязательства — в них входили суммы, которые Майер Амшель был должен такому же широкому спектру учреждений и частных лиц.

География кредитной сети Майера Амшеля была довольно широкой уже на том раннем этапе. Судя по раннему балансу, он вел дела с фирмами, расположенными не только в непосредственной близости от Франкфурта (например, в Касселе и Ганау), но и в более отдаленных землях Германии, от Гамбурга и Бремена до Регенсбурга, Аугсбурга, Лейпцига, Берлина и Вены, а также Амстердама, Парижа и Лондона. Более того, в дополнение к именам, которые можно было ожидать найти в таком списке кредиторов и должников (например, зять Майера Амшеля Вормс и его будущий зять Зихель), в нем фигурируют названия нескольких крупных нееврейских банков, в том числе банков Бетманов, Де Нёвилей и Брентано (последнему Майер Амшель задолжал много денег). В числе вкладчиков банка Ротшильда был и прославленный коллекционер Иоганн Фридрих Штедель; его вклад составлял 17 600 гульденов. И, наконец, балансовый отчет служит свидетельством новых отношений с правительством Гессен-Касселя, которому Ротшильд был должен около 24 093 гульденов. Не случайно в списке кредиторов представлены отдельно имена двух гессенских сановников — Луиса Гарнира и Карла Будеруса.

По любым меркам экономический взлет Майера Амшеля можно считать стремительным. Более того, он так быстро добился столь огромного успеха, что успех до некоторой степени обгонял его возможности. В 1797 г. Майер Амшель с ужасом обнаружил, что один из его самых младших служащих — юноша по имени Гирш Либман — обманным путем присвоил крупную сумму практически у него под носом. Частично сохранившиеся протоколы последовавшего за тем судебного разбирательства позволяют взглянуть изнутри на хаотичное состояние дел в его стремительно развивавшейся компании в тот период. По словам Майера Амшеля, Либман, проработавший у него около трех лет, украл из его банкирского дома от 1500 до 2000 золотых каролинов (примерно 30 тысяч гульденов).

Кража стала возможной по трем причинам. Во-первых, Майер Амшель позволял Либману покупать и продавать товары на свой счет, чтобы дополнить скудное жалованье — полтора гульдена в месяц за вычетом арендной платы за комнату, которую Либман делил с другими служащими. Более того, в одном случае Ротшильд даже ссудил ему небольшую сумму, чтобы помочь расплатиться за жилье. Никто особенно не удивился тому, что Либман старался пополнять свое жалованье, пусть даже пополнение это шло с неизменным успехом. Во-вторых, в банкирском доме не было сейфа для ценностей и вообще почти не предпринимались меры безопасности. Так, сундук с деньгами, стоявший в главной комнате конторы, часто оставляли открытым в течение рабочего дня. Судя по всему, служащие и клиенты приходили и уходили когда им заблагорассудится. Поэтому никто поначалу не замечал пропажи монет, банкнот и других ценностей. И, в-третьих, система бухгалтерии Майера Амшеля была прискорбно примитивной: когда он в конце концов подал иск против Либмана, то не сумел документально подтвердить, сколько всего было украдено. Прошло довольно много времени с тех пор, как Либман начал воровать, прежде чем хватились пропажи. И только когда в контору пришел один местный брокер и заявил, что Либман хотел купить у него семена, у Майера Амшеля зародились подозрения. Он допросил молодого человека, и тот сознался, что так ему велел говорить Либман для отвода глаз; на самом же деле он пришел купить австрийский вексель, стоивший около 1220 гульденов, который Либман предложил ему продать. Только тогда Майер Амшель понял, откуда у его служащего деньги на золотые часы и сшитые на заказ рубашки. Дальнейшие розыски подтвердили его подозрения: Либман не только тратил деньги на себя, но также посылал их своим родителям, жившим в Бокенхайме. Прежде его родители были «ужасно бедны», но вдруг им удалось дать сестре Либмана приданое в 500 гульденов. Когда вора арестовали, среди его вещей нашли восемь монет по талеру и имперский казначейский билет, а также несколько серебряных ложек, золотую солонку, золотую кружку и несколько медалей, что противоречило его уверениям в собственной невиновности. Еще одно доказательство вины, сам того не желая, представил родной отец Либмана, который предложил вернуть 1000 гульденов, которые дал ему сын, и еще 500 гульденов, если Ротшильд откажется от своего иска. В конце концов, после продолжительного допроса, Либман во всем сознался.

Либман путался в показаниях о кражах; вначале он утверждал, что брал деньги мелкими суммами на протяжении длительного времени. Затем заявил, что просто унес два мешка с монетами из сундука в конторе, пока второй сын Майера Амшеля, Соломон, беседовал с какими-то клиентами. Так или иначе, судя по протоколам судебного разбирательства, к 1797 г. компания приносила такой доход, что даже сам Ротшильд не знал счета деньгам: как он сам признавался на суде, мешки с монетами валялись по всей конторе, часть ценностей хранилась в незапертом сундуке, часть лежала на полу. И у него дома, по его словам, всегда было много денег вследствие «обширных деловых операций». В последующее десятилетие операции стали еще шире.

Двойная революция

В «Биографических заметках Дома Ротшильда», написанных через много лет после смерти Майера Амшеля, Фридрих фон Генц чрезмерно восхвалял его деловую хватку. «Тем не менее, — благоразумно добавлял фон Генц, — для реализации даже самых выдающихся личных качеств иногда требуются исключительные обстоятельства и решающие события». Его утверждение можно назвать вдвойне истинным.

События эпохальной значимости, последовавшие за созывом Людовиком XVI Генеральных штатов во Франции в 1789 г., не сразу повлияли на жизнь таких немецких евреев, как Майер Амшель Ротшильд и его близкие. Но когда революция наконец достигла Франкфурта, ее последствия оказались основательными — более того, буквально потрясающими. Первые толчки последовали в октябре 1792 г., всего через десять недель после коронации последнего императора Священной Римской империи Франциска II, когда французские войска временно оккупировали Франкфурт. Конечно, не следует преувеличивать значимости этой на первый взгляд символической смены режимов. Французские войска в прошлом уже оккупировали Франкфурт (в ходе Семилетней войны). Судя по всему, новое иноземное вторжение так же не радовало городскую еврейскую общину, как и остальных жителей Франкфурта. Более того, хотя в 1791 г. Национальное собрание Франции уравняло евреев в правах с остальными гражданами, что влияло и на судьбы франкфуртских евреев, сиюминутные последствия французской оккупации были откровенно негативными. В июне 1796 г., после поражения австрийской армии при Лоди, Франкфурт подвергся такому тяжелому обстрелу победоносных французских войск, что почти половина домов на Юденгассе была уничтожена огнем[13].

Вместе с тем военное потрясение имело свои преимущества. Из-за уничтожения Юденгассе франкфуртский сенат вынужден был ослабить ограничения, связанные с местом жительства. Сенат разрешил примерно двум тысячам человек, оставшимся без крова из-за пожара, в течение полугода жить за пределами Юденгассе. Судя по всему, именно вследствие такого послабления Майеру Амшелю удалось снять склад на Шнургассе. Позже нашествие французов привело к настоящему, пусть и временному, улучшению в юридическом статусе франкфуртских евреев. Его предвестником стала эмансипация евреев в тех частях Рейнской области, которые аннексировали французы. Одним из тех, кто на этом выгадал, стал Гайзенхаймер, нанятый Майером Амшелем счетовод. Из того, что имело более непосредственную значимость, война предоставила Майеру Амшелю новые источники дохода. В компании с Вольфом Лёбом Шоттом и Веером Немом Риндскопфом он заключил контракт на поставки хлеба и денег австрийской армии в ходе операций в регионе Рейн-Майи.

Не только Великая французская революция изменила жизнь и судьбу Майера Амшеля. Такое же, если не более важное влияние оказал на него в 1780-х гг. первый этап английской промышленной революции. Хотя Майер Амшель к концу 1790-х гг. уже начал выстраивать свой банковский бизнес, он по-прежнему торговал монетами; пусть и не в таких крупных масштабах, эта отрасль существовала даже после его смерти. Кроме того, наряду с банковским делом он пробовал вторгаться в другие, потенциально прибыльные сферы деятельности. Из них в конце XVIII в. самым прибыльным было производство тканей — отрасль, порожденная английской промышленной революцией. В особенности резкий рост (частично) механизированного хлопкопрядения, ткачества и окрашивания в Ланкашире предвещал беспрецедентные и поистине революционные перемены в темпах экономического развития. Хотя такая индустриализация была рассредоточена по различным регионам и секторам — настолько, что ее результаты почти не заметны в цифрах совокупного национального дохода, экстраполированных современными специалистами по экономической истории, — ее последствия ощущались во всем мире. Они были заметны в Африке, откуда прибывали рабы для работы на хлопковых плантациях, в Америке, где, собственно, выращивали хлопок, и в Индии, где традиционной национальной текстильной промышленности вскоре пришлось столкнуться с мощной конкуренцией со стороны домашних фабрик и более крупных предприятий, расположенных в Ланкашире и Ланарке. Эти фабрики оказали мощное влияние и на Германию, где в 1790-е гг. стремительно рос спрос на более дешевые и качественные британские ткани — шали, платки, клетчатые ткани, марлю, муслин, плотный муслин, стеганые ткани, канифас, вельвет и пр. Майер Амшель, как и многие другие немецкие дельцы, угадал здесь уникальную и в высшей степени выгодную возможность. На рубеже XVIII и XIX вв. около 15 еврейских фирм в одном только Франкфурте ввозили в страну английские текстильные изделия, и многие из них учредили примерно в то же время свои постоянные представительства в Великобритании. В 1799–1803 гг. не менее восьми немецких купцов с этой целью обосновались в Манчестере.

Именно на таком фоне необходимо рассматривать решение послать в Англию Натана, третьего по старшинству. Он уехал в конце 1790-х гг. Точная дата и причины его отъезда из Франкфурта долго служили источником путаницы среди историков. Хотя некоторые считают, что Натан прибыл в Англию в 1797, 1799 или 1800 г., большинство сходятся на том, что он приехал туда в 1798 г. Последнюю дату почти ничто не подтверждает. Из балансового отчета, указанного выше, известно, что Майер Амшель начал вести дела с лондонскими фирмами начиная по крайней мере с 1797 г., но в весьма ограниченном масштабе. И только в феврале 1800 г., когда он направил первое письмо в лондонский банкирский дом «Харман и Кº» с просьбой о кредите, он начал расширять свой бизнес в Англии. Первое документальное подтверждение присутствия Натана в Англии также датировано 1800 г. Вольф цитирует письмо от 29 мая, в котором Натан просит знакомого снять «помещение с двумя кроватями в каких-нибудь хороших меблированных комнатах» для себя и своего «управляющего». Кроме того, у нас есть письмо Майера Амшеля к Харману, датированное 15 июня, в котором упоминается, что «Натан скоро будет у вас», а также письмо Натана от 15 августа из Лондона (обратным адресом значится Корнхилл, 37). Из этого Уильямс делает вывод, что Натан приехал в Лондон в 1800 г., лето провел в Лондоне, а затем переехал в Манчестер. Однако так быть не могло. Не только первое письмо Натана, адресованное Харману, послано из Манчестера; у нас имеется также несколько более поздних писем, в которых Натан недвусмысленно заявляет, что он приехал в Манчестер год назад, в 1799 г. Поэтому вполне разумно предположить, что до 1799 г. Натан не приезжал в Манчестер, хотя они с отцом начали расширять операции в Англии лишь в следующем году. Впрочем, возможно, — хотя и маловероятно, — что Натан впервые пересек Ла-Манш в 1798 г. и несколько месяцев провел в Лондоне, откуда проследовал на север.

Почему Натан поехал в Англию? За отсутствием серьезных доказательств большинство историков руководствуются собственным отчетом Натана о его эмиграции, который он передал члену парламента Томасу Фауэллу Бакстону в 1834 г. В отчете он уверяет, что решение покинуть Германию было его собственным.

«В том городе, — пишет он, — нам всем не хватало места. Я торговал английскими товарами. Туда приехал один крупный предприниматель, который подчинял себе весь рынок; он был человеком выдающимся; мы радовались, если он что-то нам продавал. Я его чем-то обидел, и он отказался показывать мне образцы. Это было во вторник; я сказал отцу: „Я поеду в Англию“. Я не умел говорить ни на одном языке, кроме немецкого. В четверг я отправился в путь…»

Не стоит думать, что его версия событий — полный вымысел. Натан был человеком чрезвычайно честолюбивым и вспыльчивым; кроме того, он был обидчивым и переносил свое отношение на дела. Вполне можно себе представить, что он в самом деле ответил оскорблением на оскорбление. Однако в некоторых отношениях его воспоминания об обстоятельствах своего отъезда способны ввести в заблуждение. Возможно, он невольно романтизировал свой путь «из грязи в князи»; может быть, он приукрашивал события, развлекая гостей после ужина (последнее больше отвечало его характеру). Во всяком случае, кажется маловероятным, чтобы его отец хотел и даже мог доверить ему такую большую сумму, какая фигурирует в письме Натана Бакстону — 20 тысяч фунтов, что примерно вдвое превышает цифру чистых активов, показанную в балансе за 1797 г. Однако, какой бы «стартовый капитал» ни увез с собой Натан, мысль о том, что он не просто исполнял приказы отца, кажется маловероятной.

По политическим причинам вскоре появилась необходимость скрывать тот факт, что Натан выступает агентом франкфуртской фирмы. Поэтому некоторые историки считали, что, прибыв в Англию, Натан начал успешно действовать независимо от отца и братьев. Но свидетельство, найденное в архиве компании за тот период, недвусмысленно подтверждает: первоначально Натан принимал приказы из Франкфурта. Более того, в 1801 г. к нему на помощь прислали старшего брата Соломона. Вести дела самостоятельно Натан начал потом и лишь постепенно. Ряд ранних писем Натана из Лондона и Манчестера подписаны: «по доверенности Майера Амшеля Ротшильда». Судя по всему, отец и сын регулярно переписывались, хотя из их корреспонденции почти ничего не сохранилось. Натан часто писал по поручению отца в лондонские банкирские дома «Соломон Соломоне» и «Харман и Кº», которые оказывали Ротшильдам страховые и банковские услуги.

Письма того периода почти всегда начинаются фразами: «Отец пожелал, чтобы я написал вам» или «В соответствии с указаниями, полученными мною от отца». После того как представители одной фирмы его подвели, Натан предупреждал их, что, если возникнут «новые жалобы такого рода… отец, скорее всего, поручит мне в дальнейшем обращаться к тем, кто относится к делам пунктуальнее». В другом случае он информировал представителей «Соломоне»: «Сегодня я получил письма из дома, из которых ясно, что отец очень недоволен вашей упаковкой… Он написал мне, чтобы я больше не отправлял товары в Лондон, так как вы небрежно отнеслись к поставке». В основном в тот период тюки с тканями, которые Натан отправлял на континент все большими количествами, были помечены клеймом «М. А. Р.», то есть «Майер Амшель Ротшильд». Натан вовсе не жалел отца, когда летом 1802 г. утаил от него приступ болезни. Он не хотел, чтобы отец считал, будто он по какой бы то ни было причине не способен заниматься делами. Натан сохранил для потомков обзор характера своего отца и собственное отношение к нему: «Ты думаешь, что мой отец продаст… товары по собственным векселям… без прибыли? Ты ошибаешься, у него… даже труба не дымит без прибыли». Всего через десять дней он получил суровое письмо от отца, в котором тот обвинял его в том, что он ведет счета «нерегулярно».

Очевидно, небрежное отношение Натана к бухгалтерии служило частым поводом для трений. Через три года после первого выговора на данную тему Майер Амшель по-прежнему негодовал по тому же поводу. Их переписка не оставляет сомнений в том, кто обладал истинной властью в их отношениях. Это редкое письмо — одно из немногих уцелевших личных писем Майера Амшеля — стоит процитировать полнее, чтобы можно было почувствовать «изюминку» ранней переписки Ротшильдов:

«Для начала, все наши корреспонденты жалуются на тебя, дорогой Натан, и говорят, что ты весьма неорганизованно отсылаешь партии товаров. Иногда ты пишешь, что послал, например, сундук под таким-то номером, а позже [он] приходит под другим номером. Если ты посылаешь сундук сегодня, то сообщаешь об этом Эзриэлу Рейссу только через полгода. Один из его клерков жаловался мне, что ты очень неорганизован. Мой дорогой друг, если ты не записываешь все номера сундуков, когда отсылаешь их, если ты не записываешь их до тех пор, пока не получаешь подтверждения о том, что они прибыли, если не уделяешь им должного внимания, если не интересуешься тем, куда отправились сундуки, когда ты не получаешь ответа от своего корреспондента, если ты настолько неорганизован и нет рядом с тобой надежного друга, значит, тебя обманут. Что в том хорошего[?] Каждый может стать миллионером, имея [нужную] возможность. Милый Натан, во Франкфурте я уже жаловался на твои непомерные расходы и неорганизованность; мне это не нравится».

В наши дни нелегко читать бесконечные повторы одних и тех же слов и выражений — такой стиль унаследовали старшие сыновья

Майера Амшеля, Амшель и Соломон. Скорее всего, Натан также читал письма отца без всякой радости. Однако решимость отца переломить сына и заставить его работать по-другому самым чудесным образом позволяет взглянуть на тогдашние методы ведения дел:

«Я видел аккуратность, с какой Хекшер и купец Бареш отправляют и получают партии товара. У них есть специальные приказчики, которые присматривают за всем. Они говорят, что без должного порядка разорится даже миллионер, который ведет обширные дела, потому что весь мир нечестен — по крайней мере, не очень честен. Если видят, что ты неаккуратен в поставках, с тобой будут вести дела только для того, чтобы тебя надуть… В основном поставщики начнут затевать с тобой ссоры, чтобы обмануть тебя, тем более когда увидят, насколько ты неаккуратен с отправкой товаров. В общем, с тобой будут вести дела, чтобы нажиться на твоей неорганизованности. Во Франкфурте жил человек по имени Элузер Эльфельт; он заработал очень много денег, но весь мир наживался на нем, потому что он был очень неаккуратным, и в конце концов он совершенно разорился из-за своей неорганизованности. Милый Натан, не сердись на своего отца. В том, что касается записей, от тебя немного проку. Найми приказчика, который будет следить за отправкой товара, и послушай моего совета, будь организованнее с отправкой, иначе я не надеюсь на твое процветание. Если ты неорганизован, чем больше ты продаешь, тем хуже пойдут твои дела. Милый сын, не сердись, что я пишу тебе так… Ты должен быть осторожным, а Амшель говорит, что ты не ведешь записи надлежащим образом, когда он шлет тебе денежные переводы. Это плохо… Необходимо, чтобы ты аккуратно записывал все, что ты посылаешь нам, и всего, что мы отправляем тебе. Ты в самом деле должен вести свои книги аккуратно. Если тебе не удается вести все счета должным образом из-за твоего счетовода, напиши мне, мы что-нибудь придумаем… Если ты станешь организованным, будешь организованно вести записи и осторожнее предоставлять кредит, не сомневаюсь, что дела у тебя пойдут хорошо».

На этом отцовские увещевания не заканчиваются. В том же письме Майер Амшель распекает Натана за то, что тот не подсчитывает прибыли нетто (а не только брутто); за то, что торгует с Риндскопфом драгоценными камнями («Ведь ты не ювелир»), и за то, что отпускает товары в долг, зная, что должник, скорее всего, не сумеет расплатиться:

«Мой милый сын, ты не должен сердиться, когда отец, который близко к сердцу принимает счастье всех своих детей, желает знать истинное положение твоих финансов, потому что, если у тебя много безнадежных должников, от чего сохрани тебя Господь, и ты учитываешь их наравне с теми, кто платит по счетам вовремя, ты просто притворяешься богатым… Мой милый сын, ты трудолюбив. Работай прилежно. Делай, что тебе по силам. Призываю тебя к одному: будь аккуратнее… Голова у тебя светлая, но ты не приучен [к порядку], а я знаю, что все купцы, которые организованно ведут дела, становятся очень богатыми, а те, кто неорганизован, разоряются. Так что, милый сын, не обижайся, когда я в письмах высказываю свое мнение».

Из этого письма очевидно, что, по мнению Майера Амшеля, в их патриархальной семейной компании Натан по-прежнему оставался одним из пяти его подчиненных. Если Натан исправит методы своей работы, он может надеяться получить «такую же хорошую долю в моем деле, как и твои братья» после того, как сестры выйдут замуж. Но до тех пор Майер Амшель не намерен был выпускать бразды правления из своих рук.

Есть еще одно предположение, почему Натан мог уехать в Англию. Возможно, он покинул Франкфурт, чтобы избавиться от религиозных ограничений. Правда, в 1800 г. евреи — которых начали заново пускать в Англию только в 1656 г., после 250 лет изгнания, — в Англии пользовались куда большей свободой, чем в Германии. К тому времени на евреев в Англии накладывали довольно мало экономических ограничений[14], хотя они, как и католики, нонконформисты и неверующие, по-прежнему не могли становиться членами парламента и органов местного самоуправления, а также учиться в университетах; кроме того, будучи иностранцами, новые иммигранты во время войны с Францией подвергались все возрастающему надзору (евреи, рожденные в Великобритании, считались британскими подданными). В Лондоне в XVIII в. появились сплоченные и процветающие еврейские общины, в которые в том числе входили семьи евреев-сефардов и ашкенази. К первым относились, например, Мокатта, ко вторым — купец Леви Барент Коэн, чей отец был удачливым торговцем полотном в Амстердаме. В конце 1790-х гг. Бенджамин и Абрахам Голдсмиды уже играли активную роль в финансовой жизни — позже им с таким успехом начнет подражать Натан, бросая вызов господству братьев Бэринг и их амстердамским партнерам, банку «Хоуп и Кº» (Норе & Со.). На первых порах он становился объектом такого же презрения — религиозно окрашенного, но по сути чисто экономического, — с каким семья уже сталкивалась во Франкфурте. Известно, что Натан вошел в новую среду благодаря деловым контактам его отца с Соломонсами. Однако после приезда в Англию он, очевидно, провел в Лондоне лишь несколько месяцев, после чего отправился на север, в Манчестер, где общественная обстановка была куда менее благоприятной. В

Манчестере имелась небольшая, пребывающая в зачаточном положении еврейская община, в которую в основном входили мелкие лавочники — торговцы старой одеждой, дешевыми украшениями, зонтиками и патентованными лекарствами («чудодейственными средствами»). Хотя в Манчестере власти накладывали на Натана куда меньше ограничений, чем во Франкфурте, трудно поверить, что Натана привлекло туда что-то, кроме бизнеса.

Насколько успешно шла у Натана «торговля тряпками», как иногда презрительно называли эту сферу деятельности? По его собственному признанию — весьма успешно, благодаря главным образом его деловой хватке: «…чем ближе я подъезжал к Англии, тем дешевле становились товары. Едва приехав в Манчестер, я истратил все свои деньги — настолько дешевы там были товары; и я получил хорошую прибыль. Вскоре я понял, что прибыльных статей три — сырье, окрашивание и производство тканей. Я сказал фабриканту: „Я буду поставлять вам сырье и краску, а вы мне — готовые изделия“. Таким образом, я получил троекратную, а не однократную прибыль и сумел продавать товары дешевле кого бы то ни было. В короткий срок мои 20 тысяч фунтов превратились в 60 тысяч. Весь мой успех основывался на одном принципе. Я сказал: я умею делать то же, что и другие, поэтому вполне могу продавать ткани по образцам — и все остальное тоже! Вот еще одно мое преимущество. Я действовал экспромтом, без подготовки. Я сразу же заключал сделку».

Неплохое резюме с изложением способа действий Натана, хотя, конечно, слишком упрощенное. Натан приехал в Ланкашир с заказами на английские ткани от своего отца; он продолжал получать такие заказы по почте. Оценив рыночные возможности установления качества и цены приемлемых тканей, он затем передавал заказы фабрикантам — не только в окрестностях Манчестера, но и владельцам предприятий, расположенных в Ноттингеме, Лидсе, Стокпорте и даже в Глазго. Обычно ткани производили субподрядчики-ткачи, которые работали у себя дома; затем ткани «подвергались окончательной отделке» в небольших красильных и печатных цехах, построенных в самом Манчестере и его окрестностях. Для того чтобы сбить цену на покупаемые им товары, Натан старался как можно чаще платить авансом «под расчет», для чего ему приходилось «заимствовать», то есть занимать деньги в лондонских банках «под три месяца» (на три месяца). Как он объяснял в декабре 1802 г.: «По вторникам и четвергам ткачи, которые живут в деревнях в двадцати милях вокруг Манчестера, привозят туда свои изделия, штук по двадцать или тридцать, одни больше, другие меньше, которые они продают здешним купцам в кредит на два, три и шесть месяцев. Но, поскольку они, как правило, всегда нуждаются в деньгах и готовы поступиться частью прибыли, чтобы получить деньги скорее, если показать им наличные, часто можно приобрести товар на 15–20 процентов дешевле».

Более того, Натану не нужно было платить более крупным фабрикантам до тех пор, пока их товар не доставлялся на континент. С другой стороны, нужно было ждать — как правило, два месяца — поступления ожидаемых платежей из Франкфурта. Очевидно, прибыль от подобных операций выражалась в форме простых процентных отчислений. Однако в то время, когда размер прибыли в текстильной промышленности мог достигать 20 %, тариф Натана был скромен: 5 % от себестоимости для покупок наличными с его склада и всего 9 % за товары, которые отправлялись в континентальную Европу. То была уловка для привлечения новых клиентов и увеличения доли на рынке. В письмах к потенциальным покупателям Натан постоянно подчеркивал, что его посредническая наценка ниже, чем у его конкурентов. Как он писал отцу в сентябре 1802 г.: «Ни один торговый дом в Манчестере не покупает товары дешевле — и даже так же дешево, — как я, и ни один не предпринимает столько усилий, как мы, чтобы получить прибыль». «Вы не сумеете найти в Манчестере другого такого посредника, который готов служить вам из такой же маленькой прибыли, как я, — заверял он нового клиента. — Я имею удовольствие прямо изложить вам свои планы: если вы будете иметь со мной дело в будущем, можете рассчитывать, что я пришлю вам товар не дороже любого…» Более того, по мере того, как его бизнес расширялся и он начал поставлять ткани не только фирме своего отца, Натан начал предлагать не только низкие цены, но также и разумные кредитные условия. Тому же самому покупателю он писал, что считает его деньги «в таком же надежном месте в ваших руках, как будто они… у меня в кармане». Его европейские покупатели обычно расплачивались векселями, подлежащими оплате через три месяца — а на самом деле проходило пять месяцев после того, как товар был поставлен (и оплачен) Натаном. Чем больше Натан мог заплатить наличными или «векселями на предъявителя», тем меньше он платил поставщикам. Чем больше кредита он предоставлял своим клиентам, тем больше клиентов привлекал. Вот в чем заключался его основной принцип.

Из писем того периода становится ясно, что на практике подобная система была очень напряженной. Во-первых, самому Натану приходилось много ездить для налаживания сети поставщиков и клиентов. Уже в ноябре 1800 г. он уехал из Манчестера в Шотландию, где, очевидно, нашел лучшую ткань или лучшие цены. Он ездил туда снова в 1801 и 1805 гг. Частые поездки в Лондон (вроде той, что он предпринял летом 1800 или 1801 г.) также были необходимы для поддержания хороших отношений с банкирами, поскольку он надеялся, что ему позволят превышать кредитный лимит. И хотя некоторые крупные покупатели присылали в Манчестер своих агентов, Натан предпочитал вести дела напрямую с европейскими фирмами. Он совершил не менее двух деловых поездок на ту сторону Ла-Манша, чтобы привлечь новые компании. Весной 1802 г. он побывал во Франции и Нидерландах, где наладил связи с фирмами в Париже, Нанси, Лионе, Льеже, Метце, Брюсселе, Маастрихте, Антверпене и Амстердаме. Перед возвращением в Англию он заехал также в Германию и Швейцарию, получив заказы от фирм из Гамбурга, Нюрнберга, Гейдельберга, Кельна, Мюнхена, Меммингена, Зальцбурга, Лейпцига, Кенигсберга и Базеля. В списке его клиентов на 1803 г. значится даже одна фирма из Москвы. Один из каталогов, которые он брал с собой в такие поездки, сохранился до наших дней; многочисленные страницы с наклеенными квадратиками ткани демонстрируют необычайное разнообразие узоров и фактуры ткани, какую могли тогда производить британские промышленники[15]. В свою очередь, частые отлучки означали, что значительная часть работы переходила к его служащим, главным образом Джозефу Барберу, англичанину-счетоводу, которого Натан нанял вскоре после своего приезда в Манчестер.

Однако никакие поездки не могли гарантировать своевременные поставки, а также, если уж на то пошло, соответствие поставленных товаров заказанным. Поэтому большая часть переписки Натана посвящена умасливанию фабрикантов, уговорам, чтобы те поставляли именно то, что было заказано. В то же время не было гарантий, что клиенты всегда будут довольны полученным товаром. Поэтому почти столько же времени приходилось тратить на торговлю задним числом из-за цены и качества партий товаров. Как он с горечью писал Гайзенхаймеру, «если я отсылаю товар, проходит два месяца, прежде чем я могу выставить счет, подлежащий оплате через 3 месяца, а потом… я не вижу своих денег пять или шесть месяцев… получить заказ не составляет труда, но совсем не так легко получить за него плату». Кроме того, Натан постоянно торговался со своими лондонскими банкирами из-за процентной ставки и очень высокой стоимости страхования, которую они запрашивали. Похоже, что такой напор с трех сторон вел к определенному расширению области деятельности самого Натана. Примерно в 1801 г. недовольство поставщиками вынудило его самого заняться производством — он приобрел уточно-мотальную машину в фирме «Бултон и Уоттс». Затем, в 1805 г., он объединил усилия еще с одним иммигрантом из Франкфурта, Немом Беером Риндскопфом (сыном делового партнера Майера Амшеля, Беера Нема), поручив последнему заниматься продажами. Вскоре Риндскопф уговорил Натана еще больше расширить сферу деятельности. Риндскопф размещал от имени Натана заказы не только на ткани, но также и на индиго, а позже на жемчуг, черепаховые панцири и слоновую кость (так называемые колониальные товары, ввозимые в Великобританию из заморских колоний). Постепенно Натан уделял все больше внимания различным кредитным операциям, связанным с его делами. Он постоянно интересовался лучшими условиями займов и учета векселей. Он вел дела с многими лондонскими банками, в число которых входили «Лион де Симонс» (Lyon de Symons), «Голдсмид и Д’Элиасон» (Goldsmid & D’Eliason) и «Даниэль Мокатта» (Daniel Mocatta), а также с континентальными банками, особенно «Пэриш и Кº» (Parish & Со.) и банком братьев Шрёдер. Как и его отец, он постепенно из купца превращался в торгового банкира.

Исступленная, нервная атмосфера тех начальных лет живо схвачена в уцелевших письмах Натана. Для того чтобы выжить и процветать на рынке, переполненном многочисленными малыми предприятиями, подверженном стремительным колебаниям цен, процентных ставок и почти полностью неурегулированном, требовалось сочетание сильной агрессивности и холодного расчета. Натан Ротшильд в изобилии обладал обоими этими качествами. Он с самых первых дней старался наладить со всеми партнерами особые отношения. В одном случае он послал банкиру Соломонсу бочонок вина в надежде получить лучшие условия страхования[16]. Но скоро в его переписке начинает преобладать дерзкий, даже задиристый тон, который, как кажется, давался ему естественнее всего. Уже в декабре 1800 г. он самоуверенно писал одному шотландскому фабриканту, у которого заказал партию ткани: «Если вы приложите все усилия к тому, чтобы угодить мне, и пришлете товар быстро, можете быть уверены, что в моей власти регулярно снабжать вас значительными заказами». Через две недели он подчеркнул следующее: «Со дня на день ожидаю заказов с континента. Я непременно окажу вам предпочтение, но хотел бы, чтобы… прежде чем я дам вам новые заказы, вы сначала исполнили уже полученные. Вы просите на исполнение еще 3 недели, но чем быстрее вы будете меня обслуживать и чем дешевле запросите, тем на большее число зак[азов] можете рассчитывать». Не получив ответа, Натан возмутился: «Странно, что от вас до сего дня нет никаких вестей. Когда я был в Глазго, вы обещали честно исполнить мой заказ немедленно, и вот прошло много времени, а вы не даете о себе знать. Если бы вы могли исполнять заказы за короткий срок, вы могли бы рассчитывать на более крупные заказы, ибо нет смысла передавать заказы, если они не исполняются к обещанному сроку». Другого шотландского фабриканта, затянувшего с поставкой заказанного им товара, он распекал еще энергичнее: «Полагаю, они находятся у вас в виде залога до тех пор, пока я не пришлю вам очень большой СЧЕТ, каковое поведение я считаю весьма неблагородным… Наверное, вы думаете, что я больше никогда не приеду ни в Глазго, ни в Пейсли, но даю вам честное слово, что я приеду снова через два ме[сяца], и надеюсь, что получу много товаров при помощи моих методов платежа».

Год спустя он, не колеблясь, обвинял в «крючкотворстве» французского покупателя, доставившего ему неудобства.

Временами Натану казалось, что он словно ведет войну со своими конкурентами. В одном случае он был «безмерно удивлен, узнав о самых скандальных и необоснованных слухах, которые столь изобретательно распускают по Франкфурту мои враги». Как он писал отцу, «в этой стране многие… с радостью готовы поддержать собственное доброе имя и состояние, уничтожив мои… Но я благодарю Господа за то, что занимаю столь прочное положение, что они не могут достичь своей цели, несмотря на свои злобные и жалкие нападки». Несомненно, конкуренты стремились обвести Натана вокруг пальца. Впрочем, можно предположить, что временами ссоры возникали из-за его взрывного характера. Так, гамбургский банкир Беренс во время мелкой ссоры назвал его «большим мошенником»: «…не могу не выразить своего изумления от тона, а также содержания [вашего письма]; подумать только, вы пытаетесь убедить меня в том, что вы добродетельны, как Катон, и тверды в стремлении держать свое слово, как Регул; однако остается сомнительным, удастся ли вам когда-нибудь убедить меня в таких своих качествах, ведь я не имел ни досуга, ни настроения заниматься изысканиями по этому поводу… Вы часто безумны, вот что я думаю. Или вы считаете, что способны запугать меня своими деньгами? У меня их столько же, сколько и у вас, и я даже не живу в Англии».

Однажды его компаньон Риндскопф совершил ошибку, покритиковав Натана на раннем этапе их сотрудничества. В последующем письме Риндскопфа содержится намек на то, что Натан болезненно воспринял критику: «Моя открытость по отношению к вам исходила из настоящей дружбы, какую я к вам питаю, и если я и допустил какое-либо несдержанное выражение, его следует приписать тогдашнему разочарованию и ни в коем случае не вине сердца… С моей стороны все предано забвению, и я надеюсь и желаю, что и вы, с вашей стороны, поступите так же и решите, что я, как и прежде, пишу моему старому другу м-ру Ротшильду». Когда один лондонский купец обвинил Натана в том, что он не ведет дела ни с кем, кроме «мошеннических банков», он вспылил: «Сэр, уверяю вас, что я не веду дела с другими банками, кроме тех, чьи респектабельность и солидность равны вашим; владельцы богатейших банкирских домов Лондона, Гамбурга и других мест Европы не мошенники, а именно с ними я веду дела… Я могу доказать кому угодно, что я никогда не допускал просрочки ссуд и не терял ни единого пенни из-за несостоятельности моих друзей, чего не было бы, веди я дела исключительно с мошенниками… Никто больше меня не ненавидит крючкотворство и жалобы».

Правда, в переменчивом мире текстильной промышленности начала XIX в. всегда было необычайно важно сохранить репутацию почтенного бизнесмена, поскольку от нее зависела кредитоспособность в глазах других. Тем не менее невольно сочувствуешь еще одному корреспонденту, который, очевидно, не смог смириться с крайней воинственностью Натана: «Великое несчастье состоит в том, что, как только вам ответили по одному пункту, ваше буйное воображение вынуждает вас подумать о другом, а человек деловой, у которого есть и другие дела, кроме вечных опровержений ложных обвинений всевозможного сорта, должен по природе своей испытывать отвращение к тому, чтобы следовать за вами по лабиринту ложных посылок и ошибочных утверждений, кои постоянно побуждает вас делать ваша богатая фантазия без всякой пользы для вас самих и к неудовольствию других».

Остается вопрос, насколько удачливым с финансовой точки зрения был на самом деле этот агрессивный молодой человек. Судя по косвенным доказательствам, можно предположить, что дела у Натана шли неплохо. К 1804 г., когда ему предоставили право гражданства, он владел домом на Даунинг-стрит в Ардвике, процветающем районе Манчестера, а также складами на Браун-стрит. Четыре года спустя у него появился «большой и поместительный» склад, примыкающий к «просторному, современному и прочному» дому по адресу: Мосли-стрит, 25, на «самой элегантной улице Манчестера». Существующие цифры оборота, какие удалось найти на период 1800–1811 гг., когда Натан закрыл свое отделение в Манчестере, подтверждают догадки о стремительном экономическом подъеме (см. ил. 1.2). Более того, если предположить, что он достиг прибыли, с погрешностью в сторону уменьшения, 5 % по оптовым продажам примерно в 800 тысяч ф. ст. за весь период, значит, вполне правдоподобным выглядит его последующее утверждение, адресованное Бакстону, что он, торгуя текстилем, заработал 40 тысяч ф. ст. С другой стороны, рост капитала шел совсем не так гладко, как сам Натан утверждал позднее. Как показывает ил. 1.2, хороший период начался в начале 1804 г. и продолжался до осени 1805 г., но за ним следовали почти два года низкого оборота. То же самое повторилось позже, когда стремительное расширение объема операций Натана в 1808 и 1809 гг. резко снизилось в 1810 г.

1.2. Оборот экспорта текстиля Натана, 1801–1811 гг. (в ф. ст.)

Такие резкие взлеты и падения не должны нас удивлять. Сфера деятельности, в какой подвизался Натан, даже в лучшие времена была подвержена резким сезонным и циклическим колебаниям. Натану же, помимо всего прочего, пришлось пережить последствия срыва поставок, вызванного Наполеоновскими войнами и всеми торговыми ограничениями Англии и континентальной Европы, которые характеризовали ту эпоху. Еще до того, как в 1803 г. возобновилась война между Англией и Францией, его предупредили о возможных эмбарго при торговле со странами, лежащими по ту сторону Ла-Манша[17]. Климат для бизнеса ухудшался уже в 1805 г., так что официальное введение блокады — по Берлинскому декрету, запрещалось ввозить товары из Великобритании на территории, находящиеся под властью французов (ноябрь 1806 г.), — просто подтвердило катастрофу. Как жаловался один корреспондент в ноябре 1805 г.: «Нынешнее время — самое опасное и самое несчастное для Континента… совершенно никакой торговли, рынок переполнен товаром [и] долги не отдаются». По крайней мере три фирмы, с которыми вел дела Натан, в том числе «М. М. Давид» (М. М. David) из Гамбурга, разорились в первые месяцы 1806 г., задолго до июня, когда была введена блокада. С того времени для компаний вроде той, что была у Натана, оставался выбор: залечь на дно или нарушать санкции, учитывая сопровождающий подобные действия риск. В мае 1806 г. Адмиралтейство конфисковало в Гулле пять кораблей и захватило контрабанды примерно на 20 тысяч фунтов, — товары, закупленные в Манчестере тремя купцами еврейского происхождения. Еще одного купца, приехавшего, чтобы просто рассчитаться с Натаном, арестовали в Стокпорте. Не отставали и французы: они арестовали Пэриша, нового гамбургского агента Натана, который вынужден был распродать свои товары с большим убытком, чтобы избежать их конфискации. Сохранившиеся копии писем свидетельствуют о том, что то был особенно трудный период для Натана, так как Риндскопфу становилось все труднее и труднее учитывать его векселя. В апреле 1806 г. Пэриш жаловался Майеру Амшелю, что его сын превысил кредитный лимит на 2 тысячи фунтов. А к концу августа он, судя по всему, задолжал Риндскопфу свыше 28 тысяч фунтов, причем долг он брал под 4,2 % годовых. Дела улучшились после Тильзитского мира, подписанного Наполеоном и русским царем; сообщения о мире достигли Натана через его брата Амшеля в июле 1807 г.; однако ограничения, связанные с торговлей через Ла-Манш, оставались в силе.

В таких условиях Натану оставалось только одно: вести дела нелегально. Короче говоря, он стал контрабандистом. В октябре 1807 г. он отправил партию кофе в Швецию через Амстердам на корабле, зарегистрированном в Америке, с фальшивыми голландскими документами. Другими излюбленными маршрутами контрабандистов были Гельголанд и балтийские порты. Конечно, застраховать контрабандный товар легально было невозможно, так что отправители очень рисковали. Зато и вознаграждение, судя по всему, было очень крупным. К 1808 г. Натан заслужил репутацию человека, который благодаря превосходным «управлению, способности судить о людях, дару предвидения и связям» регулярно «успешно доставлял товары на континент» — хотя «ни слова не говорилось… о том, как именно он посылал свои товары». Впрочем, восстановление бизнеса в 1808–1809 гг. было кратковременным. В сентябре 1809 г. в Риге захватили большую партию товаров; ее удалось освободить только посредством «взятки — и она стала поистине тяжким бременем». Еще одну партию постигла та же участь в Кенигсберге.

Последний удар ему нанесли в октябре 1810 г. во Франкфурте. По иронии судьбы, в этот день по Трианонскому мирному договору, подписанному 5 августа, запрет на некоторые виды импорта уже был ослаблен: так, легализовали ввоз так называемых «колониальных товаров». Однако большинство франкфуртских компаний по-прежнему занимались контрабандой, отчасти для того, чтобы не платить высокие пошлины на импорт, предписанные по новым законам, а отчасти — чтобы и дальше торговать товарами, которые считались чисто «британскими». Майер Амшель, например, только в июле 1810 г. принял не менее семи партий английских товаров на общую сумму в 45 тысяч фунтов. 14 октября Наполеон подписал в Фонтенбло императорский декрет, по которому в странах, занятых французскими войсками, все английские и колониальные товары, контрабандой ввезенные на их территорию, подлежали конфискации. Франкфурт оккупировали два пехотных полка. Вскоре, на основании доносов шпиона по фамилии Тьяр, около 234 компаний подверглись обыскам. У Майера Амшеля нашли контрабандных товаров на сумму в 60 тысяч гульденов. Примерно половину составлял краситель индиго, вероятнее всего, присланный Натаном. По условиям Трианонского договора, товары облагались налогом не только задним числом (так, на Майера Амшеля наложили штраф почти в 20 тысяч франков). Кроме того, все захваченные товары, общей стоимостью около 100 тысяч гульденов, были публично сожжены. Как замечал один очевидец, «степень общего замешательства, которое вызвала данная мера, превосходила любые описания». Хотя Майер Амшель отделался сравнительно легко — Бетманам, например, пришлось заплатить штраф на сумму в 360 с лишним тысяч франков, — кризис стал переломным. С тех пор торговля товарами потребления в бизнесе Ротшильдов постоянно шла на спад[18].

Для Натана перелом начался в октябре 1806 г., после его женитьбы на Ханне, дочери известного лондонского купца Леви Барента Коэна. Брак не только увеличил капитал Натана на размер приданого жены (3248 ф. ст.) и отдельной крупной суммы, полученной им от собственного отца; он также стал партнером одной из самых видных фигур лондонской еврейской общины. Именно с Коэном Натан занимался контрабандными делами в 1807 г.; и, подобно прежнему компаньону Натана, Риндскопфу, Коэн призывал молодого зятя расширять ассортимент товаров, которые тот экспортировал в страны континентальной Европы. Теперь Натан вывозил индийские и балтийские товары, а также британские ткани. Впрочем, такой шаг можно считать лишь промежуточным; к тому времени Натан уже решил заняться банковским делом. В глазах по крайней мере одного его манчестерского партнера он уже достиг этого в 1808 г., хотя в Лондоне его как банкира еще не знали. Первую контору он открыл летом 1808 г. по адресу Грейт-Сент-Хеленс, 12. Хотя, судя по самым первым бухгалтерским книгам, можно сказать, что в 1810 г. Натан уже проводил банковские операции, переезд из Манчестера затянулся, и лишь в начале июля 1811 г. он получил возможность официально объявить, «что отныне нижеподписавшийся Натан Мейер [так!] Ротшильд из Манчестера с сегодняшнего дня прекращает дела руководимой им фирмы „Братья Ротшильд“. Всех, кто вел дела с этой фирмой, просят присылать свои требования об оплате счетов Н. М. Ротшильду на его контору по адресу: Нью-Корт, Сент-Суизинс-Лейн, номер 2, Лондон»[19].

Натан проделал большой путь, оставив позади перенаселенную Юденгассе — и дискриминацию, символом которой служит «Юдензау» — всего за двенадцать лет. Но Натан Ротшильд не мог получить новый адрес в Сити в более благоприятное время.

Глава 2

Сокровище курфюрста

Старик… составил наше состояние.

Карл Ротшильд

Успехи Натана Ротшильда в стране, где началась промышленная революция, бесспорно, оказали влияние на операции его отца, оставшегося во Франкфурте. В этом смысле Ротшильды были подлинными детьми индустриальной эпохи. Однако подлинным источником экономического роста семьи современники считали именно параллельный успех Майера Амшеля в старомодной роли «придворного еврея». Более того, даже родные сыновья Майера Амшеля склонны были считать фундаментом семейного благосостояния его отношения с Вильгельмом IX, наследным принцем, правителем ландграфства, а после 1803 г. курфюрстом Гессен-Касселя. Начиная примерно с 1826 г., когда история получила огласку, миф о сокровищах курфюрста так часто пересказывали и дополняли столькими подробностями, что в нем никогда не сомневались всерьез. Однако пристальное изучение сохранившихся записей позволяет предположить, что важность роли курфюрста несколько преувеличивали или, во всяком случае, неверно истолковывали.

Вильгельм Гессен-Кассельский был почти ровесником Майера Амшеля и разделял его интерес не только к старинным монетам, но и вообще к любым деньгам. Однако во всех остальных отношениях трудно себе представить двух более разных людей — не в последнюю очередь из-за их религиозных убеждений. Отец Вильгельма, ландграф Гессен-Кассельский в молодости, в период между 1760 и 1785 гг., сильно напугал своих родственников-протестантов — не только отца, но и тестя, Георга II, короля Англии, — перейдя в католичество. В результате ландграфа лишили опеки над юным Вильгельмом. В годы Семилетней войны Вильгельма и его брата Карла послали в Данию, где они подпали под влияние еще одного протестантского монарха, Фредерика V, короля Дании, также состоящего в родстве по браку с Георгом II. В 1763 г. Вильгельм женился на его дочери. До смерти своего отца Вильгельм управлял маленьким независимым графством Ганау-Мюнценберг, которое находилось к северо-западу от Франкфурта. Однако, несмотря на огромное политическое значение, какое приобрела в его жизни религия, нельзя сказать, что Вильгельм чтил десять заповедей хотя бы отдаленно так же педантично, как его ровесник Майер Амшель, еврей, занимавший самое скромное общественное положение. Вильгельм прижил двенадцать незаконнорожденных детей от трех любовниц, в том числе четверых — от гессенской дворянки Каролине фон Шлотхайм и не менее семи — от швейцарки Розали Доротеи Риттер. Не считая нужным скрывать плоды своих супружеских измен, Вильгельм подарил всем своим внебрачным детям подходящие благородные титулы и фамилии — фон Гессенштайн, фон Хаймродт и фон Гайнау.

Однако преобладающим его грехом была алчность — искушение, которое постоянно одолевало его. Дело в том, что Гессен-Кассель, в отличие от подавляющего большинства крупных и мелких европейских государств в XVIII в., был богатым имперским княжеством; при вступлении Вильгельма на престол в казне насчитывалось от 30 до 40 млн гульденов. Кроме того, правитель, не скованный какими-либо политическими ограничениями, введенными в других частях Западной Европы, мог тратить это богатство как ему заблагорассудится: государственные активы практически приравнивались к личному состоянию правителя. Такое громадное накопление капитала было достигнуто в первую очередь благодаря сдаче внаем гессенской армии тому, кто готов был больше платить, — обычно Великобритании. Система достигла своего пика во время Войны за независимость США. Вильгельм принимал участие в таких «торговых операциях» еще до того, как сменил на престоле своего отца: он отправил из Ганау полк, состоявший примерно из двух тысяч солдат, сражаться за Георга III против мятежных колонистов. Условия были выгодными: Вильгельм получал 76 гульденов (около 7 ф. ст.) за человека плюс дополнительные 25 гульденов за каждого раненого и 76 — за каждого убитого. Деньги выплачивались не наличными, а в виде беспроцентных векселей, которые вначале поступали на счет Вильгельма в лондонском банке «Ван Ноттен и сын» (Van Notten & Son). Если Вильгельм желал обналичить векселя до срока погашения, он продавал их брокерам в Германии. Хотя он действительно тратил значительные суммы — например, на постройку себе нового дворца, Вильгельмсхёэ, — продавая векселя, он стремился так вложить свои сбережения, чтобы они принесли ему наивысший процент. И поскольку большинство его сверстников-принцев в Германии частенько нуждались в деньгах, он без труда добивался своего, давая им деньги взаймы.

Вот почему финансовая система Гессен-Касселя была более характерна не для небольшого государства, а скорее для крупного банка. В то время как казначейство (Kammerkasse) собирало регулярные доходы от королевских поместий и непрямых налогов, которыми затем расплачивались по регулярным гражданским расходам, военное казначейство (Kriegskasse) получало доходы не только от государственных налогов на собственность, но также и от сдачи внаем солдат. Кроме того, военное казначейство распоряжалось процентами от капиталовложений ландграфа. Если суммировать активы обоих финансовых учреждений, общие активы Вильгельма в 1806 г. доходили до 46 млн гульденов (более 4 млн ф. ст.). Больше половины этой суммы (28,8 млн гульденов) размещалось в виде займов другим немецким принцам, особенно герцогу Мекленбург-Стрелица и графу Липпе-Детмольда. Еще 4,6 млн гульденов было вложено в британские рентные облигации. То, что его чистый доход за вычетом всех расходов составлял около 900 тысяч гульденов, говорит само за себя: современники не так уж ошибались, считая его одним из богатейших европейских «капиталистов». Поэтому, с точки зрения Майера Амшеля, стремившегося стать крупным банкиром, Вильгельм обладал особой притягательностью. Прибыль можно было получить, не только покупая и перепродавая его английские векселя; можно было неплохо заработать, надежно вкладывая его огромные и постоянно растущие капиталы. Единственная проблема для Майера Амшеля заключалась в том, что эту прибыль уже получали другие.

Майер Амшель пытался закрепиться при дворе Вильгельма еще в то время, когда тот управлял Ганау. Однако в 1785 г., когда молодой ландграф после смерти отца переехал севернее, в Кассель, Майер Амшель по-прежнему оставался для него никем. Доподлинно известно, что в 1783 г. он запрашивал особый пропуск, позволявший ему покидать Юденгассе по воскресеньям. Из позднейшей переписки становится ясно, что в то время Майер Амшель уже начал проводить операции с английскими векселями. Но лишь начиная с 1789 г. он смог протиснуться на главный рынок таких облигаций в Касселе, предложив платить больше, чем уже известные тамошние компании. Даже тогда ему давали лишь самый скудный кредит — 800 ф. ст. (для сравнения, ведущий кассельский брокер, Фейдель Давид, получал кредит в 25 тысяч ф. ст.). Через год, запросив 10 тысяч ф. ст., он получил всего две тысячи[20]. Однако в то время Майер Амшель завязал взаимовыгодные дружеские отношения с «полезным человеком» — позже так же станут действовать его сыновья и внуки. Карл Фридрих Будерус поступил на службу к Вильгельму в качестве наставника его незаконнорожденных детей от Доротеи Риттер. В 1783 г. он перешел на службу в финансовое управление Ганау, а в 1792 г., в возрасте 33 лет, переехал в Кассель, где, быстро продвинувшись на государственной службе, поступил во всесильное военное казначейство.

Первой вехой сотрудничества Будеруса и Ротшильда можно считать 1794 г., когда Будерус недвусмысленно рекомендовал, чтобы Майеру Амшелю позволили присоединиться к пяти известным банкирским домам и участвовать в аукционе, где торговались английские облигации на сумму 150 тысяч ф. ст. Судя по всему, тогда к его рекомендации не прислушались. В 1796 г. Будерус повторил ее — и на сей раз успешно. Две нееврейские банковские компании, «Рюппель и Гарнир» (Riippell & Harnier) и «Прейе и Йордис» (Preye & Jordis) предложили военному казначейству облигации, выпущенные Франкфуртом, на миллион гульденов. Из них казначейство купило облигаций на 900 тысяч гульденов. Будерус намекнул Майеру Амшелю, что ему следует предложить продать казначейству оставшиеся облигации на сумму в 100 тысяч гульденов по более выгодной цене (97,5 % от номинала), чем предлагали другие банки (98 %). Едва ли такое предложение сулило прибыль, поскольку на франкфуртской бирже облигации котировались по номиналу (то есть 100 %), зато чуть большая скидка, предложенная Майером Амшелем, позволила ему закрепиться там, куда он давно стремился попасть. В 1798 г. большая часть английских облигаций на сумму в 37 тысяч ф. ст. была куплена за наличные Майером Амшелем, Рюппелем и Йордисом. В последующие годы Майер Амшель неуклонно увеличивал свою долю и в инвестициях Вильгельма. В итоге в 1801–1806 гг. он принял участие не менее чем в 11 крупных займах, из которых самыми важными были займы, предоставленные Дании, Гессен-Дармштадту, Бадену и ордену иоаннитов. Кроме того, он участвовал в покупках недвижимости от лица Вильгельма, продолжая в то же время поставлять ему его любимые медали.

Особый интерес представляют переговоры, приведшие к размещению различных датских займов, так как позволяют понять, как Майер Амшель вытеснял из бизнеса своих конкурентов. Сначала, в 1800 и 1801 гг., он довольствовался просто долей в займах, организованных, например, банкирским домом Бетманов или «Рюппелем и Гарниром». Вскоре они стали обращаться с ним как с равноправным партнером. Наконец, начиная примерно с 1804 г., ему удалось добиться монополии на дела с Данией, отчасти благодаря взяткам («чаевым») и скидкам, которые он предоставлял до одержимости скупому Вильгельму, отчасти благодаря хорошим отношениям, установившимся у него с гамбургским банкиром Й. Д. Лаветцем, который играл роль посредника между Касселем и Копенгагеном. Всего за тот период Майер Амшель продал Вильгельму датских облигаций стоимостью не менее 4,5 млн гульденов (около 450 тысяч ф. ст.); разместил три займа ландграфу Гессен-Дармштадтскому на общую сумму в 1,3 млн гульденов, из которых около половины принял Вильгельм, и один заем Бадену на 1,4 млн гульденов. Цифры весьма внушительные; вполне понятно, что успех Майера Амшеля возбуждал зависть и презрение среди его конкурентов. В 1806 г. «Рюппель и Гарнир» с горечью (но тщетно) жаловались, что некие «коммерческие конкуренты-евреи» распространяют клевету и порочат их доброе имя. Конкуренты, по их словам, похоже, считали, что «фамилия Ротшильд» заслужила больше доверия в Гессен-Касселе, чем само правительство Дании.

Такие недобрые чувства не были свойственны лишь банкирам-неевреям. В 1802 г. еврейская община Касселя подала жалобу на Майера Амшеля на том основании, что он во всех отношениях поселился в городе (где совершалась большая часть вышеописанных операций), не имея статуса «охраняемого еврея» и, соответственно, не исполняя обязанностей налогоплательщика. После того как Майера Амшеля обязали купить освобождение от всех полагающихся пошлин за 180 гульденов, он решил закрепить «охраняемый» статус за своим старшим сыном Амшелем. В своем прошении он с поразительной неискренностью уверял, что присутствие одного из Ротшильдов в Касселе «никоим образом не причинит ущерба деятельности местных купцов, а те, кто проводит операции с векселями, даже выгадают от этого, поскольку конкуренция всегда идет на пользу таким операциям». Ввиду упорного сопротивления представителей местной еврейской общины, а также из-за того, что Майер Амшель никак не мог решить, на чье имя — его самого или сына — следует выписать вид на жительство, документ был выдан не ранее июня 1806 г.[21]

И все же, несмотря на должность главного придворного поставщика (Oberhofagent), пожалованную ему в 1803 г., важно подчеркнуть, что на том этапе истинным банкиром можно считать не столько Майера Амшеля, сколько Вильгельма. Ротшильд во многом напоминал биржевого брокера, который стремился удовлетворить растущий спрос своего клиента на неименные облигации в противоположность ссудам частным лицам[22]. Обычно, когда Майер Амшель приобретал облигации для Вильгельма, его комиссия составляла не более 1,75–2 %, так что его общая прибыль от такой сферы деятельности, скорее всего, не превышала 300 тысяч гульденов. Более того, по крайней мере в двух случаях сам Майер Амшель занимал деньги у Вильгельма. В то же время важно помнить: хотя Вильгельма в тот период можно считать самым важным клиентом Майера Амшеля, курфюрст никоим образом не был его единственным клиентом. В период существования многочисленных государств Майер Амшель стремился завязать отношения по возможности с большим количеством княжеских дворов — задача, которую упрощали займы, размещенные им для Гессен-Касселя. К 1803 г. его назначили придворным поставщиком для ордена Святого Иоанна (после одного решительно неудачного займа), князя Турн-и-Таксис (наследственного генерал-оберпочтмейстера Священной Римской империи), ландграфа Гессен-Дармштадтского и Карла Фридриха Людвига Морица цу Изенбурга, графа Бюдингена. Самое почетное из этих назначений состоялось в 1800 г., когда Майер Амшель получил звание придворного поставщика австрийского императора. Так его наградили не только за его прежние заслуги в поставках «военного имущества», но еще и за сбор процентов по существенным займам императора у Гессен-Касселя. Единственная неудача постигла Майера Амшеля в 1802 г.: баварский двор игнорировал его прошение о звании поставщика.

Разумеется, важность таких должностей не следует преувеличивать. Например, в 1803 г. таможенные чиновники Гессен-Дармштадта просто отказались признавать привилегированный статус Майера Амшеля как придворного поставщика. Во всяком случае, вся система мелких княжеств с многочисленными накладывающимися друг на друга юрисдикциями, которая и позволяла подобным званиям процветать в XVIII в., находилась на грани беспрецедентного и революционного переворота — переворота, которому суждено было преобразить отношения Ротшильдов с их высокопоставленными покровителями. Вплоть до 1806 г. они зависели от курфюрста и его отношения к их операциям и возможным привилегиям, которые он мог им даровать. С течением времени Вильгельм понял, что постепенно попал в зависимость от Майера Амшеля и его сыновей.

Истоки мифа

Как мы видели, в 1790-е гг. уже имело место крупное столкновение Гессен-Касселя с революционной Францией. Его кульминацией стал артиллерийский обстрел Франкфурта в 1796 г., уничтоживший Юденгассе. В конце XVIII в. эти события лишь укрепили традиционные связи Касселя и Лондона: Вильгельм не впервые выслал войска против Франции в обмен на английские деньги. Правда, впоследствии он принял условия Люневильского мира (1801), по которому левый берег Рейна отходил Франции. Но в 1803 г., когда снова вспыхнула война между Англией и Францией, раскрытие карт стало почти неизбежным. Вильгельм был слишком тесно связан с Англией для того, чтобы последовать примеру тех 16 немецких государств, которые летом 1806 г. вышли из состава фактически прекратившей свое существование Священной Римской империи и под давлением Наполеона образовали Рейнский союз. Кроме того, Вильгельму так хотелось и дальше вести дела с различными государствами, которым требовалась его поддержка, что он не сознавал шаткости собственного положения. Наполеон предложил ему территорию Ганновера. Однако Вильгельм (ставший курфюрстом Гессен-Кассельским) ранее ссудил деньги Австрии и Пруссии, которые в 1805 г. примкнули к антифранцузской коалиции. Осенью 1806 г., после поражений прусской армии при Иене и Ауэрштадте, курфюрст очутился в весьма беззащитном положении. Ни поспешная демобилизация войск, ни запоздалая просьба принять Гессен-Кассель в Рейнский союз, ни даже знаки, которые он в отчаянии приказал воздвигнуть на границах — «Курфюршество Гессен: нейтральный статус», — не смягчили гнева Бонапарта, в чьих глазах Вильгельм теперь стал просто «фельдмаршалом на службе у Пруссии».

— Моя цель, — прямо говорил Наполеон, — отстранить Гессен-Кассельский дом от правления и вычеркнуть его из списка государств.

Вильгельму пришлось бежать: другого выхода он не видел. Вначале он направился во владения своего брата, в Готторп-Гольштейн, который тогда относился к Дании[23]. 2 ноября генерал Лагранж, занявший его дворец в Касселе, стал генералом-губернатором; через два дня Лагранж выпустил прокламацию, в которой официально объявлял о конфискации всех активов беглого курфюрста и угрожал всем, кто намерен укрывать их, военным трибуналом.

Если верить легенде, именно в то критическое время Вильгельм обратился к своему верному придворному поставщику Ротшильду, поспешно поручив его заботам все свое движимое имущество: «Французская армия уже вступала во Франкфурт, когда Ротшильду удалось закопать сокровища курфюрста в углу своего маленького сада. Свое собственное имущество, которое, в пересчете на деньги, равнялось примерно 40 тысячам талеров, он не спрятал, хорошо понимая: если он так поступит, у него проведут тщательный обыск и тогда найдут и заберут не только его имущество, но и имущество курфюрста. Республиканцы, которые, подобно древним филистимлянам, напали на Ротшильда, не оставили ему ни талера из его денег и ценностей. Более того, его, как и остальных евреев и граждан города, ввергли в крайнюю бедность, однако сокровище курфюрста было надежно спрятано…»

Согласно одной довольно распространенной версии, опубликованной в одной английской газете в 1836 г., после того как Майер Амшель в конце концов вернул деньги Вильгельму, тот ответил: «Я не возьму ни проценты, которые ты по своей честности мне предлагаешь, ни весь капитал из твоих рук. Процентов будет недостаточно, чтобы восполнить то, чего ты лишился, спасая мое имущество; и пусть мои деньги останутся в твоем распоряжении еще на двадцать лет всего под два процента».

Как уже упоминалось во введении, впервые история эта получила распространение в 1827 г., когда она появилась в «Общей немецкой энциклопедии для образованных классов» Ф. А. Брокгауза. Хотя есть все основания полагать, что к распространению истории причастны сами Ротшильды, впоследствии она разошлась так широко, что зажила своей жизнью — причем не в одном смысле. Вначале она призвана была проиллюстрировать исключительную честность членов семьи как держателей вкладов; предполагалось, что они скорее рискнут всем, но деньги клиентов сохранят и выплатят проценты по вкладу. Именно таким видится сюжет двух картин кисти Морица Даниэля Оппенгейма, заказанных членами семьи в 1861 г. Впрочем, в конце XIX в. историю стали рассматривать совершенно по-другому: сокровище курфюрста превратилось в «кровавые деньги», потому что они были нажиты путем сдачи внаем солдат. Ну а Майер Амшель не просто сохранил сокровище, но пустил его в рост. Положительная и отрицательная версии мифа ярко противопоставлены в американском и немецком фильмах «Дом Ротшильдов» (1934) и «Ротшильды» (1940).

Давно уже стало ясно, что вся история — вымысел, хотя в ней, как и во многих мифах, окружающих Ротшильдов, содержится крохотное зерно истины. На самом деле после французской оккупации движимое имущество Вильгельма оказалось рассредоточено в разных местах. Во владение Майера Амшеля попали лишь относительно мелкие его части. Некоторые самые важные ценности — главным образом облигации (без купонов, которые хранились отдельно) — Будерус успешно вывез из Касселя контрабандой. В начале ноября Будерус предпринял рискованную вылазку в Итцехо через линии французских войск. Однако основная масса ценностей хранилась в тайниках в загородных резиденциях Вильгельма. Согласно подробному списку, тщательно составленному самим курфюрстом, 24 сундука — в которых хранились не только ценные бумаги и купоны, но и счета, столовое серебро и одежда — были спрятаны под лестницей в северном крыле Вильгельмсхёэ, а еще 24 сундука, в которых хранились, в числе прочего, документы военного казначейства, надежно укрыли в другом крыле дворца. В погребе расположенного неподалеку Лёвенбурга спрятали еще 24 сундука, в которых в том числе находились ценные бумаги, принадлежавшие любовнице курфюрста, а также официальные документы, фарфор и одежда. Наконец, в охотничьем домике в Сабабурге хранилось 47 сундуков, в большинстве из которых лежало столовое серебро. На самом деле почти все сокровища достались бы французам, которым не составило труда добыть опись серебра курфюрста, если бы не удалось заключить сделку с Лагранжем. В обмен на взятку в размере 260 тысяч франков (скромную, учитывая обстоятельства) он согласился закрыть глаза на «таинственное похищение» 42 сундуков. Остальные были конфискованы. Итак, в ночь на 8 ноября один из служащих курфюрста вывез несколько экипажей с «освобожденными» сундуками в Гоф-Штёльцинген, где их разделили. Некоторые самые важные документы (в том числе бумаги, связанные с лондонскими капиталовложениями курфюрста) военный советник Леннеп увез назад в Кассель; 10 сундуков поместили в мюнхенский банк Тор-беке, причем два из них отправили в Шлезвиг, а остальные — в Айзенах; и еще 19 сундуков тайно вывезли во Франкфурт и доверили банку «Прейе и Иордис».

К тому времени Лагранж понял, что назначил приближенным курфюрста слишком низкую цену. После того как ему удалось захватить часть ранее выпущенных сундуков, он потребовал больше денег. В конце концов, стороны пришли к согласию: в обмен на выплату еще одной, более солидной, суммы Лагранж обещал снизить общую стоимость активов курфюрста. Составили список на общую сумму в 19,8 млн гульденов (в списке значились главным образом крупные займы, выданные другим немецким князьям). Этот список считался «официальной» французской описью. Затем все документы, имеющие отношение к другим активам курфюрста — по приблизительным подсчетам, на сумму 27 млн гульденов, — передали Будерусу. Часть документов переправили курфюрсту в Шлезвиг. Часть осталась у Будеруса. Оставшиеся бумаги, главным образом обычные документы военного казначейства и документы, связанные с личными средствами курфюрста, уложили в четыре сундука. Именно эти четыре сундука отдали на хранение Майеру Амшелю. Еще в нескольких сундуках хранились медали и некоторые облигации; летом следующего года, после того как курфюрст покинул Итцехо и уехал на территорию Австрии, их тоже временно поручили заботам Майера Амшеля в Гамбурге[24]. Вот и все.

Впрочем, такой прозаический отчет принижает роль Ротшильдов в спасении сокровищ ссыльного курфюрста. Во-первых, Вильгельму по-прежнему нужен был искусный биржевой брокер и консультант по инвестициям. Поскольку ему удалось сохранить активов на 27 млн гульденов, его доход от капиталовложений оставался существенным даже за вычетом дополнительных расходов, вызванных ссылкой. (Согласно выкладкам Бергхоффера, остаток составлял около 740 тысяч гульденов в год.) В задачу Майера Амшеля в тот период частично вменялся сбор этих процентов у разных должников. Вдобавок он должен был вкладывать собранные средства в новые займы. Так, он организовал заем в 100 тысяч гульденов для казначейства Ганау и большой заем для графа Карла фон Ханна цу Ремплин (распутного «графа-театрала», которого родственники вскоре после того поместили под опеку). Он присматривал и за текущим счетом, то есть за теми деньгами, которые курфюрст доверил Будерусу. В одном случае, по предложению Будеруса, Майер Амшель также занял деньги у самого курфюрста. Он выкупил значительную часть собранной курфюрстом коллекции монет, которая ранее была распродана и разошлась по разным владельцам, а также 14 бочонков с вином, ранее украденных из погребов Ганау. Майер Амшель отвечал и за различные денежные переводы, которые необходимо было совершать курфюрсту в военных и дипломатических целях: выплаты гессенским военнопленным, которых удерживали французы, князю Виттгенштейну, который предложил свои дипломатические услуги, а также — в 1813 г. — России и Пруссии. Сыну курфюрста, который находился в Берлине, Майер Амшель ссудил в общей сложности 160 тысяч гульденов. Кроме того, он надзирал за финансами любовницы курфюрста, графини фон Шлотхайм. Известно, что он также продал курфюрсту кольцо с бриллиантом.

Судя по всему, все это были мелочи, и большая часть сделок не приносила прибыли. В 1809 и 1810 гг. много времени было потрачено на окончившуюся неудачей помощь австрийскому казначейству. Согласно замыслу, предполагалось перевести императору часть активов Вильгельма — номинальной стоимостью свыше 10 млн гульденов. Однако одна услуга, оказанная Ротшильдами, стоила всех остальных: управление его английскими инвестициями. Позже Натан утверждал, что «князь Гессен-Кассельский… дал моему отцу эти деньги; нельзя было терять времени; он посла л их мне. Неожиданно почтой прибыли 600 тысяч фунтов; и я так хорошо распорядился ими, что князь сделал мне подарок: отдал все свое вино и лен». На первый взгляд рассказ Натана правдоподобен: одним из самых важных последствий Наполеоновских войн стала большая миграция капитала с континента в Лондон. Что же касается легенды о сокровище, в действительности все было гораздо сложнее.

В начале своего изгнания Вильгельм уже обладал значительным английским портфелем, куда главным образом входили рентные бумаги номинальной стоимостью 635 400 ф. ст.; выплачиваемые по ним проценты составляли 20 426 фунтов в год. Вдобавок курфюрст дал взаймы значительную сумму — около 200 тысяч ф. ст. — принцу Уэльскому и его братьям (хотя они обычно просрочивали выплату процентов). Будучи союзником британских монархов, Вильгельм в 1807–1810 гг. также получал денежные ассигнования в размере 100 150 ф. ст.[25] Оставался важный вопрос — что делать с выплатами процентов и ассигнованиями, поскольку их переводили на текущий счет Вильгельма в банке Ван Ноттена. Уже в 1807 г., то есть за некоторое время до его переезда из Манчестера в Лондон, Натан связался с Лоренцем, посланником Вильгельма в Лондоне. Он предлагал выгодно инвестировать эти деньги, однако ему отказали по недвусмысленному приказу курфюрста[26]. И только два года спустя, снова по совету Будеруса, Майеру Амшелю поручили купить трехпроцентные консоли (государственную ренту с правом досрочного погашения или то, что сейчас назвали бы первоклассными ценными бумагами) по номиналу в 150 тысяч ф. ст., по 73,5 (то есть за 73,5 % от их номинальной стоимости или цены при погашении). До конца 1813 г. ему предстояло провести еще 9 таких операций на общую сумму в 664 850 ф. ст. Вот на какие деньги позже ссылался Натан в беседе с Бакстоном. Его брат Карл также упоминал о них, когда в 1814 г. заметил, что «старик… — он имел в виду Вильгельма, — составил наше состояние. Если бы у Натана не оказалось трехсот тысяч фунтов курфюрста [так!] в руках, у него ничего бы не получилось».

Как покупка консолей для другого лица сыграла столь решающую роль для Ротшильдов? Ответ лежит в способе, каким проводились инвестиции. На первый взгляд, на такой сделке много не заработаешь, ведь Майер Амшель получал комиссию всего в 1/8 % с каждой покупки. Однако при ближайшем рассмотрении выясняется нечто более важное. Вильгельм не перечислял всю сумму для каждой покупки; Ротшильды фактически покупали консоли пусть и на имя курфюрста, но на деньги, которые они в основном занимали. Пожелай они, могли бы заплатить всего долю от рыночной цены, откладывая полную выплату до даты завершения сделки. Но тогда им пришлось бы заняться двойной спекуляцией: на цене консолей и на обменном курсе гульдена к фунту стерлингов. Майер Амшель предпочел этого не делать. Он рад был получить прибыль на разнице между согласованными с Вильгельмом ценой и обменным курсом — и фактической ценой и обменным курсом, выплачиваемым его сыном в Лондоне. Первые три раза разница в цене составляла около 2 %, поскольку при завершении Британской кампании против Наполеона консоли падали. Вероятно (хотя доказать это невозможно), Майер Амшель также получал какую-то прибыль от разницы в обменных курсах.

Скорее всего, курфюрст подозревал, что происходит: летом 1811 г., когда консоли достигли минимума в 62,5, он приказал приостановить закупки и до мая следующего года перестал переводить деньги на покрытие предыдущих закупок. Вероятно, такое его решение вполне устраивало Ротшильдов. Дело в том, что консоли оставались зарегистрированными на имя Натана до тех пор, пока Вильгельм полностью не расплачивался за них. Это означало, например, что даже в марте 1813 г. консоли номинальной стоимостью в 121 тысячу ф. ст. фактически принадлежали Натану. Конечно, по большей части они были куплены на занятые деньги, и с того времени, как приходил перевод от курфюрста, и до того, как бумаги официально пересылались ему или его агентам, Ротшильдам также необходимо было выплачивать проценты. С другой стороны, возможна была определенная задержка, учитывая трудность в пересылке свидетельств о праве собственности из Лондона курфюрсту в Прагу[27]. Какую бы прибыль Натан ни получал на разнице в рыночной цене и обменном курсе, покупки консолей на сумму 600 с лишним тысяч фунтов и фактическое владение 100 с лишним тысячами фунтов стали для старожилов лондонского Сити сигналом о приходе новой финансовой империи. В этом смысле, как позже заметил Карл, Натан обладал своего рода «страховкой» — его действия создавали у других впечатление о капиталах, существенно превосходящих те, что на самом деле находились в распоряжении семьи. Важность последнего соображения Амшель подчеркивал в письме брату от 1818 г.: «Наш добрый Натан не смог бы довести свое состояние с помощью военных облигаций до размера 132 тысячи фунтов и вести все дела, если бы… мы не приобрели для него в Праге большую часть бумаг курфюрста, которыми он управлял… Вплоть до того времени Натан даже не знал, что такое облигации». В целом можно сказать, что благодаря войне Ротшильды присвоили значительную часть финансовой мощи Вильгельма.

С другой стороны, за такую «страховку» приходилось платить большим риском в континентальной Европе. Обслуживая Вильгельма, Ротшильды в самом деле сильно рисковали. Французские власти были настроены серьезно — они приготовились воспользоваться всеми доступными им средствами, чтобы отыскать сокровища курфюрста. Так, в Берлинской конвенции 1808 г. Наполеон сделал соблазнительное предложение для многочисленных должников Вильгельма; он предлагал им выплачивать долги не курфюрсту, а французским властям. Взамен им обещали скостить значительную часть долга. Что еще более тревожно, после отъезда генерала Лагранжа договоренность с ним утратила силу. Французские полицейские обыскивали конторы Майера Амшеля, а также контору банка «Прейе и Иордис». Возможно, именно тогда четыре сундука, находившиеся на хранении у Майера Амшеля, спрятали в тайном погребе, описанном выше. В августе 1808 г. Соломона и представителя еще одного банкирского дома, который подозревали в операциях в пользу Вильгельма, допрашивал французский полицейский чин. Через месяц ненадолго арестовали Будеруса и Леннепа. То же самое повторилось летом следующего года, на волне мелких антифранцузских мятежей. По приказу особого комиссара полиции в Вестфалии — человека по фамилии Саванье — Будеруса и Леннепа снова арестовали. Позже, видимо по доносу кого-то из конкурентов Ротшильдов, Саванье вместе с главой полиции Франкфурта нагрянул в контору Майера Амшеля. Последовал беспорядочный допрос, в ходе которого французы пытались заставить Майера Амшеля признаться в том, что он от имени Вильгельма снабжал деньгами зачинщиков недавнего мятежа.

Несомненно, у Саванье были хорошие осведомители. Он знал о поездках Майера Амшеля в Гамбург и Итцехо в 1807 г. — когда он «провел несколько часов [с курфюрстом] в его кабинете, гулял с ним по саду и беседовал с ним». Кроме того, Саванье было известно о сделках Майера Амшеля с Будерусом. Однако Майер Амшель отговаривался тем, что «из-за тяжелой болезни, которой он страдает уже много лет, у него провалы в памяти». Да, он действительно ездил в Гамбург, но только для того, чтобы выручить свои товары, которые по ошибке признали контрабандой. Да, он знаком с Будерусом и Леннепом, но он «никогда им не доверял, так же, как ни один из них не был его настоящим другом, а просто казался таковым в глазах всего мира». Да, он был придворным поставщиком курфюрста и в прошлом размещал от его имени займы в Дании, а может, в Эмдене? Нет, он не передавал Будерусу деньги; наоборот, он получил от Будеруса 20 тысяч гульденов, из которых производил различные платежи, хотя кому он платил, он не может вспомнить.

На следующий день Саванье устроил допрос Соломону, 15-летнему Якобу, жене Соломона, жене Амшеля и даже жене Майера Амшеля, Гутле. Все всё отрицали. В особенности Гутле была олицетворением женской невинности: «Она вообще ничего не знает, она весь год сидела дома и не имеет никакого отношения к делам. Она никогда не видела [Будеруса], а занимается только домашними делами». В конце концов Саванье пришлось признать поражение и, подобно многим наполеоновским чиновникам после встречи с Ротшильдами, договориться о небольшом «займе». Все еще больше упростилось в 1810 г., когда Франкфурт превратился в великое герцогство под прямым управлением барона Карла Теодора Антона фон Дальберга, прежде майнцского архиепископа, а с 1806 г. князя-примаса Рейнского союза.

Майер Амшель заранее, за три года до описываемых событий, пробовал снискать расположение Дальберга, предложив тому неизбежный заем. Теперь же он предложил провести выплату 440 тысяч гульденов, дабы закрепить эмансипацию франкфуртских евреев, учтя векселя на общую сумму 290 тысяч гульденов, и выдать Дальбергу авансом 80 тысяч гульденов на поездку в Париж по случаю крещения сына Наполеона. Более того, вскоре Майер Амшель уже официально действовал как «придворный поставщик» Дальберга, помогая ему в спекулятивных покупках земли, которую приобретали на деньги, выплаченные франкфуртскими евреями. Признаком уважения, с каким Дальберг относился к Майеру Амшелю, стало то, что Дальберг назначил его в коллегию выборщиков нового департамента Ганау, наряду с видными неевреями, такими, например, как Симон Мориц фон Бетман. Неизвестно, знал ли Дальберг, что Майер Амшель одновременно продолжает служить человеку, чьим самым горячим желанием было выгнать его и его французских покровителей из Гессен-Касселя. Кстати, странное совпадение: всего за несколько лет до того Майер Амшель организовал выплату около 620 тысяч гульденов от курфюрста в Австрию, чтобы оплатить войско и лошадей в кампании 1809 г. против Франции. Вскоре после смерти Майера Амшеля его сын Амшель авансом выдал Дальбергу 255 тысяч гульденов — отчасти на покупку лошадей для французской армии!

Возможно, конечно, что Майер Амшель — как и Будерус, который также занял при Дальберге официальный пост, — больше не надеялся на то, что Вильгельма восстановят в правах. Но, если даже и так, он и курфюрста не списывал со счетов. Он просто поддерживал обе стороны. У такой стратегии имелись свои очевидные преимущества, и в будущем она станет часто применяться Ротшильдами в начале партии. Однако двойной агент всегда рискует лишиться доверия обеих сторон и проиграть, кто бы ни победил. Поэтому неудивительно, что в годы изгнания курфюрста Майер Амшель развил склонность к скрытности — еще один из его самых часто повторяемых заветов потомкам. Сначала он просто устал. В первые годы изгнания курфюрста они с сыном Карлом совершали частые поездки в окрестности Итцехо. Более того, специально с этой целью они открыли постоянное представительство в Гамбурге — и регулярно и открыто вели переписку с одним из самых старших сановников курфюрста Кнатцем. Как мы видели, это не ускользнуло от внимания французской полиции, и Майеру Амшелю быстро дали понять, что «в наши дни надо работать очень осторожно». К середине 1808 г. переписка Ротшильдов с приближенными курфюрста, по большей части через Будеруса и Лаветца, велась с помощью примитивного шифра. Будеруса называли «бароном фон Вальдшмидт», Кнатца — «Иоханном Вебером», Майера Амшеля — «Петером Арнольди» или «Арнольдом», а самого Вильгельма по-разному: то «господином фон Голдштейном», то «Иоханнесом Адлером», то «Патроном». Английские инвестиции курфюрста назывались «сырой рыбой» (каламбур, основанный на немецком названии трески, Stockfish). Для дополнительной безопасности — «чем осторожнее, тем лучше» — письма посылались не Майеру Амшелю, а Иуде Зихелю, чей сын Бернард в 1802 г. женился на Изабелле Ротшильд. После бегства курфюрста из Дании на юг, в Прагу, когда Карл и Амшель ездили туда, чтобы встретиться с ним, переписка пряталась в специально устроенных тайных отделениях. Иногда Ротшильды в виде предосторожности даже транслитерировали уличающие их письма древнееврейскими буквами. И вполне вероятно, что в тот период велись две копии бухгалтерских книг, одна полная, другая особо «отредактированная» для того, чтобы ее можно было показывать властям. Такие предосторожности были оправданными: вдобавок к обыскам и допросам, описанным выше, французской полиции в 1811 г. удалось перехватить по крайней мере одно письмо.

И на территории Австрийской империи за Ротшильдами пристально следила полиция. Конечно, у них было меньше оснований опасаться австрийских властей, но никто не гарантировал, что отношения между Вильгельмом и императором и дальше останутся дружескими. Более того, после победы французов над австрийцами при Ваграме казалось вполне вероятным, что курфюрста снова вынудят переехать. Да и провал финансовых переговоров отнюдь не располагал их по отношению к властям в Вене. Поэтому Ротшильды продолжали действовать за завесой тайны даже в Праге, из-за чего полиция приходила иногда к преувеличенным выводам об их политической роли:

«[Этот еврей] Амшель стоит во главе важного пропагандистского заговора в пользу курфюрста, ветви которого тянутся через территории бывшего Гессена… Такие предположения основаны на фактах: всякий раз, когда я вхожу к курфюрсту, я застаю там Ротшильда… обычно в обществе военного советника Шминке и военного секретаря Кнатца, и они уходят в свои комнаты, а у Ротшильда обычно с собой бумаги. Можно предположить, что их цели никоим образом не враждебны Австрии, поскольку курфюрсту не терпится получить назад свои владения, так что весьма сомнительно, чтобы организации и сообщества, чьим руководящим духом, скорее всего, является Ротшильд, всецело заняты реакцией народа и другими мерами, которые необходимо предпринять, если Австрии повезет одержать победу над Францией и Германией. Благодаря своим обширным коммерческим связям он, вероятно, может достичь этого легче, чем другие… и он может скрывать свои махинации под видом деловых операций».

Несмотря на то что ради курфюрста Ротшильды сильно рисковали, Вильгельм никогда не доверял им безоговорочно. Никакая часть мифа о спрятанных сокровищах так не далека от истины, как то, что курфюрст был якобы очень благодарен Майеру Амшелю за его труды. Наоборот, Майеру Амшелю приходилось выносить многочисленные приступы паранойи курфюрста. Вильгельм всегда подозревал, что Майер Амшель может выдать его французам. Позже он начал беспокоиться, как бы его агент не запустил руку в кассу. Эти подозрения подпитывали многочисленные недоброжелатели. Так, Вильгельм обвинил Майера Амшеля в том, что тот обманывает его с процентами от английских ценных бумаг. Он также утверждал, что Майер Амшель намеренно удерживает у себя ценности, порученные ему в Гамбурге. Все это время Майеру Амшелю приходилось просить Будеруса переубеждать курфюрста. Будерус осыпал его безграничными похвалами. Как он говорил Вильгельму, он доверяет Майеру Амшелю, потому что «самые пунктуальные платежи, какие только можно от него ожидать, точность, с какой он всегда придерживается официального обменного курса в день операции, убеждение, что он никогда никому не раскроет операции вашего величества, и то, что он всегда обращался с активами с такой заботой, что французские чиновники, которых послали допросить его, чтобы узнать, получал ли он английские деньги от вашего имени, не нашли ни следа этих денег в его книгах, которые им показали».

Однако, по иронии судьбы, похвалы Будеруса также нельзя считать объективными. Дело в том, что он, без ведома курфюрста, заключил соглашение с Майером Амшелем, по которому по сути становился «спящим компаньоном» (компаньоном, не участвующим активно в деле фирмы Ротшильдов). В обмен на вложение 20 тысяч гульденов — суммы, которую, как предполагалось, получил Майер Амшель, когда его допрашивал Саванье, — Будерус обещал «консультировать фирму во всех делах по мере возможностей и соблюдать ее интересы, насколько он сочтет практичным». В свете этого — не говоря уже об операциях, которые проводил Майер Амшель с французскими властями и с Дальбергом, — недоверие курфюрста уже не кажется паранойей. Как постепенно понял Вильгельм, умение Ротшильдов налаживать новые деловые связи освобождало их от их прежней зависимости от него. Когда в мае 1812 г. он попросил, чтобы один из сыновей Майера Амшеля переехал в Прагу и выступал своего рода придворным поставщиком в изгнании, ему вежливо, но твердо отказали.

Поэтому слова Карла, что «старик» составил их состояние, можно считать некоторым преувеличением. В 1797 г. капитал Майера Амшеля равнялся 108 504 гульденам (около 10 тысяч ф. ст.). Через десять лет, согласно балансовому отчету, общая сумма равнялась 514 500 гульденам (около 50 тысяч ф. ст.)[28]. Кажется маловероятным, чтобы дела, которые он вел в тот период с Вильгельмом, имели такое же значение, как экспортно-импортные операции между Франкфуртом и Манчестером. Во всяком случае, к 1810 г. капитал фирмы увеличился до 800 тысяч гульденов (около 80 тысяч ф. ст.), и значительная часть этого прироста, возможно, появилась из дохода от управления портфелем Вильгельма. Но истинное значение сокровищ курфюрста, как недвусмысленно признавали и Карл, и Амшель, заключалось в том, что оно помогло Натану сделать рывок. Из манчестерского купца он превратился в лондонского банкира. Как только цель была достигнута, «старик» стал уже не так нужен Ротшильдам.

Наследие Майера Амшеля

Примерно в то время Будерус написал Вильгельму письмо, в котором содержится довольно точный отчет о сфере деятельности компании в последние месяцы жизни ее основателя: «Их отец стар и болен. Его старший сын, Амшель Майер, и его второй сын, Соломон, который слаб здоровьем, незаменимы для его обширных операций. Третий [так!] сын, Карл, почти всегда ездит по делам вашего величества, четвертый [так!] сын Натан весьма кстати обосновался в Лондоне, а младший, Джеймс, проводит время в поездках между Лондоном и Парижем».

На том этапе власть в компании фактически перешла от Майера Амшеля к пяти его сыновьям. Однако всего за несколько лет до того старик еще играл роль «хозяина в доме». Как можно видеть из переписки, даже деятельный, сообразительный Натан, переехавший в Англию, еще в 1805 г. вынужден был действовать, повинуясь отцовским приказам. С братьями же его обращались больше как со служащими:

«Амшель пишет, что Калман [Карл] хотел бы к тебе приехать, но какой в том смысл? <…> Калман по-прежнему нужен мне здесь, во Франкфурте, а тебе он пригодится куда меньше… Ему очень хочется уехать в Лондон. Но не думаю, что это разумно с точки зрения нашего дома, так как Соломону приходится тяжело — он реализует ценные бумаги и оплачивает счета. Кроме того, у него есть свои обязанности… [Если Калман уедет], то все операции с товарами придется проводить через Зелигмана, Абрахама Шнаппера и Майера Шнаппера, его сына, потому что, хотя Якоб [Джеймс] уже в конторе, он совсем недавно проходил свою бар-мицву. Так что Калману в самом деле необходимо оставаться с нами. Он очень хочет поехать в Лондон, и если он тебе нужен, я его отпущу. Но глупо не оставлять Калмана здесь еще несколько лет, пока не подрастет Якоб. Не пиши Калману, что я так тебе сказал… Более того, дорогой мой сын Натан, когда будешь писать сыну моему Калману, советую побольше его хвалить. С Божьей помощью, человек он очень умный для своего возраста, хотя, пожалуй, слишком смел… Он очень хочет поехать к тебе, но я… не хочу, чтобы милый мальчик, пусть он живет до ста лет, переплывал море всего на три недели, а мы не обойдемся без него, если он будет отсутствовать более долгий срок, поскольку, как я тебе уже писал, у Амшеля дела в Касселе. Как бы я ни хотел, чтобы мой сын Калман поехал в Лондон на три недели, поездка затянется на полгода, а обучить самодовольных чужаков вести мои операции с индиго просто невозможно».

Майер Амшель настоял на своем, и Карл остался; возможно, в виде уступки через три года в помощь Натану прислали Джеймса.

Как видно из данного письма, зятья Майера Амшеля, Шнапперы, также принимали участие в семейных операциях — как, возможно, и Зихели, в чью семью вышла замуж Изабелла, а также братья Бейфус, Зелигман и Майер, которые в 1808 и 1811 гг. женились соответственно на Бабетте и Юлии. Кроме того, Майер Амшель был прекрасно осведомлен о работе Натана в компании с Риндскопфом и его тестем Леви Барентом Коэном. Но Майер Амшель с самого начала не подпускал зятьев к управлению фирмой; весьма показательно то, что он называет Шнапперов «чужаками». В том же письме Натану он задавал характерный вопрос: «Милый Натан, попадают ли мои письма только в твои руки, чтобы можно было писать, как мне хочется, или ты читаешь наши письма всей своей семье [имеются в виду родственники Натана по браку, Коэны]? Дай мне знать». Даже на раннем этапе Майер Амшель сформулировал правило, которому Ротшильды неукоснительно следовали на протяжении ста с лишним лет: «внутренним кругом» в делах, связанных с управлением компанией, считались только его потомки по мужской линии. На практике это сводилось к различиям между семейной или личной перепиской — такие послания почти всегда написаны древнееврейскими буквами — и деловой перепиской, которая обычно велась на немецком, французском или английском языках и составлялась клерками. Майер Амшель не однажды вынужден был делать выговор Натану за то, что тот забывал о таком различии: «В последний раз повторяю, что твои письма, написанные древнееврейскими буквами, возможно, и хороши для семейных целей, но отчитываться и писать о делах ты должен на немецком, французском или английском; я не могу давать своим служащим читать твои неразборчивые древнееврейские письмена, где дела мешаются с семейными новостями, если им нужно хорошо вести свои книги — соответственно, из-за этого возникает много путаницы». Конечно, для историка именно такие письма — хотя в них много повторов и они не так структурированы — представляют гораздо большую ценность.

Превращение семейной фирмы в «Майер Амшель Ротшильд и сыновья» произошло в сентябре 1810 г., когда Майер Амшель и три его сына — Амшель, Соломон и Карл — выпустили печатный циркуляр, в котором объявляли, что отныне они действуют как партнеры (wirkliche Theilhaber) в новой компании (Gesellschaft). За год до того, когда Саванье допрашивал членов семьи, Майер Амшель еще называл себя единственным владельцем (Inhaber) фирмы, в то время как сыновья назывались просто его «помощниками» (Gehul-fen). Однако, возможно, тогда Майер Амшель лгал, чтобы защитить сыновей на тот случай, если бы Саванье решил подать на фирму в суд. В начале года именно Амшель, Соломон и Карл вели переговоры о покупке освободившегося участка земли на Юденгассе (после того, как там, наконец, началась реконструкция), чтобы построить подходящую контору для компании. А в сентябре 1810 г., когда составили официальный договор об учреждении компании, в преамбуле недвусмысленно утверждалось, что ранее «существовала торговая компания», в которой Майер Амшель, Амшель и Соломон были «компаньонами». Главная цель договора 1810 г. заключалась в том, чтобы включить в число компаньонов и Карла, выделив ему долю в 30 тысяч гульденов из общего капитала в 800 тысяч гульденов. Майеру Амшелю принадлежала доля в 370 тысяч гульденов, Амшелю — в 185 тысяч гульденов и Соломону — в 185 тысяч гульденов. Кроме того, в договоре гарантировалось, что Джеймс также станет компаньоном (и получит долю в 30 тысяч гульденов), когда достигнет совершеннолетия.

Не только из-за капитала Майер Амшель оставался первым среди равных: только он имел право изымать свой капитал из фирмы во время действия договора; только он имел право нанимать и увольнять служащих; кроме того, его неженатые сыновья могли жениться только с его согласия, о чем имелась соответствующая запись в договоре. Именно Майер Амшель, который «благодаря усердию, свойственному ему с юных лет, своим коммерческим способностям и неустанным трудам, которые он продолжал до старости, способствовал процветанию компании и потому заложил житейское состояние для своих детей».

Однако в прочих отношениях договор служил образцом для будущих договоров между братьями и их потомками на протяжении почти всего XIX столетия. Прибыль делилась пропорционально долям капитала; ни один партнер не имел права вести дела независимо от других, и договор заключался на определенный период времени (в данном случае на десять лет). В самом примечательном пункте оговаривалось, что случится, когда один из партнеров умрет. Каждый из оставшихся партнеров официально признавал права жены покойного, его детей или их опекунов на ту сумму, которая, по согласию оставшихся партнеров, являлась долей покойного. Однако вдова и наследники не допускались к бухгалтерским книгам фирмы и переписке. Так выглядел первый официальный вариант правила, которое существовало много лет и устраняло женщин из семьи Ротшильд — урожденных Ротшильд, а также тех, кто вышел замуж за членов семьи, — от ядра деловых операций: священных бухгалтерских книг и деловой переписки.

Смерть кого-либо из партнеров, конечно, больше не считалась чем-то отдаленным. В 1810 г., когда отец и сыновья подписали первый договор, Майер Амшель был не просто стариком 66 или 67 лет; он был тяжело болен. Болезнь началась у него за два года до того; скорее всего, судя по симптомам, он страдал от парапроктита (нарыва в прямой кишке), ставшего следствием хронического геморроя. Хотя в свое время ему успешно сделали операцию, здоровье его так до конца и не восстановилось. Такая болезнь была широко распространена на Юденгассе, то ли из-за сидячего образа жизни ее обитателей, то ли из-за генетического сбоя, вызванного родственными браками, которые были также предписаны по закону. Известно, что болезнь охватывала 500 семей, проживавших в гетто. 16 сентября 1812 г. Майер Амшель заболел; всего три дня спустя он умер. Но, лежа на смертном одре, он поспешил пересмотреть свое завещание, как будто желал подкрепить мысль, которую он хотел донести до сыновей в договоре 1810 г. В новом завещании пересматривались условия предыдущего соглашения; в соответствии с договором он изымал 190 тысяч гульденов как долю по своему усмотрению (судя по всему, значительное преуменьшение). Кроме того, в новом завещании подчеркивалось правило, по которому женская линия не допускалась до операций: «Настоящим объявляю свою волю и желание, чтобы мои дочери, зятья и их наследники не имели доли в капитале компании „Майер Амшель Ротшильд и сыновья“ и чтобы они не имели права и им не позволялось требовать такую долю по любой причине. Вышеупомянутая компания принадлежит исключительно моим сыновьям; они ее владельцы. Следовательно, ни одна из моих дочерей и их наследников не имеет права требовать доли в вышеуказанной компании, и я никогда не прощу того из детей, который, пойдя против моей отцовской воли, позволит им беспокоить моих сыновей в мирном наследовании их дела».

Если бы дочери так поступили, они бы утратили все, кроме минимальных прав наследства, положенных им в силу рождения по Кодексу Наполеона. Такое различие между сыновьями и дочерьми едва ли могло быть выражено более ясно[29].

То, что завещания Майера Амшеля так неукоснительно придерживались не только его сыновья, но и их наследники на протяжении нескольких поколений, подтверждает впечатление, которое возникает после прочтения его сохранившихся писем сыновьям. В ближнем семейном кругу Майер Амшель оставался властной и, может быть, даже устрашающей фигурой. Любопытно, что остальной мир запомнил его совсем не таким. Неевреи, которые вели с ним дела, считали, что он всецело соответствует стереотипу интеллигентного, но почтительного придворного еврея. Следует подчеркнуть, что в более поздних портретах Майера Амшеля — особенно в экранизациях Джорджа Арлисса и Эрика Понто — «еврейскость» его внешности и манер, скорее всего, сильно преувеличены. В первой экранизации Майер Амшель ходит с длинной бородой, в шапке наподобие фески, во второй носит браслеты и кипу. С другой стороны, чаще всего воспроизводимая литография XIX в., на которой изображен бритый человек с довольно квадратной челюстью, в аккуратном парике, — плод воображения художника. Одна современница, которая была знакома с Майером Амшелем в годы своей молодости, вспоминала «довольно крупного мужчину, который носил круглый, ненапудренный парик и небольшую эспаньолку». По воспоминаниям еще одного современника, он носил подобие шляпы и одежду, хотя и довольно поношенную, которая была принята среди купцов-неевреев того же возраста.

Это сочетается с подчас двусмысленной репутацией Майера Амшеля на Юденгассе; его считали сравнительно ортодоксальным в религиозных вопросах, но все более и более либеральным в вопросах образования и политики. Майер Амшель не принадлежал к числу «маскилим», просвещенных евреев, как не склонялся он и к позднейшему реформаторству в иудаизме. Вместе с тем его нельзя назвать и косным консерватором. В неавторизованных мемуарах Коэна (опубликованных вскоре после его смерти) Майер Амшель изображается олицетворением «золотой середины» между новым и старым — «доказательством того, что догмы иудаизма, даже в соответствии с учением Талмуда, не содержат ничего, что вступало бы в конфликт с законами нравственности». Ротшильд был «ревностным приверженцем Талмуда и выбирал только его в качестве руководящего принципа всех своих поступков»; более того, по словам Коэна, его отношение к религиозному консерватизму было «немного преувеличено». Он и его брат Мозес (который несколько лет возглавлял общинный фонд помощи бедным) принимали активное участие в жизни еврейской общины. Но Майер Амшель был также «хорошим гражданином» — как будет видно далее, знаменательная фраза.

Все вышесказанное становится очевидным из отношения Майера Амшеля к благотворительности. Как уже было отмечено, он и его братья сознательно платили десятую часть доходов бедным членам общины. Людвиг Бёрне вспоминал толпу нищих, которые, бывало, караулили Майера Амшеля, когда тот шел по улице и терпеливо раздавал милостыню. Однако он был не настолько скован традициями, чтобы ограничивать благотворительность одной еврейской общиной. Коэн вспоминал случай, когда уличный мальчишка обозвал его «жидом». Майер Амшель «хладнокровно полез в кошелек и дал бедному мальчишке немного денег, попросив его чаще повторять то, что он только что сказал. Никто не повиновался с большей радостью. Мальчишка взял то, что ему предложили, и завопил что было мочи: „Жид! Жид!“ К нему подбежали еще несколько уличных мальчишек и подхватили насмешливые крики. Ротшильд слушал их с явным удовольствием, произнося древнееврейское благословение: „Хвала Ему, кто дал законы Своему народу Израиля!“»

И в своем завещании он распорядился передать 100 гульденов «трем достойным, милосердным христианским благотворительным учреждениям». Даже его благотворительность в пределах еврейской общины со временем носила все более светский характер. В 1804 г. он играл ведущую роль в учреждении новой школы для беднейших еврейских детей — Филантропина, — расписание в которой носило отчетливо светский характер. Судя по всему, в этом он подпал под влияние своего бухгалтера Гайзенхаймера и наставника, которого он нанял собственным детям, Михаэля Гесса, последователя Мозеса Мендельсона, который позже стал директором школы. Возможно также, что вдохновителями такого отношения стали его младшие сыновья. По крайней мере один из них, Соломон, входил в ту же масонскую ложу, что и Гайзенхаймер[30]. Важно, что Майер Амшель продолжал верить в общинное обучение, хотя в то время все больше еврейских семей посылали своих детей в школы для неевреев за пределами гетто. Одним из тех, кто восстал против сравнительно консервативной атмосферы франкфуртского гетто, стал Людвиг Бёрне. Позже, чтобы не страдать от дискриминации, он перешел в христианство. Однако, как позже вспоминал Гейне, он не мог не восхищаться непритворной набожностью Дома Ротшильдов. Проходя в 1827 г. мимо старого фамильного дома на Юденгассе, он с ностальгией заметил, что Гутле, вдова Майера Амшеля, украсила окна белыми занавесками и свечами в честь праздника свечей — Хануки: «Как радостно сверкали свечи — те свечи, которые она зажгла собственными руками, чтобы отпраздновать день победы, когда Иуда Маккавей и его братья освободили свою отчизну так же героически, как в наши дни король Фридрих-Вильгельм, император Александр и император Франциск II! Когда добрая женщина смотрит на эти огоньки, глаза ее наполняются слезами, и она с грустной радостью вспоминает дни своей юности, когда Майер Амшель Ротшильд, да благословенна будет его память, еще отмечал с ней Праздник свечей и когда ее сыновья были еще маленькими мальчиками, которые ставили свечи на пол и прыгали через них с детской радостью, как то в обычае в Израиле».

Однако именно усилия Майера Амшеля, направленные на предоставление франкфуртским евреям полных гражданских и политических прав, лучше всего свидетельствуют о его верности иудаизму. Мы знаем, что его политическая деятельность предшествовала Великой французской революции, потому что он стал одним из семи человек, подписавших протест франкфуртскому сенату от 1787 г. о растущих ограничениях на перемещения за пределами гетто по воскресеньям и в дни церковных праздников. Правда, надежды на изменения судьбы евреев к лучшему появились лишь после прихода режима, который поддерживали французы. Дело двигалось бы быстрее, если бы Франкфурт находился под прямой юрисдикцией брата Наполеона, Жерома, короля Вестфалии, поскольку Жером был сторонником полной эмансипации. Дальберг, напротив, проявлял осторожность, отчасти потому, что не мог рисковать и возбуждать против себя местных видных граждан-неевреев, отчасти потому, что он сам боялся: члены освобожденной еврейской общины, «как только задышат свободнее… уравновесят христианскую несправедливость… своей еврейской наглостью». Новый закон, который Дальберг издал в 1808 г., казался, наоборот, шагом назад, поскольку восстанавливал для евреев запрет жить за пределами еще полуразрушенной Юденгассе, заново вводил избирательный налог и подтверждал прежние ограничения, связанные с количеством семей и браков.

Именно тогда Майер Амшель сумел воспользоваться своим финансовым влиянием на Дальберга, чтобы ускорить перемены — в первый раз представитель семьи Ротшильд действовал так ради тех, кого он недвусмысленно называл «мой народ». В первый раз, но не в последний. Дальберг, как мы видели, был послушен; он выражал готовность дать свое согласие, если его герцогству выплатят достаточно большую компенсацию за утерю доходов от налога, который отменялся с эмансипацией евреев. После предварительных переговоров, которые велись через Ицштайна, еврейского комиссара полиции Дальберга, сошлись на 440 тысячах гульденов — сумме, в 20 раз превышавшей то, что евреи платили каждый год за «защиту». Из этой суммы 290 тысяч от имени общины собрал Майер Амшель, учтя векселя. В декабре 1811 г., после дальнейших переговоров с сенатом Франкфурта, Майер Амшель со скромным удовлетворением сообщал сыну: «Теперь ты гражданин». Через две недели в силу вступил указ о «гражданско-правовом равенстве еврейской общины».

Быть гражданином своей родины, но оставаться при этом представителем «нашего народа» означало быть членом традиционной еврейской религиозной общины: вот какой была цель Майера Амшеля Ротшильда. Существенным отличием Ротшильдов от многих других удачливых еврейских семей того периода было то, что, хотя они пылко добивались общественного, гражданского и политического равенства со своими согражданами-неевреями, ради достижения такой цели они все же отказывались предавать иудаизм как свою религию. Следовательно, с самого начала их устремления были неотделимы от политической кампании за эмансипацию евреев не только во Франкфурте, но и во всей Европе.

В этом, как и во многом другом, влияние Майера Амшеля на своих потомков было глубоким и продолжительным. Через четыре дня после смерти отца его сыновья разослали циркуляр своим самым ценным клиентам, заверяя их, что перемен в ведении традиционного семейного бизнеса не будет: «Его память никогда не угаснет в наших сердцах, в сердцах его живущих партнеров. Наш благословенный отец остается для нас незабываемым». Такие набожные чувства не всегда воплощаются в жизнь, как только проходит первое горе; но сыновья Майера Амшеля сдержали слово. Время от времени в течение многих лет после его смерти они возвращались к его словам — к его афоризмам, связанным с делами, к его взглядам на эмансипацию евреев и, превыше всего, к его отцовским распоряжениям, отданным им, его потомкам по мужской линии. Довольно часто их многочисленные ссылки на Майера Амшеля — не замеченные прежними историками — позволяют понять его характер больше, чем любой другой источник.

Типичным примером служит просьба Амшеля лучше информировать о положении дел на фондовой бирже, с какой он обратился к Натану в октябре 1814 г.: «Отец, бывало, говорил: „Банкир должен думать и подсчитывать; в том, чтобы проводить операции вслепую, заслуги нет“». Примерно о том же он писал в 1817 г.: отец говорил им, «что еврейские состояния, как правило, не держатся дольше двух поколений по двум причинам. Во-первых, потому, что не учитывается ведение домашнего хозяйства и другие расходы, во-вторых — из-за еврейской глупости». Хотя эти слова в чем-то перекликались с критикой, какую Майер Амшель высказывал по поводу иногда небрежного подхода Натана к расчетам, другие принципы больше касаются отношения их фирмы с правительствами разных стран. Одно замечание можно назвать вполне очевидным, учитывая те преимущества, какие получал Майер Амшель от своих отношений с Вильгельмом Гессен-Кассельским: «Я [учился?] у нашего благословенного отца, — писал Соломон Натану в 1818 г., — который всегда говорил: „Дурной глаз придворных приносит меньше преимуществ, [чем должность советника или придворного банкира]“.» Но, как вспоминал Амшель, недостаточно было просто занимать мелкие должности вроде «придворного поставщика»: «В наши дни все называют себя „превосходительствами“. Я, однако, помню, что часто повторял наш отец: „С деньгами любой становится превосходительством“». Главным было найти тот или иной финансовый рычаг влияния. Как выражался Амшель, «лучше иметь дело с правительством, у которого трудности, чем с таким, на чьей стороне удача. Мы слышали это от нашего отца».

Не только старшие братья любили подобные воспоминания. В марте 1817 г. Джеймс вспомнил подсказку, которую он часто воплощал в жизнь в отношениях с конкурирующими компаниями: «Отец, бывало, говорил: „Если не можешь сделать так, чтобы тебя любили, добейся, чтобы тебя боялись“». Позже, в 1840 г., Карл делился, как «отец, когда выпадала возможность, всегда учил обращаться с подчиненным или с человеком, не обладающим властью. Чтобы тот легче выполнил порученную задачу, отец… говорил с тем человеком так, словно все зависело только от него, хотя, наверное, понимал, что тот человек имеет лишь самое незначительное влияние на исход дела». Из всех этих деловых советов чаще всего, наверное, цитируют любимый афоризм Соломона — о важности дружбы с политиками. Он напоминает отцовский совет Натану в письме от октября 1815 г.: «Помнишь, милый Натан, как отец, бывало, говорил: надо держаться ближе к члену правительства». Через несколько дней Соломон повторяет: «Ты ведь помнишь совет отца: будь готов испробовать все средства, чтобы подружиться с влиятельной фигурой в правительстве». Майер Амшель не оставил сыновьям сомнений в том, как лучше всего добиваться дружбы видных политиков: «Наш покойный отец учил: если высокопоставленный человек входит в [финансовое] партнерство с евреем, он принадлежит евреям» («gehort er dem Juden»).

Сознанием своего еврейства и своих обязанностей по отношению к еврейской общине братья также во многом обязаны отцовскому влиянию. Как ни странно, и Соломон, и Карл считали продолжение дела отца по эмансипации евреев почти определяющим в своей жизни. Как писал Карл в мае 1817 г.: «Самое лучшее на земле — быть полезным евреям. Так поступал наш отец, и мы видим, как хорошо нам воздается». Через несколько месяцев такую связь между добрыми делами и удачей отмечал и Соломон, когда в письме напоминал Натану о необходимости надавить на правительство Великобритании ради европейских евреев: «Если мы хотим, чтобы наши дети когда-нибудь стали по-настоящему счастливы, мы должны делать все, что в наших силах, чтобы довести до благополучного конца работу… начатую нашим благословенной памяти отцом… в интересах нашего народа». В начале следующего года он повторил ту же мысль: «Если все, как оно и есть, зависит от Господа и если мы хотим, а мы хотим, быть счастливы, тогда, милый Натан, [интересы всего еврейского народа] должны быть для тебя так же важны, как самая важная деловая операция. Продолжая труды, которые наш благословенной памяти отец вел долгие годы, мы выказываем ему наибольшее почтение…»

Но из всех советов отца самым важным стал последний завет — хранить братское единство. Однажды Соломон приписал «всю нашу удачу благословению, какое отец дал нам за час перед своей кончиной». То же благословение вспоминал и Амшель: «Помню, что отец, да упокоится он с миром, говорил мне на смертном одре: „Амшель, держи братьев вместе, и вы станете богатейшими людьми в Германии“. Это почти осуществилось». Отцовский наказ братья часто вспоминали, когда ссорились, — а они часто ссорились в бурные годы, наставшие сразу после смерти Майера Амшеля. «Наш благословенный отец приказывал нам жить в мире», — напоминал Соломон Натану после особенно горьких нападок последнего на Карла. Неделю спустя Соломон вынужден был повториться: «Мой добрый брат, милый Натан, наш благословенный отец приказывал нам жить в мире, иначе мы растеряем нашу силу духа. Давайте помиримся». Двадцать с лишним лет спустя тот же принцип был старательно помещен в новое соглашение о партнерстве, составленное после смерти самого Натана:

«Мы желаем представить доказательство своего почтения к священной памяти нашего отца, чье добродетельное поведение во всех жизненных отношениях служит благородным примером для всех нас. Благодаря набожному приятию высших пожеланий Господа, благодаря вере в Божью помощь, благодаря сознательной честности и неустанному трудолюбию этот благородный и великодушный человек заложил основы нашего благосостояния, и когда, почти сорок лет назад, он взял сыновей партнерами в свою компанию, он говорил им, что совместные действия — верный способ добиться успеха в их трудах, и всегда рекомендовал им братское согласие как источник божественного благословения.

Поэтому, в соответствии с его почтенными пожеланиями и следуя порывам наших сердец, мы желаем сегодня, через наше обновленное соглашение, подтвердить нашу взаимозависимость и надежду, в этом новом союзе братской любви, обеспечить успех будущих начинаний нашего Дома. Пусть наши дети и будущие поколения руководствуются той же целью, чтобы постоянное поддержание единства Дома Ротшильдов процветало и вело к полной зрелости…; и пусть они так же заботливо соблюдают… священный завет нашего благородного предка и сохраняют в вечности божественный образ общей любви и труда».

Та же тема завещанного отцом братского единства получила дальнейшее развитие в приложении к соглашению, в котором выражалась торжественная надежда, что исполнится «в будущем [как и в прошлом] благословение нашего благословенного отца и деда нашему Дому и нашей семье». Он обещал им «защиту Всевышнего; успех наших начинаний; процветание нашей семьи и продолжительный почет и уважение к нашим репутации и доброму имени», но только в том случае, если они «навсегда сохранят согласие, любовь и веру» друг в друга.

Конечно, нетрудно усмотреть здесь влияние Ветхого Завета; несомненно, и до, и после Майера Амшеля многие другие еврейские (или кальвинистские) патриархи пытались внушить своим сыновьям те же ценности. Впрочем, идеал семейного единства нельзя приписать исключительно Библии: так, Плутарх приводит притчу о Скилуре, который показал сыновьям, что пучок стрел невозможно сломать, зато можно сломать стрелы по одной. Однако, если вернуться к Ротшильдам, примечательно, что сыновья столь ревностно следовали завету отца. Именно это Генц подчеркивал в своей статье для «Энциклопедии» Брокгауза 1827 г. Он считал, что «самый главный принцип Ротшильдов обязывает пятерых братьев поддерживать нерушимое единство [интересов]… После его смерти любое предложение, откуда бы оно ни исходило, служит предметом коллективного обсуждения; всякая операция, даже самая незначительная, проводится по согласованному плану и объединенными усилиями; и каждый получает равную долю от ее результатов».

В самом первом абзаце своей статьи Генц ссылался на последнее распоряжение, отданное Майером Амшелем сыновьям: сохранять «непрерывное единство». «Никогда еще последнюю волю отца не воплощали в жизнь столь сознательно и столь успешно, — замечал он. — Таково примечательное свойство этой семьи, что все ее члены справляются с тенью их отца на каждом важном этапе своей жизни, и, когда начинают все операции, напоминают себе — часто дословно — его мудрые слова… и никогда не отзываются о нем без глубокого почтения». В издании 1836 г. даже утверждалось, что братья «почитают отца с такой набожностью, что обращаются к нему в ходе всех важных деловых начинаний, и в самом деле, Натан обычно решает все сомнительные дела на основании правила, которое он приписывает отцу».

Об этом не стоило бы писать, если бы такое поведение было общеизвестным. Однако в действительности все было не так. Даже в 1841 г., почти через тридцать лет после смерти Майера Амшеля, его старший сын растроганно напоминал всем остальным партнерам — в том числе и тем, кто никогда не видел дедушку, — о том же первостепенном связующем звене между единством и успехом: «Единство — вот что наш благословенный отец в своем последнем слове предписал мне поддерживать как нашу первую и священнейшую обязанность — наш отец, который объединял в себе безграничную честность, глубочайшую проницательность, мудрость опыта и набожные привычки мудреца. Я убежден — как, думаю, и вы тоже, — что, вместе с Божьим благословением, мы обязаны не только нашим благосостоянием, но и нашим почетным положением в обществе главным образом [духу] единства и сотрудничества, [которые связывают] всех наших партнеров, банкирские дома и учреждения. Поэтому я настоятельно прошу, чтобы вы, возлюбленные братья и племянники, всегда старались внушить своим наследникам то же понимание согласия и единства, чтобы тот же [дух] единства и сотрудничества продолжал существовать, пока это вообще возможно. Исполнение этого послужит к выгоде как вас, так и ваших потомков. Это не даст нашим деловым интересам расколоться и не даст другим выгадать от наших трудов, наших познаний и опыта, которые мы кропотливо копили на протяжении многих лет. Поэтому прошу вас, ради обеспечения единства, всякий раз, как возникнет разногласие во мнениях, которое может привести к враждебности, не принимать решение немедленно, а выждать несколько дней, чтобы остыть, чтобы избежать опрометчивых шагов. Пусть единство, честность, сочувствие и взаимное доверие общины всех домов Ротшильдов всегда будет хранимо и навеки скреплено».

В 1812–1841 гг., как мы увидим, бывали времена, когда Амшель и его братья подходили к тому самому разрыву в братском единстве, против которого предостерегал их отец. То, что они всегда избегали такого разрыва, то, что даже через тридцать лет после его кончины они еще помнили его предсмертный наказ, является потрясающим свидетельством патриархальной власти Майера Амшеля Ротшильда.

Часть вторая

Братья

Глава 3

«Главнокомандующий» (1813–1815)

Мой брат в Лондоне — главнокомандующий, я его фельдмаршал…

Соломон Ротшильд

У нас установилось правило: никто из нас не выражает неодобрения поведением другого, поскольку как партнеры мы всегда действуем в общих интересах, и, следовательно, ни у одного из нас нет права обвинять другого, когда тот действовал из лучших побуждений.

Соломон Ротшильд

Известное высказывание Наполеона — «Армия марширует, пока полон желудок» — оставляет без ответа вопрос о том, как этот желудок наполнить. То же самое относится и к сходному афоризму герцога Веллингтона: «Чтобы достичь цели, войско нужно кормить». Все армии, сражавшиеся в Европе в 1793–1815 гг., временами прибегали к проверенной временем практике реквизиции продуктов у гражданского населения. В различной степени армии также полагались на поставки собственной службы тыла. Но насильственное изъятие припасов имеет тот недостаток, что армия становится непопулярной, а продукты исчезают. С другой стороны, большие обозы уменьшают боеспособность армии. В затяжных военных кампаниях, например в такой, какую вел Веллингтон на Иберийском полуострове, возникала необходимость в более изощренных способах снабжения. Огромную роль играла возможность закупать припасы и платить солдатам жалованье. Никогда еще так не оправдывался принцип Цицерона, как в 1808–1815 гг.: Nervos belli, реcuniam infinitam («Неограниченное финансирование — нерв войны»), или, как выразился Генри Дандес в беседе с У. Питтом в начале войн с революционной Францией: «Все современные войны — это состязание кошельков».

Уже в мае 1809 г. Веллингтон жаловался правительству в Лондон, что денег ему не хватает. В марте 1811 г. он угрожал в письме премьер-министру, лорду Ливерпулу, что ему придется вовсе остановить кампанию из-за нехватки наличных денег. Полтора года спустя, накануне вторжения Франции, проблема вновь обострилась. Расходы его военной казны составляли около 100 тысяч ф. ст. в месяц. Они включали не только выплаты своим войскам, но также дотации Португалии и Испании (которых Великобритания вынудила перейти на свою сторону). Но, как Веллингтон объяснял лорду Батхерсту, денег ему хватало лишь на выплату дотаций союзникам. В отсутствие наличных он вынужден был платить офицерам обесцененными бумажными деньгами, а нижним чинам, которые отказывались от платы банкнотами, не платили вовсе. «Если армии не помогут очень крупной суммой денег и в очень короткий срок, — предупреждал правительство Веллингтон, — бедственное положение, ощущаемое всеми войсками, окажется наиболее суровым… и я не смогу ничего сделать… [Испанские войска] находятся в таком жалком состоянии, что едва ли справедливо ожидать, что они воздержатся от грабежей прекрасной страны, в которую они входят завоевателями, особенно если вспомнить те страдания, которые перенесла их родина от захватчиков. Поэтому я не рискую снова вводить их во Францию, если не могу кормить их и платить им… Без платы и еды они вынуждены грабить; а если они будут грабить, они погубят нас всех».

Нижняя точка была достигнута в феврале 1813 г., когда Веллингтон доложил, что почти не может выходить из дому, «так как кредиторы ждут выплат того, что им причитается». Поскольку именно финансовые затруднения Веллингтона стали переломным пунктом в карьере Натана Ротшильда, стоит сказать несколько слов об их причине.

Из всех «старорежимных» государств самая действенная финансовая система была в Великобритании. Главные ее учреждения развивались в столетие после «славной революции» (принятого в историографии названия государственного переворота 1688 г., в результате которого был свергнут король Иаков II Стюарт). Финансовая система Великобритании включала относительно дешевую и централизованную систему сбора налогов; вполне прозрачный бюджетообразующий процесс в парламенте; более или менее стабильную систему государственных займов, государственный долг в долгосрочных облигациях — и такую же стабильную денежную систему, вращавшуюся вокруг Английского банка и основанную на «золотом стандарте». Именно это позволило Великобритании в течение XVIII в. вести шесть крупномасштабных войн, не страшась политических кризисов, характерных для смены режима во Франции, более отсталой в финансовом отношении. Но после 1789 г. цена войны резко возросла (отчасти из-за того, что революционный режим получил возможность выдвинуть армию беспрецедентного размера): по приблизительным подсчетам, годовой фонд во время Наполеоновских войн в реальном исчислении в пять раз превышал стоимость войн, которые велись сто лет назад. Государственные расходы в Великобритании в 1793–1815 гг. резко выросли примерно с 18 млн ф. ст. в год до примерно 100 млн (около 16 % от национального дохода). Общая стоимость войны с Францией в тот период равнялась примерно 830 млн ф. ст., из которых около 59 млн были выплачены в виде дотаций менее кредитоспособным союзникам Великобритании. И хотя пришлось вводить множество новых налогов, из которых самым важным был подоходный налог, налогами окупалось лишь около четверти военных расходов. В результате государственный долг взлетел с 240 млн ф. ст. в 1793 г. до 900 млн в 1815 г., то есть составил почти 200 % национального дохода. Более того, в 1797 г. Английский банк вынужден был приостановить размен банковских билетов на золото, что послужило началом обесценивания валюты. Сочетание дефицита, вызванного войной, и роста циркуляции бумажных денег привело к инфляции: цены за двадцать лет до 1815 г. выросли почти вдвое. Таким образом, Веллингтону пришлось вести военную кампанию во времена беспрецедентных финансовых нагрузок.

Все вышеописанное, однако, не до конца объясняет трудности герцога, которые отчасти были связаны с логистикой. Даже если бы казна в Лондоне была переполнена, все равно трудно было бы доставлять Веллингтону деньги в той форме, какую принимали испанские купцы. Вплоть до 1813 г. доставку денег осуществляли всего двумя способами. Либо золото (в форме золотых гиней)[31] доставлялось морем в Португалию или Испанию и там менялось на местную валюту; либо герцог занимал деньги у местных банкиров, продавая им векселя, выставленные на Лондон. Учитывая риск, сопровождавший перевозку крупных партий золота, Веллингтон чаще всего прибегал именно ко второму способу. Трудность в том, что к 1812 г. на Пиренейском полуострове рынки были перенасыщены векселями, выставленными на Лондон. Веллингтон понял, что новые векселя можно продавать лишь с непомерно высокой скидкой. «Патриотические господа в Лиссабоне, — жаловался он Батхерсту, — не дают нам… за казначейские векселя денег или дают очень мало». Именно эту брешь заполнил Натан Ротшильд.

Война и мир

Историки не могут адекватно объяснить, как никому не известный еврейский торговый банкир — который лишь за несколько лет до описываемых событий был контрабандистом, а еще раньше мелким торговцем тканями, — сумел стать главным каналом передачи денег от британского правительства на континентальные поля сражения, на которых в 1814–1815 гг. решалась судьба Европы. Из всех шагов в восхождении Дома Ротшильдов этот можно считать величайшим; кроме того, он остается и самым недооцененным.

Для превращения Натана в «главнокомандующего», «финансового Наполеона», как позже называли его братья, причем только наполовину в шутку, требовалось три отдельные составляющие. Первым было отсутствие конкуренции. Здесь в игру вмешалась удача, потому что до 1810 г. в лондонском Сити не было нехватки в платежеспособных банках. Можно вспомнить, например, «Харман и Кº» (этот банк встречается среди самых первых корреспондентов Ротшильдов в Лондоне), «Рейд, Ирвинг и Кº», «Смит, Пейн и Смит» и, разумеется, «Бэринг Бразерс» (Baring Brothers). Можно было ожидать, что правительство попросит их о помощи в дни финансовых затруднений. Более того, братья Бэринг уже перевозили британские денежные средства, когда помогали предоставлять займы Португалии. Не был Натан и единственным еврейским банкиром, который собирался бросить вызов признанным авторитетам: Абрахам и Бенджамин Голдсмиды уже поступали так с 1790-х гг. Кроме того, после 1802 г. в Лондон непрерывно прибывали банкиры из Германии (особенно следует отметить Шрёдера, Брандта и Хута). Каждый из них стремился превзойти остальных. Как заметил в ноябре 1813 г. новый главный комиссар, которому поручили задачу снабжения Веллингтона деньгами: «Многие банкирские дома уже предложили мне свои услуги». Более того, чутье подсказывало комиссару, что «по всем параметрам самым надежным каналом для наших денежных операций» является банк Бэрингов. Однако вскоре стало очевидно, что ни Бэринги, ни другие признанные банки действовать не собираются. Нерешительность Бэрингов отчасти объяснялась тем, что незадолго до того руководство банкирским домом перешло от Фрэнсиса Бэринга (умершего в 1810 г.) к его сыну Александру. Однако главной причиной бездействия стали два мощных удара, пошатнувшие весь лондонский Сити. Первым ударом стал кризис 1810 г., одной из причин которого стал доклад Комитета по слиткам, в котором рекомендовалось (вопреки советам Английского банка) досрочно возобновить обмен бумаг на золото. Предвидя дефицит денег, который случился бы после исполнения такой рекомендации, биржа отреагировала однозначно: цены на государственные ценные бумаги резко упали. При этом у Бэрингов и Голдсмидов оставались крупные пакеты облигаций недавних государственных займов. Бэринги потеряли около 43 тысяч ф. ст.

Абрахам Голдсмид покончил с собой, что привело (как с возмущением отмечал Уильям Коббет) к «тревоге и унынию» в Сити и к усилению паники. Возможно, столь же важную роль сыграл и одновременный крах амстердамского рынка, вызванный аннексией Нидерландов Наполеоном. Из-за этого банк «Хоуп и Кº», партнер Бэрингов в континентальной Европе, некоторое время игравший ведущую роль в финансировании России, превратился просто в «пустую скорлупу».

Вторым фактором, сработавшим в пользу Натана, стало назначение в октябре 1811 г. главным комиссаром Джона Чарлза Херриса. Во многих отношениях Херрис стал для Натана тем же, кем был для его отца Будерус, — его первым высокопоставленным «другом». Будучи сам сыном мелкого торгового банкира, Херрис сделал карьеру в политике после того, как в 1798 г. стал младшим клерком в казначействе. Через три года его назначили личным секретарем Николаса Ванситтарта, секретаря казначейства; в той же должности он служил Спенсеру Персивалю, когда тот был канцлером казначейства в 1807–1809 гг. Однако не только предки-банкиры помогли Херрису разглядеть в Натане Ротшильде возможность решения его проблемы. Дело в том, что Херрис, что необычно, был германофилом. Он не только учился в Лейпциге; он даже перевел антифранцузский трактат Фридриха Генца «О состоянии Европы до и после Французской революции». Возможно также, что их дружба началась еще в те дни, когда он учился в Лейпциге и понял, насколько полезными в перспективе могут оказаться Ротшильды. Согласно одному отчету, будучи студентом, Херрис влюбился в женщину, ставшую женой получившего дворянство лейпцигского торговца табаком по имени барон Лимбургер, до такой степени, что у него от нее был внебрачный ребенок. Позже Лимбургеры утверждали, что именно по их рекомендации Херрис привлек Натана к финансированию кампании Веллингтона; подобные доводы кажутся вполне логичными, потому что впоследствии им удалось вытребовать от 30 до 40 тысяч ф. ст. в качестве 1 % комиссионных от денег, заработанных Натаном в связи с государственными делами. С другой стороны, Лимбургер написал Херрису только в феврале 1814 г., после первых поручений, которые Натан выполнил для правительства. Барон превозносил «усердие и осмотрительность» Ротшильдов, но в то же время предлагал свои услуги «честного и осмотрительного человека», который мог бы надзирать за проводимыми ими операциями; и Херрис первоначально отнесся к нему прохладно. Однако, по здравом размышлении, он решил все же нанять Лимбургера. При этом, правда, Херрис тонко намекнул, что был уверен в Натане еще до рекомендаций Лимбургера. Кроме того, только в июне того года Ротшильд начал относиться к Лимбургеру как к человеку, обладавшему некоторым влиянием на Херриса.

Возможно, Лимбургер был просто одним из тех бессовестных и меркантильных мошенников, которые в изобилии водились в Европе времен Наполеона, и он просто завуалированно шантажировал Херриса из-за его внебрачного ребенка. Как язвительно заметил Карл в начале 1815 г., жена Лимбургера «очень любила деньги». Самого Лимбургера Амшель подозревал в том, что тот просто «играет в большого человека». В конце концов от Лимбургеров откупились, заплатив им 15 тысяч ф. ст., причем так, что это больше подходило для шантажистов, чем для партнеров. Тем не менее, как пришлось признать Карлу, Лимбургер «оказал нам услугу», пусть и состоящую лишь в том, что он выступал в роли аристократа-посредника в операциях братьев с правительствами европейских стран.

Третья, и самая важная причина, по которой Натан принял участие в финансировании Великобритании в годы войны, заключалась в том, что он, в отличие от своих конкурентов, знал, как доставить деньги Веллингтону. Когда впоследствии Натан описывал свои действия, по его словам, все выглядело совсем несложным — так бывает часто: «Когда я обосновался в Лондоне, у Ост-Индской компании имелось золото на продажу на сумму 800 тысяч фунтов. Я пошел на торги и скупил все. Я знал, что золото очень нужно герцогу Веллингтону. До того я приобрел со скидкой много его векселей. Правительство послало за мной; мне сообщили, что государству нужно золото. Получив золото, они не знали, как доставить его в Португалию. Я взял все на себя и отправил золото во Францию; и лучшей операции я в жизни не проводил».

Разумеется, мифотворцы дополнили историю многочисленными подробностями; так, Натану приписывались патриотические мотивы, а иногда даже рассказывали, как Джеймс пересекал линию фронта, переодевшись в женское платье. На самом деле все происходило совершенно по-другому. Какое-то время — до марта 1811 г. — Ротшильды принимали участие в контрабандной переправке золотых слитков из Англии во Францию. Строго говоря, они нарушали континентальную блокаду, проводившуюся Наполеоном по отношению к Великобритании. Впрочем, Наполеон относился к подобной контрабанде терпимо, а позже даже выдал на нее разрешение. Самый младший из братьев, Джеймс, отвечал за операцию по ту сторону Ла-Манша, в Гравлине и Дюнкерке. Он обменивал ввезенные гинеи на векселя, выписанные на Лондон, которые, естественно, в то время котировались во Франции очень низко и которые затем можно было с прибылью выкупить в Лондоне. Типичная серия из шести поставок от Натана Джеймсу в апреле 1812 г. доходила до суммы около 27 300 ф. ст. в гинеях, в обмен на которые Джеймс присылал Натану векселя парижских банков Оттингера, Давилье, Фабера и Морелла номинальной стоимостью в 65 798 фунтов. Другие братья Ротшильд также вносили свой вклад в операцию, переправляя Джеймсу векселя соответственно из Гамбурга и Франкфурта.

Еще во время более ранних тайных операций, которые велись от имени курфюрста Гессен-Кассельского, братья разработали довольно примитивный шифр, призванный ослабить подозрения французов. Натан назывался «Лангбейном», Лондон — «Иерусалимом», а переправку золота через Ла-Манш называли «раввином Мозесом» или «раввином Моше». Незаконные поставки назывались то «пивом», то «рыбой», то «детьми». В операциях участвовали и другие ключевые фигуры, известные как «толстяк» и «проклятый» (к сожалению, идентифицировать их личности не представляется возможным). Вдобавок, чтобы золото через Ла-Манш переправлялось спокойно и быстро, дуврских агентов уполномочили нанимать суда для проводимых Ротшильдами операций. В 1813 г. на одном таком судне через Ла-Манш тайно переправился сам Джеймс, чтобы повидаться с Натаном. «Игра в прятки» с властями превращалась для братьев во вторую натуру. Более того, даже их сыновей уже научили придавать значение скрытности. Так, семилетний Ансельм, сын Соломона, не позволил своему учителю исправить письмо, которое он писал отцу: «Милая матушка, — объяснял мальчик, — как могу я делиться с мистером Саксом тайнами, известными лишь мне и отцу?»

Скорее всего, именно объемы закупаемого Натаном в Лондоне золота и привлекли к нему внимание Херриса. Кроме того, очень может быть, что некоторые векселя, которые возвращались в Лондон через Ротшильдов, были векселями Веллингтона, которые испанские, португальские и мальтийские банкиры продавали парижским банкам. Возможно также, что Джеймс уже купил на золото, посланное ему Натаном, векселя на испанские и португальские банки, которые затем посылались через Пиренеи Веллингтону. Хотя доказательства такой версии весьма скудны, их нельзя назвать неправдоподобными. В конце концов, в 1806–1807 гг. деньги посылались из американских колоний Испании во Францию еще более кружным путем, который начинался в Веракрусе, вначале вел на север, в Нью-Йорк, а затем пересекал Атлантический океан и через Лондон приводил в Париж. Более того, в одном случае партию мексиканских пиастров на сумму в 14 с лишним миллионов франков доставил через Ла-Манш во французское казначейство британский военный корабль! В целом считалось, что прибыль, получаемая от таких операций, намного превосходила выгоды, которые неприятель приобретал от самих денег. Вдобавок надо учитывать существовавшую тогда недооценку экономического значения подобных переводов; она помогает объяснить, почему французские власти терпимо относились к действиям Джеймса в Париже и Бордо (о чем им было прекрасно известно). Хотя у некоторых французских полицейских чинов имелись определенные подозрения, Наполеон прислушивался к мнению Николя-Франсуа Мольена, директора государственного казначейства, который считал, что любой отток золота из Великобритании — признак экономической слабости и потому выгоден Франции.

То была грубая ошибка в расчетах. Вопреки мнению Мольена, возможность Ротшильдов переправлять деньги через Ла-Манш вскоре станет для Великобритании источником силы. 11 января 1814 г. Натану официально поручили финансировать наступление Веллингтона во Франции. Выражаясь словами Ванситтарта, Херрису надлежало «использовать этого господина [Натана] самым тайным и секретным образом, чтобы он собрал в Германии, Франции и Голландии как можно больше французских золотых и серебряных монет, стоимость которых не превышала бы 600 тысяч ф. ст., и представил их в течение двух месяцев, начиная с нынешнего времени». Деньги необходимо было передать на британские суда, стоявшие в голландском порту Хеллевутслёйс, откуда они попадали к Веллингтону через Сен-Жан-де-Люз, в окрестностях Биаррица. «Господин Ротшильд должен четко понимать… что он принимает на себя все риски и убытки, которые могут воспоследовать до прибытия на борт судна его величества». В случае успеха ему обещали комиссию в размере 2 % от доставленной суммы. Но тайну следовало охранять любой ценой. Наступил решающий прорыв — ведь Ротшильды получили первое официальное задание от правительства Великобритании. В результате Натан вступил в контакт не только с Херрисом — в марте он «почти постоянно» находился в кабинете у Херриса, — но и с Ванситтартом, и с самим премьер-министром, лордом Ливерпулом.

Судя по письмам, операция оказалась гораздо труднее, чем думал Натан. Мейер Давидсон, которого Натан послал в Амстердам, неоднократно жаловался на нехватку подходящих монет после французской оккупации и быстро пришел к выводу: если Натан хочет исполнить условия договора, придется ввести в обращение новые наполеондоры (сменившие прежние луидоры). К концу февраля Давидсону удалось собрать не более 150 тысяч ф. ст. «Однако это… капля в море. Почему? Потому что это… поручение английского правительства, а английское правительство способно употребить все наличные деньги, какие существуют на континенте, и даже они их не удовлетворят». Давидсон боялся, что сделку не удастся довести до конца; поговаривали о сокращении в два раза конечной суммы в 600 тысяч ф. ст.

Однако, несмотря на все трудности, деятельность Натана произвела сильное впечатление на Херриса. Уже 22 февраля Веллингтон в письме благодарил Батхерста за «поставки денег, которых хватает с избытком». В апреле Натану и Джеймсу удалось перевести свыше 20 тысяч ф. ст. в гульдены для немедленной их отправки британской армии. Ротшильды продолжали снабжать наступающие войска деньгами до конца года, когда правительству удалось возобновить нормальные способы платежа. Как признавался Херрис сэру Джорджу Бергману, казначею Великобритании в Амстердаме, «Ротшильд… выполнял различные услуги, порученные ему, на удивление хорошо, и, хотя он еврей, мы относимся к нему с большим доверием». Одним поводом для радости Херриса было то, что Ротшильды доставляли большие объемы наличных денег в Хеллевут-слёйс авансом, до того, как им платили, что позволило некоторым историкам предположить, что, делая крупные займы в Лондоне и Париже, в качестве залога Натан предлагал лондонские векселя курфюрста Вильгельма. Вполне вероятно, однако это не могло быть единственным источником кредита для братьев, учитывая размер сумм, которыми они оперировали. Как выразился Нил, Натан «финансировал войну против Франции средствами континентальной Европы», то есть векселями, выписанными на Лондон торговыми банками. Ротшильды скупали их и обменивали на золото, которое затем пересылали армии Веллингтона на счет Херриса. К середине мая правительство задолжало Натану 1 млн 167 тысяч ф. ст. — достаточно большую сумму для того, чтобы его брат Соломон пришел в ужас. Очевидно, с такой огромной суммой не в состоянии был справиться даже сам Натан. Херрис признавался Драммонду, своему представителю во Франции, что он «не удивляется крайнему беспокойству лондонского брата и желанию поскорее получить у вас деньги. Теперь они служат нам в значительной степени в кредит, и если нам не удастся снабдить [их] средствами, достаточными для выполнения этих обязательств, такого бремени не выдержит ни один человек, каким бы богатым он ни был. Здешний брат делает свое дело весьма неплохо и, похоже, может раздобыть деньги в любом количестве».

В 1814 г. не только британская армия получала деньги от Ротшильдов на счет Херриса. Гораздо важнее — и в перспективе выгоднее — были платежи, с помощью которых правительство Великобритании финансировало своих менее кредитоспособных союзников в континентальной Европе. Раньше выплаты осуществляли такие торговые банки, как «Братья Бэринг» или «Рейд, Ирвинг», но теперь Натан, заслужив доверие Херриса, готовился взять их в свои руки. Единственная трудность заключалась в том, чтобы убедить страны-получательницы относиться с таким же доверием к его братьям по ту сторону Ла-Манша. Легче всего удалось договориться с Россией, не так легко — с Пруссией и только в ограниченной степени — с Австрией. Кроме того, через Ротшильдов получали выплаты другие страны-союзницы, в том числе Мекленбург и, что можно было предсказать заранее, Гессен-Кассель, а также, после Реставрации Бурбонов, французский монарх Людовик XVIII. Речь шла о поистине огромных суммах. Всего в 1811–1815 гг. Великобритания выплатила своим союзникам около 42 млн фунтов стерлингов. Хотя Ротшильды включились в игру не с самого начала, они быстро заняли главенствующее положение. В июне 1814 г. Херрис опубликовал список выплат Пруссии, Австрии, французскому королю и британской армии. Включая деньги, которые должны были поступить, итог составил 12,6 млн франков, причем ожидались и новые поступления. Не приходится удивляться, что лорд Ливерпул называл «мистера Ротшильда» «весьма полезным другом». «Не знаю, — говорил он Каслри, — что бы мы делали без него в прошлом [1814] году».

Не составило труда и обеспечить за собой значительную долю российских дел. По Рейхенбахскому соглашению, заключенному в июне 1813 г. между Великобританией, Россией и Пруссией, России обещали выплату 1 млн 333 тысяч 333 ф. ст., а Пруссии — 666 666 ф. ст., частично в форме процентных казначейских билетов. Однако ограниченное в наличных средствах британское правительство неоднократно отсрочивало платежи, и только в конце мая 1814 г. было достигнуто соглашение, по которому Великобритания должна была в течение 15 месяцев производить выплаты в размере миллион прусских талеров каждая (в виде процентных переводных векселей). Две трети выплат шла России и одна треть — Пруссии. Жерве, российский дипломат, которому поручили обменять дотации на наличные, вначале обратился в банк «Хоуп и Кº». За выплату авансом суммы за первые семь месяцев он предлагал двухпроцентную скидку. Но директор «Хоупа», Лабушер, колебался. В результате место «Хоупа и Кº» заняли Ротшильды, очень кстати представленные Соломоном и Джеймсом. Они не только предложили конвертировать партии денег стоимостью в 4 млн талеров на луидоры и дукаты, но и обещали доставить большую часть денег в Гамбург, Дрезден и Варшаву, где нужно было срочно выплачивать жалованье русским войскам.

Условия Ротшильдов, судя по всему, оказались достаточно привлекательными, особенно при первоначальном отсутствии конкурентов. Как писал Джеймс, Жерве «нужны были деньги, и быстро», а ни один другой банкирский дом не хотел рисковать, переправляя такие крупные суммы в далекую Варшаву. Кроме того, с точки зрения Великобритании выгодно было позволить Ротшильдам провести операцию, поскольку они сокращали проценты, которые приходилось платить Великобритании, и предлагали обмен фунтов стерлингов на талеры по более выгодному курсу, чем было оговорено изначально. Более того, Джеймс радостно объявлял, что «никогда еще правительство не заключало лучшей сделки».

«Можешь с уверенностью передать лорду Ливерпулу, — писал он Натану с юношеской бравадой, — что эта операция — настоящий шедевр!»

Операция оказалась шедевром не в одном только смысле. Как учил сыновей Майер Амшель, они всегда старались сделать свои условия привлекательными не только для правительств, но и для отдельных государственных служащих, с которыми вели переговоры. Так, чтобы лично заинтересовать Жерве в необходимости вести дела именно с Ротшильдами — сделать его надежным «другом» или «помощником» своего банкирского дома, — ему и другим русским государственным служащим тактично предлагали взятки в виде комиссионных или беспроцентных займов. Между собой братья именно так и называли свои предложения — «взятками». По условиям сепаратного соглашения с Россией комиссия в размере 1 % шла прямо в карман Жерве. «Бакшиш нашему другу» (der Freund Schmiergeld), как считали Джеймс и Карл, не только играл решающую роль в той конкретной операции. Он помогал облегчить будущие сделки. Ибо, как насмешливо заметил Давидсон, «теперь русские знают Соломона, а Соломон знает русских». Что характерно, братья придерживались диаметрально противоположных взглядов на размер «гонорара» Жерве. Соломон знал — точнее, думал, что знает, — цену Жерве. По здравом размышлении он решил, что Джеймс предложил русскому «слишком большой процент от прибыли» и «очевидно не умеет давать взятки»: подарка в виде часов и каких-то английских ценных бумаг, по его мнению, было бы вполне достаточно. Но Джеймс назвал слова Соломона «настоящей глупостью», заверив братьев, что он сумел бы договориться о еще большей комиссии для следующей передачи денег в Россию: «Деньги, отданные Жерве, играют решающую роль, а я, к счастью, его знаю». Судя по всему, Карл в том споре встал на сторону Джеймса, хотя и подчеркивал, что именно он первым предложил дать Жерве взятку.

Такие выплаты политикам и государственным служащим, конечно, не стоит судить по меркам Великобритании конца XX в., когда людям, занимающим государственные посты, запрещено брать взятки, а члены парламента обязаны декларировать доходы от ценных бумаг, гонорары за консультации и даже подарки. На протяжении почти всего XIX в. на большей части Европы взяточничество было общепринятой и почти узаконенной практикой; Ротшильды часто передавали наличные деньги отдельным корыстолюбивым политикам и государственным служащим, с которыми они встречались. Конечно, как часто замечали современники, «коррупция» варьировалась в своей сути и размерах в зависимости от места и времени. Даже в 1814 г., задолго до введения гладстоновских принципов неподкупности госслужащих, британские чиновники считались в целом более порядочными, чем русские; впрочем, возможно, они просто чаще попадали в поле зрения парламента и прессы. Поэтому выплаты Жерве тщательно скрывали от Херриса, и не могло быть речи о том, чтобы сам Херрис получал такие суммы. Однако можно было придумать более тонкие способы учесть его личные интересы. В июле 1814 г. Амшель переслал Натану письмо от мадам Лимбургер, в котором та ссылалась на своего незаконнорожденного ребенка. Амшель советовал показать это письмо отцу ребенка, Херрису. «Будет неплохо, [если ты его покажешь], — писал он, — потому что он, возможно, передаст тебе прусские и русские дела, ведь ему наверняка захочется, чтобы его ребенок получил больше денег. А если ребенок получит четверть от прибыли, мы тоже внакладе не останемся».

Операция с русскими ассигнованиями в самом деле стала Meis-tergeschaft — для правительства Великобритании, для Жерве, но самое главное, для самих Ротшильдов. Принимая во внимание их комиссию от Великобритании в размере 2 %, дополнительные 2 % на покрытие расходов и еще 4 % от правительства России, их общая прибыль на первом транше (4 млн талеров) составила порядка 8 %. Следующие выплаты (в размере 3,7 млн франков и 5,3 млн талеров) принесли им сопоставимый доход. Другие правительства так же охотно платили значительные комиссионные за то, чтобы превратить свои ассигнования в наличные. Правительству Мекленбурга «деньги нужны, как хлеб», — сообщал Джеймс из Шверина; поэтому Мекленбург охотно отказывался от 30 % из причитающихся им выплат в размере 1,5 млн талеров и согласен был уплатить 5 % комиссионных, если Ротшильды устроят «немедленную выплату». «Они пойдут на все, что мы от них хотим, — торжествовал Джеймс, — лишь бы скорее получить деньги». Вернувшегося из изгнания короля Франции Людовика XVIII Ротшильды также снабжали деньгами в виде векселей, выписанных на Париж. Так же легко оказалось передавать деньги и в Гессен-Кассель, где временное правительство, назначенное после отъезда Дальберга, но до возвращения курфюрста, с трудом возмещало убытки, чинимые проходящими армиями союзников. Поскольку Второй русский армейский корпус реквизировал зерно, которого и так было мало, а в военном казначействе не осталось ни гроша, чиновники Вильгельма в отчаянии обратились к Ротшильдам с просьбой о займе в 250 тысяч гульденов. Первоначально заем собирались взять всего на полгода, однако часть займа пришлось пролонгировать из-за практической невозможности собирать налоги у «ограбленного» и «измученного» населения.

Зато операция по дотациям Пруссии проходила труднее и не принесла такого большого дохода. Отчасти дело было в том, что прусские переговорщики оказались не такими покладистыми, как Жерве. Братья пытались наладить дружеские отношения с прусским министром финансов князем Бюловом и советником князя Гарденберга, Кристианом Ротером, но встретили у них довольно прохладный прием, несмотря на положительное впечатление, произведенное благодаря рекомендательному письму от Херриса. Джеймсу удалось договориться о трех переводах на общую сумму в миллион талеров, но представители Пруссии сочли 2 % комиссионных, которые он запрашивал, слишком высокой ценой. «Деньги можно сделать в России, но не в Пруссии» — таков был вывод Джеймса. И полгода спустя он не видел причин пересмотреть свое первое суждение. «Обычно нет никакого удовольствия в том, чтобы вести дела с пруссаками», — ворчал он, когда представители Пруссии отклонили очередное их предложение. В конце концов братьям пришлось обойтись вовсе без комиссионных, и хотя 3 % прибыли, полученные от этой операции, были лучше, чем то, что они ожидали вначале, им пришлось утешаться мыслью о том, что они хотя бы закрепились в Берлине, что могло оказаться выгоднее в будущем. «Во всяком случае, — размышлял Джеймс, — сейчас, хвала Всевышнему, нам удалось протиснуться в дело, и для нас весьма полезно завязать отношения при прусском дворе».

Не так легко проходило и «налаживание связей» с австрийским двором. По Треплицкому договору 1813 г. Австрия должна была получить миллион фунтов в виде субсидии, а по Шомонскому договору, подписанному в январе 1814 г., эта сумма увеличивалась еще на 2/3, причем выплаты должны были производиться ежемесячно по 138 888 ф. ст. После поражения Франции общую сумму снизили до 555 555 ф. ст. И снова Ротшильды предложили произвести часть переводов. Как обычно, их поддержал Херрис. Условия были демонстративно щедрыми: Ротшильды не только отказывались от комиссионных, но и предлагали перевести фунты стерлингов в гульдены по курсу 8,48 гульдена за фунт. Однако Барбье, вице-президент австрийского казначейства, и его начальник, министр финансов граф У гарте, отказались от их предложения, сочтя, что операцию должны проводить венские банки. Вторая попытка перевести деньги в Австрию через Бельгию (для оплаты оккупационных расходов) также окончилась неудачей, потому что австрийцы поставили Ротшильдам неприемлемые условия[32].

У всех межгосударственных выплат, которые удалось провести Ротшильдам в 1814 г., имелась одна общая черта: в каждом случае они находили по крайней мере два (а иногда три) способа получить прибыль. Первый и самый очевидный — комиссионные, которые, как было показано выше, варьировались от 0 до 8 %. Второй — потенциально более выгодный, но и более рискованный — заключался в игре на разнице обменных курсов, часто сильно отличавшихся друг от друга. Именно так произошло в случае выплат Пруссии, операции в остальных отношениях непривлекательной. Судя по всему, такой же метод применяли и при большинстве других переводов. По сути, братьям удавалось воспользоваться разницей в обменных курсах, существовавших в разных местах, что отражало отсутствие — особенно ярко выраженное в военное время — единого европейского рынка обмена иностранной валюты, а также действие политической неуверенности, которая в 1814–1815 гг. также была высока. В один и тот же день чек или вексель, выписанный в фунтах стерлингов, мог стоить совершенно разные суммы в гульденах в Лондоне, Амстердаме и Франкфурте. При арбитражных операциях все стремились сыграть на такой разнице; валюту покупали дешево на одном рынке и продавали дороже на другом. Точно так же обменный курс талера или дуката мог резко меняться за короткие промежутки времени. Классические форвардные валютные спекуляции требовали так рассчитать время выплат, чтобы конкретную валюту можно было купить, когда ее курс был самым слабым, и продать, когда курс был самым сильным.

Братья Ротшильд занимали особенно выгодное положение для проведения таких операций. И дело не только в том, что у них имелись постоянные отделения во Франкфурте и Лондоне, а также представительства в Амстердаме и Париже; время от времени братья ездили по делам, добираясь до Берлина и Праги. Благодаря хорошим отношениям с Херрисом они имели огромное преимущество перед своими конкурентами. Дело в том, что одной из главных причин гибкости обменных курсов были собственно переводы денег из Великобритании на континент, заниматься которыми просили самих Ротшильдов. Задолго до 1814 г. британские обозреватели поняли, что покупка крупных партий иностранной валюты, за которые расплачивались векселями в фунтах стерлингов, ведет к понижению курса фунта. Чем больше дефицит платежного баланса Великобритании — то есть чем больше таких неоплаченных субсидий приходится производить, — тем выше курс фунта. После того как Натан обещал Херрису осуществлять переводы с минимальной амортизацией обменного курса, за ним закрепили операции по переводу субсидий; и братья не уставали напоминать Херрису о своих успехах на этом поприще. (Вот на что намекал Джеймс, назвав первый крупный перевод в Россию «шедевром» с британской точки зрения.) В то же время Ротшильдам удавалось извлекать значительные выгоды для себя благодаря тому, что они проводили свои операции на разных валютных рынках.

Суть заключалась в управлении обменным курсом фунта, что в тот период во многом было первой заботой братьев. Уже в июне 1811 г., когда их впервые задействовали в контрабанде золота на ту сторону Ла-Манша, Амшель обвинял Джеймса в «непомерном взвинчивании обменного курса в Иерусалиме [Лондоне]». На деле это означало, что фунт падал по отношению к франку. На следующий год Джеймс в письмах к Натану часто ссылается на свои попытки удержать франк от роста. «Невозможно, — заверял он Натана, — сделать больше, чем делаю я, чтобы удержать [курс] на самом низком уровне». Их опыт в таких операциях объясняет успех, с каким Ротшильдам впоследствии удавалось избегать существенного понижения, когда они переводили более крупные суммы для Херриса. К удивлению и радости Херриса, Натану удалось выплатить целых «700 тысяч ф. ст. при покупке векселей, выписанных на Голландию и Франкфурт, не произведя ни малейшего потрясения и не вызвав паники на рынке… Сейчас обменный курс лучше, чем когда проводилась операция… Я убежден, что 100 тысяч фунтов, оговоренные каким-либо иноземным министром или служащим комиссариата, вызвали бы действие, десятикратно превышающее операции Ротшильдов». Естественно, после вступления союзников в Париж фунт укрепился, но продолжительные выплаты субсидий угрожали вскоре снова его ослабить. По этой причине Ротшильды вмешались в ход операции, чтобы ускорить ее. К тому времени рынки во многом действовали по указке Ротшильдов. Как заметил Карл, «когда покупаем мы, покупают все». Это отражало широко распространенное убеждение в том, что Ротшильды действуют «от имени английского правительства и что все делается для повышения фунта стерлингов, и… мы в том весьма преуспели».

На самом деле, конечно, у Ротшильдов имелись свои причины для поддержания высокого курса фунта. При более или менее предсказуемых колебаниях фунта стерлингов возможно было участвовать в выгодных арбитражных операциях на основе крупных переводов субсидий. В мае 1814 г., например, Соломон привлек внимание Натана к значительной разнице котировок на золото между Парижем и Лондоном. Через месяц Натан, в свою очередь, велел Джеймсу купить «дешевые» фунты во Франкфурте. Субсидии, переводимые Жерве, стали основой для ряда выгодных операций, основанных на разнице в обменных курсах. Так, в июле Амшель ездил в Берлин, чтобы воспользоваться тамошним выгодным курсом дуката по отношению к луидору. Дукаты, которые были доставлены Жерве в августе и сентябре, были куплены Джеймсом в Амстердаме по более низкой цене, что принесло братьям дополнительную прибыль в размере около 4 %.

Видимо, именно такие операции принесли Ротшильдам в тот решающий период львиную долю прибыли. Амшель только отчасти шутил, когда, во время послевоенного разбухания фунта стерлингов, он в письме предупреждал Соломона: «Делай свое дело, обогати Франкфуртский дом на миллион франков, Парижский дом на миллион луидоров, а Лондонский дом — на миллион фунтов, и тебя наградят орденом Великой Армии!» Однако необходимо напомнить, что такая стратегия была сопряжена с риском. Было необычайно трудно собрать наличные, необходимые для своевременных переводов субсидий в Россию и Пруссию. Источники кредита, какими пользовался Франкфуртский дом, не раз оказывались почти истощенными, а Карл и Амшель неоднократно жаловались, что Натан откусывает кусок больше, чем они способны переварить. Сбор 600 тысяч гульденов был, как жаловался Карл, «не шуткой». В то же время правительствам, занятым переводами субсидий, естественно, не нравилось то, что Ротшильды получали огромные побочные прибыли. Даже Херрис и Жерве временами проявляли недовольство происходящим, в то время как прусскому правительству удалось снова передать Ротшильдам по крайней мере некоторые расходы, вызванные неожиданным падением фунта в августе. Обменный курс стал камнем преткновения и при переговорах с Австрией.

Помимо всего прочего, успех арбитражных и форвардных обменных операций зависел от быстроты сообщения. Насколько возможно, братья старались держать друг друга в курсе новостей, которые могли повлиять на обменные рынки: приближение выплаты новой субсидии, вероятность возобновления военных действий, неизбежность подписания мирного договора и т. п. Есть доказательства, что уже в то время они были в состоянии передавать такие сведения (посредством своих курьеров) значительно быстрее, чем было возможно по официальным каналам или обычной почтой. Впрочем, промежутки, за какие передавались важные известия, по-прежнему были велики, и Натана постоянно просили как-то ускорить процесс. Когда в Амстердаме курс фунта стерлингов подскочил на 6 %, Джеймс раздраженно спрашивал, что ему делать: «Милый Натан, если ты думаешь, что субсидии прекратятся, можешь быть уверен, что обменный курс снова вырастет, так как векселей станет меньше. Но если ты думаешь, что будут новые переводы, тогда обменный [курс] снова упадет… А пока просто непонятно, как поступать с обменным курсом. Ужасно, что ты, милый брат Натан, не удосужился написать мне свое мнение, потому что сейчас жизненно важно знать, что там происходит».

Амшелю так не терпелось поскорее узнавать последние лондонские новости, что он просил Натана посылать письма разными путями — не только через Париж и Амстердам, но и через Дюнкерк — и вкладывать их в конверты разного цвета, чтобы его знакомый на почте мог с первого взгляда судить, растет курс (синий конверт) или падает (красный).

Несмотря на преимущество в скорости сообщения, случались и провалы. В июле 1814 г. Натан неожиданно — «как сумасшедший» — перевел братьям во Франкфурт более 100 тысяч ф. ст. Это вызвало резкое падение курса фунта во Франкфурте; а когда падение продолжилось и в августе и распространилось на Амстердам, «удрученный» Карл испугался, что Натан утратил контроль над рынком. Соломон встревоженно просил Натана «не опускать фунт ниже определенного уровня»: «Если ты не будешь достаточно осторожным, ты не останешься хозяином фондовой биржи». Даже при таком положении дел уверенность в фунте стерлингов в континентальной Европе была сильно поколеблена. Беспокойство дополнялось упорным пессимизмом Амшеля (возможно, из-за того, что, как он и боялся, плохие новости не доходили до него достаточно быстро). Карлу казалось, что настало время прекратить спекуляции с фунтом стерлингов: «Но если бы ты написал об этом Амшелю [в Берлин], он поступил бы с точностью до наоборот и немедленно стал скупать фунты стерлингов, ничего как следует не обдумав вначале. Никто на свете не может представить, через что мне пришлось пройти. Сразу после его приезда в Лейпциг он купил 10 тысяч фунтов по 136. Его мнение, что фунт вырастет до 140, но, если он и достигнет уровня 140, он по-прежнему не сможет решить, можно продавать или нет. Он распространял бы слухи, что фунт вырастет до 150 и так далее… Поэтому, когда будешь писать ему, все время держи в голове… фиксированный курс, но ему вели купить половину, потому что он, несомненно, в любом случае купит больше».

Когда Амшель осознал свою ошибку, он нашел ее «поразительной» — тем более что обрушение фунта в Берлине вызвал он сам! «Мог ли я вести себя осторожнее? — парировал он, задетый нападками братьев. — Вы как будто хотите… выходить под дождь и не промокнуть». Соломон мрачно заключил, что Натан сам принял случившееся слишком близко к сердцу: «Ни один человек на земле не способен в любое время зафиксировать курс фунта, кроме правительства, которое охотно рискнуло бы полумиллионом фунтов за год, чтобы воплотить в жизнь валютный план… Не думаю, что есть смысл покупать фунты стерлингов с целью удержать фунт от падения, потому что в мире и так уже слишком много этой валюты». Джеймс даже предложил сменить стратегию: повысить процентные выплаты по долгам в фунтах стерлингов под предлогом продолжающегося обесценивания фунта. Вновь повысить курс следовало осторожно и постепенно — и при помощи Натана, который будет «действовать… насколько это в моей власти», — и таким образом восстановили доверие к фунту. В ноябре Джеймс понял, что ему снова будет достаточно «появиться» на гамбургской фондовой бирже, чтобы фунт вырос. То же самое подтвердилось в начале нового года, когда он приехал в Берлин[33]. В феврале он уже мог с уверенностью сообщать Натану: «Поднимется или упадет фунт в Париже — зависит единственно от меня».

Был еще один (во многом сходный) способ получить прибыль косвенным путем на переводах субсидий: спекуляции на колебаниях в цене облигаций. Подобно валютному курсу, цены на облигации были крайне чувствительными к крупным международным переводам, а также к связанным с ними политическим событиям. Например, цена русских облигаций резко упала с 65 % от номинала до всего 25 % с февраля по октябрь 1812 г. по той причине, что французское вторжение в Россию привело к приостановке выплат процентов по государственному долгу. Новость об отступлении французов из Москвы вызвала кратковременное оживление на рынке: 30 ноября облигации котировались по 35 в Амстердаме, а в марте 1813 г. поднялись до 50, но снова упали до 41 в июне после известий о победах Наполеона в Саксонии. По мере того как победа союзников становилась все вероятнее, русские облигации снова повышались в цене, а выплата субсидий со стороны Великобритании намекала на неминуемое возобновление выплат процентов. Поэтому все, кто предчувствовал поражение Франции, считали разумным покупать облигации стран — союзниц Великобритании, пока они котировались относительно низко. Ротшильды также попытались так поступить, хотя и довольно поздно. К тому времени как Натан послал своего зятя Мозеса Монтефиоре в Париж с распоряжением сделать несколько спекулятивных покупок, русские облигации уже шли почти по номиналу. Тем не менее Джеймс не сомневался, что они поднимутся еще выше, поскольку получил от Жерве сведения о том, что скоро возобновят выплату процентов по ним. И Амшель в августе того же года начал скупать небольшие пакеты облигаций у соседних немецких княжеств. А в марте 1815 г. покупки Ротшильдов, основанные на сходных расчетах, подняли цены на австрийские облигации. Однако, судя по всему, они получили на таких операциях гораздо меньше прибыли, чем на арбитражных операциях и операциях с иностранной валютой, которые проводились в гораздо более широком масштабе. Более того, последние покупки облигаций, вполне вероятно, привели к существенным убыткам — по причинам, которые будут разъяснены ниже.

Ватерлоо Натана

После того как Франция была повержена, а Наполеон сослан на остров Эльба, впереди замаячил конец операций с ассигнованиями — во всяком случае, так казалось. Не представлялись и новые возможности нажиться. В 1814 г. финансовое положение Франции казалось таким шатким, что ни о какой выплате репараций не могло быть и речи. Хотя долги французского государства, накопленные за предыдущий период, около 1800 г. были в основном аннулированы благодаря инфляции ассигната, Наполеоновские войны способствовали росту нового внутреннего долга до 1,27 млрд франков, а бессрочные рентные облигации (французский аналог британских консолей) шли примерно по 58 (то есть на 42 % ниже номинала). Наполеону удалось реформировать валюту, даровав монополию на выпуск банкнот Банку Франции и фактически переведя новый франк на биметаллический (золотой и серебряный) стандарт. Но к 1814 г. запасы драгоценных металлов в Париже истощились. Таким образом, победоносные союзники просили от реставрированного режима Бурбонов самое большее скромной контрибуции за расходы на оккупацию Франции в виде процентных королевских бон. Возможно, Ротшильды, привыкнув к своему главенствующему положению при переводах британских субсидий, ожидали, что и сейчас им поручат ведущую роль в таких операциях. Однако их ждало разочарование. Хотя они, судя по всему, и занимались некоторыми выплатами России в пересчете на франки, их заявка на конвертацию австрийской доли королевских бон в наличные за комиссию в размере 0,5 % была отклонена, как и последующие предложения, сделанные другим странам-союзницам.

По этой причине заманчиво полагать, будто возвращение Наполеона с Эльбы 1 марта 1815 г. знаменовало для Ротшильдов полосу удачи. В то время как братья все больше лишались покоя, Сто дней Бонапарта снова погрузили Европу в пучину войны, восстановив те финансовые условия, в которых Ротшильды процветали ранее.

Гипотеза о том, что Натан выгадал на драматических событиях 1815 г., играет центральную роль в мифологии, окружающей Ротшильдов: неоднократно утверждалось, что, первым узнав о поражении Наполеона при Ватерлоо — даже раньше, чем правительство, — Натан сумел заработать огромные деньги на фондовой бирже. Разумеется, самые невероятные, сказочные подробности — например, личное присутствие Натана на поле сражения, бешеная скачка рядом с Веллингтоном, пересечение Ла-Манша в шторм из Остенде в Дувр, прибыль от 20 до 135 млн ф. ст. — давным-давно развенчаны. Тем не менее историки, в том числе сам Виктор Ротшильд, по-прежнему считают, что Ротшильды, по крайней мере до некоторой степени, получили выгоду от возобновления военных действий и окончательной победы союзников. Даже если деньги, вырученные на покупке британских государственных облигаций сразу после сражения, составляли лишь 10 с лишним тысяч фунтов, общая прибыль Ротшильдов от сражения при Ватерлоо оценивается примерно в миллион фунтов.

То, что произошло на самом деле, сильно расходится с вымыслом. Правда, что возобновление войны лишь на первый взгляд сулило возврат к выгодным условиям 1814 г. — но не из-за того, какое действие война оказала на консоли, которые, как мы видели, с тех пор играли для Натана сравнительно незначительную роль. (В 1815 г. новую эмиссию государственных облигаций, как прежде, провели Бэринги.) Скорее, речь может идти о возобновлении прежних отношений Натана с Херрисом на том основании, что возвращение Наполеона порождало ту же насущную потребность в переводах денег из Англии на континент, что и год назад. До некоторой степени такое умозаключение казалось совершенно верным. Но, судя по переписке Ротшильдов, возобновление платежей Веллингтону и континентальным союзникам Великобритании оказалось источником уже не таких легких заработков, как в 1814 г. Более того, возможно, ряд ошибок, совершенных братьями, привел не к прибыли, а к убыткам в критический период до и после Ватерлоо. Судя по всему, в данном случае действительность диаметрально противоположна вымыслу.

Для начала, возвращение Наполеона стало для Ротшильдов, выражаясь словами Натана, «весьма неприятным известием». В начале марта братья начали скупать австрийские ценные бумаги, ожидая повышения цен на рынках как в Вене, так и в Лондоне. Когда 10 марта Натан получил весть о бегстве Наполеона с острова Эльба, приятные перспективы развеялись. Как он сообщал Соломону, «на бирже застой… и мне чинят препятствия против отправки тебе большого перевода». В Париже последствия оказались даже хуже. «В настоящее время продолжать дела здесь практически невозможно», — докладывал Джеймс. Правда, Натан быстро переориентировал свои операции. Решив, что британскому правительству вскоре снова понадобятся деньги на континенте, он начал скупать золото в Лондоне, которое затем продал Херрису для поставок Веллингтону. Речь шла об огромных суммах: только в первую неделю апреля Натан купил «100 тысяч гиней золотом, 50 тысяч иностранных и свыше 100 тысяч испанских долларов и… почти на 200 тысяч фунтов первоклассных векселей». Чтобы максимально увеличить сумму, которую можно было предложить Херрису, Натан также отправил Соломона в Амстердам, а Джеймса в Гамбург с приказом «купить много золота для армий». Золото затем необходимо было переслать в Лондон. Первая поставка на континент — три слитка стоимостью около 3 тысяч ф. ст. — была отправлена 4 апреля; 1 мая последовало около 28 тысяч фунтов, а к 13 июня было послано более 250 тысяч ф. ст. 22 апреля Натан продал Херрису золота примерно на 80 тысяч фунтов; к 20 октября он достал золотых монет на общую сумму в 2 млн 136 тысяч 916 фунтов — достаточно, чтобы наполнить 884 ящика и 55 бочонков. Кроме того, он снова предложил свои услуги по доставке новой порции субсидий британским союзникам, которые в наивысшей точке достигли беспрецедентной суммы — миллиона фунтов в месяц. На сей раз не только Россия и Пруссия, но и прежде отчужденные австрийцы поняли, что у них нет иного выхода, кроме согласия вести дела с Ротшильдами. К такому же выводу пришли и другие государства, в том числе Саксония, Баден, Вюртемберг, Бавария, Саксен-Веймар, Гессен, Дания и Сардиния. Всего торговый баланс Херриса с Натаном в 1815 г. составлял 9 789 778 ф. ст.[34]

Учитывая, что комиссия, которую Ротшильды брали за эти переводы, составляла в 1814 г. от 2 до 6 %, эта цифра косвенно свидетельствует о прибыли в районе 390 тысяч фунтов. Однако здесь не учитывается роль колебаний обменного курса, которые в 1814 г. стали ключевым фактором в вопросе трансфертных платежей. Натан скупал золото в Лондоне с непосредственной целью ослабить фунт стерлингов и повысить цену золота на целых 23 %. Подобные действия представляли большой риск, так как в марте еще оставалось неясным, будет ли Великобритания снова воевать с Бонапартом. (Если бы войну, например, отложили, Натан мог оказаться владельцем большого количества никому не нужного золота, которое падало в цене.) Когда наконец подтвердилось решение о возобновлении военных действий, Натан снова принялся укреплять курс фунта по отношению к континентальным валютам — ему по праву приписывают рост курса с 17,5 до 22 франков за фунт. «Главнокомандующий» Ротшильдов был вполне уверен в своей способности контролировать обменные курсы. «Тебе не нужно беспокоиться ни с какой стороны, — писал он Джеймсу. — Наши здешние средства как львы… равны, если не превосходят, весь и всяческий спрос». Такую же безмятежность Натан демонстрирует и в письме Карлу: «Я не ограничиваюсь пустяковой разницей в обменном курсе… которая даст мне решающее превосходство над рынком». Кроме того, Натан не сомневался в том, что его последнее соглашение с Херрисом, по сути, лишено риска, так как в нем стояло условие немедленного возмещения любой суммы, посланной на континент (где он ранее уже произвел крупные выплаты авансом).

Однако он просчитался в двух жизненно важных отношениях: заключив, что для победы над Наполеоном понадобится еще одна длительная кампания, а также решив, что финансовый паралич, сковавший континентальную Европу год назад, быстро вернется, после чего поле будет расчищено от конкурентов. На самом деле между возвращением Наполеона с Эльбы и разгромом при Ватерлоо прошло всего три месяца, причем первые два из этих трех месяцев военные действия были самыми минимальными. В результате конкуренты Ротшильдов в Амстердаме, Гамбурге и Франкфурте сумели состязаться с ними на денежных рынках так, как не могли в 1814 г. Первые вести о неприятностях пришли из Гамбурга, где — к ужасу Натана — Джеймс не сумел поднять обменный курс, скупая золото. Затем из Амстердама сообщили, что у Веллингтона столько золота, что он не знает, что с ним делать. Поэтому 5 мая Натан «получил приказ от правительства с сегодняшнего дня прекратить все операции из-за того, что ты выслал слишком много товара». Придя в ярость, он тут же обвинил во всем Джеймса: «Отказываюсь понимать… почему ты не в состоянии исполнять распоряжения, которые я отдавал тебе неоднократно… Уверен, что ты не сознаешь, какой ущерб ты мне причиняешь… из-за твоей невнимательности я потерял не менее 7/8 оборота, на какой рассчитывал… И на какой же результат ты надеешься? Ведь приказы исходили не от меня, а от правительства, о чем я упоминал ранее; теперь меня обвиняют во всем! Прошу тебя вообще пока ничего не делать с покупкой монет или векселей, выписанных на Лондон; если же ты это сделаешь, я не одобрю твоих действий никоим образом и не приму векселя, а верну их тебе опротестованными. Надеюсь, у меня не будет повода повторять…»

Однако Джеймс едва ли был виноват. Просто — как указал Давидсон — его «подрезали» европейские банкиры, например Хекшер, который разгадал всю нелепость поставок Ротшильдами золота из Гамбурга и Амстердама в Лондон, откуда его тут же отправляли назад, на континент: «Когда я покидал Лондон, Р., главный комиссар и вообще все тревожились, удастся ли приобрести столько золота, сколько возможно… Чтобы исполнить приказ, пришлось выписывать векселя на Лондон. С тех пор положение приняло другой оборот, и сейчас лишь начались приготовления к давно ожидаемой войне. Поскольку же реальные военные действия не ведутся, золото можно приобрести повсеместно. Более того, банкирские дома, которые в то время, когда Бони снова захватил Францию, не имели желания заниматься подобными операциями, сейчас тоже стремятся получить свою долю».

Джеймс, которого с позором отправили назад, в Париж, и Соломон, к которому в Амстердаме присоединился Карл, старались остановить падение фунта стерлингов, однако ущерб уже был причинен.

Именно тогда военное положение достигло своего эпохального пика при Ватерлоо. Несомненно, отрадно было получить весть о поражении Наполеона первыми. Газета с пятой, решающей сводкой с места действия вышла в Брюсселе в полночь 18 июня; благодаря скорости, с какой курьеры доставляли корреспонденцию, уже ночью 19 июня газету привезли в Нью-Корт, лондонскую резиденцию Ротшильдов. Прошло всего 24 часа после победоносной встречи Веллингтона с Блюхером на поле сражения и почти 48 часов до того, как майор Генри Перси доставил официальную депешу Веллингтона в дом лорда Харроуби, где ужинали члены кабинета министров (в 11 вечера 21 июня). Сведения, полученные Натаном, появились так быстро, что 20 июня, когда он передал их правительству, ему никто не поверил. Не поверили и второму курьеру Ротшильдов, который прибыл из Гента[35]. Однако, независимо от того, насколько рано Натан все узнал, известие об исходе сражения при Ватерлоо, с его точки зрения, можно было назвать каким угодно, только не хорошим. Он не ожидал так скоро услышать ничего решающего; всего за пять дней до сражения он по поручению правительства Великобритании разместил новый заем на миллион фунтов в Амстердаме. В то время когда его курьер приближался к Лондону, он организовывал выплату субсидий Бадену. Победа англичан при Ватерлоо означала, что ему придется до срока завершить свои финансовые операции от имени антифранцузской коалиции, что было для него крайне некстати. Ведь братья занимались не только скупкой значительного количества дешевеющего золота. У них скопилось на миллион с лишним фунтов казначейских билетов, которые необходимо было продать в Амстердаме, не говоря уже о множестве неоконченных контрактов на выплату субсидий, которые должны были прекратиться в тот миг, как подпишут мирный договор. Когда Нью-Корта достигли сообщения, подтверждающие, что конец войны близок, Натан, скорее всего, думал не об огромных прибылях, как гласит легенда, а, наоборот, о растущих убытках. Джон Роуорт, агент Ротшильда в рядах британской армии, описывал изнурительный пеший переход из Монса в Женап: днем он шел «в облаке пыли, под палящим солнцем», а по ночам спал «под пушечным жерлом, на земле». Но когда он наконец догнал главнокомандующего Веллингтона, Данмора, ему вернули ненужные прусские монеты стоимостью в 230 тысяч ф. ст.

Хотя Натан велел братьям по-прежнему доставлять золото в военное казначейство Веллингтона, операция утратила актуальность. Ближе к концу июля «встревоженный» Карл приостановил выплаты военному казначейству. Через два месяца оказалось — у Джеймса так мало наличных, что ему пришлось поступить так же. Амшель во Франкфурте, наоборот, «купался» в деньгах, которые никому не были нужны. Как признавал Карл, «теперь нам не нужны деньги для армии, ибо у армии их достаточно». К концу года Джеймс, пытаясь вернуть хотя бы часть денег, вынужден был предложить Драммонду разместить деньги в Париже, однако его предложение сухо отвергли. Еще большие трудности возникли в Амстердаме, где Карл не сумел продать британские казначейские векселя со сравнительно скромной скидкой, согласованной Натаном и Херрисом. Более того, внезапное наступление мира настолько расшатало амстердамский рынок, что такие долгосрочные векселя вообще почти никак не удавалось продать. Последнее обстоятельство стало поводом для новых раздраженных упреков, какими обменивались братья[36]. Разгром Франции, кроме того, губительно повлиял на операции с субсидиями. В Берлине застопорились переговоры Джеймса с прусским правительством после того, как на волне победы при Ватерлоо фунт резко вырос. Другие немецкие княжества тут же потребовали выплачивать им субсидии по более выгодному для них обменному курсу. В дополнение к таким неприятностям братья получили весть о семейной трагедии: смерти их сестры Юлии в возрасте 35 лет. «Дух мой в подавленном состоянии, — признавался Натан Карлу через две недели после Ватерлоо, — и я никак не могу заниматься делами так, как мне бы хотелось. Грустное сообщение о смерти сестры всецело заняло мой разум, и потому сегодня я… почти не уделял внимания делам». Последствия победы при Ватерлоо оказались совсем невыгодными для Ротшильдов; наоборот, у них наступил острый кризис.

В Лондоне Натан отчаянно старался свести ущерб к минимуму; и именно в этом контексте следует рассматривать покупку компанией британских ценных бумаг. 20 июля в вечернем выпуске лондонского «Курьера» сообщалось, что Натан произвел «крупные закупки ценных бумаг». Через неделю Роуорт услышал, что Натан «неплохо преуспел благодаря рано поступившим сведениям о победе, одержанной при Ватерлоо», и просил принять участие во всех дальнейших покупках государственных ценных бумаг, «если, по вашему мнению, они принесут выгоду». Это как будто подтверждает точку зрения, что Натан в самом деле купил консоли благодаря тому, что раньше других узнал об исходе сражения. Однако прибыль, полученная таким способом, не могла быть очень велика. Как в конце концов продемонстрировал Виктор Ротшильд, рост консолей из самой нижней точки (53) начался всего за неделю до Ватерлоо, и даже если Натан 20 июня, когда консоли шли по 56,5, купил их на максимально возможную сумму, 20 тысяч ф. ст., а продал их через неделю, когда они шли по 60,5, его прибыль едва ли превосходила 7 тысяч фунтов. То же самое можно сказать об акциях «Омниум», еще одной форме государственных облигаций, которые после известия о победе выросли на 8 %. Более того, судя по переписке братьев, такие покупки в больших масштабах начались позже, перед подписанием Парижского мирного договора. Судя по необычно тревожному письму Натана, даже такие закупки были изматывающими нервы спекуляциями, поскольку приходилось рассчитывать, что на сей раз французы не станут сопротивляться условиям мира: «Все идет хорошо, так что помоги мне, Господи, [даже] лучше, чем ты можешь себе представить. Я вполне доволен. Я поехал к Херрису, и после встречи с ним мне… полегчало. Он клянется, что все идет хорошо. Я купил акции по 61 1/8 и 61 ½, и Херрис клянется… что все идет хорошо, с Божьей помощью… Настроение у всех нас улучшилось. Надеюсь, такое же действие мое письмо окажет и на тебя».

Если верить Соломону, Натан также купил примерно на 450 тысяч фунтов облигаций «Омниум» по 107; если бы он последовал совету брата и продал по 120, его прибыль достигла бы 58 тысяч ф. ст. Но такая сумма, очевидно, не казалась ему значительной; вначале он с трудом купил небольшое количество облигаций и решил их придержать, надеясь на рост цен в новом году. Более того, возможно, только в конце 1816 г. Натан произвел свою самую успешную на тот период спекуляцию с ценными бумагами: покупку на 650 тысяч ф. ст. по среднему курсу 62. Большинство приобретенного он продал в ноябре 1817 г. по 82,75, получив 130 тысяч ф. ст. прибыли. Впрочем, прибыль принадлежала не ему, поскольку первоначальные инвестиции, по предложению Херриса, были сделаны государственными облигациями.

Вторым и более важным способом возместить часть потерь, вызванных Ватерлоо, было пролонгирование, насколько возможно, выплат британским союзникам. В этой области у Ротшильдов нашлись бесценные сообщники в самих союзных государствах, которые, естественно, хотели прикарманить как можно больше до того, как подпишут мирный договор и выплаты субсидий прекратятся.

В октябре представитель Пруссии Йордан частным образом признался, что континентальные страны намеренно затягивают переговоры, чтобы получить субсидию еще за месяц; с помощью «подарка» в виде британских государственных облигаций на 1100 ф. ст. Ротшильдам удалось взять выплаты на себя. Как и прежде, покладистость демонстрировал Жерве, представитель России, — он получил щедрый куш (2 % от суммы выплат) за то, что порекомендовал Ротшильдов для проведения операции. «Главное, — сообщал Джеймс из Парижа, — что Жерве, слава Богу, сделали главным комиссаром всего. Вчера он сказал мне: „Ротшильд, мы должны получить прибыль!“» Правительство Австрии, которое раньше проявляло осторожность, также (отчасти благодаря лоббированию Лимбургера) доверило часть выплат Ротшильдам. Как заметил Карл, «с австрияками нелегко вести дела… но после того, как завоюешь их доверие, на них можно положиться». С другой стороны, из-за роста конкуренции на континенте сокращались комиссионные, которые можно было брать с таких операций. Труднее стало и получать побочные прибыли от арбитражных сделок. Некоторые правительства — например, Саксен-Веймара — стремились ни в коем случае «не попасть всецело в руки г-на Ротшильда, который, в конце концов, еврей». Братья неоднократно ссылались на скудость прибыли (часто составлявшей всего 1 %), которую они получали в тот период, и кажется сомнительным, чтобы различные крошечные немецкие княжества, которым Амшель переводил выплаты — в том числе Франкфурт, а также Саксен-Кобург и Кобург-Саарфельд, — стоили того «жестокого разочарования», на которое он жаловался. Соломон и Амшель были настроены философски. «Нельзя каждый день зарабатывать миллионы, — писал первый, узнав о том, что переговоры с Пруссией затягиваются. — Ничего на этом свете невозможно добиться силой. Делай, что можешь; большего ты сделать не в состоянии». Весь мир не мог «принадлежать Ротшильду». «Здесь дела обстоят совсем не так, как в Англии, где каждую неделю проводятся миллионные операции. Для немца 100 тысяч гульденов — большая сумма». Едва ли такой фатализм понравился его брату в Лондоне.

Иными словами, лето 1815 г. можно назвать каким угодно, только не временем чистого успеха для Ротшильдов. Судя по договору, составленному в марте того же года, коллективные активы братьев существенно выросли после составления последнего балансового отчета в 1810 г. Но не менее 2/3 суммарного капитала в 1815 г. было доверено Натану, который не фигурировал в договоре 1810 г. Если рассматривать только доли четырех его братьев, можно подумать, что их капитал в континентальной Европе даже уменьшился. Более того, договор составлялся до кризиса Ста дней и потому может считаться доказательством более раннего успеха (в первую очередь, как кажется, имевшего отношение к крайне выгодным операциям с Херрисом в 1814 г.). Правда, к лету 1816 г., по оценкам братьев, их совместный капитал вырос до 900 тысяч — 1 млн ф. ст., то есть за период между мартом 1815 и июлем 1816 г. их капитал удвоился. Учитывая, что в июне 1818 г. по, их расчетам, капитал составлял 1 772 000 ф. ст. (рост на 2/3 за два года), темпы роста были велики. Но есть все основания сомневаться в том, что наиболее резкий скачок произошел непосредственно после Ватерлоо.

Трудно точно сказать, как Ротшильды действовали в тот период, потому что они и сами понятия об этом не имели. События, предшествовавшие возвращению Наполеона с Эльбы, были настолько сумбурными и так громаден был оборот различных их трансфертных операций в 1814 и 1815 гг., что их уже рудиментарные методы ведения подсчетов оказались совершенно неадекватными.

Впервые проблема учета возникла в июне 1814 г., когда Карл отчаянно искал деньги для одной особенно крупной выплаты союзникам. Единственный способ получить их, жаловался он, заключался в «мошенничестве» (выпуске «дружеских векселей», то есть векселей, не привязанных к «реальным» покупкам товаров). Когда Джеймс пожаловался на это, Карл указал, что «вести книги» — не его обязанность. На том этапе главным бухгалтером в семье считался Соломон — тот, кто всегда мог подбодрить отца, сделав его «на бумаге… богатым за минуту». Но даже он признавался, что уже не в состоянии отслеживать огромные вложения, которые делал Натан от имени всех братьев. К августу 1814 г. они с Амшелем вынуждены были признать, что они «совершенно запутались и не знают, где деньги». «Вместе мы богаты, и если учитывать нас впятером, мы довольно много стоим, — встревоженно писал Соломон Натану. — Но где деньги?» Натан довольно желчно ответил, что «следует вести учет, как [Карлу] нужно соблюдать деловой этикет».

То же самое повторилось в сентябре 1815 г., когда братья на континенте столкнулись с острым дефицитом наличных денег. «Но, милый Натан, — писал Соломон, — у тебя там, должно быть, огромное количество денег, потому что я здесь кругом в долгу, и у Амшеля осталось немного. Все должно быть там, у тебя, однако ты пишешь, что ты тоже в долгу. Где же наши запасы [наличных]?» Подсчитав, что он только в Париже задолжал целых 120 тысяч ф. ст., через несколько дней он повторил вопрос: «Должно быть, все наши деньги у тебя. Мы здесь ужасно бедны. У нас нет ни одного лишнего гроша. У Амшеля осталось меньше миллиона, и потому остальное должно быть у тебя, в том числе и то, что мы должны… Выясни, где семейные деньги, милый Натан. Я не знаю… Где наши деньги? Это просто нелепо! С Божьей помощью, они найдутся, когда мы произведем весеннюю чистку!»

Когда Натан в ответном письме предположил, что именно Амшель у них «главный богач», состояние братьев было близким к панике.

Трудность заключалась в том, что Амшелю в скором времени предстояло произвести выплаты в Берлине и других местах, а у него практически не было на руках наличных денег, в то время как средства Карла были почти полностью вложены в казначейские векселя Великобритании в Амстердаме. И в Париже положение было тревожно суровым. «Эта вечная задолженность — не очень приятное дело», — жаловался Джеймс. «Мы должны выплатить много, очень много, — вторил ему Соломон. — Милый Натан, ты пишешь, что у тебя там один или два миллиона. Так и должно быть, потому что наш брат Амшель разорен. Мы разорены. Карл разорен. Так что хотя бы у одного из нас должны быть деньги». На самом деле континентальные Ротшильды в то время избегали «банкротства», делая краткосрочные займы и пуская в оборот безденежные, «дружеские» векселя. Неудивительно, что в своих затруднениях они обвиняли Натана. Повторяя более ранние нападки отца, Соломон с горечью обвинял брата в бесхозяйственности: «Мы полагаемся на чудеса и удачу, и я еще раз повторяю, что ты не ведешь записи достаточно четко. Во имя Господа, такие важные операции необходимо проводить со всей точностью. К сожалению, в том, как ты ими занимаешься, нет никакого порядка». Слишком много учета производилось не на бумаге, а «в голове». Приходится ли удивляться, что австрийское правительство боялось, что Ротшильды могут «обанкротиться»?

Натан старался успокоить братьев, уверяя, что им нечего бояться. Но Амшель продолжал тосковать по осязаемому доказательству семейного богатства. «Ты утверждаешь, что мне не нужно спрашивать, где на самом деле находятся деньги, — писал он Натану. — В этом отношении я похож на маленького Ансельма [сына Соломона, которому тогда было 13 лет], который всегда интересуется, где деньги. „Говорят, что у моего отца пять миллионов, — говорит он. Он хотел бы увидеть их все в одной куче“.» Так миллионеры они, интересовался он, или банкроты? От неуверенности у него начались проблемы со здоровьем: «Должен признаться, что с Суккота [октябрь 1815] я плохо себя чувствую и больше не могу этого выносить. Если хочешь, чтобы твой брат пребывал в добром здравии, ты должен постараться и уменьшить его тревогу из-за денег. Я пожертвовал своим здоровьем. Я должен все воспринимать легче… я потерял свое чутье к спекуляции». Он жаловался, что они «живут, как пьяницы»: «Мы не знаем, должны мы деньги английскому правительству или нет».

В довершение всего тот период хаоса совпал с нападками на Херриса в палате общин; его обвиняли в «бесхозяйственности». Поэтому Херрис требовал от Натана подробных отчетов о состоянии их дел. Разумеется, самые яростные нападки исходили от его главного критика в парламенте, Александра Бэринга. Конечно, требования Херриса не были лишены оснований. При расчетах по крайней мере с одним государством (Российской империей) Ротшильды вытребовали дополнительные комиссионные и платили взятки, о которых Херрису не было известно. Вдобавок на ранних этапах выплат союзникам они много играли на разнице в обменных курсах. Итак, Херрис требовал показать бухгалтерские книги, которые и без того велись без особого порядка. Скорее всего, именно поэтому Натан несколько месяцев увиливал от ответа, хотя «очень требовательный» Херрис постоянно просил показать расчеты. Как выразился Соломон, даже если придется удерживать клерков в парижской конторе до полуночи, самое важное — не повредить репутации Ротшильдов в Лондоне, «так как Англия — наша главная житница». Натан так боялся скандала, что в письме Амшелю в начале 1816 г. он советовал брату не покупать новый дом во Франкфурте: «Я спросил Херриса, и он довольно сухо ответил, что я не должен увлекаться предметами роскоши, потому что сразу же появятся документы, свидетельствующие против меня, и здешние чиновники начнут расспросы… Послушай моего совета и совета Херриса… не покупай дом, подожди, пока я не улажу счета».

Херрис уже получал тревожные сообщения от Драммонда из Парижа о «фиктивной операции», которая, как убеждал его Джеймс, была необходима, чтобы избежать скачков обменного курса. «С одной стороны, по-моему, это вполне справедливо, — нервно замечал Драммонд, — но, с другой стороны, в вопросах учета, которые встанут перед аудиторами, ничего не следует так избегать, как фикции, к которой всегда относятся с подозрением… Не будет ли справедливым общим предписанием ко всем бухгалтерам запретить всякую фикцию?» Однако Драммонд не знал истинных размеров «фикции». В марте 1816 г., когда Джеймса навестил его коллега Данмор, последний признавался: «Сердце мое ужасно колотилось, так как я боялся, что он может отдать мне приказ послать его деньги в армию». На самом деле у Джеймса в наличии имелось не более 700 тысяч франков, гораздо меньше, чем та сумма, которую по закону мог потребовать Данмор.

В конце концов ни один из братьев не справился со счетами. Кое-как воссоздавать фантастические операции предыдущего года пришлось Бенджамину Давидсону. Ему же вменялось в обязанность по возможности скрыть тогдашние многочисленные нарушения.

Трудности, с которыми он столкнулся, были обескураживающими. Во-первых, ни один из братьев тогда еще не принял системы двойной бухгалтерии. Как выразился Амшель, берлинский банкир Мендельсон «знает, как обстоят дела с каждым [его общим счетом], в то время как мы в доме Ротшильдов вынуждены полагаться на то, что говорят счетоводы. Гассер говорит мне: „Мы получили неплохую прибыль на прусских операциях“ — и я вынужден ему верить». Его слова весьма красноречивы: в конце концов, двойная бухгалтерия впервые описана венецианцем Лукой Пачоли в 1494 г., а к концу XVI в. получила широкое распространение в большинстве европейских стран. То, что Ротшильды не спешили внедрять эту систему, предполагает, что капитализм на франкфуртской Юденгассе был в техническом смысле довольно отсталым (хотя одновременно это предполагает, что гении бизнеса могут обходиться без бухгалтеров — какое-то время). Во-вторых, в записях имелись существенные пробелы, отражавшие привычную скрытность, которая развилась во Франкфурте и повсеместно в период французской оккупации. В-третьих, непонятно было, как скрыть огромные прибыли, полученные на колебаниях обменного курса без ведома Херриса. Наконец, что хуже всего, существовали «фиктивные» «дружеские векселя», выпущенные на сумму, превышавшую 2 млн ф. ст. Как сухо заметил Давидсон, «кому-то надо было заранее подумать о том… что однажды Херрису захочется взглянуть на эти счета».

К счастью, Давидсону удалось вывести цифры, которые доказывали, что главным бенефициаром при выплатах субсидий стало правительство, а не Ротшильды. В конце концов лорд Ливерпул и его коллеги приняли соломоново решение: «Даже сто банкирских домов не сумели бы провести операции такого объема за девять месяцев и принести прибыль правительству». В октябре 1816 г., когда должность комиссара была отменена, Херриса с почетом отправили в отставку, назначив ему пенсию, а запрос палаты общин, в котором требовали не назначать его ревизором, оплачиваемым из бюджетных средств, был отклонен. Тем не менее в январе 1818 г. Соломон еще высказывал опасения в связи со счетами: «Мы еще не оправдались перед правительством… Пока правительство приостановило вопрос рассмотрения счетов с Херрисом, мы еще не оправдались. Мы богаты или бедны? Насколько я понимаю, мелкий служащий более доволен тем малым, что у него есть, чем мы — тем количеством, которое есть у нас. Почему? Потому что у него на шее не висят запутанные расчеты с правительством…»

Итак, логично прийти к выводу, что огромные прибыли 1814 и 1815 гг. были получены куда более таинственными — и рискованными — способами, чем подразумевает традиционный миф о Ватерлоо.

Братские отношения

Представление о братских отношениях считалось в Европе XIX в. очень важным. Масоны, либералы, а позже социалисты идеализировали братские отношения, создавая удивительное множество ассоциаций и обществ, которые призваны были скреплять искусственные братские узы за пределами узкого семейного круга. Конечно, ничего нового в таком подходе не было. Тем же самым на протяжении веков занимались религиозные монашеские ордена. Но слова «Alle Menschen werden Brüder» («Все люди станут братьями») из «Оды к радости», написанной Шиллером и положенной на музыку Бетховеном, несли в себе тонко завуалированное революционное значение. Если вспомнить самый известный лозунг Великой французской революции, представление, что все люди становятся братьями, было столь же радикальным, сколь и мечта о том, что все люди будут свободными и равными.

Современники часто делали вывод о том, что необычайный успех Ротшильдов служит примером таких идеальных братских отношений. Чем-то исключительным было не само по себе количество братьев или сестер (у Майера Амшеля и Гутле было пять сыновей и пять дочерей). У Фрэнсиса Бэринга также было пять сыновей. Более того, уже в 1870-х гг. почти пятая часть (18 %) всех замужних женщин в Великобритании растили по десять и более выживших детей, а более чем у половины было шестеро или более детей; в Германии статистические данные такие же. Больше всего современников поражало, что братья Ротшильд работали вместе как будто в полном согласии. Эту особенность подчеркивал Фридрих Генц в своей статье для «Энциклопедии» Брокгауза, сильно повлиявшей на общественное мнение: «С величайшей добросовестностью братья повиновались проникновенному завету отца, данному на смертном одре, поддерживать нерушимое единство [интересов]… После его смерти любое предложение, откуда бы оно ни исходило, служит предметом коллективного обсуждения; всякая операция, даже самая незначительная, проводится по согласованному плану и объединенными усилиями; и каждый получает равную долю от ее результатов».

Симон Мориц фон Бетман, франкфуртский конкурент Ротшильдов, подхватывал: «Согласие между братьями вносит большой вклад в их успех. Ни один из них не помышляет в чем-то обвинять другого. Ни один из них не критикует враждебно операции другого даже в том случае, когда результат не оправдывает их ожиданий». «Ротшильды столько же обязаны своим процветанием единству, — замечал позже Бенджамин Дизраэли, — которое свойственно всем ветвям этой многочисленной семьи, как и своему капиталу и способностям. Они похожи на арабское племя». Вскоре такое мнение вылилось в миф о «пяти франкфуртцах». Как писал в 1830-е гг. один немецкий литератор, «эти пять братьев вместе образовали несокрушимую фалангу… и, верные своему принципу никогда ничего не предпринимать по отдельности и согласовывать все операции между собой, всегда следовали ему и преследовали ту же цель».

Подобные замечания казались бы бесполезными, если бы братская гармония была нормой; однако парадокс в том, что, в отличие от идеализированных поэтами братств, настоящие братья редко хорошо работали вместе. И евреям, и христианам известна история Иосифа и его братьев, одна из лучших библейских историй о братской распре: ненависть Гада и Асира к их сводному брату, не по летам развитому любимцу Иосифу; пылкая привязанность Иосифа к своему младшему брату Вениамину; двойственные чувства Рувима, перворожденного; ненависть — и примирение в конце. Отношения между братьями Хоуп и братьями Бэринг были не такими бурными, однако они не сумели преодолеть личные разногласия во имя братского единства. Поскольку братья Ротшильд обошли их с финансовой точки зрения, было решено, что они воплотили неуловимый идеал.

В действительности очень трудно было сохранять братскую любовь в хаотических условиях 1814 и 1815 гг. После того как их средства истощились в результате многочисленных крупных и рискованных операций, личные отношения между Ротшильдами часто портились — иногда дело доходило почти до полного разрыва. Главной причиной для таких разногласий, несомненно, служила все возрастающая властность Натана по отношению к своим деловым партнерам. Технически, по договору 1815 г., братья были равноправны: прибыль делилась в равных долях, и Натан выдал каждому из братьев долговую расписку на 50 тысяч ф. ст. в компенсацию за свою гораздо большую долю капитала. Но, как в то время замечали Соломон и другие, сочетание вспыльчивости Натана и все большей англоцентричности операций компании в конечном счете превращало остальных братьев в простых агентов. Натан, как только наполовину в шутку заметил Соломон, был «главнокомандующим», а остальные — его «маршалами», в то время как суммы «собственных фондов», которыми им приходилось распоряжаться, были «солдатами», которых необходимо было «держать в состоянии боевой готовности». Довольно показательно подразумевавшееся сравнение с самим Наполеоном, против которого в конечном счете были направлены все их финансовые операции. Кстати, такое сравнение делали не только родные братья Натана. Как говорил Суинтон Холланд своему компаньону Александру Бэрингу в 1824 г.: «Должен откровенно признаться, что у меня не хватило бы духу для его операций. Они в целом хорошо спланированы, осуществляются с большим умом и искусством — однако в сфере денег и финансовых средств он то же, чем Бонапарт был на войне, и если настанет неожиданное потрясение, он рухнет на землю, как и тот, первый». Для Людвига Бёрне и Натан, и его братья были «финансовыми Бонапартами». В 1870-е гг. литераторы по-прежнему проводили такие сравнения. Но на самом деле именно Натан стал Бонапартом финансового мира; с императором Франции его роднили и сверхчеловеческая жажда риска, и нетерпимость к неспособным подчиненным.

В 1811 г. — еще до смерти отца — остальные братья начали жаловаться на иногда нетерпимый тон писем Натана. Но лишь начиная с середины 1814 г. он стал по-настоящему доминирующим партнером — чтобы не сказать деспотом. Главным поводом для ссор стало его стремление указывать братьям, что делать. В июне 1814 г. он приказал Соломону ехать в Амстердам, чтобы помочь Джеймсу, и воспользовался случаем, чтобы обругать братьев, оставшихся во Франкфурте: «Знаешь, Амшель и Карл меня ужасно огорчают. Ты и понятия не имеешь, как по-идиотски они пишут, и они тянут из меня как сумасшедшие… Они пишут мне такие глупости, что сегодня я очень зол. Амшель пишет Джеймсу, как будто может вести дела самостоятельно». Очевидно, письмо задело нужную струну, и призыв Давидсона к Натану воздержаться от «пренебрежительной переписки» последовал слишком поздно. Расстроенный Карл слег, предупредив Натана, что, если «он будет продолжать в том же духе», вскоре «один из его партнеров окажется на том свете», так тяжело подействовали на него письма. Соломон тоже жаловался на «страшные боли в спине и ногах», однако интонация его письма была более сердитой: «Я ни на миг не поверю, что, даже будь я ученым Натаном Ротшильдом, я мог бы обращаться с другими четырьмя братьями как с глупыми школьниками и только себя считал умным… Не хочу больше огорчаться и болеть больше, чем я болею и без того. Выражаясь прямо, мы не пьяницы и не дураки. У нас даже есть нечто такое, чего, видимо, нет у тебя в Лондоне, — мы аккуратно ведем наши книги… Будь мои слезы черными, я писал бы куда легче, чем чернилами… День, когда из Англии приходит почта, повергает меня в ужас. Эти письма снятся мне каждую ночь… Так не пишут своим родным, своим братьям, своим партнерам».

Однако на все возражения братьев Натан просто угрожал прекратить все дела: «Должен признать, что я сыт по горло запутанными делами и их неприятными последствиями… И отныне, начиная с сегодняшнего дня… думаю, что будет лучше, если Соломон закроет все парижские счета и приедет в Лондон. А Давид[сон] может захватить с собой амстердамские счета. Затем мы сверим книги. Ожидаю отчет и из Франкфурта… потому что сыт компанией по горло… Знаю, что все вы люди умные, и теперь все пятеро из нас получат, благодарение Богу, покой».

Его слова возымели желаемое действие: Натан отдавал приказы, на которые более или менее не следовало возражений, как признавался Соломон в письме Соломону Коэну в августе 1814 г.: «Мой брат в Лондоне — главнокомандующий, я его фельдмаршал, и, следовательно, я обязан по мере возможностей исполнять свой долг и… вынужден отчитываться перед своим главнокомандующим, выслушивать его замечания и т. д. Возможно, я слегка утрирую, чтобы показать ему, насколько серьезны мои слова, и все же будет преувеличением заметить, что я теряю голову… Будучи хорошим командующим, ты должен точно знать все, что положено знать командующему, а не думать постоянно об одних наступлениях, но тебе следует время от времени переходить к обороне, чтобы сохранить силы».

Судя по этому письму, Соломон по-прежнему беспокоился, что Натан принимает все слишком близко к сердцу, но теперь он явно видит себя в подчиненной роли, в роли советника: «Мы относимся к тебе как к главнокомандующему, а мы — твои генерал-лейтенанты. Возможно, Господь дарует нам удачу, благословение и успех. В этом случае мы останемся генералами. Те же, кто, не дай бог, не имеют ни покоя, ни удачи, даже не капралы». Карл также признавал главенство Натана, хотя прибегал к слегка другому сравнению: «Я только последнее колесо [в карете] и считаю себя лишь деталью механизма». Они с Соломоном, возможно, не питали особой любви к Амстердаму, но оставались там, поскольку так велел Натан. Даже просьбы Соломона отпустить его во Франкфурт — где он за предыдущие три года провел всего три недели, — чтобы повидаться с женой или присутствовать на бар-мицве сына, очевидно, считались Натаном неразумными; вторая просьба встретила согласие только на том условии, что Соломон вернется в Париж на следующий день, а за время пребывания во Франкфурте займется тамошними счетами. У Натана была только одна забота: дело. «Все, что ты пишешь, — устало жаловался Соломон, — оплати это, оплати то, пошли это, пошли то».

«С 1811 г… я ездил туда, куда призывали меня дела. Если бы я сегодня был нужен в Сибири, я бы… поехал в Сибирь… Прошу, окажи мне услугу и воздержись от дальнейших раздраженных писем. Ночуешь на постоялом дворе, часто при свечах, и ждешь писем от братьев. Вместо того чтобы ложиться спать в хорошем настроении, ты подавлен и мучаешься бессонницей. Какие радости нам остались? Все мы уже в годах, удовольствия юности вне пределов досягаемости; к сожалению, нам пришлось сказать им… „спокойной ночи“; желудки у нас больные, так что и обжорство уже не для нас. Следовательно, для нас заказаны почти все мирские радости. Неужели нам отказаться и от радости переписки?»

Но Натан упивался своим аскетическим материализмом: «Пишу тебе, излагая свое мнение, так как писать тебе — мой долг, будь он проклят… Я перечитываю твои письма не единожды, а, наверное, сотню раз. Да ты и сам без труда все себе представляешь. После ужина мне обычно нечем заняться. Я не читаю книг, не играю в карты, не хожу по театрам, моя единственная радость — мое дело, и в этом смысле я читаю письма Амшеля, Соломона, Джеймса и Карла… Что касается письма Карла [о покупке большого дома]… все это полная ерунда, ибо, пока дела у нас идут хорошо и мы богаты, все готовы льстить нам, а те, кому не нужны наши деньги, нам завидуют. Наш Соломон слишком хорош и покладист ко всему и всем, и если какой-нибудь паразит нашептывает что-нибудь ему на ухо, он думает, что все люди благородны; истина же в том, что все преследуют собственные интересы»[37].

Частным образом даже Генц признавал Натана первым среди равных. Именно он обладал «замечательным чутьем, которое всегда позволяет им всем выбирать то, что нужно, а из двух хороших выбирать наилучшее»: «Самый глубокий довод Бэринга не так способен вдохновить меня… как веское суждение одного из более умных Ротшильдов — ибо среди пяти братьев есть один, чей ум оставляет желать лучшего, и другой, чей ум слаб, — и если Бэринг и Хоуп когда-нибудь допустят ошибку, могу с уверенностью утверждать: это произойдет потому, что они сочтут себя умнее Ротшильда и не последуют его совету».

Очень показательно, что в последней фразе указан «Ротшильд» в единственном числе. Настоящий «финансовый Бонапарт» был только один.

Вероятно, Генц имел в виду Амшеля и Карла, когда писал об «одном, чей ум оставляет желать лучшего, и другом, чей ум слаб». Такое суждение было несправедливо: точнее сказать, Амшель и Карл менее склонны были рисковать, чем их братья. Амшель был самым осторожным из пяти и постоянно мечтал вести «тихую жизнь». «Я не стремлюсь сожрать весь мир», — писал он в характерном для него грубоватом стиле. Его идеалом была «безмятежная работа», без тех тревог, какие обычно вызывали наполеоновские планы Натана. Карл, четвертый брат, отличался нервозностью и неуверенностью; он, как и Амшель, не был чрезмерно честолюбив. «Я сыт по горло делами, — признавался он старшему брату в типичном для него письме. — Желал бы, чтобы Бог дал мне самую малость, достаточную для жизни, одежду для себя и хлеб насущный. Я не хочу парить в небесах». Это чувство, несомненно, усилилось во время фиаско с амстердамскими казначейскими векселями, навлекшими на него бурю обвинений. После того случая, как писал Соломон, Карл по-настоящему «боялся» Натана, хотя по-прежнему способен был отпускать критические замечания за спиной «босса». Мы уже имели случай убедиться в том, что Соломон обладал и необходимым интеллектом, и самоуверенностью, чтобы усомниться в стратегии Натана; но он был слишком «тихим и задумчивым» и «принимал все слишком близко к сердцу» — по мнению старших служащих Ротшильдов вроде Давидсона и Брауна, — чтобы противостоять воинственности брата. Когда возникала необходимость, Соломон предпочитал занимать сторону Натана против остальных.

Впрочем, главенство Натана никогда не было абсолютным: партнерство не выродилось в диктатуру. На то имелось несколько причин. Во-первых, самый младший брат Натана, Джеймс — которому в 1815 г. исполнилось всего 23 года, — подчеркнуто не желал подчиняться его воле, он проявлял гораздо больше строптивости, чем остальные три брата. Во время одной особенно тяжелой ссоры в июне 1814 г. Джеймс сохранял хладнокровие и язвительно писал Соломону Коэну, что тот позволяет Натану «диктовать, как обойтись с миллионами, как будто это яблоки и груши». Хотя временами Джеймс и собирался покинуть Париж, маловероятно, что он оставался там только потому, что так приказал ему Натан. Самый младший из пяти братьев был ровней Натану и по темпераменту, и по уму; кроме того, Джеймс обладал преимуществом лучшего образования. Показательно, что именно Джеймс побуждал братьев принять систему двойной бухгалтерии. На самом деле только разница в возрасте обязывала Джеймса в течение двадцати последующих лет уступать брату. Даже признавая главенство Натана, Джеймс держался с ним отнюдь не почтительно. «Главное сейчас — выработать разумный план для Англии, — писал он Натану в марте 1818 г. — И заняться этим придется тебе… Решение я оставляю тебе. Мой долг — главным образом привлекать твое внимание к этому вопросу, а твой долг как главнокомандующего — продумывать решения». Уже в декабре 1816 г. у Карла появился повод жаловаться на нападки Джеймса, который в письмах утверждал, что франкфуртское отделение не приносит достаточно денег. Джеймс проявлял те же черты, что и Натан. Поэтому менее воинственным братьям время от времени приходилось обуздывать Натана, а позже

Джеймса. После одной из самых серьезных неудач в послевоенный период Амшель писал Джеймсу: «Никогда нельзя терять голову. Вот в чем заключается преимущество партнерства. Если один из партнеров выходит из себя, остальные обязаны сохранять спокойствие. Если головы теряют все — тогда спокойной ночи. Надеюсь, что [мое письмо застанет тебя] успокоившимся и что ты поблагодаришь Господа за то, что мы нажили состояние быстрее, чем кто-либо другой».

В самом деле, не раз бывало, что Натан охотно откладывал решение трудного вопроса, заявляя, что ему нужно посоветоваться с братьями. Временами это была просто уловка; но иногда он в самом деле прислушивался к их мнению.

Наконец, как бы они ни ссорились, у братьев не было никого, кому они могли бы так всецело доверять. Известно, что в одном случае, когда Натан забыл жирировать векселя, Соломон подделал его подпись; невозможно представить, чтобы кто-нибудь другой мог так поступить. Даже лучшие клерки держались в шаге позади: когда один из них, по фамилии Фейдель, начал приобретать излишнее влияние на Амшеля, реакцию Карла нельзя назвать иначе как ревностью. И не к таким близким родственникам, особенно зятьям — мужьям сестер или братьям жен, — всегда относились с долей подозрения, как к чужакам, которые хотят вторгнуться в их общество. Джеймс особенно беспокоился, что Натан слишком доверяет родственникам своей жены, Соломону Коэну и Абрахаму Монтефиоре (брату Мозеса), и испытал облегчение, когда узнал, что это не так: «В редких случаях человеку необходимо понимать, что даже то, что говорят ему друзья, — не что иное, как лесть, в которой нет ни единого правдивого слова; уходя от тебя, они смеются над твоей доверчивостью. Что ж, дорогой Натан… ты умен и честен, ты знаешь свет… До того, как пришло твое письмо, с моего сердца упал камень, потому что Соломон сказал, что в Лондоне теперь все по-другому, не только [Абрахаму] Монтефиоре и Соломону Коэну больше не позволяют читать и обсуждать письма и все дела, но даже и Давидсону не позволено так поступать. Теперь все подтвердилось в твоем письме».

Точно так же объединились остальные братья, узнав о попытках Карла найти жену в Гамбурге. Всем им было глубоко небезразлично, какую семью выберет Карл. В конце концов, неподдельные узы братской любви были выкованы на Юденгассе, и никакие другие узы не могли с ними сравниться. «Обещал ли кто-нибудь нам больше, когда все мы спали в одной тесной комнатке на чердаке?» — спрашивал Соломон, когда Натан ворчал из-за того, что какие-то консоли продали слишком быстро. Такие воспоминания не забываются, как бы далеко друг от друга ни жили братья и какими бы горькими упреками ни осыпали друг друга в письмах.

Размер — и предел — братского единства проступили наиболее явственно, когда братья спорили о том, менять ли условия договора о партнерстве 1815 г. В результате крупных операций 1814–1815 гг. возник запутанный узел финансовой взаимозависимости, который невозможно было распутать без огромного труда. Возник вопрос, позволить ли Джеймсу основать новое отделение в Париже под недвусмысленно коллективным именем «Братья Ротшильд» (de Rothschild Freres). Хотя Джеймс был против слияния счетов различных учреждений, тревожился и Амшель, боясь, что Джеймс может вовлечь его в рискованные операции. Их с Карлом удалось переубедить, только когда Джеймс согласился, что капитал компании не станет достоянием гласности. Братья приняли важное решение, и их скрытность создала стойкий прецедент. Результат стал компромиссом, на достижение которого ушло почти два года. В договоре 1818 г. партнерство братьев определялось как «три совместных торговых учреждения, управляемые под общей взаимной ответственностью названных пяти партнеров», но в то же время «образующих всего один общий совместный концерн». Тонкое различие, которое довольно точно излагало способ, каким братья преодолели свои личные разногласия благодаря глубокому и стойкому пониманию общей братской цели.

Глава 4

«Двор всегда на что-то пригодится» (1816–1825)

Ты, конечно, прав в том, что можно многое получить от правительства, у которого нет денег. Но придется идти на риск.

Джеймс Ротшильд — Натану Ротшильду

У Н. М. Ротшильда… есть деньги, сила и власть.

Натан Ротшильд — Кристиану Ротеру

В 1823 г. в Лондоне были опубликованы 12, 13 и 14-я песни «Дон-Жуана» Байрона. В то же время автор принял участие в Греческой войне за независимость — как оказалось, с роковыми для себя последствиями. К тому времени Байрон одинаково славился и вольнодумством, и своей аристократической расточительностью. Тем не менее в поздних произведениях он остро сознавал власть денег — и особенно новый тип финансовой власти, которую олицетворял Натан Ротшильд.

О, золото! Кто возбуждает прессу?

Кто властвует на бирже? Кто царит

На всех великих сеймах и конгрессах?

Кто в Англии политику вершит?

Кто создает надежды, интересы?

Кто радости и горести дарит?

Вы думаете — дух Наполеона?

Нет! Ротшильда и Беринга мильоны!

Эти строки неоднократно цитировались и прежде. Однако имеет смысл прочесть и следующую строфу, так как она тонко иллюстрирует двойственные чувства, с какими современники относились к эффектному финансовому буму начала 1820-х гг. Для Байрона Ротшильд и Бэринг, вместе с «либеральным нашим Лаффитом», были «владыками настоящими вселенной», от которых

…зависит нации кредит,

Паденье тронов, курсов перемены;

Республик биржа тоже не щадит,

Заботятся банкиры несомненно,

Чтобы проценты верные росли

С твоей, Перу, серебряной земли.

Далее Байрон поразительно точно характеризует тот аскетический материализм, который, как мы видели, отличал ранних Ротшильдов. Более того, будет вполне логичным предположить, что размышления поэта об их «классической воздержанности» навеяны самим Натаном:

…Да ведь ей — поэт!

Поклонник высшей и чистейшей страсти,

Прекрасный блеск накопленных монет

Ему дает изысканное счастье;

Его слепит алмазов чистых свет

И кротких изумрудов сладострастье;

И для него, как солнце, горячи

Червонных слитков яркие лучи.

Ему принадлежат материки;

Из Индии, Цейлона и Китая

Плывут его суда; в его мешки

Церера собирает урожаи.

Его чуланы, склады, сундуки

Богаче королевских. Презирая

Все плотские восторги, он один

Царит над всем — духовный властелин.

Быть может, он, потомству в назиданье,

Построит школу, церковь, лазарет,

Оставив после смерти в новом зданье

Унылый бюст иль сумрачный портрет?

Быть может, человечества страданья

Он утолить задумает? Но нет!

Он предпочтет богатство целой нации

Держать в руках — и строить махинации[38].

Предположение Байрона — пусть даже и сатирическое, — что Натан Ротшильд, вместе с Александром Бэрингом, «вершит политику», требует некоторого разъяснения. Разумеется, Бэринги были широко известны. Подобно Ротшильдам, семья происходила из Германии (Фрэнсис Бэринг эмигрировал из Бремена в 1717 г.); и, подобно Натану, сын Фрэнсиса, Джон, сколотил состояние на текстиле, производя шерсть. Позже, в 1770 г., его сыновья основали торговый банк «Братья Бэринг» (Baring Brothers). Однако Бэринги, будучи лютеранами, без труда влились в общественную элиту Эксетера, а позже Лондона. Младший сын Джона, Фрэнсис, с 1784 г. был членом парламента, с 1779 г. — членом правления Ост-Индской компании, а в 1793 г. ему пожаловали титул баронета. Александр, его сын и преемник в банке, также стал членом парламента в 1806 г. В противоположность им, всего за несколько лет до выхода «Дон-Жуана», роль Ротшильдов в финансировании войны с Наполеоном по-прежнему оставалась в основном тайной, известной лишь представителям политического и финансового «внутренних кругов». Даже имя парижского банкира Жака Лаффита пользовалось куда большей известностью, чем имя Ротшильдов: в 1814–1820 гг. Лаффит был директором Банка Франции, а в период Ста дней, в числе прочих, финансово поддерживал Наполеона. Что же произошло за годы, следовавшие после Ватерлоо? Почему Натан стремительно приобрел такую славу — в том числе дурную, — что про него можно было сказать, что он «в Англии политику вершит», «царит на всех великих сеймах и конгрессах» и «дарит радости и горести»?

Экономические последствия мира

Ответ можно поискать в том, что следует назвать (употребив фразу, бывшую в ходу при сходных обстоятельствах, но на сто лет позднее) экономическими последствиями мира — 2-го Парижского мирного договора 1815 г., навязанного Франции после Ватерлоо. 1-й Парижский мирный договор 1814 г. не подразумевал никаких контрибуций, однако после Ватерлоо победившие участники седьмой антифранцузской коалиции (Великобритания, Россия, Австрия и Пруссия) были настроены не столь милосердно. Наряду с желанием наказать французов за действия тех, кто вновь сплотился вокруг

Наполеона во время Ста дней, существовала практическая потребность платить войскам, оккупировавшим Северную Францию, — на каком-то этапе их насчитывалось более миллиона. По окончательным условиям мирного договора Франция обязана была выплатить 700 млн франков в пятилетний срок, начиная с марта 1816 г. До уплаты Франция должна была согласиться на оккупацию ее территории армиями союзников в количестве 150 тысяч человек. Расходы на содержание оккупационных войск также возложили на французское казначейство[39].

Очевидно, Ротшильды надеялись, что финансовые статьи мирного договора, — подразумевавшие новые, потенциально доходные, международные трансферы, на сей раз не из Лондона, а из Парижа, — предоставят им массу возможностей возместить убытки, которые они понесли во время Ста дней. Сначала у них имелись основания для оптимизма, по крайней мере в том, что касалось отношений со странами-получательницами. Жерве, как обычно, обещал передать Ротшильдам большую часть выплат для России; ожидалось, что и Херрис поручит им большой транш для Великобритании. Однако вскоре стало очевидно, что любые дела, связанные с французскими контрибуциями, придется делить с другими банками, которые спешили бросить вызов монополии Ротшильдов в области международных трансфертных платежей. Лишь вступив в свободные партнерские отношения с банками Мендельсона в Берлине, Бетмана и Гонтарда во Франкфурте, венским банком «Арнштайн и Эскелес» (Arnstein & Eskeles) и гамбургским банком «Пэриш и Кº» (Parish & Со.), Соломону и Джеймсу удалось принять участие в начальных выплатах Пруссии и Австрии. Даже британские и русские контрибуции они не могли воспринимать как нечто само собой разумеющееся.

Отчасти трудности возникли из-за упадка влияния. Данмор, представитель Херриса в Париже, был настроен не так «дружелюбно», как сам Херрис, в то время как министр иностранных дел Российской империи граф Нессельроде имел основания благоприятствовать Гонтарду. Ротшильды сочли серьезной неудачей отставку сначала Жерве, а затем и Херриса. Хуже того, другие чиновники, с которыми им пришлось вести переговоры, — Мериан в России и Ротер в Пруссии — отказались брать взятки. Но истинной проблемой стало то, что после заключения мирного договора усилилась конкуренция. Прибыль составляла всего 1,5 % или даже меньше. В связи с этим Джеймс жаловался: «…мы совсем не рады конкуренции, потому что в деле слишком много народу». Соломона особенно раздражали представители Австрии, которые «переходили из одного банка в другой ради лишнего су». В конечном счете они с Джеймсом стали почти фаталистами: «Здесь невозможно проводить крупные, блестящие операции. Но, раз уж мы взялись… возьмем все, что можно, чтобы дело не уплыло к другим». Как они часто повторяли, утешало их только одно: дружеские отношения с правящими дворами, какими бы низкодоходными они ни были, вели к операциям в будущем. Братья никогда не воротили нос от мелких операций и с радостью авансировали мелкие немецкие княжества. Кроме того, они авансом же проводили компенсационные выплаты со стороны России за нанесение ущерба частной собственности русскими войсками.

Однако куда более обескураживающей стала неудача Джеймса получить долю в операции, которая готовилась с другой стороны «контрибуционного уравнения». Уже к концу 1816 г. стало ясно: Франция сможет выплатить контрибуцию и содержать оккупационные войска только посредством крупного займа. Несмотря на попытки урезать потребление и поднять налоги, стране никак не удавалось накопить ежегодный излишек сверх 170 млн франков — не в последнюю очередь из-за несговорчивости крайне жесткой, ультрароялистской палаты депутатов. «Бесподобная палата», как прозвал ее Людовик XVIII, как и большинство народных собраний XIX в., куда избирались в соответствии с принципом имущественного ценза, не горела желанием повышать прямые налоги. Более того, бюджет 1816–1817 гг. показал дефицит свыше 300 млн франков, и финансирования удалось добиться лишь с большим трудом через краткосрочное кредитование. Более того, рынок столицы Франции сам по себе был слишком слаб, чтобы без посторонней помощи справиться с новыми эмиссиями так необходимых рентных облигаций. Когда пятипроцентные облигации упали до 50, правительству пришлось обращаться за помощью за границу — у него просто не оставалось другого выхода.

Сразу после второго отречения Наполеона перспективы Ротшильдов относительно влияния на французский двор были неплохими. Во-первых, они отвечали за передачу британского займа вернувшемуся королю Франции. Во-вторых, вернулся Дальберг, бывший князь-примас наполеоновского Рейнского союза и великий герцог Франкфурта: он вошел в состав французского временного правительства и стал еще одним оппортунистом (самым знаменитым из которых был Талейран), кому удалось пережить очередную смену власти благодаря своевременному переходу на сторону противника[40]. Однако отставка Талейрана с поста премьер-министра и замена его герцогом Ришелье, судя по всему, ослабила позиции Ротшильдов. Джеймс всячески старался обхаживать секретаря Ришелье, который, видимо, снабжал Ротшильдов ценной информацией о намерениях Франции. Но осенью и зимой, когда возник вопрос о займе, министр финансов Корветто предпочел поручить его Бэрингу и Пьеру-Сезару Лабушеру из банка «Хоуп и Кº»[41], которого «сосватал» Габриэль-Жюльен Уврар, еще один выживший осколок империи. В начале 1817 г. заключили договор, по которому, в обмен на комиссию в 2,5 %, Бэринги обязались предоставить французскому правительству первоначальные 297 млн франков в обмен на пятипроцентные рентные бумаги. Из-за того что облигации выпускались в течение нескольких месяцев тремя сериями и котировались по 52,5, 55,5 и 61,5, это означало, что французское правительство повышало свой национальный долг примерно на 534 млн франков ради суммы, составлявшей менее 300 млн франков наличными, — иными словами, оно платило проценты по фактической ставке около 9 %, почти вдвое больше номинальной процентной ставки на свои рентные бумаги. Вопреки позднейшей мифологии, Ротшильдов почти вытеснили из этой замечательной операции, «чтобы предотвратить, — по словам Бэринга, — гонку на биржах, которая окончится обесцениванием».

Джеймс получил тяжелый удар; он потратил много сил на разработку собственных планов займа и вплоть до последней минуты верил, что ему, по крайней мере, позволят войти в какой-нибудь консорциум. «Подавленный» и злой, он поносил Бэринга за двуличие, утверждая, что его конкурент подкупил французские власти, преувеличив неплатежеспособность Франции и получив благодаря этому полугодовую передышку. Его гнев удвоился, когда неудачей окончилась и последняя попытка (вместе с Лаффитом и Пэришем) примкнуть к группе Бэринга для выпуска третьей серии ренты в июле 1817 г. Соломон, вернувшийся в Париж из Лондона, невольно восхищался ловкостью соперников, обошедших его брата: «Он изрядный мошенник, этот Бэринг. Сегодня он ужинает с нами, вместе с Лаффитом… Мы должны быть очень осторожными во всем, что связано с ним. Бэринги были и остаются такими же сведущими, как и мы, они ловко пользуются своим влиянием. Среди здешних властей нет ни одного значимого человека, кто не был бы с Бэрингом в приятельских отношениях… Русский посол Поццо ди Борго на стороне Франции и Бэринга, они вращаются в одних кругах… Бэринг и французский министр финансов делят прибыль. Министра считают одним из самых продажных…»

Независимо от того, насколько справедливыми были обвинения, Бэринг находился в достаточно сильной позиции, чтобы снова вытеснить Джеймса, когда начались переговоры о последнем займе, необходимом для выплаты остатка контрибуции. Хотя рентные бумаги номиналом в 290 млн франков в мае 1818 г. сразу разошлись среди широкой публики, правительство, судя по всему, боялось безудержной спекуляции, которую привлекали эти бумаги (подписка превысила намеченную сумму почти в 10 раз, и котировки взлетели до 80 по сравнению с выпускной ценой в 66,5), и вторая серия на 480 млн франков (номинал) в том же месяце была поручена Бэрингу. Когда Джеймсу — вместе с другими парижскими банкирами Багено, Делессером, Греффюем, Оттингером и Лаффитом — предложили какие-то жалкие 10 млн франков, которые они к тому же должны были разделить с Дэвидом Пэришем, он пришел в негодование и осуждал «чудовищное» обращение. Ему и другим пришлось довольствоваться лишь крохами от займа в 31 млн франков, выданного городу Парижу. Как сообщал герцог Веллингтон лорду Ливерпулу, «дело в том, что Бэринг, держащий в руках французские финансы и понимающий, что французские займы войдут в Англии в моду, до некоторой степени руководит мировым денежным рынком. Он сознает свою силу, и успешно противодействовать ему — задача не слишком простая». Если и был в истории период, когда Бэрингов называли «шестой великой державой» (фраза, приписываемая Ришелье; скорее всего, апокриф), то он наступил именно тогда.

Очевидно, братьев не случайно не допускали к прямому участию в крупномасштабном французском займе. Пережив травму Ста дней, Натан имел все основания сомневаться в стабильности реставрированного режима Бурбонов. Соломон старался его успокоить: по сведениям из самых надежных парижских источников, «во Франции больше не будет революции, — уверял он, однако добавлял: —…по крайней мере, в обозримом будущем, а если что-нибудь и будет, то следующие три месяца определенно нечего бояться». В конце концов, как он признавал, «невозможно застраховаться от французских горячих голов», как невозможно исключить и будущее банкротство. Подобные замечания предполагают, что Соломон не больше Натана верил во французскую валюту. Подобный пессимизм усиливали «слухи о войне», которые Джеймс слышал в Париже в мае 1816 г. Через несколько месяцев он еще больше встревожился, узнав, что британское правительство подумывает о замене Людовика XVIII герцогом Орлеанским, — как предупреждал Джеймс, такой шаг неминуемо приведет к гражданской войне. Беспокойство усиливалось из-за ширившегося недовольства в 1817 г., вызванного неурожаем и высокими ценами на продукты.

С другой стороны, финансовое положение реставрированных Бурбонов было не таким шатким, как казалось, что подтверждает стремительный рост цен на рентные бумаги в течение 1817 г. и первой половины 1818 г. Вот почему заем стал таким выгодным для его подрядчиков. Благодаря высокой инфляции ассигната в 1790-е гг.

Франция — в отличие от Великобритании — более или менее погасила государственный долг, копившийся в течение всего XVIII в. В 1815 г. общий государственный долг составлял около 1,2 млрд франков, примерно 10 % от национального дохода, — намного меньше, чем у Великобритании, которая к тому же копила «с чистого листа». Поэтому после того, как Бэринг покатил «снежный ком», Франции оказалось довольно просто производить новые займы, никоим образом не трогая цену ренты. Пока рентные бумаги росли в цене, Бэринг, как с горечью заметил Джеймс, получал «деньги ни за что». Средства Франции на самом деле были «огромными», а политическое положение стабильным: «Если союзники уйдут, Франция останется спокойной. Не сомневайся, здесь не осталось ни одной партии, которая могла бы устроить сопротивление правительству, по крайней мере в ближайшее время».

Таким образом, неудача Ротшильдов в связи с займами на выплату контрибуций 1817 и 1818 гг. дорого им обошлась. Они прекрасно усвоили урок: если они в начале 1814 г. обошли других банкиров, теперь им пришлось столкнуться с решительной попыткой Бэрингов и Бетманов восстановить прежнее влияние на финансы европейских стран, а также с новыми конкурентами в лице не таких известных Гонтара и баварского финансиста Адольфа д’Эйхталя[42]. Как выразился Карл в 1814 г., «главное, что к нам относятся враждебно, потому что дело в наших руках». «Врагов у нас в избытке, — сетовал Джеймс год спустя, — хотя все больше связано с завистью, чем с враждебностью. Каждые пять минут кто-то… подходит к [прусскому министру] с вопросом: „Почему все дают Ротшильдам?“ Раньше, замечал Карл, когда риск был больше, им приходилось легче, потому что было меньше конкуренции. В самом деле, Джеймс даже признавал, что, желая не допустить их к операции по выплате контрибуций, венские банкиры поступали „так же, как в свое время Ротшильды“ с выплатой субсидий британским союзникам. Видимо, самую большую угрозу в тот период представлял Бэринг. Он и его помощники не только „хотели подчинить всю Францию своей воле, чтобы они могли делать, что хочется“, они также представляли угрозу положению Натана в Лондоне. По словам Амшеля, Натан был бы „очень огорчен, если бы кто-то другой проводил операции с Лондоном. Ему кажется, что Лондон более или менее принадлежит ему“. Вряд ли его бы порадовала весть о том, что „[из-за Бэринга] ты больше не играешь первую [роль] на фондовой бирже и не можешь определять котировки“ ценных бумаг. Однако рост конкуренции отмечался и на меньших финансовых рынках вроде Касселя, где конец войны и возвращение курфюрста привели к отчаянным попыткам покончить с монополией Ротшильдов над его финансами, окрепшей за годы, проведенные им в изгнании, и получить долю из ротшильдовских „золотых гор“[43]. Как писал Джеймс в начале 1818 г., „весь мир завидует“.

Ротшильды относились к конкурентам без всякой радости. Более того, они осыпали их ругательствами, называя Schurken („негодяями“), Bosewichte („жуликами“), Spitzbuben („мошенниками“). Еще до Ватерлоо они много говорили о том, что нужно „вставлять палки в колеса“ соперникам-„негодяям“ и „ворам“ и наносить им „удары побольнее“. В 1818 г. вопрос заключался в том, как лучше „причинить боль“ Бэрингу и Лабушеру. Если верить легенде, братья нанесли удар посредством мощной интервенции на рынке французских рентных бумаг. Сначала они вложили крупную сумму в новые серии, выпущенные при участии Бэрингов. Затем, в то время как представители великих держав встречались в Ахене для обсуждения окончательных репарационных выплат, они предположительно принялись избавляться от этих бумаг с катастрофическими последствиями для цен. Таким образом Ротшильды решительно ослабили позицию Бэринга, принудив его отказаться от размещения последнего займа для Франции. Конечно, поразительная скорость, с какой Ротшильды обошли своих более именитых соперников, нуждается в разъяснении. И Бэринг в самом деле был сильно поражен резким падением ренты — на самом низком уровне бумаги котировались по 60; его спасло только то, что многие министры, приехавшие в Ахен — в том числе Нессельроде, австрийский канцлер князь Меттерних и его прусский коллега князь Гарденберг, — сами покупали паи, и поэтому все были заинтересованы в отмене последнего займа[44]. Однако того, что за крахом стоят именно Ротшильды, не подтверждают никакие обнаруженные на сегодняшний день архивные свидетельства.

После 1816 г. братья, несомненно, хотели примкнуть к игре на повышение на рынке французских облигаций. В начале марта 1817 г. у Джеймса скопилось рентных бумаг на 3 млн франков (по номиналу), а к концу месяца он приобрел их еще на 7 млн, в надежде на будущий рост. Вскоре его забросали приказами покупать рентные бумаги для Натана и его лондонских родственников, хотя сам Джеймс по-прежнему пребывал „в темноте“ относительно того, сколько можно поддерживать рост. Кажется также весьма вероятным (позже это подтверждал и Уврар), что Джеймс воспользовался системой оплаты по частям, чтобы максимально увеличить свои спекулятивные покупки. Но нет доказательств сговора в ходе продаж в 1818 г. Получив прибыль, Джеймс тщательно скрывал факт продаж, чтобы избежать ослабления рынка в целом; а летом 1817 г., когда рентные бумаги действительно ослабли, братья стали скупать их, чтобы поддержать рынок. Более того, именно тогда начался длительный период в жизни Джеймса, когда он заботился о состоянии рентных бумаг и тревожился из-за любых новостей, способных на них повлиять. Эта тема занимает важное место в его переписке на следующие 50 лет. Годом позже, в июле 1818 г., он не видел повода сомневаться в заключении Лаффита и Делессера, что к концу года рентные бумаги вырастут до номинала.

Ничто из вышеизложенного не должно нас удивлять. Ротшильды пошли бы на серьезный риск, если бы захотели помешать процессу окончательной „ликвидации“ французских контрибуций. В феврале 1818 г. Соломон недвусмысленно возражал против нападения на Бэринга: если смогут сказать, что „диверсию организовали Ротшильды, заем провалился, нельзя будет вывести войска“, то есть интервенция в конечном счете обернется против самих Ротшильдов. Кроме того, Бэринг был членом парламента и уже задавал достаточно неприятных вопросов о деятельности Херриса на посту главного комиссара. У Ротшильдов имелись веские основания не восстанавливать его против себя. Лучше всего можно объяснить резкое падение цены ренты во время Ахенской конференции политикой Банка Франции, который после мая искусственно взвинчивал цены на рентные бумаги, раздавая щедрые ссуды парижским банкам. После того как руководство банка, столкнувшись с дефицитом средств, осознало свою ошибку, оно отреагировало слишком бурно, устрожив условия дисконтирования. После такого ограничения спекуляция рентными бумагами временно приостановилась, а цены поползли вниз. Как только руководство банка убедили снова ослабить политику, рентные бумаги снова подросли, хотя лишь в 1821 г. (когда они шли по 87) восстановилась достаточная уверенность в них и выпустили последний репарационный заем. Более того, если Ротшильды надеялись выгадать на уходе Бэринга с французского рынка, их ждало разочарование: заем 1821 г. достался парижским банкам Оттингера, Делессера и Багено.

В действительности Ротшильды продавали не французские рентные бумаги, а британские консоли, и они поступали так в конце 1817 г., а не в конце 1818 г. Полученная ими прибыль с лихвой компенсировала любые убытки, какие они могли понести летом 1815 г. Как мы видели, в конце того года Натан, по рекомендации Херриса, приобрел крупные партии трехпроцентных консолей по 61,1 и 61,5, а также на 450 тысяч ф. ст. акций „Омниум“ по 107. Весь 1816 г. он отмахивался от неоднократных советов перепуганных братьев получить прибыль, поэтому к концу года он собрал у себя консолей на 1,2 млн фунтов (по номиналу). Должно быть, примерно столько составлял весь капитал компании. Точки зрения родственников по поводу такой стратегии разделились: Амшель, осторожный, как всегда, считал, что „глупо… вкладывать все состояние в один-единственный вид ценных бумаг“, и настойчиво уговаривал Натана продавать, особенно после того, как они с Карлом поняли, что им во Франкфурте остро не хватает наличных. Джеймс проявил больше воодушевления, — по его словам, вложение в консоли принесло им „столько же, сколько заем“. Впрочем, и он не разделял уверенности Натана в том, что консоли дойдут до 80, и к апрелю 1817 г. он тоже начал уговаривать брата остановиться. Однако те, кто находились ближе к резиденции Натана в Нью-Корте, участвовали в спекуляции Натана собственными личными сбережениями. Каролина, жена Соломона, очевидно, слегка тронулась рассудком, проживая рядом с зятем: в августе 1816 г. она видела сны о том, что консоли подскочили до 86! — вот характерный „взгляд изнутри“ на косвенное участие женщин из семьи Ротшильд в семейном бизнесе в тот период. В мае 1817 г., когда игра на повышение была разгадана, Натан наконец уступил просьбам братьев и продал консолей на 600 тысяч фунтов, но он, очевидно, сделал это весьма неохотно и быстро реинвестировал еще больше средств до возобновления роста в следующем месяце. К июлю, когда консоли выросли до 82 и в его распоряжении было их на 1,6 млн фунтов (номинал), Соломону пришлось признать, что его брату удался очередной деловой „шедевр“.

Именно тогда Натан начал продавать. На той операции он заработал более 250 тысяч ф. ст. Любопытно, что это произошло за пять месяцев до декабря 1817 г., когда рынок достиг окончательного пика в 84,25 (см. ил. 4.1). Возможно, это объясняет, почему Натан тянул время перед тем, как отдал остальным приказ продавать. Даже его зятья и старейший клиент на рынке, курфюрст Гессен-Кассельский, не знали конфиденциальной информации до тех пор, пока Натан не продал консоли. Когда стало очевидно, что рынок действительно достиг своего пика — к 1820 г. котировки снова упали ниже 70, — Мозес Монтефиоре приветствовал удачный ход своего шурина: „Я очень рад узнать, что ты играл на понижение так же хорошо, как раньше играл на повышение; должно быть, у тебя были кое-какие трудности с моим братом Абрахамом, ведь для вас обоих это внове… Ты так часто побивал своих противников, что сомневаюсь, чтобы на фондовой бирже еще оставались достаточно выносливые игроки, способные противостоять тебе в любой значительной операции“.

И хотя невозможно дать простое объяснение победе Ротшильдов над их конкурентами в 1820-е гг., тот удачный ход, несомненно, сыграл свою роль.

4.1. Средняя цена трехпроцентных консолей, 1780–1830 гг.

Почему Натан в конце 1817 г. решил избавиться от консолей? Отчасти, возможно, к такому решению его подтолкнула тревога его парижских братьев из-за возможности войны с Испанией: не в последний раз братья истолковывали угрозу вооруженного конфликта между великими державами как повод для продажи государственных облигаций. Но куда важнее были полученные им поистине бесценные сведения об изменениях в фискальной и денежной политике Великобритании. Такие конфиденциальные сведения Натан получил благодаря своей крепнущей дружбе с казначеем Николасом Ванситтартом, а также первым контактам его братьев с герцогом Веллингтоном — „стариком-Прямая-спина“ — в Париже. Как вовремя заметили Ротшильды, на росте консолей выгадали не только они, но и правительство Великобритании. В 1816 г. на покупку консолей по 62 потратили 650 тысяч ф. ст. из резервного фонда военного казначейства, оставшегося после поражения Наполеона. После того как консоли взлетели до 82, казначейство получило прибыль в размере около 130 тысяч ф. ст. За одним удачным шагом последовал другой: Натану намекнули об операции по консолидированию долга, которая подразумевала выпуск новых государственных облигаций по 3,5 или 3,25 % на сумму в 27 млн ф. ст. Они должны были понизить рынок трехпроцентных консолей. Как показывают письма Соломона того времени, конфиденциальные сведения более всего остального предопределили следующий ход Натана: „Вансит-тарт человек превосходный, до такой степени, что намекнул тебе о предстоящей операции по консолидированию долга. Он прекрасно понимает, что только ты один повысил курс консолей, укрепил кредит Англии и что ты — крупный держатель облигаций… Пора разработать план. Мы согласны с тобой, что в случае, если консолидирование пройдет успешно… консоли упадут до 80 или даже немного ниже… Уверяю тебя, как только все персоны, близкие к Нью-Корту, поймут, куда дует ветер, они сыграют на понижение и заработают миллионы“.

Сомневающемуся Джеймсу Соломон писал: „Отношения Натана с этими господами [из казначейства] как с братьями… Наш Нью-Корт напоминает мне масонскую ложу. Тот, кто туда попадает, становится биржевым масоном“. Значение последнего замечания будет разъяснено ниже.

На самом деле операция, о которой Ванситтарт обмолвился Натану, столкнулась с затруднениями из-за растущей политической оппозиции. У финансовой политики главы казначейства нашлось много врагов. Более того, возможно, продажа Натаном консолей в конце 1817 г. стала одним из поводов для оскорблений, когда противники обвиняли Ванситтарта в том, что он всецело „на милости у денежного рынка“ и подпитывает „неумеренный дух азарта“. Во многих отношениях дело Ванситтарта было безнадежно. Как отмечалось в предыдущей главе, вследствие войн с Францией государственный долг Великобритании вырос до громадных пропорций — 900 млн ф. ст., или примерно 200 % национального дохода. Но в 1815 г. палата общин выступила против правительства, отказавшись продлить взимание подоходного налога, введенного во время войны (а также налога на солод), что вызвало немедленную потерю свыше 14 млн фунтов налоговых поступлений. Столкнувшись с выплатой ежегодных процентов по государственному долгу, составлявших свыше 30 млн ф. ст., не говоря уже об обременительных расходах на содержание армии и флота, правительство увеличило непрямые налоги. Самым противоречивым из них стал так называемый „хлебный закон“, определявший пошлину на ввоз пшеницы. Кроме того, у правительства не оставалось иного выхода, кроме займов.

Целью Ванситтарта в 1818 г. было сокрытие размера дефицита с тем, чтобы повысить цену на консоли. Его стратегия заключалась в том, чтобы делать краткосрочные займы, выпуская казначейские векселя, и с их помощью вносить средства в амортизационный фонд Питта. Такие минимальные меры, несомненно, устраивали тех, кто, как Натан, покупал и продавал и казначейские векселя, и консоли. Однако, учитывая последствия (инфляцию из-за выпуска казначейских векселей для погашения консолей), такую систему критиковали те специалисты по политической экономии, которые считали продолжительное обесценивание бумажных денег и обменный курс в пересчете на золото в первую очередь послевоенной проблемой. Сторонники возобновления золотого стандарта и наличных платежей — их лидером в составе правительства был Уильям Хаскиссон, поддержанный (после изначальных сомнений) Робертом Пилем, — постепенно одерживали верх над Ванситтартом и правлением Английского банка. С учреждением в 1819 г. „Тайного комитета по целесообразности возобновления банком наличных платежей“ под председательством Пиля сторонники возвращения к золотому стандарту в конечном счете победили[45]. Встревожившись, Натан пытался отговорить Ливерпула от возвращения к золотому стандарту, даже пытался побеседовать с министрами по отдельности, чтобы отстоять свою точку зрения. Но премьер-министр уже принял решение, как он писал Ванситтарту в октябре 1819 г.: „Ничто не может быть глупее, чем попытки Ротшильда следовать за вами — и даже за мной — за город. Если о его действиях станет известно, это, разумеется, лишь увеличит общую тревогу и умножит то зло, которое он так хочет предотвратить… Больше всего меня тревожит… мысль, предложенная Ротшильдом, о продолжении банковских ограничений. По-моему, ни одна мера не может оказаться столь же роковой, и вред способен причинить даже намек на то, что ее следует принять во внимание… Что же касается продолжения ограничений из боязни, что они [Английский банк] слишком сократят денежное обращение, это будет основой для постоянного ограничения, и все остальные в прошлом году решили, что с этим необходимо бороться. Потому давайте будем… придерживаться нашей нынешней системы, и пусть никто не усомнится в том, что мы настроены решительно“.

Учитывая конечную победу золотого стандарта в XIX в., легко списать позицию Натана на его особое положение. Однако его возражение против наличных расчетов вполне имело под собой основания, и приверженцы золотого стандарта и радикалы ошибались, полагая, что им двигало исключительно своекорыстие. Натан никогда не возражал против возобновления наличных расчетов как вопроса теоретического принципа. Он и его коллеги-банкиры выдвигали резонный довод: краткосрочные последствия дефляционной политики дестабилизируют экономику, что, скорее всего, пойдет вразрез с курсом правительства на финансовую и денежную стабилизацию. В октябре 1818 г. чиновник казначейства Джордж Харрисон совершенно справедливо беспокоился о последствиях ужесточения денежной политики в такое время, когда бюджет оставался несбалансированным.

Он писал Ванситтарту: „Его влияние на наши заботы и на биржу может оказаться весьма значительным — ибо подобный курс вынудит… нашего агента [имеется в виду Натан], скорее всего, стать продавцом своих ценных бумаг… и неизбежно более или менее повлияет на денежные средства… С нашей стороны несправедливо и неприлично давить на него и требовать от него дальнейших ссуд, когда Банк отказался предоставить ему процент скидки — поскольку для удовлетворения наших потребностей он вынужден будет продавать ценные бумаги в большом количестве“.

На самом деле, как мы видели, Натан уже избавился от многих ценных бумаг. Но его брокеры и их клиенты испытали на себе последствия дефляционных действий правительства летом 1819 г., когда он выпустил новую серию облигаций государственного займа на 12 млн ф. ст. Решение придерживаться трехпроцентных консолей более или менее предотвращало резкий рост новых ценных бумаг в то время, когда консоли падали и стоили лишь чуть выше выпускной цены в 69. Именно на эту связь между ужесточением денежной политики и наращиванием государственного долга Натан пытался указать лорду Ливерпулу, но тот предпочел поверить Бэрингу, уверявшему, что скоро начнется „реакция“ (то есть оздоровление) цен на консоли. Сходным образом, давая показания на заседании

Комитета по наличным расчетам в 1820 г., Натан недвусмысленно заявил, что обесценивание фунта стерлингов и отток золота в иностранные облигации отчасти произошел из-за приостановки действия золотого стандарта. Центральной в его показаниях стала мысль о том, что сочетание денег с высокой покупательной способностью и растущего государственного долга губительно для экономики в целом:

„Будьте любезны, подробно расскажите комитету, какими, по вашему мнению, будут последствия обязательств, возложенных на Банк, возобновить наличные расчеты, через год после настоящего времени“. — Я не думаю, что такое возможно без очень большого потрясения для нашей страны, это создаст массу бед; сейчас мы пока и сами не понимаем, какие беды это принесет.

„Будьте любезны разъяснить характер этих бед и как именно они подействуют“. — Денег окажется настолько мало и все товары в нашей стране сократятся в таком громадном объеме, что многие будут разорены».

Он не преувеличивал. Последующие события покажут: приступая к денежной стабилизации до разрешения послевоенного финансового кризиса, правительство заплывало в незнакомые и потенциально опасные воды. Как проницательно заметил в 1821 г. зять Натана, Абрахам Монтефиоре, защищая результаты деятельности «бедного безобидного… м-ра В[анситтарта]: „Единственным по-настоящему действенным средством стал бы… налог на собственность, который… обязаны были бы платить… только люди состоятельные и те, кому по карману потратить часть их доходов, но, к сожалению, получается так, что именно те люди сами являются законотворцами, и их патриотизм не распространяется на их собственные карманы“». Попытка сбалансировать бюджет в отсутствие прямого налогообложения во время денежной дефляции оказалась верным средством, ведущим к нестабильности.

«Главный союзник Священного союза»

Трудности, испытанные Ротшильдами в Лондоне и Париже в 1815–1819 гг., требовали единственного очевидного ответа: искать новые области деятельности. Альтернативой была помощь в финансовой стабилизации другим великим державам: Австрии, Пруссии и России, объединившимся, по предложению Александра I, в Священный союз, а также различным мелким государствам в Италии и Германии в их соответственных сферах влияния. Подобно Франции и Великобритании, страны Центральной и Восточной Европы вышли из войны с огромными финансовыми трудностями, которые невозможно было преодолеть без помощи иностранного капитала. Как позже писал Дизраэли в своем романе «Конингсби»: «После изнурительной двадцатипятилетней войны Европе требуется капитал, чтобы жить в мире… Кое-что нужно Франции; Австрии больше; Пруссии — немного, России — несколько миллионов». Более того, политика Священного союза была нацелена на создание дополнительных финансовых потребностей, которые также могли стать выгодны Ротшильдам. Дело в том, что главной целью союза было избежать повторения революционной «эпидемии», породившей мощные сдвиги в Европе в 1789–1815 гг., если нужно — путем военной интервенции. Такая политика требовала дальнейших расходов.

Первый крупный послевоенный заем, который удалось провести братьям, предназначался Пруссии, которая окончила эпоху Наполеоновских войн с долговым бременем примерно в 188 млн талеров (32 млн ф. ст.). В 1815, 1816 и 1817 гг. страна по-прежнему жила с дефицитом. Хотя Ротшильды, оставшиеся во Франкфурте, в начале

1817 г. уже предоставили Пруссии небольшой заем в 5 млн гульденов (450 тысяч ф. ст.), большую часть которого они разместили у курфюрста Гессен-Касселя, размер текущей задолженности к осени достигал 20 млн талеров, и прусское правительство начало думать о взятии займа в Лондоне. На самом деле мысль о таком займе исходила от лондонского представителя прусского банка «Зеехандлунг» (Seehandlung bank), купца по фамилии Барандон, который едва не погубил весь замысел, опрометчиво обнародовав в январе

1818 г. предлагаемые Натаном условия. Поскольку условия отличались необыкновенной жесткостью — выпускная цена устанавливалась на 60, подразумевая процентную ставку 8,33, — они вызвали возмущение в Берлине, где местные банкиры поспешили делать свои, более выгодные, предложения. Осуждая Натана за то, что тот привлек Барандона, который ранее подвизался в Париже мелким товарным брокером и обанкротился, Соломон поспешил из Парижа в Кобленц, где провел сложные переговоры с канцлером Пруссии Гарденбергом, а из Кобленца поехал в Берлин, где им с Карлом удалось отчасти исправить положение. С молчаливого согласия прусского министра в Лондоне, великого просветителя и реформатора Вильгельма фон Гумбольдта, возможности Барандона без лишнего шума ограничили — хотя соглашение о займе было подписано в Лондоне лишь в конце марта, после пяти дней продолжительных переговоров с представителем министерства финансов Ротером (ставшим директором нового прусского казначейства)[46].

Историки давно утверждают, что решение прусского правительства взять ссуду в Лондоне имело своей целью избежать политических уступок — например, созыва национального собрания представителей сословий (Stande) или создания независимой судебной системы, — необходимость в которых могла возникнуть, если бы решено было обратиться за помощью к внутренним источникам финансирования. Однако переписка Ротшильдов свидетельствует о совершенно иной картине. С самого начала переговоров Натан утверждал, что любой заем должен быть обеспечен залогом прусских королевских владений, который гарантировало бы упомянутое собрание представителей сословий. После того как Гарденберг отклонил его предложение, Натан изложил свои доводы в пользу такой гарантии в примечательном меморандуме: «[Для того,] чтобы побудить британских капиталистов вложить деньги в заем иностранному государству на разумных условиях, важнее всего, чтобы план такого займа был по возможности приспособлен к признанной английскими государственными служащими системе заимствования, а главное — чтобы кредиторам… предоставили какое-либо обеспечение, помимо просто доброй воли правительства… Без какого-либо обеспечения, описанного выше, любая попытка собрать в Англии значительную сумму для иностранной державы будет безнадежной^] последние инвестиции подданных Великобритании во французские фонды были сделаны под влиянием убеждения, что, вследствие репрезентативной системы, установленной сейчас в этой стране, согласие палаты на государственный долг, сделанный правительством, требует гарантии государственному кредитору, которого невозможно найти в контракте с любым сувереном, бесконтрольным в исполнении властных полномочий».

Иными словами, для Лондона конституционная монархия представляла меньший риск, чем новый абсолютизм. Была ли это тонкая форма политического давления — своего рода финансовый либерализм, обрушившийся всей тяжестью в критическое для прусских реформаторов время? Они тогда как раз пытались побудить Фридриха-Вильгельма III ввести какую-либо систему представительства. Возможно, Натан просто оправдывал разрыв между своими условиями и теми, что получила Франция у Бэринга. Явные намеки Джеймса на (умозрительную) способность французских депутатов пойти в казначейство и «проверить книги» предполагают, что Ротшильды в самом деле были не против своего рода конституционного контроля над государственными финансами, пусть даже и для того, чтобы успокоить инвесторов в Великобритании. Скорее всего, в случае с Пруссией Натан готов был довольствоваться даже не парламентским контролем, а чем-то меньшим: в пункте 5 окончательного варианта контракта просто утверждалось, что «для безопасности кредиторов» выписывается особая закладная на королевские владения, «пригодные для использования, согласно закону от 6 ноября 1809 г., принятому его величеством королем Пруссии и принцами королевского дома с согласия провинциальных сословий». Ссылка на сословия дается как бы вскользь. С другой стороны, характерный тон некоторых писем Натана, адресованных Ротеру — особенно после попытки последнего изменить условия контракта уже после того, как он был подписан, — выдает его отсутствие уважения к прусскому режиму: «Дорогой друг, я исполнил свой долг по отношению к Господу, вашему королю и министру финансов фон Ротеру, и все мои деньги отправлены вам в Берлин… теперь ваша очередь и ваша обязанность исполнить свой долг, сдержать слово и не выдвигать новых предложений, и все должно остаться так, как было условлено между нами, и ничего иного я не ожидал, как вы можете видеть из моих поставок денег. Никакие политические интриги не способны поколебать Н. М. Ротшильда, у него есть деньги, сила и власть. Политические маневры здесь бессильны, и король Пруссии, князь Гарденберг и министр Ротер должны быть довольны и благодарить Ротшильда, который посылает вам столько денег [и] договаривается о кредите для Пруссии».

Более того, настоятельное требование Натаном каких-либо политических гарантий имело важные политические последствия. Очевидная связь прослеживается между переговорами Натана и Ротера и последующим пунктом 2 «Указа о будущем управлении государственным долгом» от 17 января 1819 г., по которому устанавливался потолок государственного долга, отмечались доходы от королевских владений, которые должны пойти в счет его погашения, и утверждалось: «Если государству в будущем для своего содержания или для общего прогресса потребуется разместить новый заем, это можно делать только по консультации и с гарантии будущего имперского национального собрания». Составленный самим Ротером, этот указ означал, что все будущие займы Пруссии автоматически приведут к созыву национального собрания; иными словами, указ устанавливал связь между государственным долгом и конституционной реформой. Отныне Пруссия могла брать деньги в долг, не созывая национального собрания, только путем непрямых займов через теоретически независимый банк «Зеехандлунг». Это объясняет, почему Пруссия, единственная из всех немецких государств, меньше всего занимала в 1820-е и 1830-е гг. и почему, когда в 1840-х гг. потерпел неудачу режим экономии, последствия были революционными.

Какое бы значение он ни имел для политики Пруссии, заем 1818 г., как постепенно поняли современники, стал водоразделом в истории европейского рынка капитала. Требование Натаном какого-либо политического обеспечения стало с финансовой точки зрения наименее важным из условий, на которых он выдал заем. Во-первых, заем делался не в талерах, а в фунтах стерлингов, и проценты по нему (каждые полгода) должны были выплачиваться не в Берлине, а в Лондоне. Во-вторых, создавался фонд погашения по британскому образцу, который должен был обеспечить амортизацию долга (хотя Ротеру удалось избавиться от первоначального условия, выдвинутого Натаном, чтобы фонд состоял из британских консолей на 150 тысяч ф. ст.). Такая намеренная «англизация» иностранного займа стала новой отправной точкой для международного рынка капитала. Проценты по французскому займу Бэрингам выплачивались во франках в Париже, что сопровождалось неудобствами и риском для британских инвесторов из-за колебаний обменного курса. Теперь стало гораздо легче вкладывать деньги в иностранные займы; и то, что в течение всего столетия все иностранные государственные облигации приносили больше прибыли, чем британские консоли, означало, что люди в них вкладывались. «Таймс» не преувеличивала, когда позже называла Натана «первым, кто познакомил Великобританию с иностранными займами»: «…ибо, хотя такие ценные бумаги все время циркулировали здесь, выплата процентов за границей, что было общепринятым до нынешнего времени, делала такие ценные бумаги слишком неудобным вложением для подавляющего большинства собственников. Он не только сформулировал условия для выплаты дивидендов по своему иностранному займу в Лондоне, но и сделал их еще привлекательнее, зафиксировав ставку в фунтах стерлингов и покончив со всеми нежелательными последствиями, вызванными колебанием обменных курсов».

Более того, заем был выпущен не только в Лондоне, но также и во Франкфурте, Берлине, Гамбурге, Амстердаме и Вене. Иными словами, он стал первым большим шагом к созданию полностью международного рынка облигаций. В своей книге «О движении государственных облигаций» (1825) немецкий эксперт по правовым вопросам Йоханн Хайнрих Бендер назвал этот шаг одним из главных вкладов Ротшильдов в современное экономическое развитие: «Любой владелец государственных облигаций… может получить проценты с удобствами и без всяких усилий в нескольких разных местах». С тех пор инвесторы могли получать проценты по австрийским «металликам», неаполитанской ренте или любым другим выпущенным Ротшильдами облигациям в любом из домов Ротшильдов. Оговаривая эти условия, Натан не только сделал прусский заем привлекательным для британских и континентальных инвесторов; он также установил образец для таких международных эмиссий, который быстро превратился в стандартный[47].

Хотя условия займа живо критиковали в Берлине (не в последнюю очередь тамошние банкиры), он произвел сильное впечатление на Гумбольдта и Ротера. Как Гумбольдт сообщал Гарденбергу, Натан не только «самый предприимчивый здешний делец»; он также «надежен и… справедлив, очень честно и разумно» ведет операции с государствами. Ротер пошел еще дальше: «Ротшильд в этой стране… обладает невероятным влиянием на все финансовые дела здесь, в Лондоне. Повсеместно говорят, и это недалеко от истины, что он всецело регулирует обменный курс в Сити. Его власть как банкира громадна». Надежно укрепив свою репутацию в Берлине, Натан сумел (через банк «Зеехандлунг») выпустить второй заем в 1822 г. на 3,5 млн ф. ст.

В одном отношении деятельность Ротшильда в Германии была совсем не новаторской. Гессен-Кассель оставался одним из немногих государств, которые вышли из эпохи Наполеоновских войн невредимыми, и Амшель тактично продолжал поддерживать особые отношения, установившиеся у его отца с курфюрстом. Однако Вильгельм, вернувшись в свои владения, уже не так нуждался в Ротшильдах, и старые конкуренты семьи в Касселе поспешили закрепить свое влияние при кассельском дворе. Ротшильдам по-прежнему удавалось проводить некоторые финансовые операции курфюрста; они получали предназначенные ему репарационные выплаты от Франции, очень выгодно продавали его английские акции, старались навести порядок в его запутанных датских инвестициях и заинтересовать его своими послевоенными прусскими займами. Амшель даже потакал его прежним нумизматическим интересам. И все же дни взаимозависимости были позади, особенно после того, как Будерус перестал играть главную роль при кассельском дворе. Хотя братья ссужали значительные суммы расточительному сыну Вильгельма, их надежды, что эти в высшей степени неприбыльные операции позволят им занять более выгодную позицию после того, как он сменит на престоле своего отца, в 1821 г., когда это наконец произошло, окончились разочарованием. Если не считать двух крупных займов в 1821 и 1823 гг. на общую сумму 4,3 млн гульденов (390 тысяч ф. ст.), дела с Касселем иссякли.

С другой стороны, Гессен-Кассель был всего лишь одним из многих государств на территории Германии, возникших после Наполеоновских войн; теперь они составляли Германский союз — объединение независимых германских государств и вольных городов. Поскольку Союзное собрание заседало во Франкфурте — оно снимало зал во дворце князей Турн-и-Таксис, — Амшелю и Карлу нетрудно было подружиться со старшими дипломатическими представителями всех государств, входивших в Союз. В 1820-х гг. это привело к потоку относительно мелких кредитов маленьким немецким государствам и князьям — в том числе соседнему великому герцогству Гессен-Дармштадт, а также Шаумбургу, Хомбургу, Саксен-Веймару, Анхальт-Кётену и Нассау-Усингену. Хотя по отдельности займы редко превышали 500 тысяч гульденов (45 тысяч ф. ст.), вместе взятые, они составляли довольно крупную сферу деятельности. В 1817–1829 гг. сумма займов такого рода, выданных франкфуртским банком, составила более 24,7 млн гульденов (2,2 млн ф. ст.). В то время как некоторые займы представляли собой всего лишь личные ссуды, выданные правителям мелких княжеств, другие принимали более изощренные формы. Это относится, например, к Гессен-Дармштадтскому лотерейному займу 1825 г., одному из многих выпусков облигаций выигрышного займа в тот период. Время от времени Ротшильды также выступали банкирами всего Германского союза. 20 млн франков — выплаченных Францией по условиям Парижского мирного договора на сооружение крепостей в Германии — были положены в банк Ротшильдов в 1820 г. в ожидании решения Союза о начале строительства. Учитывая неспешность, с какой подобные известия достигали Франкфурта, вклад оказался долгосрочным; однако так и не удалось окончательно договориться о том, за какой срок требовалось предупредить о его изъятии, — как, впрочем, и о том, кто имеет право его потребовать. Трудности, созданные из-за этого для Ротшильдов, возможно, объясняют, почему они больше не стремились размещать у себя такие вклады.

Однако истинная власть в Германии находилась не во Франкфурте, а в Вене, столице главного члена Союза. И в 1820-х гг. Ротшильды старались поддерживать отношения именно с австрийским двором — больше, чем с любым другим. Как мы видели, австрийцы нехотя позволили Ротшильдам выплачивать им британские субсидии на поздних этапах войны с Францией, предпочитая иметь дело с такими венскими банками, как «Арнштайн и Эскелес»[48], «Фриз и Кº» и «Геймюллер и Кº»; кроме того, они ожесточенно сражались за выплаты по французским репарациям. Только в партнерстве с франкфуртским банком Гонтарда братьям удалось провести мелкие платежи, которые должна была получить Австрия от России и Неаполя после заключения мира. Но Вене наличные деньги нужны были так же, как и другим государствам континентальной Европы, чтобы консолидировать огромный текущий долг и стабилизировать свою сильно обесцененную валюту. Хотя первый крупный послевоенный заем в 50 млн гульденов был — к досаде Ротшильдов — отдан «Англо-ганзейскому банку» братьев Пэриш в партнерстве с Бэрингами, Бетманами и Геймюллером, было очевидно, что при ежегодных издержках, превышавших 100 млн австрийских гульденов, Австрии понадобится больше денег. Прорыв наступил в 1820 г., когда Соломон совместно с Дэвидом Пэришем организовал два выигрышных займа на сумму в 45 австрийских гульденов (около 4,8 млн ф. ст.), — операция оказалась настолько выгодной, что, несмотря на вызванные ею враждебные замечания, Соломон принял решение остаться в Вене на более или менее постоянной основе.

Еще один удачный ход, который довершил превращение Ротшильдов в «банкиров Священного союза», был сделан в 1822 г., после займа, выданного России. Здесь, как и в Пруссии и Австрии, война породила острые финансовые и денежные проблемы. Государственные расходы в 1803–1815 гг. выросли почти вчетверо, как и обращение бумажных рублей, что неизбежно вело к инфляции и обесцениванию валюты. И несмотря на то, что Россия позволила Ротшильдам проводить выплаты субсидий и последовавшие выплаты репараций, вначале ее власти также обратились за помощью к другим: так, заем 1820 г. размещали банки Бэрингов и «Рейд, Ирвинг». Впрочем, успех конкурентов не слишком разочаровал Ротшильдов, поскольку русские на том этапе еще отказывались последовать примеру Пруссии и выпустить заем, деноминированный в фунтах стерлингов с выплатой процентов в Лондоне. Два года спустя русские, как до них австрийцы, поменяли мнение. Летом 1822 г. Натан выпустил заем на 6,6 млн ф. ст. — облигации пятипроцентного займа шли по 77, и он без труда продавал их по 80 и выше через своих лондонских брокеров, которыми руководил его зять Мозес Монтефиоре.

Таким образом, к концу 1822 г. Ротшильды могли по праву считаться банкирами Священного союза. Более того, когда князь Пюклер-Мускау впервые описывал Натана в письме к жене, он назвал его «главным союзником Священного союза». Несомненно, в одном отношении именно Ротшильды придали союзу вес. Когда австрийский император заметил своему посланнику во Франкфурте, что Амшель «богаче, чем я», он не слишком шутил. Корреспондент «Таймс» передавал из Санкт-Петербурга, что одно появление Джеймса Ротшильда на бирже вызывало рост котировок русских облигаций. Без финансовой поддержки, которую в особенности обеспечивал Натан, Австрии в 1820-е гг. труднее было бы проводить стратегию «надзора» за Европой. Политические критики такой стратегии это признавали. Натан карикатурно изображался страховым брокером Священного союза, который помогает предотвратить политический пожар Европы. В 1821 г. его даже угрожали убить за «его связи с иностранными державами, и особенно за помощь, оказанную Австрии, в связи с планами последней воспрепятствовать европейским свободам».

Финансы и революция

Конечно, основатели Священного союза пришли к выводу, что лучший способ предотвратить новые революционные потрясения в Европе заключается в политике «сдерживания», направленной против Франции, первоисточнику революции начиная с 1789 г. В то время как позже, в 1830 и 1848 гг., такая стратегия себя оправдала, в 1820-е гг. от нее пришлось спешно отказаться, так как стало очевидно, что политический порядок, установленный в Вене, может быть опротестован почти повсеместно. Когда радикально настроенный студент Карл Занд убил в Мангейме Августа фон Коцебу, мелкого литератора, известного тем, что он был агентом русской службы, убийство послужило для Меттерниха предлогом для закручивания гаек во всем Германском союзе. Подобно убийству племянника короля, герцога Беррийского, в Париже в феврале 1820 г., одна смерть не стала предзнаменованием полномасштабной революции. Но мятеж в Кадисе в январе 1820 г., развязанный воинскими частями, предназначенными для отправки в Южную Америку, представлял собой реальную угрозу, поскольку привел не только к восстановлению королем Фердинандом VIII конституции 1812 г., но и к принятию полгода спустя той же конституции его дядей, Фердинандом I, королем Неаполя. «Эффект домино» продолжился в августе 1820 г. военным мятежом в Португалии. В марте 1821 г. восстали итальянцы в Пьемонте и греки по всему Ближнему Востоку. Окончившееся неудачей восстание декабристов в России в 1824–1825 гг. развивалось по тому же образцу: во главе беспорядков часто вставали разочарованные военные (ставшие жертвами послевоенных сокращений расходов на оборону) или тайные общества вроде итальянских карбонариев или испанских масонов. Более того, политическая нестабильность распространилась настолько широко, что Францию, бывшего изгоя, пришлось включить в состав контрреволюционной коалиции. На конгрессах в Троппау (октябрь-декабрь 1820 г.), Лайбахе (январь 1821 г.) и Вероне (сентябрь-декабрь 1822 г.) главным стал вопрос о том, насколько вновь образованной коалиции можно вмешиваться в дела других стран, чтобы предотвратить успех локальных революций. Неизбежно возникал и финансовый вопрос — по карману ли странам-участницам такое вмешательство. Поскольку Ротшильды помогали финансировать австрийскую интервенцию в Италию и французскую — в Испанию, они вполне заслужили того, чтобы их считали финансистами «реакции».

Однако, с точки зрения Ротшильдов, нестабильность Европы эпохи Реставрации служила не только источником новых, потенциально выгодных, операций; она также представляла угрозу стабильности финансовых рынков. Уже существующие ценные бумаги пошатнувшихся режимов резко падали в цене, когда встревоженные вкладчики спешили продать свои облигации. Даже успешная военная интервенция, ввергнувшая австрийский и французский бюджеты в дефицит, имела те же негативные побочные действия. С другой стороны, возникновение новых государств в тех регионах, где революции были успешными, также сулило новые выгодные операции в будущем. В особенности это касалось независимых государств в Бразилии, в бывших испанских колониях в Америке и в Греции; это привело к бесчисленным новым эмиссиям облигаций, поскольку новые режимы устремлялись на лондонский и парижский рынки капитала. По этой причине роль финансовой власти Ротшильдов была двойственной.

На Апеннинском полуострове дела развивались относительно прямолинейно: Ротшильды поддерживали политику Меттерниха «разделяй и властвуй», ссужая деньги различным монархическим режимам, имевшим его поддержку. Уже в декабре 1820 г. Меттерних писал Соломону из Троппау, намекая на выгодную операцию с привлечением 25–30 млн франков, связанную «с будущей судьбой Неаполитанского королевства». Вначале банкиры ответили положительно. «Даже нашим финансистам, возглавляемым Пэришем и Ротшильдом, — заверял Меттерниха австрийский министр финансов Штадион в Лайбахе в январе 1821 г., — не терпится поскорее увидеть, как наши войска форсируют По и входят в Неаполь». Тем не менее Соломон не выразил особого восторга, когда Меттерних и Нессельроде пригласили его в Лайбах, чтобы обсудить возможность займов, целью которых, очевидно, была оплата интервенции. «Мое присутствие здесь, — объяснял Соломон Нессельроде, — может способствовать многочисленным и, скорее всего, в высшей степени неточным газетным репортажам. Личности с низменными мотивами могут выяснить, что здесь обсуждался заем всемилостивейшим монархам; поползут слухи… что едва ли благосклонно воспримут на самом высоком уровне». Во-первых, перспектива нового займа для Австрии ослабит венский рынок, и без того поколебленный итальянским кризисом. Во-вторых, Ротшильды не имели желания предавать огласке свою роль в финансировании Священного союза. Вместо этого Соломон обещал Штадиону, что заем будет предоставлен Фердинанду I только после его реставрации — с тем, чтобы полученные доходы пошли на возмещение издержек интервенции для правительства Австрии. Одновременно он предложил Штадиону краткосрочные займы для финансирования наступления на юг генерала Фримонта. Как во время Наполеоновских войн, Ротшильды пользовались своей обширной банковской сетью, чтобы наличные деньги по разумным расценкам были доступны армии на марше. И, как прежде, одного из братьев — на сей раз Карла («младшего Ротшильда», по выражению Штадиона) — решено было отправить на место действия, чтобы убедиться, что все идет гладко. В марте 1821 г. Карл выехал из Вены в Лайбах для встречи с Меттернихом и неаполитанским королем в изгнании.

Меттерних считал неаполитанскую кампанию не менее чем крестовым походом против революции. Он писал Штадиону: «Мы отправились на большое дело; оно заключает в себе возможности великих результатов — больших, чем что-либо в наше время. Оно велико, ибо от его успеха или поражения зависит все будущее; не только будущее австрийской монархии, но и будущее всей Европы… Нам невозможно было поступить по-другому, ибо это вопрос жизни и смерти… теперь все зависит от нашего успеха. В противном случае результат будет таким же, как если бы мы ничего не сделали; революция охватит вначале Италию, а затем и весь мир. Я не стану напрасно тратить усилий и покончу с собой».

Однако финансовая действительность опровергала такую риторику. На фронте то и дело возникали перебои с припасами, в то время как Штадион в Вене приходил в отчаяние, предвидя скатывание в фискальную и денежную трясину, в которой увязла страна в эпоху Наполеоновских войн. Более того, Соломону пришлось вмешаться, чтобы предотвратить падение цен на австрийские «металлики» (серебряные облигации). Кризис углубился, когда Лайбаха достигли сообщения о дальнейших революционных вспышках в Пьемонте. Влияние этих новостей в Вене ужаснуло незадачливого Штадиона: «Даже если бы враг стоял у ворот, трудно было бы ожидать более безрассудную панику. Все население Вены бросилось на биржу и спешит избавиться от наших государственных ценных бумаг… Наш кредит (который только что установился) на грани полного исчезновения. Я вынужден буду приостановить обмен бумажных денег на наличные… погубив в один день труды предшествующих пяти лет… Вот первый шаг к нашей гибели. Невозможно думать о займе, внутри страны или за границей, в такое время, когда наши ценные бумаги падают…»

Однако 24 марта Неаполь пал, и Карл поспешил на юг за Фердинандом, чтобы организовать новый, отчаянно необходимый, заем, из которого австрийцы должны были получить возмещение.

На том этапе возник конфликт интересов: австрийское правительство хотело получить максимально возможное возмещение, но Ротшильды придерживались не слишком высокого мнения о кредитоспособности неаполитанцев и готовы были предоставить ссуду реставрированному режиму только по штрафным тарифам. В то же время Бурбоны предвидели новые беспорядки в том случае, если на них взвалят новое тягостное долговое бремя. Первый неаполитанский заем стал результатом компромисса, достигнутого с большим трудом; чтобы обойти конкурентов в лице представителей одного миланского банка, Карл вынужден был изменить свое первоначальное предложение. Вместо займа в 10 млн дукатов по дисконтной цене в 54 он согласился ссудить правительству 16 млн дукатов (около 2 млн ф. ст.) по 60. Чтобы помочь оплатить издержки продолжающейся австрийской оккупации, в ноябре 1821 г. Неаполю предоставили второй заем в размере 16,8 млн дукатов с андеррайтингом их первичного размещения по курсу 67,3. За первыми двумя последовали еще два займа, на 22 млн дукатов в 1822 г. и на 2,5 млн ф. ст. в 1824 г. В целом займы увеличили государственный долг примерно до 13 млн ф. ст. Тем не менее цена неаполитанских ценных бумаг в Париже выросла с 65 до 103, и в Лондоне к облигациям, деноминированным в фунтах стерлингов, отнеслись с заметным воодушевлением. Такая успешная стабилизация отчасти объяснялась хорошими отношениями, связавшими Карла и нового неаполитанского министра финансов, Луиджи де Медичи. Карл склонен был поддержать заявление Медичи, что австрийцы без нужды затягивают оккупацию и выставляют слишком большие счета за свое присутствие. Еще до Веронского конгресса 1822 г. стало очевидно, что австрийцы собираются полностью возместить свои затраты на интервенцию: из 4,65 млн гульденов, которые потребовал Меттерних в августе 1821 г. в качестве выплаты за реальное вторжение, 4 млн было получено к февралю следующего года, и к этому добавились расходы на оккупацию — 9 млн дукатов в год. К 1825 г. Медичи обвинял австрийское правительство в том, что оно намеренно наживается на оккупации, и угрожал подать в отставку, если придется возвращать более миллиона дукатов. Видя, что венские власти тянут время, Карл выдал Медичи деньги авансом — к явному раздражению Меттерниха[49].

Австрийская интервенция в Неаполь служила классической иллюстрацией того, как трудно поддерживать хорошие отношения с обеими сторонами при двустороннем международном перечислении средств. Тем не менее Карлу, судя по всему, удалось соблюсти необходимое равновесие между австрийскими и итальянскими интересами. В то время как его предприятие в Неаполе процветало благодаря налаженным прочным связям с режимом Бурбонов (как и некоторые операции с великим герцогом Тосканским), Меттерних продолжал обращаться к Соломону за финансовой помощью в других итальянских делах — особенно в вопросе сложного займа в 5 млн лир, организованного для помощи детям эрцгерцогини Марии-Луизы, габсбургской принцессы, которая недолгое время была замужем за Наполеоном и которая после его свержения жила в герцогствах Парма, Пьяченца и Гуасталла[50]. Еще один такой случай касался финансов бывшего наместника Наполеона в Иллирии, маршала де Мармонта, герцога Рагузского. В то же время австрийское правительство вынуждено было снова обращаться к Ротшильдам для удовлетворения собственных растущих финансовых запросов. Ибо, независимо от того, сколько удалось бы выжать из Неаполя, расходы на военную интервенцию значительно превосходили текущие государственные доходы, которые собирал Штадион. Единственным выходом оставался еще один заем; и хотя некоторые чиновники склонны были отклонить первоначальное предложение Ротшильдов, в конце концов правительство смирилось с неизбежным, хотя ему и удалось выговорить условия получше[51].

Зависимость Вены от Ротшильдов возросла еще больше в 1823 г., когда правительство Великобритании, в попытке оказать давление на Вену, чтобы та прекратила оккупацию Неаполя, подняло вопрос о непогашенных займах — теперь их общая сумма теоретически составляла 23,5 млн ф. ст., включая проценты, которые были выданы Австрии на первом этапе войны с Францией. Австрия снова обратилась к Ротшильдам, прося Соломона воспользоваться связями его лондонского брата, чтобы долг уменьшили. То был первый из многих случаев, когда Ротшильды выступили в качестве неофициального канала для дипломатических переговоров Меттерниха. Когда цель в конце концов была достигнута, Ротшильды предложили организовать еще один заем, в партнерстве с банками Бэрингов и «Рейд, Ирвинг», чтобы выплатить оговоренную сумму в 2,5 млн ф. ст. Новые серебряные облигации на 30 млн гульденов были приняты банками по гарантийной цене в 82,33; вскоре они торговались уже по 93, принеся банкам-участникам значительную прибыль. Еще один заем, на 15 млн гульденов, был размещен в 1826 г. В конечном счете австрийская политика интервенции в Италии оказалась необычайно выгодной для Ротшильдов.

Зато вспышка революции в Испании стала источником многих серьезных проблем. Целых два года после 1820 г. больной подагрой деспот Фердинанд VII терпел конституцию Кортесов, и в тот период либеральное правительство сделало ряд займов (которые призваны были компенсировать дефицит в государственных доходах, вызванный революцией). Хотя Ротшильды — как Соломон поспешил заверить Меттерниха — вначале в них не участвовали, они готовились вступить в дело. Неожиданно в июле 1822 г. Фердинанд и его сторонники-ультрароялисты попытались свергнуть власть

Кортесов, а когда их планы провалились, призвали к иностранной интервенции. На том этапе Джеймс поддержал испанского финансиста Бертрана де Лиса в попытке предотвратить вторжение, воссоздав правительство на менее «возвышенных» (читай — радикальных) условиях[52]. Однако было уже поздно: в апреле 1823 г. в Испанию отправился французский экспедиционный корпус под командованием племянника Людовика XVIII, герцога Ангулемского; операция была аналогична австрийскому вторжению в Неаполь, и ее с восторгом поддержали дипломаты-реваншисты, например виконт Шатобриан.

Свои услуги французскому премьер-министру графу де Виллелю предлагал даже прагматичный Джеймс, боявшийся, как бы его не обошел опытный военный казначей Уврар: так же как его брат в свое время поддержал австрийскую армию в Италии наличными деньгами, Джеймс стал «полезным» для Ангулема. Он даже собрал выкуп, необходимый для освобождения Фердинанда VII[53]. И подобно тому, как военная интервенция Австрии вызвала необходимость нового займа, Париж также должен был финансировать свою военную авантюру с помощью займа. В 1823 г. Джеймсу, по крайней мере, удалось преодолеть подозрения режима Реставрации и разместить крупный французский заем. Заем на сумму в 462 млн франков (номинал), или 18,5 млн ф. ст., стал крупнейшим единичным выпуском французских государственных облигаций (рентных бумаг) в период 1815–1848 гг.; ему предшествовала меньшая эмиссия на 120 млн франков в виде шестипроцентных казначейских векселей — ею также занимался Джеймс. Учитывая важность подобных операций, которых Джеймс провел немало за свою долгую жизнь в Париже, стоит отметить, как он проводил ту операцию. Примерно как его отец первоначально вытеснил конкурентов в Касселе, Джеймс закрепил за собой право первой эмиссии рентных бумаг, предложив более высокую цену, чем Лаффит и еще три парижских банка. Он предложил цену (89,55), которая на самом деле превышала текущий рыночный курс. Этого было больше чем достаточно, чтобы перебить предложение конкурирующей группы (87,75). Однако расплачиваться наличными Джеймсу не пришлось: вследствие успеха операции цены на рентные бумаги быстро взлетели выше 90. К концу 1823 г. они достигли 100.

Разница между Неаполем и Испанией заключалась в том, что после реставрации испанских Бурбонов (которая была достигнута в конце 1824 г.) Ротшильды согласились — обдумав совместную операцию с Бэрингами и банком «Рейд, Ирвинг» — предоставить ссуду этому неоабсолютистскому режиму без гарантий, от которых отказывалось французское правительство[54]. Для этого имелись три причины: отказ режима признавать и погашать облигации, выпущенные Кортесами, его отказ возместить Франции расходы на вторжение и, наконец, подозрение банкиров, что деньги, предоставленные в долг Фердинанду, могут быть использованы для последней и, скорее всего, тщетной попытки вернуть бывшие испанские колонии в Южной Америке, которые успешно боролись за свою независимость начиная с 1808 г. В конце концов, разве революция 1820 г. не началась с мятежа военных, которых должны были послать на ту сторону Атлантики? И разве советники не убедили Фердинанда в том, что возврат американских колоний решит все его финансовые проблемы? Южноамериканский аспект особенно занимал правительство Великобритании. В то время как Лондон готов был закрыть глаза на французскую экспедицию в Испанию, несмотря на ее недвусмысленное отрицание победы Веллингтона в Пиренейской войне, Великобритании претила мысль о том, что французская интервенция может стать прелюдией к попытке отвоевания Латинской Америки, с чьими молодыми республиками Великобритания стремительно налаживала тесные экономические связи.

Как докладывал Меттерниху австрийский посол в Париже: «Пусть Дом Ротшильдов делает вид, будто их сочувствие на стороне исключительно монархии, признание обязательств, взятых на себя правительством Кортесов, и независимость испанских колоний обеспечит куда более широкое поле для его [Натана] финансовой деятельности и политическую стабильность, ценность которой они не могут не приветствовать». Короче говоря, роль Ротшильдов в Испании была двоякой: вначале они были заинтересованы в налаживании связей с правительством Кортесов, затем финансировали французскую интервенцию, но отказались субсидировать реставрированный режим. На Джеймса, Соломона и Натана нажимали со всех сторон — они ощущали противоречивые импульсы, исходящие от Парижа, Вены и Лондона. В конце концов они нашли прибежище в продуманной политике невмешательства, которая продолжалась в течение 10 лет. Как недвусмысленно заявил Джеймс в 1826 г., «прежде всего я думаю о банкротстве Испании».

Ротшильды держались на безопасном расстоянии от многочисленных выпусков облигаций бывших испанских колоний, которые заняли значительную долю лондонского рынка во время французской интервенции. 1822–1824 гг. можно назвать временем огромного южноамериканского «мыльного пузыря», поскольку инвесторы кинулись ссужать деньги молодым республикам: Чили, Колумбии, Буэнос-Айресу и Гватемале. Даже такая невероятная фигура, как Грегор Макгрегор, шотландский авантюрист и бывший генерал венесуэльской армии, сумел собрать 200 тысяч ф. ст., именуя себя «касиком Полиса» и убедив инвесторов, что малярийные болота Гондураса, которыми он, по его словам, управлял, готовы к освоению. Со смелостью, которой невозможно не восхищаться, Макгрегор даже написал Натану, предлагая проект независимой еврейской колонии в своем «королевстве» на острове Руатан. Ко всем подобным проектам Ротшильды оставались равнодушны, за исключением одного: Бразилии. Для их предпочтения имелись некоторые основания. Во-первых, Бразилия сохраняла тесные связи с Португалией и потому поддерживала прочные экономические отношения с Великобританией; во-вторых, она сохранила монархическую форму правления даже после обретения независимости в 1825 г. Более того, то, что бразильский император был женат на австрийской принцессе, позволяло некоторым современникам считать Бразилию своего рода посланницей Священного союза в Америке, хотя австрийское влияние на Бразилию было преувеличено[55]. В качестве первого шага в том направлении Натан в 1823 г. разместил в Португалии заем на 1,5 млн ф. ст., гарантированный государственными доходами Бразилии. Такой шаг снова продемонстрировал его склонность ссужать деньги конституционным режимам, так как король Португалии принял конституцию по испанскому образцу, составленную лиссабонскими Кортесами по его возвращении из Бразилии в 1822 г. Возможность эмиссии бразильских государственных облигаций прощупала в 1824 г. группа из Сити под руководством Томаса Уилсона. Им удалось продать более чем на миллион фунтов пятипроцентных облигаций по выпускной цене в 75. Когда облигации выросли до 87, в дело вступил Натан: в 1825 г. он выпустил еще один заем на 2 млн ф. ст. по цене в 85. Как позже шутил Гейне, Натан стал «великим Ротшильдом, великим Натаном Ротшильдом, Натаном Мудрым, у которого император Бразилии заложил свою бриллиантовую корону». Хотя к середине XIX в. отношения сошли на нет, связи с Бразилией оказались одними из самых долгосрочных.

Итак, к лету 1825 г. Ротшильды прочно утвердились в качестве ведущих специалистов в европейских государственных финансах — и не только европейских. Страны Священного союза по очереди следовали примеру Великобритании, доверяя свои займы Ротшильдам: сначала Пруссия, за ней Австрия, затем Россия. Наконец, и Франция отдала предпочтение Ротшильдам перед более «старыми» парижскими банками. В течение трех лет братья оказывали жизненно важную финансовую помощь, позволившую Австрии подавить революцию в Неаполе, а Франции — восстановить абсолютистский режим в Испании. Однако тогдашний образ Ротшильдов как «банкиров Священного союза» был в некоторых отношениях карикатурой. Он подчеркивал то, что можно назвать их политическим агностицизмом, тенденцией усматривать благоприятные возможности в бизнесе, а не в политической обстановке. В конце 1826 г. Джеймс точно подытожил отношение Ротшильдов к политике Реставрации в многословном письме к Натану: «Было бы смертным грехом полагаться на Виллеля, Каннинга и на то, что эти господа пожелают сказать в парламенте, в результате чего невозможно заснуть ночью, а почему? Потому что они хотят больше, чем могут себе позволить, и мы должны благодарить Создателя, что можем выпутаться из этого положения. Сейчас нам нужно сказать одно: „[Хотите] заем? Вы можете получить столько, сколько хотите, и извлечь из него некоторую прибыль. Но на то, чтобы удержать все миллионы… мы не согласны“».

Иными словами, привлекательность контрреволюции заключалась не в том, что она восстанавливала на престоле деспотов, а в том, что она порождала новые финансовые потребности. Да и консервативным режимам не оказывалось особого предпочтения. Как показывают условия предоставления займа Пруссии в 1818 г., Натан на самом деле предпочитал, чтобы государственными финансами управляли конституционные структуры, в силу расточительности и некомпетентности абсолютистских режимов; во всяком случае, такие режимы рано или поздно вызывали революционные сдвиги. В конечном итоге именно поэтому Натан не хотел предоставлять ссуду абсолютистской Испании без гарантии конституционной Франции. Подобные взгляды определяли отношение Ротшильдов и к все большему дрейфу Франции в сторону реакции при Карле X, сменившем в сентябре 1824 г. своего брата. И если, с другой стороны, Ротшильды предпочитали предоставлять заем конституционной монархии, вроде той, что существовала в Бразилии, а не республике вроде Колумбии, вскоре события подтвердили экономическую целесообразность их предпочтения. В отличие от последователя Сен-Симона, «либерального нашего Лаффита» (выражаясь словами Байрона), Ротшильд отличался большей политической гибкостью; в лучшем случае его можно было назвать условным сторонником Священного союза.

Спасение «Старушки»

Хотя премьер-министр Франции Виллель надеялся, что крупный заем 1823 г. в конечном итоге «освободит его из лап этих господ» — он имел в виду Ротшильдов, — вскоре он понял, что оказался еще теснее связан с ними. Длительный рост рентных бумаг в 1823–1824 гг. служил не столько доказательством «силы и власти

Франции», сколько доказательством того, что по всей Европе процентные ставки снижались. Ротшильдам представилась новая удачная возможность: конвертация государственных облигаций с высокой процентной ставкой в новые облигации с более низкими ставками. Хотя такие операции были в новинку для Франции, в Великобритании ими уже занимались ранее, например в 1717 и 1748–1757 гг. Более того, в 1822 г. Ванситтарт конвертировал на 150 млн ф. ст. пятипроцентных облигаций в четырехпроцентные; а через два года еще на 75 млн фунтов четырехпроцентных облигаций в 3,5-процентные конвертировал его преемник, Фредерик Робинсон. Для стран, которые предпринимали подобные конвертации, выгода была очевидна: существенно облегчалось ежегодное бремя обслуживания долга. И Ротшильды не оставались внакладе: такие крупномасштабные операции оправдывали высокие гонорары. Единственная трудность заключалась в том, чтобы убедить получать меньше держателей облигаций, которые радовались высокой стоимости капитала и хотели бы и дальше получать ежегодные 4 или 5 %. Одной из причин бума континентальных и латиноамериканских облигаций в период 1822–1824 гг. был как раз отказ британских держателей облигаций соглашаться на меньший процент. Столкнувшись с необходимостью конвертировать свои британские пяти- или четырехпроцентные облигации или выкупить их и вложить наличные в более высокодоходные ценные бумаги, многие выбрали второй вариант, подпитывая спекулятивную лихорадку.

Во Франции, когда Виллель предложил конвертировать пятипроцентные рентные бумаги на 2,800 млн франков в трехпроцентные, которые шли по выпускной цене 75, реакция держателей облигаций приняла иную форму. Доводы в пользу конвертации были те же, что и в Англии: более трети французского бюджета поглощали расходы на обслуживание госдолга, а поскольку пятипроцентные облигации выросли с 93 до 106, время для такой операции казалось самым подходящим[56]. Но данное предложение сочеталось с волнующим вопросом о компенсации убытков, которые понесли эмигранты-роялисты в годы революции. Вопрос поставили на голосование; верхняя палата с небольшим перевесом отклонила его. На результат повлияли ложные утверждения Шатобриана и других (особенно таких финансистов, как Казимир Перье, которого отстранили от участия в операции), что речь идет об англо-австрийском сговоре, затеянном с целью обманом выманить деньги у скромных французских рантье. Второй, сильно измененный план — по которому предполагалось конвертировать пятипроцентные облигации на добровольной основе в обмен на снижение налоговых ставок — был одобрен в 1825 г., но обмену подлежали лишь облигации на 30 млн франков, вследствие чего у Джеймса на руках осталась значительная сумма в такое время, когда рыночная цена падала. Уврар позже утверждал, что Ротшильды перестраховались от возможной неудачи первого плана конвертации, не только настояв на официальной гарантии в виде 100 млн франков в казначейских векселях (они должны были быть выпущены, если бы у банков осталось значительное количество рентных бумаг), но также исподтишка продавая и пятипроцентные, и трехпроцентные облигации. Подозрения, что Ротшильды сокращают свои убытки, продавая рентные бумаги — которые подтвердились в 1825 г.[57], — положили конец краткому периоду гармоничных отношений с Виллелем, начавшихся в 1823 г. На волне фиаско с конвертацией французский премьер-министр предпринял согласованные усилия, чтобы вернуть правительственные операции в руки парижских конкурентов Джеймса; он объединил Лаффита и налоговое ведомство в синдикат для предоставления займа Гаити и для выпуска трехпроцентных рентных бумаг на миллион франков в пользу лишенных собственности эмигрантов.

Однако в действительности Ротшильды дешево отделались. Как вспоминал хорошо информированный автор некролога Натана в «Таймс»: «Если бы провели конвертацию так, как хотел Виллель, возможно, последовавшее вскоре после того сотрясение европейских денежных рынков оказалось бы роковым для него с таким бременем на плечах, несмотря на все его огромные ресурсы. Более того, в то время он и сам говорил: ни он, ни банки, участвовавшие в операции вместе с ним, не выдержали бы такого удара»[58].

В самом деле, неудача Виллеля сыграла на руку Ротшильдам. В 1825 г. на лондонской фондовой бирже лопнул огромный спекулятивный мыльный пузырь. Остаться в такое время с трехпроцентными рентными бумагами на несколько миллионов на руках было бы не просто затруднительно для Натана. Из-за конвертации Джеймс лишился бы возможности помочь брату в сдерживании банковского кризиса, который разразился в Англии в том же году.

Кризис 1825 г. во многом был предсказан Натаном и другими противниками возвращения к золотому стандарту еще за шесть лет до того. В 1818–1823 гг. обращение банкнот Английского банка снизилось примерно на треть — сокращение было слишком резким. В 1824 г. временный приток золота вызвал увеличение количества банкнот, но за ним последовало такое же резкое сокращение в 1825 г. В то же время, хотя после отставки Ванситтарта в декабре 1822 г. фискальная политика постепенно переходила под контроль, воодушевление Хаскиссона на заседании Торговой палаты и призывы к сокращению импортных пошлин расшатывали бюджет сильнее, чем казалось многим. Среднесрочная цель таких первых шагов по направлению к свободе торговли заключалась в увеличении объема коммерческой деятельности в соответствии с принципами политической экономии. Однако краткосрочный эффект выразился в сокращении государственных доходов. Даже при резком сокращении расходов правительство по-прежнему вынуждено было прибегать и к краткосрочным, и к долгосрочным займам. Более того, как жаловался Натан, политика Хаскиссона также вела к росту торгового дефицита: как он говорил Херрису в апреле 1825 г., «последствия допуска иностранных товаров (который не был встречен с таким же либерализмом по ту сторону Ла-Манша) заключаются в том, что все золото утекает из страны. Он сам отправил 2 миллиона за последние несколько недель; средства быстро тают, и никто, ни один человек, не получает от этого никакой выгоды». Именно отток золота лежал за резким сокращением денежного обращения в 1825 г. При таких условиях невозможно было поддерживать высокие цены, достигнутые на лондонской фондовой бирже в 1822–1824 гг. В апреле 1825 г. рынок начал проседать. Самые тяжелые падения переживали промышленные ценные бумаги Великобритании и латиноамериканские облигации: бразильские облигации, которые Натан выпустил под 85, к июлю упали до 81,5, а в марте следующего года они котировались лишь по 56[59]. Но облигации республик — бывших испанских колоний — упали еще ниже: мексиканские, колумбийские и перуанские упали ниже 20. Кризис затронул даже лучшие облигации — британские трехпроцентные консоли. Они упали до 75 по сравнению с пиком предыдущего года, когда они шли по 97. Такая резкая курсовая дефляция активов неизбежно влекла за собой банковский кризис.

Есть старый анекдот, в котором Натан угрожает истощить запасы Английского банка, принеся огромное количество мелких банкнот и потребовав обменять их на золото. Это еще один миф о Ротшильдах, который совершенно не соответствует истине. На самом деле отношения Натана с Английским банком были тесными и взаимовыгодными. Начиная с лета 1823 г., когда он занял 3 млн серебряных долларов, чтобы финансировать свой первый португальский заем, он установил прямую линию сообщения с директором Английского банка. Его целью было обойти банкирский дом «Мокатта и Голдсмид», признанное учреждение, ведущее операции с золотом. В основном все получилось, хотя попытки потеснить банк «Мокатта и Голдсмид» с позиции единственного учреждения, ведущего операции с золотом для Ост-Индской компании, и позднейшие попытки напрямую вести дела с монетным двором сорвались. Впоследствии Натан регулярно вел дела с Английским банком, как он в 1832 г. говорил на заседании Комитета по банковской хартии (со свойственным ему чрезмерным упрощением): «Вы приносите ваши банкноты, они дают вам золото». Почти все время Натан выступал покупателем или заемщиком золота и серебра. В декабре 1825 г., однако, все происходило наоборот: Ротшильды принесли золото в Английский банк, поддержав «Старушку с Треднидл-стрит» достаточным количеством денег с континента, чтобы банк не приостановил выплаты наличными. Более того, с начала 1825 г., если не раньше, Джеймс переправлял крупные партии золота через Ла-Манш. Только в первую неделю января он послал золота почти на 500 тысяч ф. ст., чем ожидал «произвести впечатление на твой банк» (он имел в виду Английский банк). К середине месяца он говорил уже о «нашей старой установившейся практике… покупать золото везде, где мы сумеем его найти».

И все же самое серьезное значение его помощь приобрела в конце года. После того как целый ряд банков прекратил платежи — в одном Лондоне разорились шесть банкирских домов, — директор Английского банка сообщил правительству, что приостановка наличных выплат, возможно, станет единственным способом уйти от общего финансового краха, поскольку ему не хватит золотовалютных запасов, когда настанет срок погашения казначейских векселей. Ливерпул и его коллеги не намерены были санкционировать такой шаг, подозревая, что директор Английского банка преувеличивает нехватку золота, чтобы свести на нет работу комитета 1819 г. С другой стороны, золотовалютные запасы банка, которыми можно было воспользоваться немедленно, стремительно истощались, и кабинет министров был настолько встревожен возможной несанкционированной приостановкой выплат, что «гвардейский полк получил приказ оставаться в Сити на случай беспорядков». Некоторые старожилы Сити — особенно Генри Торнтон, который участвовал в спасении банка «Уильямс и Кº», — уже поняли, что «еврейский король Сити, Ротшильд» держит в резерве много золота, и, по одному свидетельству, «посредством небольшого убеждения и увещевания» [Александра Бэринга] еврей вынужден был достать свое золото, сначала потребовав комиссионные в размере 2*/2 %, потом сказав, что он отдаст золото из патриотизма, и наконец, взмолившись, чтобы о его поступке никому не рассказывали, иначе его день и ночь будут осаждать страждущие.

Однако правительство, возможно, не сразу решилось обратиться к Натану: его антипатия к Хаскиссону была всем известна. Натан считал причиной кризиса политику Хаскиссона. 17 декабря, в переломный день, жена главы казначейства Чарлза Арбетнота отметила в дневнике «неприязнь, с какой к Хаскиссону относятся в Сити», а также «крайнее презрение» обитателей Сити по отношению к канцлеру казначейства Робинсону. Видимо, эти чувства были взаимными. По словам ее осведомителя, старого друга Натана Херриса (в то время финансового секретаря казначейства), «Хаскиссон сделал все, что в его силах, чтобы погубить Ротшильда, распространяя известия о том, что его банк в опасности; кроме того, он заставил Каннинга написать в Париж, чтобы сделать запрос о делах брата [Ротшильда]. Лорд Гранвиль прислал своего личного секретаря, чтобы тот допросил Ротшильда. Р. выяснил, чем он занимается, и немедленно показал ему свои счета и доказал ему, что он стоит 2У_2 миллиона».

Очевидно, это привело к изменению точки зрения с обеих сторон. Свою роль, несомненно, сыграло посредничество Херриса и отсутствие Хаскиссона: «Ротшильд предпринял огромные усилия для того, чтобы помочь Английскому банку, и он сказал Херрису, что, если бы к нему обратились раньше, он предотвратил бы все неприятности. Сейчас же, если они сумеют продержаться до понедельника или вторника, он добудет громадные суммы в соверенах из Парижа и обстановка полностью разрядится».

В тот вечер Натан сделал две вещи: во-первых, он посоветовал правительству выйти на денежный рынок, купив казначейские векселя, дабы привнести ликвидности на рынок; во-вторых, что важнее, он доставил в Английский банк золото, начиная с первой партии в 300 тысяч соверенов и продолжая вносить более крупные суммы в последующие недели до тех пор, пока наконец не восстановился золотовалютный запас. Более того, 24 декабря запасы достигли низшего уровня (в хранилищах оставалось всего чуть более миллиона фунтов). И все же Натан продолжал поставлять золото и год спустя, заложив в течение марта 1826 г. миллион фунтов стерлингов и в целом 10 млн фунтов к сентябрю. Его главным источником стал Джеймс в Париже (как он позже напоминал Натану, «я опустошил сундуки ради твоего золота»). Но, по воспоминаниям Натана, «довольно много [золота] поступало почти со всего мира; я ввозил его, и оно ввозилось почти из каждой страны; мы получали его от России, от Турции, от Австрии, почти со всех концов земного шара». В бухгалтерских книгах Английского банка описан приток бесчисленного множества золотых монет из Франции, Италии, Голландии и Германии.

Кризис 1825 г. едва не стал еще одним 1797 г., когда Английский банк в последний раз приостанавливал выплаты наличными. Тогдашний кризис способен был дестабилизировать британскую экономику в целом. На деле разорились 73 из 770 банков в стране, и, как признавал сам Хаскиссон, страна стояла в 48 часах от «остановки всех операций между человеком и человеком, кроме бартера».

Вспоминая события тех лет в 1839 г., Веллингтон не сомневался в том, кто отвел катастрофу: «Если бы не самые исключительные усилия — превыше всего со стороны старика Ротшильда, — Английский банк должен был бы прекратить платежи». Конечно, Натан не предоставил бы Английскому банку такие громадные партии золота, не попросив взамен щедрых комиссионных. Операцию необходимо рассматривать как часть его кампании по утверждению себя в качестве главной силы на лондонском рынке золота. С другой стороны, он не обязан был выручать Английский банк и правительство бесплатно, тем более что кризис был вызван мерами, против которых он так решительно возражал. Спасение Английского банка стало значительным достижением благодаря тому, что Ротшильды уже тогда проводили международные операции. В сущности, братья устанавливали систему международного денежного сотрудничества, которая позже станет привычной для центральных банков и от которой будет зависеть золотой стандарт. Ротшильды все больше утверждались на международном рынке золота, как и на международном рынке облигаций.

Поэтому Байрон был не так далек от истины, когда в «Дон-Жуане» предположил, что Бэринг и Ротшильд правят и роялистами, и либералами и что от их займов «зависит нации кредит, / Паденье тронов, курсов перемены». Он заблуждался лишь в том, что считал двух банкиров равными с финансовой точки зрения. Возможно, в 1815 г. так и было, но к 1825 г. положение изменилось. Уже в августе 1820 г. делегат от Бремена на конференции Германского союза во Франкфурте вел переговоры со своим австрийским коллегой графом Буолем, в которых оба признали бесспорный размер политического влияния Ротшильдов в Европе: «Этот банкирский дом благодаря своим громадным финансовым операциям и своим банковским и кредитным связям на самом деле достиг положения реальной власти; он до такой степени приобрел контроль над денежным рынком в целом, что в его власти чинить препятствия или, наоборот, способствовать, к чему он, как кажется, склонен, различным шагам и операциям тех или иных правителей и даже величайших европейских держав. Австрии нужна помощь Ротшильдов для нынешнего выступления против Неаполя, и Пруссия давно покончила бы со своим устройством, если бы Дом Ротшильдов не сделал для нее возможным отложить роковой день».

Данное мнение подтверждает франкфуртский банкир Симон Мориц фон Бетман — его письмо написано примерно в то же время: «Н. М. Ротшильд, обладающий вульгарным талантом, наглостью и тщеславием, составляет центробежную точку, вокруг которой вращается фондовая биржа. Он один определяет обменный курс, покупая и продавая каждый день 100 тысяч фунтов. Прекрасно понимаю, почему Ротшильды являются такими полезными орудиями для [австрийского] правительства».

Как будет видно далее, у обоих имелись свои причины не любить это явление; однако они его не преувеличивали.

Глава 5

«Держи вора!» (1826–1829)

Seyd Umschlungen Millionen («Обнимитесь, миллионы»)

Подпись к немецкой карикатуре на Натана Ротшильда

Не приходится удивляться известности Ротшильдов, учитывая решающую роль, какую они играли во многих послевоенных финансовых операциях. Уже в 1816 г. Карл сознавал, что он и его братья постепенно становятся «очень знаменитыми» в своем родном городе. Как он писал Джеймсу, «в наши дни в силу свободы прессы о нас много пишут». С такой же оглаской он встретился, когда позже в том же году приехал в Берлин. Очевидно, такая известность не пришлась Карлу по душе, не в последнюю очередь из-за неточности почти всего, что о них писали. «Мы каждый день в новостях, — жаловался он Амшелю. — На прошлой неделе о тебе упоминали в газетах в связи с бедняками… Сегодня о тебе пишут в связи с хлебом, и еще — что ты станешь посланником [курфюрста Гессен-Кассельского] на конференции Германского союза». То же самое продолжалось и в Гамбурге: «Всякий раз, когда приезжает кто-то из нас, народ распространяет слухи и удивительные истории. По словам Лаветца, на каком-то приеме в городе рассказывали, будто нам писал прусский король и просил выпустить на три миллиона облигаций. Мы якобы ответили, что в этом нет необходимости, потому что мы можем авансом выплатить такую сумму из собственных средств».

Кроме того, Амшеля поражала склонность широкой публики к преувеличению: «Люди думают, что мы вдесятеро богаче, чем на самом деле». «Куда бы мы сейчас ни поехали, — отвечал Карл, — все считают это политической поездкой». Приезда Джеймса на фондовую биржу Санкт-Петербурга или известия о том, что Натан нанял в порту корабль, было достаточно, чтобы все операции замерли. Достаточно было Джеймсу купить некие ценные бумаги в Париже, чтобы «все» тут же кинулись их скупать. В отличие от Карла самый младший из пяти братьев упивался вновь обретенной славой. Как он говорил Натану, «в самом деле приятно иметь столько престижа». «Все говорят, что в Париже никогда не было такого известного дома, как наш… Теперь к нам относятся как к первым… На прошлой неделе я послал [векселей] на три миллиона в Банк Франции. Среди них было много никудышных, и все же ни один не вернули»[60]. Соломон и Натан также вполне терпимо относились к своей публичности. «Мы не станем плакать из-за того, что на тебя нарисовали карикатуру, — писал Соломон Натану. — По твоим же словам, так поступают короли и императоры… Пусть это будет худшим, что… случится с нами… Пусть и моего Ансельма и твоего Лайонела тоже изображают на карикатурах… как только они приобретут известность в этом мире. Желаю этого для наших милых детей… [Напрасные] мечты!» Натан же относился к известности с обычной для себя суровостью: «Gagesh [ни о ком] не пишут». Интерес прессы — в том числе и неподтвержденные заявления о том, что у Ротшильдов финансовые трудности, — стал неизбежной платой за успех.

Связи с общественностью

Как явствует из замечаний братьев, лишь малая часть из окружавших их сплетен была добрыми. С самых первых лет известности Ротшильды подвергались скорее поношениям, а не прославлениям в общественной сфере. Конечно, над большинством монархов, политиков и других государственных фигур в начале XIX в. время от времени смеялись в газетах, памфлетах и других средствах массовой информации, особенно в тех частях Европы, где не свирепствовала цензура. Но Ротшильды, похоже, с самого начала становились объектами особо острой критики. Одним поводом для поношений стала их вера. Тех, кто сожалел о даровании равных прав представителям разных религий в революционный период, очень раздражало, что самая удачливая с экономической точки зрения семья в эпоху Реставрации была еврейской. Однако, несомненно, играли роль и другие факторы, и было бы ошибкой уравнять антисемитизм с антиротшильдизмом. Большую долю враждебности, с какой столкнулись братья после 1815 г., можно приписать простой конкуренции. Так, другие франкфуртские банкиры наверняка завидовали бы стремительному взлету Ротшильдов, даже если бы те не были евреями. Более того, некоторые из самых непримиримых врагов Ротшильдов тоже были евреями — как в Касселе. Вдобавок антиротшильдизм имел политическое измерение: отождествление Ротшильдов с консервативными режимами и политикой Священного союза делало их легкой добычей для критики со стороны либералов. Итак, дурная слава в эпоху Реставрации часто была сочетанием экономической зависти и религиозной антипатии, с дополнительным привкусом политического радикализма.

Во Франкфурте, например, небывалые успехи Ротшильдов на финансовом поприще угрожали затмить Бетманов, до тех пор занимавших превосходящее положение в городе. Симон Мориц, который в тот период был главным партнером, наблюдал за упадком своих родичей с примечательной и поистине достойной восхищения невозмутимостью; из всех их многочисленных соперников он сдался приличнее всего. Уже в сентябре 1815 г. он активно налаживал связи, выражая желание сотрудничать с Соломоном и Джеймсом. В письме из Парижа в свой собственный банк он отмечал: «Чем больше контактов у меня будет с двумя здешними Ротшильдами, тем больше они будут мне доверять». Хотя Симон Мориц не скрывал, что ему не нравятся «наглость и тщеславие» Натана, он настаивал, что он «далек от желания критиковать или завидовать» Ротшильдам, а Соломона описывал как «весьма достойного по характеру человека, к которому я испытываю искреннее расположение». Он даже называл Натана «нашим земляком». «Пять братьев Ротшильд — примечательный феномен нашего времени, — писал он в феврале 1822 г. — Недостаток таланта они возмещают трудолюбием, упорством, достойными зависти единством и взаимным уважением». Впрочем, такие замечания отчасти были вызваны сознанием Бетмана, что в 1820-х гг. лучшим местом для него будет место, полученное по протекции Ротшильдов. Его настроение заметно переменилось после того, как его не включили в консорциум, который занимался в 1821 г. неаполитанским займом, хотя он утверждал, что Карл ранее обещал ему долю. «Не думаю, что это справедливо, — сердито писал он. — Выходит, я должен связать себя обязательствами на много месяцев, а вы, когда считаете, что это вам подходит, сохраняете за собой право менять или отзывать свое предложение».

Такие жалобы на безжалостные методы Ротшильдов не были новыми; представители нееврейских деловых кругов во Франкфурте постоянно возмущались «нечестными» приемами, какие применяли евреи. Ранние немецкие карикатуры на Ротшильдов подчеркивают это: на карикатуре Musterreiter («Коммивояжер») И. Нуссгайга Карл прозрачно именуется «Блаушильдом». Его изобразили в виде бродячего торговца, который направляется на юг, в Италию, со своим грязным пони, который тащит на себе всевозможные товары, в том числе мушкеты и мечи[61]. На более поздней карикатуре противопоставлены изящная фигура Бетмана в модном наряде, который правит четверкой, и неряшливый, гротескно уродливый Амшель, стоящий на большой копилке, которую не могут сдвинуть с места два двуглавых орла[62].

Как и в прошлом, деловое соперничество часто приобретало политическую окраску. В том, что Ротшильды стали «богаче Бетманов», видели доказательство необходимости восстановить традиционные юридические ограничения, касавшиеся еврейского национального меньшинства. Как выразился Амшель, «неевреев раздражает, что евреи задают тон». Враждебность растет день ото дня, сообщал он в сентябре 1815 г.: «Они завидуют нам, евреям, до глубины души… [и хотят пить нашу кровь]». Делу не помогало то, что другие евреи склонны были хвастать богатством Ротшильдов как поводом для общей гордости; по мнению Амшеля и Карла, такое хвастовство лишь подпитывало ненависть к ним неевреев. В послевоенные годы такие чувства породили наплыв антиеврейских памфлетов и пьес. Самой известной из них была пьеса Unser Verkehr, о трусливом еврейском солдате; все, наконец, вылилось в еврейские погромы августа 1819 г., когда шумная толпа буйствовала на Юденгассе, выкрикивая традиционный антиеврейский лозунг «Хепхеп! Сдохни, еврей!» — и громила дома. Особую враждебность погромщиков вызывали Ротшильды. В 1817 г. шумная толпа собралась вокруг недавно приобретенного Амшелем сада, ставшего для евреев символом еврейской социальной мобильности. Заодно высмеивали его еще более недавнее возведение в дворянское достоинство; «они кричали „барон Амшель!“ и прочие глупости». К его дверям прикрепляли карикатуры, а во время одного погрома разбили окна в конторе Ротшильдов[63]. Примерно в то же время Амшелю угрожали смертью.

Подобные выступления, вынуждавшие Амшеля задуматься о том, чтобы навсегда уехать из Франкфурта, вполне объясняют двойственное отношение Ротшильдов к участию в популярной политике. Когда Меттерних неодобрительно выразился по отношению к погромам (разумеется, его неодобрение распространялось на любые «мятежи простонародья»), он во многом укрепил мнение Ротшильдов о том, что консерватизм способен лучше защитить их личную безопасность, чем более радикальные формы либерализма. Особенно это было заметно в Германии, где по традиции император из династии Габсбургов предоставлял евреям «защиту» от местного населения. Кроме того, тамошние протолиберальные союзы в эпоху Реставрации поддерживали национализм, который иногда сочетался с антиеврейской риторикой. В то же время чем ближе Ротшильды оказывались к власти, тем легче критикам этой власти было идентифицировать ее с ними. Когда во Франкфурте легализовали браки евреев с неевреями — одна из многих мелких уступок, вырванных у франкфуртского сената в 1820-х гг., — 80-летний Гете заметил: «Этот скандальный закон подорвет все семейное чувство нравственности, тесно связанной с религией как таковой. После того как примут этот закон, что помешает еврейке стать старшей фрейлиной королевской опочивальни? Кто знает, не сыграла ли во всем этом роль взятка; кто знает, не стоят ли за всем всемогущие Ротшильды?»

Если уж подобные взгляды выражал такой гигант и просветитель, нет ничего удивительного, что Ротшильды радовались, видя, что участие народа в политической жизни Германии сводилось к минимуму.

Антиротшильдизм не ограничивался одним Франкфуртом. Там, где Ротшильды в большом объеме занимались государственными операциями, на них часто нападали местные конкуренты, также привносившие в свои нападки религиозный оттенок. В Вене, например, многие критиковали выигрышный заем 1820 г., который организовал Соломон в тандеме с Дэвидом Пэришем. Заем называли «позорным еврейским мошенничеством» из-за того, что банкиры получили значительную прибыль. Следует, однако, заметить: бывали случаи, когда такие нападки не имели религиозной направленности. Через шесть лет сам Пэриш руководил одной из самых злобных кампаний против Ротшильдов за всю историю. Прежний партнер постепенно вытеснял Пэриша: в 1823 г., во время организованного Натаном португальского займа, он был младшим партнером (фактически исполнявшим роль курьера). Падение Пэриша довершилось в кризис 1825–1826 гг., жертвой которого, в числе прочих, пал его венский банк «Фриз и Кº». Перед тем как утопиться в Дунае, Пэриш написал четыре письма — своему брату Джону, банкиру Геймюллеру, Меттерниху и самому Соломону. Во всех четырех письмах он обвинял в своем падении Ротшильдов и просил публично дискредитировать их. Меттерних, писал Пэриш, «пожертвовал мною ради алчности семьи, которая, несмотря на все свои богатства, состоит из людей бессердечных — их заботит лишь их сундук с деньгами». Его, писал Пэриш, «обманул» Соломон «самым позорным образом и отплатил за самую верную службу самой черной неблагодарностью». Он явно намекал на то, что Ротшильды заручились «протекцией» Меттерниха, а Пэриша оставили ни с чем благодаря тайным козням. Письма Пэриша показывают: вполне можно было быть антиротшильдом, не будучи антиевреем. Однако немногим немецким журналистам, перепечатывавшим подобные истории, удалось устоять и не упомянуть о религии семьи. Хорошим примером служит статья, опубликованная в газете Фридриха Листа и посвященная мелкой растрате в одном из парижских банков в 1826 г. Клерк-растратчик в свое оправдание ссылался на «Ротшильда, гордость Израиля, могущественного ростовщика и владельца всего чеканного и нечеканного серебра и золота в Старом Свете, перед чьими деньгами смиренно склоняются короли и императоры…».

С такой же враждебностью братья столкнулись и в Париже. «Всегда говорят: „Еврей слишком преуспел, сделал то, сделал это“», — писал Соломон Натану в октябре 1815 г. Так жаловались конкуренты, которые пытались оттеснить Ротшильдов в схватке за послевоенные крохи во французской столице. Однако через десять лет Джеймс в основном стал мишенью для политической критики. В либеральном «Париже» Фурнье-Вернеля, вышедшем в 1826 г., содержится первое из многих французских утверждений, что кабинет министров — в данном случае Виллеля — продажная марионетка «аристократии финансов, самой бесчувственной и подлой из всех аристократий», во главе которой стоит не кто иной, как «барон Р.». Фурнье даже цитировал Шатобриана (странного союзника для либерала): «Как было бы тяжело, если бы Провидение потрясло мир, бросило наследника стольких королей под лезвие [гильотины], вело наши армии от Кадиса до Москвы [и] приковало Бонапарта к скале лишь для того, чтобы господа Вилл ель, Родшильд [так!] и компания могли наживаться на обломках нашей славы и наших свобод». Однако даже такие слова казались Фурнье преуменьшением проблемы: «Еврей Р. и его единоверцы… видят в царствии небесном не более чем… деньги, отданные в рост. Это единственная в своем роде человеческая раса; я человек терпимый, но Наполеон, созвав великий Синедрион [еврейскую ассамблею], не создал [нового] француза. Они… по-прежнему евреи и ничто кроме евреев. Я не против того, чтобы они сохраняли свою веру; но я обвиняю их в том, что они наживаются на всех ссорах, раздувая их; они повсюду. Они были в Польше на трупах наших братьев; они [сейчас] снабжают Ибрагима[-пашу], и они в этот самый миг пляшут на могиле Ахилла».

Ссылка на Османскую империю, которая подавляет греков, делает честь либерализму автора. Однако столь же очевидна его антиеврейская риторика, которая лишь позже закрепится за правыми радикалами. Фурнье во многом высказывал зачаточную версию «теории заговора», которая через много лет возникнет и разовьется во Франции. Ее сторонники почти всегда приписывают Ротшильдам главную роль в зловещем политическом влиянии.

Даже в Лондоне, где, как считалось, антиеврейские настроения были не столь сильны, в 1820-е гг. появилось множество недоброжелательных намеков на власть Ротшильдов. Более того, количество таких намеков в лондонской прессе, наверное, больше, чем в других местах, — отчасти они доказывают не только большее влияние Натана, но также и свободу прессы. Повторяю, истоки враждебности часто коренились в конкуренции. Если конкуренты тоже были евреями — как в том случае, когда «Мокатта и Голдсмид» писали о «подавляющей попытке Ротшильда нажиться за счет любого человека или учреждения», — нападки были ядовитыми, но без религиозной составляющей. Но когда Александр Бэринг упоминал своего главного конкурента, он часто презрительно называл его «этот еврей». По словам Лаффита, Бэринг в 1817 г. собирался исключить Ротшильдов из французского репарационного займа исключительно по религиозным соображениям. Хотя Джеймс склонен был полагать, что религия послужила лишь предлогом, он признавал, что имело место предубеждение: «Во Франкфурте к [такому] привыкаешь, так что [там] не приходится удивляться, но здесь случай противоположный, и если что-нибудь в таком роде случается здесь, испытываешь больше изумления… Вчера Лаффит пригласил меня к себе. К нему приходил Бэринг и недвусмысленно заявил, что он не может заниматься [займом] с нами. Правда, лично он не придерживался того же мнения, [но] его помощники и англичане… все настроены против евреев. Если ему придется взять нас в партнерство, операция будет испорчена. Он не может вести такую операцию с евреем… Причиной всему — гордыня Лабушера и зависть Силлема; поскольку эти двое представляют „Хоуп [и Кº]“, им кажется, что пострадает их честь, если им придется встать в один ряд с франкфуртским евреем, и что мы возвеличимся одним этим фактом… Бэринг сказал ему: „Эти господа работают как евреи. Как мы можем с ними сотрудничать? У них другие принципы. Они одновременно проводят двадцать операций… с единственной целью получить прибыль. Они создают ажиотаж. Возьмите, к примеру, прусскую операцию. Они отключили Пруссии кредит… потом напечатали [рекламу] до того, как что-либо становится известным“… Он добавил, что мы действовали правильно, потому что мы добились успеха и получили прибыль. Однако он не хочет — так он сказал — вести дела таким образом. Теперь, по его словам, мы попытаемся сбить цены на английские акции после того, как распродали свои доли, чтобы выкупить их».

Иными словами, Бэринг находил предосудительными весьма успешные методы Ротшильдов; однако он инстинктивно считал их «еврейскими» по своей сути. И такое отношение было широко распространенным. «Молитва во дворце герцога», одна из ранних английских карикатур, на которой, как считается, изображен Натан, фигура, похожая на него, стоит в первом ряду еврейской паствы в большой синагоге, «воздающим хвалы за заем» (см. ил. 5.1).

5.1. Молитва во дворце герцога, или Подрядчики благодарят за заем (1818)

Однако, как и везде, у антиротшильдизма существовало и политическое измерение. В послевоенные годы Ротшильды часто выражали беспокойство в связи с огромным политическим влиянием Бэринга в Лондоне и Париже. В таком влиянии они видели главную причину доминирования Бэринга в послевоенных выплатах репараций. Однако для менее влиятельных бизнесменов именно Ротшильды казались обладателями политической власти. Уже в 1818 г. анонимный участник фондовой биржи писал лорду Ливерпулу, осуждая Натана за его несогласие с решением платить наличными: «Позвольте сообщить вам, что капиталисты денежного рынка… отвернулись от Вашего плана, поскольку он не служит их целям и не позволяет им набить карманы деньгами. Еврейские интересы, другими словами г-н Ротшильд… напрягают все силы, чтобы сокрушить ваши цели… Если какой-либо человек спросит Ротшильда, каково его мнение о денежных средствах, он ответит, что они должны стать лучше, и в то же время поступает наоборот [;] [весьма прискорбно, что] в такой великой стране, как наша, ваша светлость и коллеги должны быть посмешищем и капризом еврейской стороны…»

Карикатура 1824 г. содержит такой же намек на роль Натана в дискуссии о возобновлении наличных выплат, изображая, как Натан парит над фондовой биржей в пузыре. Хотя воздушный шар поддерживают наверху медведь и бык и он несет надпись «Все должно подниматься», его тянет вниз балласт с надписью «Денежные мешки». Здесь также присутствуют религиозные намеки. Более того, на этой карикатуре больше всего привлекает внимание двусмысленность, с какой изображены отношения Натана с группой бедных евреев. Натан держит два флага с девизами: «Те, кто дают беднякам, дают Господу» и «Милосердие прикрывает многочисленные грехи»; однако он говорит: «Я все равно получу свои дивиденды», а фигура слева, которая выходит из Кейпел-Корта (переулка, где находится лондонская фондовая биржа) с номером «Таймс», восклицает: «Мы не позволим прессе утверждать, что один из величайших капиталистов в Сити отправился в тайную финансовую экспедицию». Шесть бедных евреев справа — с ярлыком «Старые акции сокращены» — жалуются королю, охраняющему карету королевской почты. В руках он держит подорожную с восемью еврейскими фамилиями, каждой из которых выдан шиллинг.

И хотя на многих карикатурах Натан изображался незваным гостем, который без разрешения проник в Сити, довольно часто его также выводили олицетворением самого Сити в целом. Его называли главой «менял», «навозных червей» или «скопидомов», шайки финансистов и биржевых спекулянтов, которых радикальный консерватор Уильям Коббет обвинял в послевоенной дефляции. Ярким примером такого рода критики является еще одна карикатура 1824 г., «Дымовая завеса в Нью-Корте», которая изображает основанную Ротшильдом страховую компанию «Альянс» как прикрытие для выманивания денег у сельских сквайров. В то же время карикатура намекает на связи Натана со странами Священного союза. На здании компании имеется надпись: «Контора страхования жизни и от пожара Пустейшего союза». Ее окружают пять монарших бюстов с пометками: «Россия», «Пруссия», «Неаполь», «Франция» и «Австрия». На самом верху идет надпись подлиннее, которая намекает на контрреволюционную роль Ротшильдов: «Людям, застрахованным в нашей конторе, выдадут бесплатно коробку настоящего немецкого клея, который, если его налить в ту сторону, куда направляются князь Г. [или М.?] и компания, предотвратит пожар. NB: если кто-то обманом приобретет коробку вышеупомянутого чудодейственного клея, не будучи застрахованным в нашей конторе, клей возымеет противоположное действие и поглотит дом в первое же новолуние».

Хотя здесь упор делается на чужеродность Ротшильдов — на карикатуре Натан и Мозес Монтефиоре разговаривают между собой по-французски, и есть немецкий носильщик, который говорит с сильным акцентом, — подчеркивается именно еврейское происхождение трех братьев, которые поздравляют друг друга с прибылью.

Однако больше всего огласку в случае с Натаном вызвал сложный кризис на высшем уровне британской политики. После болезни лорда Ливерпула в феврале 1827 г. Каннинг сформировал правительство, объединившее либеральных консерваторов, в частности Хаскиссона, с либералами вроде Лансдауна. В состав правительства не вошли ультраконсерваторы, возглавляемые герцогом Веллингтоном, который разделял неприязнь Натана к либеральной экономической политике Хаскиссона. Когда в августе того же года Каннинг неожиданно умер, король поручил главе казначейства Робинсону (ставшему лордом Годриком) сформировать новое правительство. Однако требование короля, чтобы канцлером казначейства назначили Херриса, а также его отказ назначить министром иностранных дел либерала лорда Холланда означали, что срок нахождения Годрика в должности будет весьма недолог. По настоянию лидера вигов Джорджа Тирни Годрик и Хаскиссон назначили председателем финансового комитета лорда Олторпа без уведомления Херриса, побудив последнего угрожать отставкой, если назначение Олторпа не отменят. Хаскиссон, напротив, угрожал отставкой, если это назначение отменят. В разгар событий, в январе 1828 г. в отставку подал сам Годрик, после чего король приказал Веллингтону сформировать правительство — хотя конфликт между Хаскиссоном и Херрисом разрешился только после того, как Веллингтон согласился заменить его на посту главы казначейства Гулборном, понизив Херриса до должности главы монетного двора.

Важность всего запутанного дела заключалась в отождествлении Херриса с королем и его все более влиятельным врачом и личным секретарем сэром Уильямом Найтоном. Кроме того, представители тори выступили против эмансипации католиков. Для обитателей Нью-Корта самым важным, пожалуй, было то, что они были враждебны Хаскиссону. Уже в августе 1827 г. ультраконсервативная «Морнинг кроникл» предполагала, что тесные связи Херриса с Натаном не позволяют Херрису стать главой казначейства. В дебатах, которые последовали за понижением Херриса в должности в феврале 1828 г., это обвинение повторил либерал, член парламента от Хартфорда, Томас Дейком, который призывал, чтобы «тайна… стоящая за изменениями, сделанными в последнюю очередь», «прояснилась, чтобы поднялась завеса, за которой скрываются личности, пользующиеся большим влиянием, как материальным, так и невещественным»: «Отрицайте, кто может, но существует… тайное влияние за троном, которое не видно, чье имя никогда не произносится, кто имеет доступ ко всем государственным тайнам и кто нажимает на все неожиданные пружины министерских назначений… С этим невидимкой, с этой бестелесной личностью, тесно связана более прочная и телесная фигура, новая и устрашающая власть с незапамятных в Европе времен; обладатель несметных богатств, он хвастает, что вершит мир и войну и что кредит целых стран зависит от кивка его головы; его корреспонденты бесчисленны; его курьеры обгоняют курьеров суверенных принцев и абсолютных монархов; у него на довольствии государственные министры. Первостепенный в кабинетах континентальной Европы, он домогается господства в нашей стране; даже сам великий дон Мигел [см. ниже], о котором мы так много слышали в последнее время, обязан был обратиться за помощью к этой личности, прежде чем сумел взойти на престол… И такие тайные влияния в самом деле существуют и пользуются дурной славой; известно, что они последнее время замышляли недавнюю [министерскую] революцию. Я считаю, что их цель так же нечиста, как и средства, к которым эта сила прибегает; разоблачить их и их агентов как чуждых британскому государственному устройству и подрывающих честь короны».

Денком «считал, что герцог Веллингтон и достопочтенный министр внутренних дел [Пиль] не допустят, чтобы финансы нашей великой страны дольше управлялись евреем или распределение милостей короны происходило по рецептам врача [смех]».

Отвечая от имени правительства, Пиль пропустил язвительные намеки мимо ушей, утверждая, что не знает о «таинственном бестелесном и непостижимом существе, о котором тот говорил», и отрицал вмешательство «другой, вполне телесной личности, как утверждает достопочтенный джентльмен, в финансовые дела страны». Но речь Денкома разошлась на цитаты. 25 февраля в «Таймс» напечатали письмо за подписью некоего «Алджернона», в котором с возмущением утверждалось: «Мы не можем допустить, чтобы судьбу великой империи вверили в нечистые руки еврея и акушера». Печатавшийся под псевдонимом «Малколм Макгрегор-мл.» молодой Т. Б. Маколей написал сатирические стихи о «загадочных двоих / хозяевах наших судеб, враче и еврее»[64]. Появились и карикатуры на эту тему. По крайней мере две из них были напечатаны по мотивам пьесы Т. Дибдина «Еврей и врач» (1800). В первой (см. ил. 5.2) Натан изображен в виде толстопузого ангела, который спускается с облаков с мешками золота к «бывшему клерку, бывшему комиссару, бывшему ревизору, бывшему секретарю, бывшему канцлеру» Херрису. «Майн готт, — восклицает он, по мысли авторов, с немецко-еврейским акцентом, — чтобы думаль пойти на дно плавильного котла, если не вызволить Херри! Вы знать, что я, и только я нематериален — не важно. Я дал дону Мигелу и всем другим донам власть! Доннерветтер!» На второй карикатуре Р. Крукшенка (см. ил. 5.3) Натан — с бородой, в широкополой шляпе и с мешком с надписью «Старые тряпки» через плечо — подходит к Веллингтону со словами: «Клянусь богом, что доктор не еврей — он хочет мое согласие — вы знать, что я для фас сделать — вы дать мне деньги са эту мелочь — о Поше мой!»

5.2. Джордж или Роберт Крукшенк. Еврей и врач, или Тайное влияние за занавесом! (февраль 1828)

5.3. Роберт Крукшенк. Новая сцена для старого фарса о еврее и враче (март 1828)

Денкома можно назвать «белой вороной», так как он не примыкал ни к одной партии. В 1830-е — 1840-е гг. он сместился влево, став ярым сторонником чартизма, а также итальянского и венгерского национализма. Однако любопытно, что он также писал книгу (которую, впрочем, так и не завершил) под названием «Евреи Англии, их история и вред». Вполне разумно предположить, что он, подобно Фурнье во Франции, был одним из тех либералов 1820-х гг., которые не видели противоречия в нападках на министров-консер-ваторов и еврейских финансистов, даже такими средствами, которые по современным меркам считаются антисемитскими. И мотивы карикатуристов были весьма похожими. В пьесе «Еврей и врач», по мотивам которой появились многочисленные карикатуры, речь идет о щедром еврее, который воспитывает христианскую девочку и дарит ей 5 тысяч фунтов. В карикатурах историю извратили, изобразив Натана в попытке подкупить Веллингтона. Здесь повторяющийся мотив шаткого правительства, безнадежно связанного не только с продажным двором, но и с развращающим его банкиром. На карикатуре Крукшенка Веллингтон сидит на гробу с надписью «Здесь покоится конституция», а за ним стоят две бутыли с надписями «Снадобье для церкви» и «Снадобье для государства».

Еще одна карикатура 1828 г. (см. ил. 5.4), названная «Неблагоприятное событие, или Триумф тори», изображает Веллингтона, которого несут Лондондерри и еще двое (Веллингтон несет «государственную казну», «Трактат о хлебных законах», «Оценки армии», меч с надписью «Ватерлоо» и кость с надписью «Корабль главнокомандующего» на конце резной вилки — ссылка на пост, который он оставил, служа премьер-министром). Один из его носильщиков говорит Натану: «Ах, мой добрый Р-шильд, помогите, ведь он так тяжел!» Но Натан отвечает: «Нет, нет, мы не подставим свое плечо. Он не Даниил». А бородатый еврей шепчет: «Нет, нет, позаботьтесь о деньгах». Старое взяточничество и Новое взяточничество изображены как две стороны одной и той же политической монеты. Однако на каждой карикатуре больше всего подчеркивается еврейское происхождение Натана: иногда высмеивается его иностранный акцент, иногда утрируют его внешность, чтобы придать больше сходства со стереотипным неассимилировавшимся иммигрантом, иногда его изображают в обществе такого стереотипного персонажа.

5.4. «Шортшенкс» [Сеймур]. Неблагоприятное событие, или Триумф тори (февраль 1828)

Необходимо сделать одну оговорку. Едва ли можно винить карикатуристов того времени в том, что они избирали мишенями для своей сатиры только евреев. Ирландец и шотландец в «Триумфе тори» изображены ничуть не более сочувственно, чем евреи. У ирландца обезьяноподобное лицо; он опирается на лопату, бормоча: «Дьявол его побери, если он [Веллингтон] коснется его пальцем, это нехорошо для бедной Ирландии»; а крючконосый шотландец в килте насылает проклятия на голову Веллингтона, если он «потратит деньги на красные мундиры, длинные шпоры и тому подобное». Тем не менее они подчеркнуто изображены рядом с «простым англичанином», Джоном Булем. Натан и бедный еврей стоят по другую сторону дороги.

От Каннинга к Веллингтону

Была ли правда в различных домыслах о тайном влиянии Ротшильдов? Да, была, хотя действительность оказалась сложнее, чем думали враги Ротшильдов. Как мы уже видели, у Натана Ротшильда имелись все основания хранить верность Херрису, чье покровительство подарило ему самый большой шанс. Были у него основания и питать враждебность по отношению к Хаскиссону, против чьей денежной и торговой политики он упорно выступал. Однако имелось еще одно политическое измерение, которое объясняет на первый взгляд загадочное для Натана отсутствие сочувствия Херрису. Узнав о поражении своего прежнего союзника, он всего лишь пожал плечами, сказав Карлу: «Наш друг Херрис раздражен, потому что ему дали плохую работу. Он раздражен, но я не могу ему помочь. Пусть проявит терпение, и, может быть, он получит другую работу». На самом деле гораздо больший интерес представляло для Натана возвышение Веллингтона после кризиса. Ему очень понравилось, что герцог стал премьер-министром.

Карикатуристы, изображавшие, как Натан пытался подкупить Веллингтона или отказывался поддерживать его правительство, лишь слегка промахнулись. Ротшильды не только усердно обхаживали герцога после его побед над Наполеоном (которые они, конечно, финансировали в большом масштабе); что еще важнее, его концепция внешней политики Великобритании гораздо больше совпадала с интересами Ротшильдов, чем концепция его изменчивого предшественника Каннинга.

Джордж Каннинг не больше верил в «возрождение» Европы, чем его предшественник Каслри. Однако, в отличие от Каслри, Каннинг решительно преследовал интересы Великобритании, почти не заботясь о других великих державах. Известны его слова: «Вместо „Европы“ я хотел бы время от времени читать: „Англия“». Он намеренно отклонял просьбы принять во внимание «желания любого другого государства или интересы любых других людей, если только эти желания, эти чувства и эти интересы не могли совпадать и не совпадали с интересами Англии». Это объясняет отказ Великобритании дать согласие на французскую интервенцию в Испанию. Узнав о начале операции, Каннинг торжественно пообещал поддерживать нейтралитет Португалии и признать независимость латиноамериканских республик от Испании. Это не слишком беспокоило Ротшильдов, которые с удобством поддерживали обе стороны против Испании. Однако в свои последние годы — особенно в краткий период, когда он был премьер-министром (апрель — август 1827 г.), Каннинг перешел к более решительной политике, что сильно встревожило Ротшильдов.

В их отношениях еще до смерти Ливерпула уже наметилось известное напряжение. Как писал Джеймс в ноябре 1826 г., «…будет смертным грехом зависеть… от Каннинга». Чувство было взаимным: в следующем месяце, получив от Ротшильдов подробное сообщение об одной важной речи в Париже за двенадцать часов до того, как из посольства Великобритании прибыл официальный отчет, Каннинг сердито писал послу: «Вы должны также принять во внимание день, который я пережил в субботу. „Боже правый! Что? Нет известий из Парижа! Может быть, это всего лишь домыслы…“ „Может быть, это уловка Ротшильда…“ Вот какими были мысли утром… Надеюсь, вы наладите какое-то сообщение с МИДом в Париже, что не позволит Ротшильдам получать официальные документы (с новостями ничего не поделаешь) прежде вас!»

То, что эта менее чем дружелюбная фигура станет премьер-министром, встревожило Ротшильдов. Джеймс сразу же начал предчувствовать «очень серьезный кризис на наших руках в Испании и Португалии» и «полный застой в делах» в Париже. Ибо в декабре 1826 г., «чтобы защитить и сохранить независимость нашего союзника», Каннинг послал войска в Португалию в поддержку молодой португальской королевы Марии, чьи притязания на престол оспаривались ее дядей, доном Мигелом. Из-за того что Мигел пользовался поддержкой реакционного режима Бурбонов в Испании, которых, в свою очередь, поддерживала Франция, возникала вероятность конфронтации между Великобританией и Францией. Впервые Ротшильды осознали, как много зависит от мира между великими державами. Ведь ничто не способно больше ослабить цену на консоли, ренту и все остальные ценные бумаги, которые были у них и их клиентов, чем война. Хотя в ноябре Виллель заверял Джеймса, «что я не должен говорить глупости, потому что Англия и Франция никогда не пойдут воевать ради таких жалких людишек, как испанцы и португальцы», Джеймс очень беспокоился из-за стремления Каннинга «оставаться на зрительских местах» (то есть не делать ни крупных покупок, ни продаж) до тех пор, пока кризис не минует. Назначение Каннинга премьером возобновило опасения Ротшильдов в связи с англо-французским конфликтом из-за Португалии. Братья придерживались мнения, что Каннинг поддерживает не ту сторону и дело может окончиться кровопролитной гражданской войной. На раннем этапе они, похоже, решили поддерживать дона Мигела, хотя почему — остается неясным.

Вторая причина беспокойства Ротшильдов в связи с Каннингом состояла в его позиции по Греции. Каннинг придерживался антитурецкой (и, следовательно, прорусской) политики. В 1826 г. восстания греческих общин против османского правления в Молдавии, на Пелопоннесе и Миссолонги жестоко подавлялись египетским принцем Ибрагимом-пашой (сыном Мухаммеда Али). С точки зрения Меттерниха, такой расклад был в высшей степени благоприятным: расстроена еще одна революционная угроза существующему положению дел. Однако сторонники Греции в Великобритании и Франции, возбужденные известием о смерти Байрона в Миссолонги и о зверствах турок, шумно требовали какого-либо вмешательства. Что еще серьезнее, с вступлением на престол Николая I Россия вспомнила о своих традиционных притязаниях в том регионе. В надежде отклонить одностороннюю российскую интервенцию в защиту греков, Каннинг в апреле 1826 г. послал сопротивлявшегося Веллингтона в Санкт-Петербург, чтобы согласовать совместные англо-российские действия. Успешно проведенные переговоры развязали России руки в Молдавии; в то же время две великие державы договорились навязать Турции — если понадобится, силой — соглашение, по которому греки получат ограниченное самоуправление; такую политику в июле 1827 г. одобрил Виллель. В результате осенью 1827 г. в Восточное Средиземноморье была послана соединенная эскадра, которая разгромила турецкий флот в Наваринском сражении.

Однако, как считал сам Виллель, «канонада вредна для денег»; и, подобно угрозе Каннинга войны из-за Португалии, его согласие на совместные военные действия против турок беспокоило Ротшильдов. Для этого имелись две причины: во-первых, они склонны были разделять протурецкие взгляды Меттерниха, хотя в 1825 г. планы займа для Константинополя потерпели неудачу; во-вторых, их отношения с Санкт-Петербургом претерпели резкую перемену после назначения министром финансов графа Канкрина, который не делал секрета из того, что считает размещенный Ротшильдами в 1822 г. заем для России «бесполезным».

Все это помогает объяснить, почему в 1828 г. Натан так радовался назначению Веллингтона премьер-министром. Было общеизвестно, что герцог не одобряет внешнюю политику Каннинга. Как и король, Веллингтон полагал, что Каннинг играет на руку царю, обратившись против «древнего союзника» Великобритании, турецкого султана. «Консоли сразу пошли вверх благодаря нашим [новым] министрам, — с радостью сообщал Натан Карлу. — Благодарение Богу, что у нас хорошие новости, а Россия подождет [, прежде чем продолжать военные действия], благодаря Веллингтону все за мир, что меня не удивляет, так как наш король в своих речах не что иное, как толом алейхем [мир вам]».

Примерно тогда же миссис Арбетнот спросила Натана, «что в Сити думают о герцоге». Как она записала в дневнике, «он ответил, что они испытывают к нему безграничное доверие». За два с половиной года последовавшего премьерства Веллингтона это безграничное доверие подтвердилось прочной финансовой поддержкой его внешней политики, разительно отличавшейся от политики Каннинга. Натан не только закупил значительные суммы казначейских векселей (на 1 млн ф. ст. в 1828 г. и на 3 млн — в 1829 г.); он также отправил Мигелу 50 тысяч фунтов «под гарантию правительства Великобритании», чтобы тот смог вступить в должность регента при малолетней королеве Португалии. Одновременно он предоставил заем в 769 тысяч ф. ст. брату Мигела Педру, императору Бразилии, в попытке стабилизировать бразильские финансы, еще неустойчивые после долгового кризиса Латинской Америки 1825 г.[65]

5.5. «Снайпер», «Держи вора», или Джон Буль между двумя мошенниками, доносчиками и главами полиции, вызванными, чтобы спасти его из рук карманных воров. Посвящается держателям иностранных облигацийв целом (1829)

Вполне предсказуемо, что такая смешанная политика лила воду на мельницу сатириков. На карикатурах 1828 г. не раз можно было увидеть намеки на «денежки дона Мигела». Бразильские финансовые трудности высмеивались и на карикатуре «Держи вора!», появившейся после отказа Педру от уплаты долга по более раннему займу 1823 г. (см. ил. 5.5). На ней Натан советует дону Педру не платить британским держателям облигаций, представленных распростертым на земле Джоном Булем. «Если ты им заплатишь, то захочешь больше денег, — внушает Натан Педру, — а сейчас это неудобно». Дьявол нашептывает на ухо Натану: «Вели ему назвать это политической целесообразностью — уж ты-то знаешь, как легко надуть Джона Буля!»

Ротшильды поддержали Веллингтона и когда, вопреки ожиданиям Натана, Россия в 1828 г. возобновила враждебные действия против Турции. Просьбу России о займе вежливо отклонили, к большой радости Меттерниха. В течение всей военной кампании братья не оставляли надежды на то, что русские дадут обратный ход. Когда, к их досаде, русские победили и наложили на Турцию скромную контрибуцию по условиям Адрианопольского мира (сентябрь 1829 г.), Ротшильды поспешили предложить свои услуги для облегчения выплат. Единственное, о чем они беспокоились во время этого, первого из многих европейских кризисов, которые им пришлось пережить, — что Веллингтон сочтет себя обязанным вступить в войну против России. Как и в случае с Португалией, теперь Ротшильды придерживались пацифистских взглядов, как подчеркивал Натан в письме Соломону: «Здесь есть те, кто хочет, чтобы мы [Великобритания] поссорились… с [послом России] Ливеном… и хотят, чтобы мы послали гневные ноты… Должен тебе сказать, что Веллингтон и Пиль и хотели бы поссориться с Россией, но в конце концов нам придется пойти на войну. Я не за демонстрации, и мы должны позаботиться о сохранении мира. Что толку в ссорах? Русские зашли слишком далеко, и весь мир будет сердиться на нас. Нас спросят: „Почему вы не сделали того же год назад?“ Если теперь Англия объявит: „Да, мы разозлились и хотим воевать“, — Австрия и Франция скажут: „Мы останемся в стороне“. Они бросят нас в тяжелом положении, и нам придется воевать в одиночку. Я пошел к Веллингтону и поздравил его с миром. Он сказал: „Мира еще нет. Он еще не ратифицирован“. <…> Все недовольны русским миром во всех отношениях. [Но] кабинет решил пока сохранять спокойствие и не писать России, выждать и посмотреть, что будет».

Джеймс точно подытожил рациональность такого пацифизма: «Если на Англию будут всерьез нападать [из-за турецкого] вопроса, уверяю тебя, нас ждет падение не менее чем на 5 %. Если, с другой стороны, сообщения оттуда окажутся лучше, нас ждет небольшое улучшение». Связь между международным миром и стабильностью на рынке облигаций в следующее десятилетие станет главным принципом политики Ротшильдов.

Струны влияния

Не только общие взгляды на внешнюю политику объединяли Ротшильдов с такими государственными деятелями, как Веллингтон или Меттерних. Сторонники «теории заговора» в 1820-е гг. ближе всего подошли к истине, когда предполагали, что важную роль играют также личные финансовые интересы.

Мы уже видели, что для европейских политиков того времени было распространенной практикой принимать услуги от банкиров — от подсказок, куда лучше вложить деньги, до откровенных взяток. Большинство присутствовавших на Ахенском конгрессе дипломатов и министров высказались за пролонгирование французского репарационного займа после того, как рынок неожиданно рухнул, потому что Бэринг продал им крупные пакеты облигаций этого займа. Ротшильды прекрасно умели играть в ту же игру. Более того, Амшель был «убежден, что мы как евреи не вышли бы сухими из воды, не давая взятки, и что у неевреев есть преимущество». Например, в 1818 г. Франкфуртский дом перечислял акции выпущенного Ротшильдами нового прусского займа не только Бетману, Гонтарду и другим франкфуртским банкирам, но и их пассивному партнеру Будерусу, а также представителю Австрии в бундестаге графу Буолю и ряду других членов дипломатического корпуса. В Париже в число политических фигур, которым предлагали прусские облигации, входил Талейран.

Еще одним способом закрепить политическое влияние финансовыми средствами были ссуды, предоставленные государственным деятелям. Самым видным из всех французских получателей займов в тот период был сам Людовик XVIII, которому Натан авансом выдал 200 тысяч ф. ст. от имени правительства Великобритании, чтобы оплатить расходы по его возвращению во Францию в 1814 г. Однако Натан не питал большого расположения к династии Бурбонов: через три года он настоял на возвращении долга с процентами. Зато займы, предоставленные в 1820-е гг. герцогу Орлеанскому (будущему Луи-Филиппу), стали более долгосрочным капиталовложением, которые принесли обильные дивиденды в последующее десятилетие. В число прусских получателей ссуд входил зять князя Гарденберга. Другим прусским государственным деятелям предлагались банковские услуги более обычного типа, например текущие счета. Из получателей таких услуг стоит отметить посла в Лондоне Вильгельма фон Гумбольдта, а также Ротера, игравшего первую скрипку на переговорах о займах 1818 г. Однако из-за того, что подобные услуги, как правило, вели к солидному превышению кредитного лимита, можно считать подобные счета тоже своего рода займами. Едва Соломона представили Каролине фон Гумбольдт, как он, по ее признанию, тут же напрямую спросил, «не может ли он быть мне полезным в смысле денег, и добавил, что его кошелек в моем распоряжении».

Наконец, когда требовался более тонкий подход, Ротшильды дарили подарки тем, с кем они хотели подружиться. Как выразился Карл, «нельзя с пустыми руками встречаться с важными персонами; надобно либо передать им сплетни, либо что-то им показать». Здесь можно найти корни позднейшей склонности семьи к коллекционированию произведений искусства и всяких природных диковинок; братья гордились своей способностью находить необычные подарки, способные угодить самым пресыщенным вкусам. Они имели преимущество благодаря доступу Натана на лондонский рынок, тогда лучший в мире из-за растущего превосходства британской торговли и промышленности. Например, в 1816 г. Натан послал Амшелю двух черепах, одну из которых тот предполагал подарить курфюрсту Гессен-Касселя (после того как черепахи прибыли мертвыми, Амшель приказал сделать из них чучела и все равно подарил Вильгельму). Среди других предметов роскоши, которые требовались братьям для подарков важным клиентам, были инкрустированные драгоценностями шкатулки для курфюрста, лошадь, подходящая для благородной дамы, и «резной нож и вилка с ручками из слоновой кости» для «человека, который нам помог».

Первым британским чиновником, получившим материальную выгоду от своих отношений с Ротшильдами, был, как мы видели, Херрис. Хотя невозможно в полном масштабе оценить его личный вклад в операции банкирского дома Ротшильдов в эпоху Наполеоновских войн, он был регулярным участником послевоенных займов, например займа, предоставленного в 1817 г. городу Парижу. Херрис — «твой собственный тамошний Будерус» — был, по словам Соломона, «одним из важных людей, чье расположение жизненно важно». Другим был лорд Стюарт, брат лорда Каслри, британский представитель в Париже в послевоенные годы. Он первым попросил Соломона и Джеймса «спекулировать для него с рентами» в октябре 1817 г., и потом стал «очень приветлив с нами. Между нами, он любит азартные игры, — сообщал Соломон, — и я дал ему долю в нашей операции… рентных бумаг на 50 тысяч франков». По этому случаю Соломон вспомнил завет отца, что «если важная персона входит в [финансовое] партнерство с евреем, она принадлежит еврею». Когда Стюарт обратился к ним за помощью в своих английских делах, Соломон уговорил Натана пойти ему навстречу: «Мы должны регулярно соглашаться с желаниями этого министра, так как здесь он — все, и он помогает нам получить займы, продажу за наличные [французских репараций] и все остальное — к тому же он английский министр». Через 20 лет Джеймс давал ценные советы по инвестициям брату премьер-министра лорда Мельбурна, Фредерику, когда тот был послом в Вене. «Итак, Ягненок придерживается мнения, что войны не будет, — писал он в типичном для себя письме. — Я сказал ему, что, если он позаботится о том, чтобы рентные бумаги росли, я куплю для него рентных бумаг на 24 тысячи франков, чтобы перепродать их с прибылью, так как сейчас у него около 30 тысяч ф. ст. кредита в Лондоне». В число британских государственных деятелей, которые напрямую брали в долг у Ротшильдов, входили Джордж Гаррисон и Чарлз Арбетнот из казначейства; первый в 1825 г. был должен Ротшильдам свыше 3 тысяч фунтов стерлингов, второй занял вчетверо больше.

Следует подчеркнуть, что такие отношения сами по себе не были нелегальными — Ротшильды имели полное право предлагать банковские услуги политикам и государственным служащим. Однако братья часто между собой называли «взятку» характерной чертой их отношений с Арбетнотом и многочисленными иностранными государственными служащими, особенно Жерве из России. И, как показывает случай с Херрисом, намеки на коррупцию в прессе могли сильно повредить карьере упомянутых политиков. Более того, братья заранее, больше чем за десять лет, предчувствовали своего рода политический скандал, который разгорелся в 1828 г. Задолго до того они беспокоились, что их с Херрисом военные счета не выдержат пристального рассмотрения в парламенте.

Зная все обстоятельства, не приходится удивляться, что герцог Веллингтон также некоторое время хранил деньги в банке Ротшильдов. Более того, Стюарт официально познакомил герцога с Соломоном и Джеймсом. Значимость этих отношений в финансовом смысле, скорее всего, была невелика: судя по сохранившемуся балансовому отчету за 1825 г., Веллингтон особо не превышал размеры кредита. Но в глазах Соломона главным был престиж того, что они стали «банкирами Веллингтона»: «Это большая честь… Ты можешь сказать: „Какое значение имеет честь? Честь — не деньги“. Как честный человек, говорю тебе, что сейчас я предпочитаю честь деньгам. [На деньги] много не сделаешь, можно только есть, а еды у нас больше чем достаточно. [Но] без чести хлеб горек. Веллингтона здесь почитают больше, чем самого короля».

Всего через два месяца Джеймс хвастал своим влиянием на герцога, которому он «уже подарил разные вещи».

Впрочем, Веллингтон не был самой старшей политической фигурой Великобритании, кому Ротшильды «дарили разные вещи». Поразительный факт: участие Ротшильдов в финансовых делах короля Георга IV началось за 15 лет до того, как он вступил на престол. Самый ранний документ, относящийся к «векселям принца Джорджа на номинальную сумму в 150 тысяч франкфуртских гульденов», выписан рукой Майера Амшеля и датирован 1805 г. Через два года Ротшильды фигурируют в одном из его самых ранних сохранившихся балансовых отчетов, где значится цифра в 127 784 гульдена — хотя даже эту цифру он считал сомнительной. Еще будучи наследником престола и принцем-регентом, Джордж оказался крайне ненадежным должником. Как удалось Майеру Амшелю, тогда отцу никому не известного торговца тканями из Манчестера, получить вексель принца-регента? Скорее всего, он выкупил его у курфюрста Гессен-Кассельского, который в 1790-е гг. устроил ряд займов сыновьям Георга III. Десять лет спустя, когда Натан прочно обосновался в Лондоне и стал банкиром, сыновья Майера Амшеля вспомнили об этих долгах, поскольку вознамерились сделать Натана — выражаясь немного старомодным языком Амшеля — «придворным банкиром» в Англии. Всего принц-регент был должен 109 тысяч ф. ст., герцог Йоркский — 55 тысяч, а герцог Кларенс — 20 тысяч, что в сумме составляло 184 тысячи ф. ст. Интересно, что проценты по своему долгу выплачивал только принц-регент. После продолжительных переговоров с советниками курфюрста — и невзирая на возражения Будеруса — Ротшильдам удалось выкупить долги принцев в обмен на эквивалент их номинальной стоимости в консолях. На первый взгляд, Ротшильды заплатили гораздо больше, чем стоили эти долги. На самом деле инвестиция оказалась крайне выгодной; ее можно назвать еще одним «шедевром» Натана. «Это делает меня очень влиятельным человеком, — заметил Соломон. — Ко всему английскому липнет удача, — радовался он. — Все, к чему они прикасаются, оказывается счастливым. Так же и с двором нашего курфюрста. Два двора очень похожи».

Ценность старых королевских долгов заключалась в том, что, сделавшись одним из кредиторов принца-регента, Натан получил возможность общаться с чиновниками, которые занимались запутанными делами будущего короля, причем не только финансовыми. В конце 1817 г. Натан просил Соломона и Джеймса найти сведения, которые могут оказаться полезными для так называемой «миланской комиссии», созванной с целью сбора улик против «жены великого человека» — принцессы Каролины Брауншвейгской, с которой он решил развестись. В 1822 г., после того как Георг наконец вступил на престол, Натан предоставил ему заем в 50 тысяч ф. ст. под залог его ганноверских владений. Годом позже Георг запросил еще 125 тысяч фунтов. Примерно в то же время Натан познакомился с сэром Уильямом Найтоном, хотя ключевой фигурой на переговорах относительно займа выступал Джордж Гаррисон, который заверял короля в «великой верности» Натана и «преданности по отношению к вашему величеству… во всем, имеющем отношение к этой операции». Как мы видели, сам Гаррисон вскоре после этого занял у Натана несколько тысяч фунтов.

Георг IV не был единственным членом британской королевской семьи, которым Натан ссужал деньги в 1820-е гг. Так, в 1824 г. он ссудил 10 тысяч ф. ст. герцогу Йоркскому под залог нескольких драгоценностей, а также подарил ему 100 акций страховой компании «Альянс»[66]. Кроме того, Ротшильды с надеждой взирали на следующее поколение. В 1816 г. состоялась помолвка единственной дочери принца-регента, принцессы Шарлотты, с принцем Леопольдом Саксен-Кобургским, младшим сыном герцога Франциска Фредерика. Братья сразу же оценили потенциал Леопольда (в конце концов, его тестю было за пятьдесят, и он печально славился своим сибаритством). Когда Леопольд, направляясь в Англию на свадьбу, проезжал через Франкфурт, Карл сделал решительный шаг: «Мы пошли к нему. Он хороший человек. Мы дали ему вексель на 700 фунтов золотом, выписанный на тебя, а также аккредитив… Он собирается купить драгоценности. Пожалуйста, предложи ему свои услуги». Натана не нужно было долго уговаривать. В апреле ему уже поручили доставку личной корреспонденции Леопольда в Германию, а в августе он обсуждал с ним заем в 10 тысяч гульденов.

Одни лишь усилия, которые затратил Натан на то, чтобы подружиться с Леопольдом, способны объяснить необычайно бурную реакцию братьев в мае следующего года, когда они узнали, что принцесса Шарлотта умерла, очевидно, положив конец надеждам Леопольда на британский трон. «Сегодня мы не можем писать тебе подробно, — сообщал Соломон Натану, — из-за большого горя, вызванного этой катастрофой, смертью принцессы Шарлотты. Мы потеряли головы. Я до сих пор не могу поверить в то, что благородная женщина умерла. Мы получили печальное известие в пять часов в субботу. Мы вели переговоры с Бэрингом о рентных бумагах еще на миллион и договорились, что в воскресенье дадим ему окончательный ответ… Но, когда он явился в воскресенье за ответом, наше горе было так велико, что мы сказали ему, что пока ничего не можем сделать, мы слишком опечалены и смущены. К сожалению, мы очень много теряем, милый Натан. Это ужасно, сердце у меня разрывается, когда я говорю о случившемся… Я не в состоянии писать о делах. Мы ничего не делали. Мы должны… извлечь из произошедшего мораль: деньги, почести ничего не стоят, все мы лишь прах; следует оставить гордыню… ничему нельзя верить; мы прах и тлен. Это несчастное событие причиняет мне огромную боль».

«Поверь, — продолжал Соломон два дня спустя, — я был в таком ужасе, [узнав новость], что с тех пор у меня пропал аппетит. Мой желудок как будто усох, а суставы болят не переставая». Натан, как он решил, будет также «сбит с ног» и «болен» из-за этих вестей. Однако братья всегда быстро мирились с превратностями судьбы. «Никто не бессмертен, — писал Соломон, — и нам нужно это преодолеть… К сожалению, наши горе и печаль ее не вернут».

Другие банкиры, возможно, решили бы покончить с привилегированным статусом Леопольда после того, как он стал простым вдовцом. Соломон призывал Натана поступить наоборот: «По английским законам принц Кобургский останется в Англии и, скорее всего, будет считаться здесь важной персоной. Нам следует выказать еще больше дружелюбия по отношению к человеку, который понес такую тяжкую утрату. Я прошу тебя выказать ему больше дружбы, чем до того». Это объясняет последующие попытки со стороны Натана застраховать жизнь не только Леопольду, но и его отцу, а также то, что в 1826 г. Карл с готовностью согласился пригласить Леопольда на свою виллу в Неаполе.

Их стратегия оказалась необычайно проницательной. Отношения между Натаном и человеком, которого Джеймс называл «твой Кобург», завязавшиеся в те годы, оказались длительными и взаимовыгодными. Не случайно один литератор, настроенный против Ротшильдов, в 1840-е гг. указывает на сходство между домом Ротшильдов и домом Саксен-Кобург-Гота, этими двумя многочисленными немецкими семьями, которым суждено было в XIX в. подняться из неизвестности к славе. Более того, их отношения можно считать почти симбиозом. 3,5 млн гульденов, данные в долг Франкфуртским домом Ротшильдов Саксен-Кобургам в 1837–1842 гг., были лишь одной стороной их отношений. Куда большую важность представляет поддержка, какую Ротшильды оказывали членам семьи, покидавшим Кобург в поисках новых престолов.

Нельзя сказать, однако, что Ротшильды утратили интерес к вопросу о том, кто станет наследником британского престола после смерти принцессы Шарлотты. Когда брат принца-регента, герцог Кентский, поехал в Германию, чтобы жениться на Виктории Саксен-Кобургской, он взял с собой аккредитив к франкфуртским Ротшильдам. После того как у пары родилась дочь Виктория, которая неожиданно стала следующей в очереди престолонаследия, Натан поспешил предложить счастливому отцу финансовые советы и свою личную курьерскую службу. В 1823 г. он также ссудил значительную сумму (400 тысяч гульденов) принцу Лейнингену, сыну герцогини Кентской от первого брака. Сыновья Натана продолжали выступать банкирами герцогини и после смерти герцога, время от времени передавая деньги ее брату, Фердинанду Саксен-Кобургскому.

Однако даже члены английской королевской семьи не были самыми влиятельными клиентами и «друзьями» Ротшильдов в тот период. Многие историки сходятся на том, что в тот период европейскую политику в большей мере определяла не Великобритания, а Австрия. Как мы видели, человеком, который делал австрийскую политику в 1809–1848 гг., был Меттерних; и он также хранил деньги в банке Ротшильдов. Более того, отношения, связавшие Меттерниха и Соломона Ротшильда, можно считать в некотором смысле прототипом отношений, которые позже связали Бисмарка и Бляйх-рёдера, помощника Ротшильдов в Берлине, — за исключением того, что Меттерних и эмоционально, и интеллектуально относился к своему банкиру гораздо теплее, чем Бисмарк.

Хотя князь Клеменс Венцель Непомук Лотар фон Меттерних-Виннебург происходил из аристократической семьи, обладавшей поместьями в долине Мозеля, почти все долгие годы своей политической карьеры он испытывал «нехватку наличных». Через год после знакомства, состоявшегося в Париже, во время мирных переговоров 1815 г., он спросил о возможности займа в 300 тысяч гульденов у Амшеля и Карла во Франкфурте. Меттерних уже показал себя братьям полезным союзником, поставляя политические новости в Париж. Он поддерживал их усилия стабилизировать финансовое положение Австрии. Кроме того, он, очевидно, также сочувствовал их стремлению к эмансипации евреев во Франкфурте. Он предложил, чтобы Ротшильды выдали ему авансом 100 тысяч гульденов, а еще на 200 тысяч гульденов пятипроцентных облигаций продали инвесторам под гарантию нового поместья Йоханнисберг, которое только что пожаловал ему австрийский император. Однако Карл не спешил ссужать так много денег отдельному человеку, пусть даже и состоятельному, помня о том, какими неудовлетворительными были такие же займы для курфюрста Вильгельма. Несмотря на то что Меттерних по-прежнему считался «нашим большим другом» — он, например, поддерживал просьбы о жаловании дворянства и статуса советников, — братья на том этапе предпочитали ограничивать свою щедрость обычными банковскими услугами и иногда подарками, например веджвудским фарфором, который Натан послал Меттерниху в 1821 г.

В октябре того же года Меттерних — в сопровождении своей любовницы, княгини Ливен, — впервые публично принял приглашение в гости к Ротшильдам. Возвращаясь в Вену из Ганновера, он «отобедал» с Амшелем во Франкфурте[67]. Некоторыми комментаторами это было истолковано как просчитанный жест: Меттерних намекал на свою поддержку франкфуртской еврейской общины в то время, когда набирал силу конфликт из-за гражданских прав. Менее года спустя Меттерних получил благодарность: заем в 900 тысяч гульденов, согласованный всего за шесть дней до того, как австрийский император пожаловал братьям баронские титулы. Этот заем скрепил «дружбу» Меттерниха и Ротшильдов. В Вероне в 1823 г. Соломон снабдил Меттерниха достаточной суммой, способной удовлетворить его (значительные) личные расходы. Два года спустя в Париже Джеймс пригласил Меттерниха к себе в гости, устроив пышный ужин для «представителей Священного союза», который произвел сильное впечатление на газету «Конститюсьонель». В заметке, опубликованной в газете, насмешливо сообщалось: «Так власть золота примиряет все сословия и все религии. Одно из самых любопытных зрелищ нашего времени — сколь оно ни богато контрастами — это зрелище представителей Священного союза, учрежденного во имя Иисуса Христа, которые посещают банкет, устроенный евреем в день, когда в парламенте обсуждается вопрос о святотатстве».

Год спустя Джеймс присутствовал еще на одном столь же пышном приеме. Именно в тот период Меттерних начал пользоваться услугами курьерской службы Ротшильдов для важной переписки. С того времени они с Соломоном регулярно обменивались политическими новостями. Меттерних сообщал Соломону о намерениях Австрии, в то время как Соломон передавал ему новости, полученные от братьев в Лондоне, Париже, Франкфурте и Неаполе. К концу 1820-х гг. Ротшильды обеспечили Меттерниху — или «Дядюшке», как они часто называли его между собой, — неофициальный дипломатический канал, посредством которого он мог, тактично и не привлекая к себе внимания, сообщать свои политические взгляды представителям других стран.

Все это позволяет в новом свете рассматривать горькие обвинения, брошенные Дэвидом Пэришем накануне самоубийства. Ротшильды, как Пэриш жаловался Меттерниху, «лучше, чем я, понимали, как заманить вас в их сферу [интересов]» и как добиться «вашего особого покровительства». Как он утверждал в письме Соломону, именно «новый союз» между Меттернихом и Ротшильдами погубил его. «Под защитой князя Меттерниха вам удалось захватить исключительную власть над многочисленными операциями, в которых я имел моральное и юридическое право принимать значительное участие». Если бы Соломон дал ему справедливую долю прибылей от австрийского и неаполитанского займов, возможно, ему и удалось бы спасти «Фриз и Кº». «Но вам оказалось проще и выгоднее достичь соглашения с князем и по поводу операции со старыми рентными бумагами и таким образом всецело переманить его на вашу сторону».

Хотя голословные заявления Пэриша нельзя принимать за чистую монету, в его утверждении о союзе Меттерниха и Соломона имеется доля истины. Часть фактов подтвердилась после недавнего обнаружения в Москве серебряной шкатулки, в которой Соломон хранил счета Меттерниха и его частную финансовую корреспонденцию. Судя по этим, считавшимся потерянными, справкам о состоянии счета, в 1825–1826 гг. Меттерних способен был вернуть большую часть долга, сделанного в 1822 г. Однако стоило ему (раньше срока) вернуть прежний долг, как ему предоставили новый заем в размере 1 млн 040 тысяч гульденов (около 100 тысяч ф. ст.), примерно половину которого Меттерних потратил на покупку нового поместья в Плассе, а остальное взял наличными. Балансовый отчет

Венского дома показывает, что Соломон сохранил примерно на 35 тысяч гульденов неименных облигаций, выпущенных Меттернихом для покупки Пласса, помимо чего князь должен был еще 15 тысяч гульденов. За последующие два года его общий личный долг Ротшильдам вырос почти до 70 тысяч гульденов. Вдобавок Франкфуртский дом выдал сыну Меттерниха Виктору заем в размере 117 тысяч гульденов. В 1831 г., когда Меттерних снова женился, Соломон тут же помог решить финансовые проблемы его третьей жены, графини Мелани Зичи-Феррарис.

Ротшильды не ограничивались займами и превышением кредитного лимита. «Преданность нашего друга Соломона всегда трогает меня», — писала княгиня Мелани в дневнике в мае 1841 г., получив от него подарок — американского оленя для их поместья в окрестностях Франкфурта. Через несколько месяцев она описала визит «Соломона и Джеймса, их племянника Энтони и сына Соломона и, наконец, Амшеля, который очень церемонно пригласил нас отужинать с ним во Франкфурте в следующий вторник. Джеймс купил мне в Париже красивую бронзовую шкатулку со сладостями, украшенную перламутром, что было весьма кстати». На Рождество 1843 г. Соломон посетил Меттернихов в Ишле, привезя «чудесные подарки детям Меттерниха, такие соблазнительные, что их матери самой хотелось с ними поиграть».

Меттерних был не единственным выдающимся австрийцем, который вверил свои личные финансовые дела Соломону. В 1821 г., по классическому образцу финансовой спекуляции, основанной на конфиденциальных сведениях, генерал фон Вольцоген, представитель видного дворянского рода из Верхней Австрии, попросил Соломона о покупке на 100 тысяч гульденов австрийских облигаций-«металликов» для себя. Его предположения дают возможность взглянуть изнутри на бесстрастное отношение высшего военачальника к австрийской военной интервенции в Италии: «Мои рассуждения таковы: либо останется холодно, либо будет жарко. В первом случае [„металлики“] немедленно взлетят в цене. Если станет жарко, вероятно, [армия?] вступит в Неаполь, и в этом случае я полагаю, что они [„металлики“] также вырастут… Если сохранится мир, можно ожидать высоких цен. Единственный вопрос, таким образом, покупать ли сейчас или после объявления войны. Я склонен купить скоро… Но оставляю вам решать, как вы считаете лучше, и вовсе не покупать, если вы не считаете покупку выгодной».

В число других политических деятелей, которые фигурируют в документах Венского дома, входят Штадион и влиятельный дипломат Аппоньи, а также ряд представителей австро-венгерской аристократии. Самыми видными из них были Эстерхази, обладатели огромных поместий в Венгрии, связанные с еще более богатым родом Турн-и-Таксис. Они же доставляли и больше всего проблем. Начиная с 10 тысяч фунтов в 1820 г. и 300 тысяч гульденов в 1822 г., Эстерхази часто занимали деньги у Ротшильдов. Через три года Соломон вступил в компанию с двумя ведущими венскими банками, «Арнштайн и Эскелес» и банком Симона Г. Сины, чтобы устроить большой заем на 6,5 млн гульденов (под 6 %). В обеспечение займа князь Эстерхази предлагал свои поместья. Деньги должны были пойти на «коренное преобразование» финансов семьи. Однако, судя по балансовым отчетам за следующий год, Эстерхази продолжал превышать лимит кредита в банках Ротшильдов в Лондоне и Вене: 28 тысяч ф. ст. в Лондоне в 1825 г., 2300 гульденов в Вене три года спустя. В 1831 г. дела у Эстерхази настолько ухудшились, что он вынужден был (через Меттерниха) обратиться к Соломону еще за одним займом. Соломон колебался: судя по венским счетам за 1832 г., общий долг Эстерхази составил 827 тысяч гульденов, а через три года еще вырос. В 1836 г., когда преемником князя стал его сын Пауль, сделали еще одну попытку стабилизации в виде выигрышного займа на 7 млн гульденов, выпущенного совместно Соломоном и Синой. Однако через восемь лет последовал еще один заем (на 6,4 млн гульденов) — один из многих крупных займов для представителей аристократии, размещенных Ротшильдами и Синой в 1840-е гг. Не приходится удивляться, что Эстерхази «очень лестно отзывался о семье», рекомендуя Ротшильдов третьим сторонам. Как в случае с Меттернихом, финансовые связи были неотделимы от связей общественных и политических. В Лондоне князь Эстерхази регулярно ужинал с Натаном, когда служил послом Австрии. Кроме того, большую часть писем от Меттерниха он получал посредством курьерской службы Ротшильдов. В Вене отношения стали так близки, что в 1822 г. в прессе появились неподтвержденные слухи, что якобы Эстерхази убеждал Соломона отказаться от иудаизма.

Предоставление кредитов и других финансовых услуг таким влиятельным, но расточительным фигурам, как Меттерних и Эстерхази, было в высшей степени эффективным способом добиться политического благоприятствования и «дружбы». Что касается особых финансовых отношений, самые яркие возникли у Соломона с секретарем Меттерниха, Фридрихом фон Генцем. Генц был интеллигентным, консервативным и в высшей степени продажным литератором — его можно назвать своего рода центральноевропейским Эдмундом Берком, сбившимся с верного пути. Задолго до того, как Генц познакомился с Ротшильдами, он взял за правило торговать приобретенным в Вене влиянием за наличные. Более того, какое-то время он считал Дэвида Пэриша «матадором, жемчужиной торгового класса всего христианского мира». Судя по всему, такая точка зрения имела отношение к паю в 100 тысяч гульденов из австрийского займа, который дал ему Пэриш. Ротшильдам не понадобилось много времени, чтобы заручиться ненадежной преданностью Генца. После первого знакомства во Франкфурте Генц, Карл и Соломон встретились в Ахене в 1818 г. 27 октября Генц записал в дневнике, что Соломон вручил ему 800 дукатов, предположительно доход от успешной спекуляции британскими ценными бумагами. Через несколько дней последовала «еще одна приятная финансовая операция с братьями». Вскоре Генц начал регулярно наносить визиты новым друзьям, чья, как он считал, инстинктивная способность получать прибыль производила на него глубокое впечатление. После того он регулярно участвовал в операциях Соломона: мелкая операция в конце 1820 г., мелкий заем в Лайбахе в 1821 г., доля в неаполитанском займе в том же году, которая через год принесла ему 5 тысяч гульденов. В его дневниках того периода постоянны ссылки на «весьма приятные известия» от Соломона; «важные финансовые договоренности» с ним; «доказательство истинной дружбы» за завтраком; «дела, которые, пусть и не столь возвышенны [как дипломатия], зато куда приятнее»; и «в высшей степени желанные финансовые операции с великолепным Ротшильдом». Отношения развивались по нарастающей в течение десяти лет. В 1829 г. Соломон ссудил Генцу 2 тысячи гульденов «с самой дружеской готовностью», что довело сумму его долгов Соломону и другим банкирам до суммы, превышавшей 30 тысяч гульденов. Сам Генц, видимо, рассматривал такие долги как «экономические пожертвования». Более того, судя по одному отчету, Соломон наконец распрощался с мыслями о том, что долг когда-либо будет возвращен: он выплатил Генцу ежегодный гонорар, что не помешало Генцу просить у Соломона еще один заем на 4500 гульденов, хотя ему пришлось довольствоваться всего 500 гульденами.

В обмен на деньги Генц оказал Ротшильдам ряд ценных услуг: он, например, поставлял им важные новости и облегчал доступ к Меттерниху. Вдобавок именно благодаря Генцу Ротшильды впервые попробовали свои силы в сфере связей с общественностью. В то время, когда братья были объектами растущих негативных комментариев в прессе, такой опытный и обладавший политическим весом журналист, как Генц, был полезным союзником. В 1821 г. он дважды писал редактору «Альгемайне цайтунг», выражая «серьезное неудовольствие» из-за недавних статей, написанных франкфуртским корреспондентом, в которых критиковались Ротшильды. «Постоянные нападки на Дом Ротшильдов, — писал Генц, — неизменно и иногда самым возмутительным образом бросают тень на австрийское правительство… поскольку, как всем известно, оно занимается важными финансовыми операциями с этим банком, не только безупречным, но и почтенным и в высшей степени уважаемым». Столкнувшись с угрозой запрета тиража на территории Австрии, редактор газеты вынужден был «обещать не принимать… в будущем ничего, имеющего отношение к австрийским государственным ценным бумагам, и вообще ничего в связи с Домом Ротшильдов (во всяком случае, имеющего отношение к Австрии)». В 1822 г., узнав, что в России его наградили российским орденом, Соломон сразу же попросил Генца устроить статью в газете на эту тему. Через четыре года, по просьбе Соломона, за перо взялся сам Генц, написав первый «официальный» труд по семейной истории — или, как он сам это описывал, попытка «вкратце и, я надеюсь, вполне уместно объяснить феномен и величие этого банкирского дома». После того как Генц прочел свой труд одному из старших клерков Соломона и получил «причитающееся» от Соломона, статья была опубликована в «Энциклопедии» Брокгауза. Такими были первые попытки Ротшильдов распространить некоторое влияние на прессу, в целом настроенную враждебно, — попытки первые, но далеко не последние. В 1831 г., когда влияние Генца начало ослабевать, Соломон принялся нащупывать почву в отношениях с сатириком Сапфиром в надежде заручиться его услугами в качестве проавстрийского — и косвенно также проротшильдовского — публициста.

Деньги к деньгам

Таким образом, есть неоспоримые доказательства того, что Ротшильды завязали сеть частных финансовых отношений с ключевыми государственными деятелями в Европе эпохи Реставрации. И все же сторонники «теории заговора» того и более поздних периодов в корне неверно истолковывали роль таких отношений, изображая их ключевыми для власти Ротшильдов. После 1830 г. Ротшильдов часто изображали пауками, плетущими сеть «коррупции». На самом деле не взятки, не займы и не другие услуги, оказанные людям вроде Меттерниха, делали их господствующей силой в международных финансах после 1815 г. Господствующей силой их сделал сам масштаб — и сложность — их операций.

В 1822 г. их старый конкурент Симон Мориц фон Бетман «услышал из надежного источника, что Соломон Ротшильд утверждал, будто ежегодный баланс пяти братьев показал чистую прибыль в 6 миллионов гульденов». Как он заметил, «сюда действительно подходит английская пословица: „Деньги к деньгам“. Применительно к их изобретательности и способности разбираться в людях, можно ожидать, что их бизнес продолжит процветать; в самом деле, на это остается лишь надеяться, поскольку падение этого колосса будет ужасным».

Доказательство, которое теперь можно посмотреть в счетах компании, подтверждает такое суждение. В 1815 г. общий капитал всех домов Ротшильдов во Франкфурте и Лондоне составлял не более 500 тысяч ф. ст. В 1818 г. он составлял уже 1 млн 772 тысячи ф. ст.; в 1825 г. — 4 млн 082 тысячи ф. ст.; и в 1828 г. — 4 330 333 фунта. Соответствующие цифры ближайшего соперника Ротшильдов, банка «Братья Бэринг», составляли 374 365 ф. ст. в 1815 г., 429 318 фунтов в 1818 г., 452 654 фунта семь лет спустя и 309 803 фунта в 1828 г. Иными словами, находясь с Бэрингами примерно в равном положении в 1815 г., Ротшильды многократно увеличили свои средства по сравнению с главными конкурентами. В то время как капитал Бэрингов существенно уменьшился, капитал Ротшильдов увеличился примерно в 8 раз. Поразительные цифры!

Такой разрыв объясняется не только тем, что Ротшильды получали больше прибыли. Не менее важно и то, что значительную часть прибыли они снова вкладывали в дело. Здесь прослеживается разительный контраст с Бэрингами, которые склонны были распределять прибыли между партнерами (даже в те годы, когда банк нес убытки) и не наращивали капитал. Ротшильды не теряли темпа и в последующие годы. В 1836 г., в следующий раз, когда партнеры встретились, чтобы сверить счета и обновить свой договор о сотрудничестве, — капитал снова вырос до 6 007 707 ф. ст. Прибыль, полученная отдельными домами в тот период, подтверждает широко распространенное впечатление о стремительном и устойчивом росте. Даже в период 1825–1828, в сравнительно застойные годы, прибыль одного Парижского дома составила 414 тысяч ф. ст. В 1823–1829 гг. прибыль Неаполитанского дома составила 7 390 742 дуката (924 тысячи ф. ст.).

Эти цифры объясняют преобладание Ротшильдов на международном рынке капитала в 1820-е гг.; может быть, единственное, что удивляет, — что их преобладание не было еще более разительным. В 1818–1832 гг., по приблизительным оценкам, «Н. М. Ротшильд» разместил 7 из 26 займов иностранных государств в Лондоне, что составляло примерно 38 % (37,6 млн ф. ст.) их общей стоимости. Это более чем вдвое превышало стоимость их ближайших конкурентов, банкирского дома «Б. А. Гольдшмидт». Более того, судя по собственным подсчетам банка, скорее всего, окончательную цифру занизили. По мнению Айера, стоимость займов, выпущенных Натаном в тот период, на самом деле составляла 86 млн ф. ст. Соответственная же цифра займов, выпущенных Франкфуртским домом в тот период, составляла 28 млн гульденов (около 2,5 млн ф. ст.). В Париже Джеймс добился почти монополии над финансами французского правительства, выпустив в 1823–1847 гг. семь займов с основным капиталом в 5 млрд франков (60 млн ф. ст.).

Таким образом, в каком-то смысле французский журналист Александр Вейль не преувеличивал, когда в 1844 г., оглядываясь назад, объявил: «Дом Ротшильда [так!] — просто необходимое последствие принципа государства, которое управляет Европой с 1815 года; если бы не Ротшильд, на его место пришел бы кто-то другой… эта система… которая создала, выпестовала и возвысила Дом Ротшильда, господствует по всей Европе… Ротшильд управляет и властвует на бирже и во всех кабинетах…»

Конечно, такой взгляд отличался излишним детерминизмом. В 1820-е гг. бывали периоды, когда «принципы», которые управляли европейскими государствами, едва не уничтожили Ротшильдов, и трудно представить, чтобы любой другой финансист того времени с легкостью занял бы их место. Но Вейль оказался ближе к истине, чем Ришелье: если в 1820-е гг. и существовала шестая великая держава, то это были уже не Бэринги, а Ротшильды. Ничего удивительного, что многие, услышав о них, кричали: «Держи вора!»

Глава 6

Сад Амшеля

О, как легко! О, солнца свет!

Мы на земле,

мы дышим полной грудью…

Молчите, ходит стража здесь,

нас караулит всюду месть,

у стен глаза и уши есть.

Фиделио, действие I

Еврей, который не имеет никаких прав в самых маленьких немецких государствах, решает судьбу Европы.

Бруно Бауэр

Ничто так не символизировало бегство Ротшильдов из мрачного франкфуртского гетто, как приобретение недвижимости за его пределами. В 1815 г. практически все семейное состояние находилось в виде бумаг — облигаций и других ценных бумаг — и драгоценных металлов. Вся «недвижимость», которой они владели, находилась во Франкфурте; в других местах братья по-прежнему снимали жилье. Конечно, на Юденгассе еще стоял старинный «родовой замок», в котором братья выросли, — дом «У зеленого щита». В обществе немало удивлялись тому, что их мать Гутле так и жила там до конца своих дней; однако ее сыновья не чувствовали такой привязанности к старому дому. В 1817 г. Карлу надоело жить в старой комнате на третьем этаже в доме матери: «Конечно, ты скажешь, что в гетто мы спали на четвертом этаже. Да, но человек стареет. Кроме того, [очень унизительно], когда зарабатываешь много денег, но живешь, как собака, в то время, как другие, у кого нет и десятой части нашего состояния, живут по-княжески». К этому времени уже были предприняты первые шаги по уходу с Юденгассе. Хотя участок земли, приобретенный братьями в 1809–1810 гг. для новой конторы, формально находился на Юденгассе, главный вход в неоклассическом стиле из песчаника находился на Фаргассе, главной улице, от которой отходила Юденгассе. (В отсутствие старых ворот саму Юденгассе все чаще называли «Борнхаймерштрассе».) Соломону в 1807 г. уже дали разрешение перенести свое жилье в дом на Шефергассе; но настоящий исход с Юденгассе начался после того, как Амшель в 1811 г. купил дом в пригороде, на дороге в Бокенхайм, по адресу Бокегеймер-Ландштрассе, 10. Впервые он стал жить на свежем воздухе.

Почти сразу же после того, как Амшель приобрел дом, ему захотелось купить расположенный рядом с домом сад. Следует подчеркнуть, что предметом его желания была не обширная усадьба, а просто небольшой пригородный участок земли площадью чуть более нескольких акров, сходный с теми, которыми владели семьи банкиров-неевреев вроде Бетманов и Гонтардов. Скорее всего, Амшеля не слишком интересовал его общественный статус. Судя по всему, сад просто пришелся ему по душе. В конце концов, он провел практически все свои сорок два года жизни в пределах гетто, работал, ел и спал в тесных, темных комнатах, ходил по переполненному народом зловонному переулку. Современному читателю нелегко представить, какими опьяняющими должны были казаться ему свежий воздух и растительность. Как-то весенней ночью 1815 года — в поступке, символичном и с точки зрения эмансипации, подобно тому, как узники выходят на «свежий воздух» в бетховенской опере «Фиделио» (1805), — он решил ночевать в саду. Свои переживания он описал во взволнованной и трогательной приписке брату Карлу: «Милый Карл, я сплю в саду. Если Господь позволит, чтобы счета сошлись, как мы с тобой хотим, я его куплю… Здесь столько места, что ты, по милости Божией, и вся семья могут с удобством разместиться в нем». Как подразумевалось в приписке, Амшель увязывал покупку сада с исходом общих дел — после бегства Наполеона с острова Эльба они снова оказались в беспорядке. Кроме того, он разрывался между своей любовью к открытым пространствам и предпочтением брата Карла к почтенному загородному дому, где можно было бы принимать приезжающих в гости сановников. К счастью для Амшеля, Натан категорически отверг доводы Карла как «полную чушь», но согласился с необходимостью покупки сада ради здоровья Амшеля. В апреле 1816 г. Амшель купил часть сада и собирался прибавить к своей доле еще две трети акра. Теперь, когда он спал на улице — в саду, который он мог назвать своим, — он чувствовал себя «как в раю». Наконец, более чем через год после своей первой ночи под звездами, он приобрел оставшуюся часть участка. «С сегодняшнего дня весь сад принадлежит мне и моим дорогим братьям! — восторженно писал он. — Думаю, нет нужды напоминать вам: все вы можете внести свой вклад, чтобы он стал еще красивее. Нисколько не удивлюсь, если Соломон при первой возможности купит разные семена и растения, так как этот сад будет унаследован семьей Ротшильд».

Судя по письму, Амшель настаивал, что он приобрел сад для всей семьи, начав в некотором смысле коллективный эксперимент. Братья с радостью поощряли порыв Амшеля, посылая ему семена и растения, о которых он просил (в том числе африканские семена от Александра фон Гумбольдта), и соглашаясь с его планами расширить участок или построить теплицы. Их мать Гутле также часто приходила туда. Но почти никто не сомневался в том, что на самом деле сад — владения Амшеля. Там он занимался керамикой, работал и спал в покое и на свежем воздухе. Судя по всему, он все же считал сад своим личным капризом — отсюда его потребность снискать одобрение братьев на часто мелкие расходы и его почти извиняющиеся обещания вернуть им деньги с помощью банковских операций. Долго сомневаясь, стоит ли платить такую высокую цену, он все же построил теплицу и зимний сад. В 1820-е гг. он пригласил архитектора Фридриха Румпфа, который значительно расширил дом и перестроил его в неоклассическом стиле. Позже в саду появились пруд, фонтан и даже средневековая причудливо украшенная беседка — ранний (и редкий) для Ротшильдов опыт в романтическом жанре.

Сад Амшеля стал первым из многих садов Ротшильдов; история этого сада проливает свет на большую любовь членов семьи к садоводству. Его значение было отчасти религиозным: теперь праздник Суккот с пиром в шалаше можно было устраивать в палатке, посреди зелени. Однако любовь Амшеля к своему саду, который, по более поздним ротшильдовским меркам, был всего лишь крохотным клочком земли, становится яснее, если рассматривать его покупку в политическом контексте. Ибо, как мы увидим, период после 1814 г. отмечен согласованными усилиями восстановленных властей Франкфурта вновь лишить еврейскую общину прав, дарованных ей князем-примасом Наполеона, Дальбергом. По условиям прежнего законодательного акта, регулировавшего положение евреев, им не просто запрещалось владеть недвижимостью за пределами Юденгассе. Помимо всего прочего, евреям даже запрещалось гулять в публичных парках и садах. Поэтому Амшель беспокоился, что сенат либо запретит ему покупать сад, либо заставит его отказаться от покупки. Его беспокойство усилилось, когда в городе начались антисемитские мятежи и вокруг его сада собирались целые толпы. Когда ему разрешили купить сад, он по-прежнему подозревал, что это «своего рода взятка», чтобы он не уехал из Франкфурта, или скорее подачка, чтобы избежать более общих уступок еврейской общине в целом. Короче говоря, сад Амшеля стал символом гораздо более важных вопросов, связанных с эмансипацией евреев. Его значение в этом смысле можно понять из путеводителя середины 1830-х гг., который описывал сад в довольно ироническом ключе: «Цветы сверкают золотом, а клумбы удобрены талерами, летние дачи оклеены облигациями Ротшильдов… Величественное изобилие иноземной флоры распространяется по саду, и на каждом цветке трепещут не листья, а дукаты из Кремница; из бутонов выглядывают золотые фигурки… По моему мнению, в этом саду Амшель фон Ротшильд напоминает лорда в своем серале».

«Хорошие евреи»

Конечно, Амшелю было бы куда проще приобрести сад, если бы они с братьями перешли в христианство. То, что они этого не сделали, необычайно важно для истории как семьи, так и компании. Как с невольным восхищением отмечал Людвиг Бёрне, они «выбрали самое надежное средство избежать насмешек, которые сопровождают многие семейства ветхозаветных баронов-миллионеров: они отказались от святой воды христианства. Крещение сейчас — дело почти обязательное для богатых евреев, и Евангелие, которое напрасно проповедуют бедным иудеям, стало очень популярно у богачей».

И все же Ротшильды были непоколебимы в своем желании остаться иудеями. Их решение потрясло даже Дизраэли, который (как и Бёрне) родился иудеем. Сидония из романа Дизраэли «Конингсби», персонаж, прообразом которого отчасти послужил Лайонел, «так же тверд в своей приверженности законам великого Законодателя, как будто трубы еще звучат на Синае… он гордится своим происхождением и уверен в будущем своего рода». В «Танкреде» Ева (персонаж, во многом напоминающий Шарлотту, дочь Карла) восклицает: «Я никогда не стану христианкой!»

Такое воинственное отторжение перехода в другую веру вполне могло исходить от истинного Ротшильда. «Я еврей до глубины души», — писал Карл в 1814 г., комментируя переход в христианство многих еврейских семей в Гамбурге. Два года спустя, столкнувшись с тем же явлением в Берлине, он презрительно заметил: «Я мог бы жениться на самой богатой и самой красивой девушке в Берлине; но я не женюсь на ней ни за что на свете, потому что здесь, в Берлине, если… не обратишься [сам]… у тебя есть обращенный брат или золовка… Мы нажили состояние как евреи и не желаем иметь ничего общего с такими людьми… Предпочитаю не общаться с выкрестами…» Братья относились к баварскому банкиру Адольфу д’Эйхталю с большим подозрением именно потому, что он был выкрестом (обыкновенный гой вызывал бы у них меньше возражений). Как заметил Джеймс, «плохо, когда приходится иметь дело с вероотступником». В 1818 г., когда гамбургский банкир Оппенгейм крестил детей, Ротшильды были возмущены. «Единственная причина, по которой я нахожу этих людей достойными презрения, — писал Карл, — заключается в том, что, обратившись в христианство, они усвоили только плохое, но ничто из хорошего в нем». «Обратившись», Оппенгейм «совершил настоящую революцию в Гамбурге»: «Он жалеет о том, что сделал. Он плакал, когда я уходил… поговорив с ним об этом… Однако предвижу, что примеру Оппенгейма последуют многие. Что ж, мы не хранители их душ. Я останусь тем, кто я есть, и мои дети тоже…»

В этом отношении братья видели себя «образцами». Чем выше они могли подняться по общественной лестнице, не обращаясь в христианство, тем слабее были доводы в пользу обращения. Не стоит забывать, что большинство евреев перешли в христианство в ответ на продолжавшуюся дискриминацию иудеев по закону. «Я вполне готов поверить, что денег у нас столько, что хватит до конца жизни, — писал Джеймс в 1816 г. — Но мы еще молоды и хотим работать. Причем не только ради всего прочего, но и ради нашего престижа как евреев». Именно так Амшель рассматривал назначение Натана австрийским консулом в Лондоне. «Хотя для тебя это, возможно, ничего не значит, — писал он, — твое назначение служит интересам евреев. Ты предотвратишь вероотступничество довольно многих венских евреев». Когда в газете сообщили, что сам Соломон крестился, он поспешил опубликовать опровержение. Через 14 лет, когда клевету повторили в одной французской энциклопедии, Соломон настоял, чтобы ошибку исправили во всех последующих переизданиях.

Однако, хотя их приверженность иудаизму оставалась незыблемой, братья проявляли неодинаковую строгость в соблюдении религиозных обрядов. Амшель, живший во Франкфурте, сохранял «древнееврейские традиции и обычаи», неизменно воздерживаясь от работы в Шаббат, строго соблюдая кошер и постясь или пируя в соответствующие религиозные праздники. На банкетах, как отмечал один журнал того времени, он сидел, «словно наложил на себя епитимью, так как не притрагивался к кушаньям и блюдам, которые казались ему „нечистыми“ или приготовленными не в соответствии с еврейскими традициями. Такое строгое и нерушимое соблюдение религиозных обычаев его веры во многом говорит в его пользу; он считается самым набожным евреем во Франкфурте». В 1840-х гг. он построил синагогу в собственном доме. Соломон всегда ел свои, приготовленные особым образом, кошерные блюда, даже когда приглашал к себе на ужин австрийских сановников вроде Меттерниха; он отказывался писать письма по субботам или в религиозные праздники.

Их брат Натан также не забывал о своем религиозном долге. Нам известно, что, даже живя в Манчестере, где еврейская община была в основном представлена мелкими лавочниками и уличными торговцами, Натан «придерживался всех ритуалов и обычаев своей веры; еду ему готовила еврейка и носила ему на склад каждый день», и шамес «каждый день приносил ему пальмовую ветвь и лимон во время Праздника кущей»[68]. Когда князь Пюклер попытался втянуть его в религиозный диспут, оказалось, что Натан неожиданно хорошо информирован; впоследствии он заметил, что он «и его единоверцы принадлежат к более древней религиозной знати, чем мы, христиане; в той области они истинные аристократы». Жена Натана, Ханна, позже сделала пожертвование в «Священное общество дома учения евреев-ашкенази» в Лондоне, крайне ортодоксальное учреждение, и строго следила за религиозным поведением своих детей. В 1837 г., когда Майер поступил в Кембридж, его предупредили, чтобы он «избегал всего, что идет вразрез с нашими религиозными обязанностями». Особенно его призывали «воздерживаться от таких потаканий своим слабостям, как верховая езда по субботам», и отказываться посещать церковные службы в колледже. Четыре года спустя его брат Нат считал себя обязанным долго извиняться перед матерью за то, что пропустил праздник Иом-Кипур во время поездки в Швейцарию. Джеймс также всегда держал в кабинете махзор — иудейский молитвенник, содержащий молитвы на праздники. Когда делали обрезание очередному мальчику, Джеймс «благодарил Господа… что в нашей семье появился еще один хороший еврей».

Однако Амшель считал, что младшим братьям во многих отношениях опасно недостает веры. Если того требовали дела, Натан, Карл и Джеймс читали и писали письма в субботу — тайно, если рядом оказывался Амшель. Затем они один за другим отказались от строгой кошерной диеты (хотя и не полностью: ветвь семьи, жившая в Англии, по-прежнему не ела свинину). Когда Карл в 1814 г. захотел жениться, Амшель и Соломон высказались против выбранной им Адельгейд Герц на том основании, что ее семья не соблюдает правила кашрута. Тот случай стал источником постоянных споров. «Что касается набожности, — писал Карл в ответ на очередную жалобу по этому поводу со стороны Амшеля, — когда я состарюсь, я тоже буду набожным. В глубине души я не кто иной, как еврей. Я не желаю заботиться о твоей душе, но ты однажды написал мне, что я должен придумать способ, чтобы позволить тебе иногда приходить ко мне в дом и есть у меня. И это [отсутствие кошерной пищи] не означает, что я не набожен». В 1814 г. Джеймс горько сетовал из Берлина: «Здешняя еда мне ужасно надоела, по-моему, хуже ее нельзя найти нигде. [Амшель] по-прежнему заботится о том, чтобы питаться только кошерным, так как он по-прежнему набожен и знает, что я не такой; однако он настаивает, чтобы я ел с ним». Через несколько лет Гейне шутил: хотя Джеймс «и не перешел в христианскую веру», он «перешел в христианскую кулинарию». Младшие братья также отказались от всех последних признаков гетто.

Религиозные разногласия между ветвями семьи — а также внутри отдельных ветвей — обострились в следующем поколении. В Лондоне старшие дети Натана продолжали более или менее соблюдать обычаи, как их родители. Хотя они не отличались высокодуховностью, по сути, они оставались консервативными в своих религиозных обычаях. Более того, они считали семью парижского дяди слишком распущенной в этом отношении. Лайонел многозначительно отказывался работать, когда находился в Париже на Пасху 1829 г., хотя Джеймс продолжал писать письма, как обычно. И Нат, несмотря на то что разделял нелюбовь дяди к кошерной пище[69], находил удивительным, что во время Пасхи, «хотя мы ходим в синагогу и едим мацу, в Париже невозможно закрыть магазин». Господство реформистского движения во Франкфурте (которое в конечном счете пыталось приспособить раввинство и иудейские каноны богослужения к протестантизму) также возмущало их, привычных к старомодным обычаям Амшеля. «У них здесь новый раввин, который молится необычно хорошо, — двусмысленно писал

Энтони в 1844 г. — В пятницу он молился в первый раз, мне не понравилось ничего из сказанного им — но, может быть, в том вина здешних реформаторов. Они зашли гораздо дальше, чем в Англии. Мне хотелось бы послушать человека, который молится так же хорошо, в Англии… Вся служба меня очень встревожила».

Влияние реформы на дочь Карла Шарлотту было сильным, судя по тому, как она позже критически сравнивала иудейские обычаи в Англии с обычаями некоторых христианских конфессий. Однако, когда ее брат, Вильгельм Карл, ударился в другую крайность, перещеголяв в ортодоксальности самого Амшеля, английские Ротшильды еще больше расстроились. Его тетка Ханна сообщала Лайонелу о его состоянии, как будто «его воодушевление в исполнении всех строжайших предписаний иудейской веры» служило признаком возможной психической неустойчивости: «Я видела его дважды, он приезжал к своему брату как-то вечером и пробыл час, и, насколько позволяли приличия, я наблюдала за его манерами и т. д. Он ведет себя вполне разумно и почти не отличается от своих ровесников, равных ему по положению, он держался спокойно и вежливо, одевается скромно… и не уделяет своей внешности особого внимания… По моему мнению, не стоит опасаться, что такое религиозное рвение сменится фанатизмом. Я снова видела его у барона А. де Ротшильда… он сопровождал нас и смотрел на те же вещи и проявлял к ним тот же интерес, что и все мы… Он сказал, что решил быть твердым и всегда таким останется. Если ему повезет найти порядочных и разумных наставников, невозможно усмотреть ничего плохого в его нынешних добрых принципах»[70].

Когда Амшель отозвал солидное пожертвование (150 тысяч гульденов), предназначенное на строительство новой синагоги, потому что «они [правление еврейской общины] выбрали нового [заместителя] раввина, который не придерживается ортодоксальной веры», Энтони только покачал головой: «Ты и понятия не имеешь, какое стадо ослов… здешние евреи».

Многие члены семьи считали конфликты между реформистами и ортодоксальными евреями — от которых в Англию доносились лишь слабые отголоски — нежелательной и досадной помехой. Междоусобные теологические и литургические противоречия их мало интересовали; а любое ослабление еврейского единства казалось им саморазрушительным во враждебном мире. Поэтому сыновья и внуки Майера Амшеля, следуя его примеру, занимали светские должности в своих общинах, но редко вмешивались в религиозные диспуты, если не считать призывов к согласию. Натан был старостой большой синагоги на Дьюкс-Плейс, и почти наверняка именно ему принадлежал замысел «еврейской благотворительной организации», которая соединила усилия трех главных синагог евреев-ашкенази в Лондоне (Большой, Хамбро и Новой) — шаг, ставший предвестником позднейшего возникновения объединенной синагоги. Для Ротшильдов религиозный активизм был в первую очередь связан с предоставлением практической, материальной помощи членам еврейской общины, а не в определении общины, тем более природы ее веры, которую они склонны были считать неизменной данностью.

Конечно, отношения Ротшильдов с более широкими массами евреев, особенно бедных, не могли не отразиться в анекдотах. В классических анекдотах на эту тему стереотипного «Ротшильда» осаждают с просьбами о милостыне шноррер — находчивые попрошайки и паразиты фольклорной еврейской общины. «Ротшильд» — их многострадальная, но в конечном итоге снисходительная жертва, иногда даже входящая во вкус игры, — как в том анекдоте, когда письмо с просьбой о подаянии влетает через окно, и падает на обеденный стол и швыряется назад с монетой (Placiert — «продано», — бормочет себе под нос «Ротшильд», как будто продает облигацию вкладчику, когда видит, как шноррер ловит монету)[71]. Такие истории, которые и сегодня продолжают переиздавать в сборниках еврейского юмора, — не полный вымысел; они являются отголосками той эпохи, когда Ротшильды, из-за их большого богатства и очевидной политической власти, имели мифический, талисманный статус в глазах других евреев: не только «евреи королей», но и «короли евреев» — одновременно возвеличенные своим богатством[72] и все же не забывающие о своем скромном происхождении. Как таковые, они были центром притяжения для всевозможных устремлений, от наемников до провидцев. В архивах Ротшильдов содержатся многочисленные письма с просьбами о помощи от евреев и еврейских общин со всего мира: от еврейской общины Дублина; от друзей одного еврейского врача, попавшего в стесненные обстоятельства; от синагоги на Сент-Олбенс-Плейс; от новой иудейской общины в Ливерпуле. Просители были настоящими шноррер — редко заносчивыми персонажами анекдотов, чаще скромными просителями.

Из-за того что на Нью-Корте исходящие письма либо не сохранялись, либо были впоследствии уничтожены, совсем нелегко понять, которые из этих просьб были удовлетворены, и потому еще труднее разгадать мотивы благотворительности Ротшильдов. Известно, что Натан участвовал во многих благотворительных подписках для бедных и больных: «Общества хлеба, мяса и угля», еврейской больницы на улице Майл-Энд, в которой он был вице-президентом, а затем президентом; Священного общества помощи бедным для нужд Шаббата в Лондоне; благотворительного фонда Большой синагоги и Общества помощи больным беднякам Бетнал-Грин. Кроме того, в 1826 г. он стал управляющим Лондонской больницы, в которую по традиции принимали пациентов-евреев. Но похоже, главным его интересом в благотворительности было образование. Он подписался на «Талмуд-Тору» в Лондонском обществе в 1820 г., а годом спустя пожертвовал 1000 нидерландских гульденов образовательному обществу бедных голландских евреев. В особенности он поддерживал еврейскую Свободную школу, пожертвовав 10 гиней в фонд строительства и помогая платить за новое школьное здание на Белл-Лейн в лондонском районе Спиталфилдз. Школа была «благотворительным учреждением, в котором он принимал столь решительное участие», что его вдова сделала еще одно крупное пожертвование в ознаменование третьей годовщины его смерти. Было подсчитано, что фирма «Н. М. Ротшильд и сыновья» в XIX в. в среднем жертвовала школам 9500 фунтов в год. Эта цифра более чем удваивается, если прибавить к ней пожертвования отдельных членов семьи.

Во всем этом Натан, возможно, сознательно следовал примеру своего отца; но кроме того, на него действовали ценности семей его родственников — Коэнов и Монтефиоре. Одна из сестер его жены в 1814 г. заставила его «обещать… помогать бедным»; и возможно, его зять Джозеф Коэн привлек его к благотворительности в связи с еврейской Свободной школой, пожизненной заведующей которой в 1821 г. стала Ханна. Когда Лайонел стал попечителем «Общества хлеба, мяса и угля», главную роль в правлении уже играли Коэны; более того, его мать позже называли «ревностной поборницей ее [школы] процветания, которая щедро пополняла ее фонды». Удивляться не приходится, ведь одним из основателей фонда был ее отец. Еще одним любимым детищем Ханны был еврейский благотворительный родильный дом. К концу 1830-х гг. ее сыновья принимали активное участие в работе еврейской больницы — Лайонел был ее президентом, а Майер позже управляющим, а также еврейской Свободной школы. В то же время они продолжали распределять небольшие суммы обществам вроде (еврейского) Общества помощи пожилым нуждающимся и, через Большую синагогу, отдельным несчастным — например, матери, у ребенка которой была косолапость.

6.1. Джонс. Король расточает милости друзьям великого человека — сцена возле банка (1824)

Во Франкфурте до сих пор сохраняется наследие Майера Амшеля. Подобно отцу, Амшель привычно жертвовал бедным десятую часть расходов (но не доходов) Франкфуртского дома. А в 1825 г. Амшель и его братья пожертвовали 100 тысяч гульденов двум еврейским страховым фондам во Франкфурте на строительство новой больницы для общины на Райхнайграбенштрассе, «в соответствии с пожеланиями их покойного отца… и в знак сыновнего почтения и братской гармонии». Любопытно, что Джеймс, также занимавшийся благотворительностью в интересах парижской еврейской общины, вел себя скромнее; он переводил пожертвования косвенным образом, через Соломона Алкана, президента «Общества помощи», и Альберта Кона, наставника своих сыновей (позже считавшегося маяком французских евреев). В 1836 г. он даже особо оговорил, что его пожертвования на новую синагогу на улице Нотр-Дам-де-Назарет должны оставаться в тайне.

По крайней мере один карикатурист того времени предположил, что, нажив миллионы, Ротшильды проявляют равнодушие к мольбам их «бедных единоверцев» (любимый оборот). На рисунке, названном «Король расточает милости друзьям великого человека» (1824) (ил. 6.1), группа евреев в лохмотьях с подписью «Сокращение старых акций» стоит справа от Натана, когда он готовится подняться вверх на воздушном шаре, «чтобы получить мои дивиденды». Один восклицает: «Господь наверняка услышит крики бедняков». Другой просит: «О! Взгляни с небес и смотри, что мы становимся посмешищем, нас презирают, бьют и порицают». Третий кричит: «О, Боже, сжалься над нами, ведь нас окружает презрение; переполнены наши души презрением тех, кому легко, и презрением гордых». Это обвинение было необоснованным.

Однако важно подчеркнуть, что Ротшильды не ограничивали свою благотворительность одними еврейскими общинами. Во времена экономических тягот — в 1814 г. в Германии, 1830 г. во Франции, 1842 г. в Гамбурге, 1846 г. в Ирландии — они жертвовали деньги бедным независимо от их религиозной принадлежности. Натан перечислял деньги ряду явно нерелигиозных учреждений, в том числе Обществу друзей иностранцев в беде (хотя, скорее всего, некоторыми «иностранцами в беде» были бедные еврейские иммигранты). Его дети также оказывали поддержку Лондонскому сиротскому приюту, Лондонскому филантропическому обществу и Общей больнице Бекингемшира. Особенно неожиданным является то, что в 1837 г. либо Ханна, либо Шарлотта, но скорее всего последняя, стала «одной из самых щедрых дарительниц» на новую англиканскую школу в Илинге и Олд-Брентфорде. Не только евреи обращались к Ротшильдам за помощью: в число просителей входили даже социалист Роберт Оуэн и раскольничья община Шотландской свободной церкви!

«Доброе дело волей неба»: эмансипация

Несмотря на то что богатство и влияние позволило им достичь того, что во многом считалось привилегированным общественным положением, Ротшильды никогда не забывали о том, что они и их единоверцы даже после 1815 г. по-прежнему должны подчиняться многочисленным дискриминационным законам и предписаниям. Они помнили наложенные на Майера Амшеля судебные запреты, призванные «положить конец всей работе», которую он начал «в интересах нашего народа». История Ротшильдов поэтому неотделима от истории того, что, возможно, несколько анахронично называется еврейской «эмансипацией»; точнее было бы назвать происходившее постепенным процессом, в ходе которого евреи (с помощью некоторых сочувствующих им неевреев) пытались достичь полного равенства перед законом в различных европейских государствах. Хотя нельзя отрицать, что в ряде случаев Ротшильдами, участвовавшими в процессе, двигало своекорыстие, все же главным побудительным мотивом было чувство морального долга перед другими евреями. Точнее других в письме братьям в 1815 г. об этом выразился Амшель: «Остаюсь вашим братом, который желает самому себе, вам и всем евреям всего самого лучшего. Амшель Ротшильд». Те, кто решил, что Амшеля заботила защита собственного положения, неверно его понимали. В 1814 г. он призывал Натана употребить его «влияние при английском дворе… по двум причинам: во-первых, в интересах еврейского народа, во-вторых, в интересах престижа Дома Ротшильдов». «Хорошо… что у нас столько денег, — писал он Натану и Соломону три года спустя. — Поэтому мы можем оказать помощь всему еврейству».

Какие же ограничения по-прежнему окружали европейских евреев в эпоху Реставрации? Лучше всего их положение было, наверное, во Франции, где возвратившиеся Бурбоны, несмотря на свою преданность католицизму, не только сохранили эмансипацию евреев, достигнутую в годы революции, но и отказались вернуть так называемый «позорный декрет», введенный Наполеоном в 1808 г., который восстанавливал различные экономические ограничения. Все, что официально оставалось, — особый текст присяги, которую евреи должны были давать, выступая в суде, хотя на практике они повсеместно исключались из политической жизни до 1830 г. В Великобритании, хотя рожденные на ее территории евреи автоматически становились британскими подданными, они — вместе с католиками и нонконформистами до 1828–1829 гг. — не допускались в парламент (ни как избиратели, ни как члены), муниципальные органы и старинные университеты. С другой стороны, экономических и социальных преград для них почти не существовало.

Положение в Германии отличалось в зависимости от государства. В Пруссии приняли самое либеральное законодательство после эдикта об эмансипации 1812 г. Прусским евреям предоставлялись равные юридические права, хотя на практике они по-прежнему не допускались в чиновничество и офицерский корпус, а после 1822 г. им не разрешалось также преподавать в школах и входить в муниципальное правительство. В Австрии, наоборот, почти ничего не изменилось после «Эдикта о терпимости» 1782 г. (который в некоторых отношениях сократил экономические ограничения): евреям по-прежнему отказывали в праве владеть землей на территории Священной Римской империи, они должны были платить особый подушный избирательный налог, подвергались некоторым ограничениям в области брака, и, если были рождены за пределами Священной Римской империи, им требовалось особое разрешение на проживание на ее территории, которое следовало обновлять каждые три года. Кроме того, им запрещалось занимать посты на государственной службе, хотя они могли служить в армии, а некоторые в эпоху Наполеоновских войн даже стали офицерами. Когда Лайонел в 1827 г. ездил по Германии, только в Вене он нашел положение евреев столь плачевным, что заметил: «Евреев очень притесняют, они не имеют права занимать государственные должности и владеть землей, даже домом в городе, они обязаны платить большой „налог на веротерпимость“ и должны получать разрешение на съем жилья». Все эти ограничения непосредственно касались его дяди Соломона. В 1823 г. ему пришлось просить разрешения у Меттерниха, когда его двоюродный брат Антон Шнаппер пожелал переехать в Вену, чтобы жениться на родственнице своего старшего клерка Леопольда фон Вертхаймштайна. Через десять лет Соломону снова пришлось подавать прошение об обновлении «веротерпимого разрешения» для еще одного старшего клерка, Морица Гольдшмидта (который также родился во Франкфурте). Сам Соломон мог только снимать жилье в Вене, а его прошение 1831 г., чтобы ему и его братьям позволили «превратить часть состояния, которым наградило нас доброе Провидение, в такую форму, в какой оно могло бы приносить доход, какие бы превратности судьбы нас ни постигли», было отклонено — несмотря на изобретательный довод Соломона, что результат «будет вполне соответствовать его [правительства] собственной выгоде, поскольку оно не может равнодушно относиться к возможности привлечь в страну значительные капиталы, которые станут облагаться налогами». Если такие исключения не делались даже для самого влиятельного и верноподданного банкира в стране, попытки улучшить общее положение австрийских евреев были обречены на неудачу до 1840 г.

В Западной Германии к концу французского господства в 1814 г. положение все время менялось. Действие декрета Дальберга 1811 г., по которому евреям предоставлялись все права гражданства во Франкфурте, в конечном счете было приостановлено вскоре после его отказа от титула великого герцога. В марте 1814 г. вновь ввели особую присягу для евреев в суде; кроме того, евреев уволили со всех государственных постов. Позже в том же году к участию в гражданской ассамблее снова допустили лишь христиан. Примерно таким же было положение и в соседнем Гессен-Касселе. Как мы уже видели, подобная реакция отчасти отражала антиеврейские настроения в народе, которые во Франкфурте были откровенно угрожающими. Письма Амшеля того периода полны зловещих образов нависшего над ними насилия: неевреи «могли бы пить кровь евреев» или даже «есть зажаренного еврея». Однако, вполне возможно, такие настроения стали результатом Венского конгресса (1814–1815), где предстояло определить конституциональную форму будущего Германского союза. На конгрессе обсуждали возможность общей эмансипации, приложимой к Германии в целом. Хотя Ротшильдов в основном занимали финансовые стороны послевоенного урегулирования, которые во многом определялись в Париже, они тем не менее пристально интересовались этим аспектом событий в австрийской столице, куда послали делегацию от еврейской общины Франкфурта, чтобы привлечь внимание участников к еврейскому вопросу. Похоже, что первой из семьи поняла необходимость в таком лоббировании жена Соломона, Каролина. 21 июля 1814 г. она писала мужу, который тогда находился в Лондоне: «Что касается нашего гражданства, все выглядит совсем не радужно… Насколько я понимаю издали, нам еще предстоит долгая борьба. Этот вопрос так интересует меня, что, если я слышу о нем хотя бы слово, я жадно прислушиваюсь к тому, что говорят… Очень любопытно узнать, каков будет результат. Не мог бы ты, мой любимый Соломон, внести свой вклад благодаря своим тамошним знакомствам? Ты сделаешь доброе дело волей неба, которое нельзя купить даже за очень большие деньги. Может быть, тамошний министр познакомит тебя с чинами из Австрии, России или любыми другими, кто имеет право голоса по данному вопросу. Ты можешь спросить, с какой стати женщина интересуется государственными делами. Лучше ей писать о мыле и иголках. Однако то, что я делаю, кажется мне необходимым. По данному вопросу никто не делает ничего. Время уходит, и потом мы будем укорять себя за то, что не сделали больше… Сейчас вопрос этот самый насущный; а здесь, во Франкфурте, никто ничего не делает».

Амшелю и Карлу такие подсказки не требовались. В августе и сентябре первый находился в Берлине по делам, откуда передавал известия о возможной позиции России и Пруссии по данному вопросу Исааку Гумпрехту, одному из лидеров франкфуртских евреев в Вене (другими важными фигурами были отец Людвига Бёрне Якоб Барух и адвокат Август Яссой). Тем временем Карл в письме Натану спрашивал, направляется ли «английский лорд» — скорее всего, он имел в виду Каслри — в Вену и не может ли он «помочь… в вопросе с гражданскими правами применительно к евреям».

С самого начала братья возлагали большие надежды на прусского канцлера Гарденберга, одного из творцов прусской эмансипации. По словам Амшеля, Гарденберг питал «очень дружеское отношение к евреям… Он добился прав гражданства для евреев Данцига. И сделал это, несмотря на антиеврейские протесты, поданные данцигскими купцами-неевреями королю». Кроме того, он побуждал Натана «послать несколько небольших подарков жене министра [возможно, речь шла о прусском министре финансов Бюлове]. Он, скорее всего, склонен помочь евреям». Прусского дипломата Вильгельма фон Гумбольдта тоже «обхаживали»: хотя в 1814 г. он наотрез отказался от подарка в виде трех колец с изумрудами от еврейской делегации в Вене, два года спустя Амшель предложил купить у него какие-то шкатулки по цене, которую он считал чрезмерной, «если благодаря этому чего-то можно достичь». Второй их большой надеждой был Меттерних, хотя его очевидно сочувственное отношение к еврейскому вопросу не разделяли другие австрийские министры. В письме от октября 1815 г. Соломон просит Натана сделать спекулятивную покупку британских ценных бумаг на 20 тысяч ф. ст. «для великого человека, который делает для евреев все». Такие слова могли относиться как к Гарденбергу, так и к Меттерниху, с которым Соломон виделся накануне. Будерус, которого курфюрст Гессен-Кассельский восстановил в должности, также считался возможным источником поддержки, хотя то, что еврейская община была должна ему деньги, как ожидалось, осложнит отношения с ним.

Сначала казалось, что в Вене удастся прийти к компромиссу. Так, в декабре 1814 г. Карл слышал, что франкфуртским евреям могут (снова) предоставить права гражданства в обмен на выплату наличными в 50 тысяч гульденов. Следуя примеру своего отца, он предложил внести 5 тысяч гульденов в дополнение к тем 3 тысячам, которые община уже была должна банку Ротшильдов. Однако их постигла серьезная неудача, когда, по предложению бременского бургомистра Шмидта, в статью 16 союзного акта — своего рода союзной конституции, подписанной государствами-участниками в июне 1815 г., — включили лишь пункт о правах, уже предоставленных евреям «немецкими государствами» (а «не в немецких государствах»), что в конечном счете свело на нет все сдвиги наполеоновской эпохи. Будущие согласования перешли под юрисдикцию отдельных государств. Тем не менее после паузы, вызванной Ста днями Наполеона, братья продолжили усилия. Они надеялись оказать нажим непосредственно на власти Франкфурта. В сентябре Амшель послал последние подробности положения во Франкфурте в Париж, побуждая братьев показать их Меттерниху и «Бюлову, доброму другу Гарденберга, который в Берлине обещал мне помочь… Если можете помочь, вы будете благословенны, ибо Барух сейчас в Вене, но скоро вернется. Но с такими вещами нужно ковать железо, пока горячо». Соломон должен был передать Бюлову то, что Амшель сказал Гарденбергу: «Чтобы к нам не относились как к чужакам. В критические времена мы [евреи] служили [в армии], как любые местные жители. Полагаю, вы совершите добро, если сделаете это, так как у нас много врагов, а иначе вы ничего не добьетесь; у нас слишком много врагов, и мне будет очень жаль, если дело кончится ничем».

Вскоре Соломон передал обещание поддержки от Меттерниха, а также от Гарденберга, что привело к тому, что франкфуртским властям написали и Австрия, и Пруссия, призывая сохранить соглашение 1811 г. между Дальбергом и еврейской общиной, — или, как оптимистично выразился Соломон, передать им, «что дьявол может забрать всех неевреев во Франкфурте и что евреи во Франкфурте сохранят свое гражданство»[73]. Тем временем Джеймс побуждал Натана заручиться письмом от некоей важной фигуры в Великобритании в таком же духе. В конце ноября, когда Гарденберг приехал во Франкфурт, Карл уговорил его принять делегатов еврейской общины, в число которых входил Амшель, и еще больше обрадовался, услышав, что он «весьма благосклонно» отзывался «о наших еврейских вопросах». «В еврейских вопросах невозможно переусердствовать», — убеждал он братьев. Даже Каролина написала мужу поздравительное письмо по случаю его усилий, предпринятых 7 декабря.

Правда, поздравления оказались преждевременными. Амшель предчувствовал разочарование уже в сентябре, когда услышал, что решающий голос в деле, скорее всего, получит барон фом Штейн; Штейн считался «противником евреев». В ноябре сообщения, получаемые им из Вены от Баруха, были мрачными, а франкфуртские власти остались равнодушными к письмам из Австрии и Пруссии. Из-за пределов Германии помощи ждать было неоткуда: по словам Натана, представитель Великобритании, посланный во Франкфурт, граф Кланкарти, «не друг нашего народа». Что еще хуже, австрийский делегат на Франкфуртском конгрессе Германского союза, граф Буоль-Шауэнштайн, как оказалось, разделяет точку зрения франкфуртских властей на то, что «эта нация, которая никогда не объединяется с любой другой, но всегда держится сплоченно, преследуя собственные цели, скоро затмит христианские банки, а при их ужасно стремительном росте населения они скоро заполонят весь город, так что рядом с нашим древним собором постепенно возникнет еврейский торговый город».

Хотя Амшель и Карл продолжали «обрабатывать» представителей различных немецких государств и получали слова ободрения от Гарденберга и Гумбольдта, а также от посланника России во Франкфурте, они все больше проникались пессимизмом. Более того, Амшель начал поговаривать о том, чтобы насовсем уехать из Франкфурта, хотя, возможно, отчасти это была угроза, призванная смутить франкфуртские власти. Именно в то время Амшель и Карл впервые согласованно попытались преодолеть свою социальную изоляцию во Франкфурте. Устроенные ими званые ужины на самом деле в первую очередь были рассчитаны на то, чтобы «обхаживать» влиятельных личностей в дипломатических и финансовых кругах «в интересах еврейского народа». Особое значение они придавали тому, чтобы переманить на свою сторону банкира Бетмана, чьи высказывания по данному поводу, как кажется, сильно различались в зависимости от того, в чьем обществе он находился. В то же время (в ноябре 1816 г.) Амшель, Барух и Джонас Ротшильды послали меморандум конгрессу Германского союза, в котором оспаривали законность действий франкфуртского сената.

В таких условиях законодательные постановления, принятые в разных государствах, неизбежно не соответствовали тому, что было достигнуто в 1811 г. В Касселе, хотя евреям предоставили гражданство (в обмен на неизбежную выплату), оно было сопряжено с экономическими ограничениями, по которым евреям запрещалось владеть недвижимостью и торговать вразнос. По мнению жены Будеруса, Карл переходил всякую меру, когда льстил курфюрсту: «…курфюрст знает, что он один начал реформу, это была его собственная инициатива, и… весь мир увидел, насколько либерально он был настроен с самого начала». Более того, Карл просил Вильгельма предоставить те же права евреям и в другом его княжестве, Ганау. Правда, Карл и его братья прекрасно понимали, что, хотя условия, определявшие еврейское гражданство, казались «ничтожными в принципе», они «были очень важны для тех, кого это касалось». Более того, как частным образом замечал Карл, курфюрст был «большим любителем нарушать свое слово». Судя по всему, такое мнение подтвердилось в 1820 г., когда поползли слухи о том, что на проживающих в Касселе евреев будут наложены ограничения. На самом деле новый закон стал типичным для «ограниченной эмансипации», которую немецкие государства готовы были предоставить евреям. Они предлагали права только в обмен на социальное «обновление» и ассимиляцию; это было лучше, чем ничего, однако Ротшильдов не удовлетворяло.

Во Франкфурте, несмотря на пример курфюршества Гессен-Кас-сель, начались споры, которые в октябре 1816 г. окончились еще более полным разгромом: в пересмотренной конституции подтверждались равные права только для граждан христианского вероисповедания, а евреи причислялись к второсортным Schutzgenossen (дословно «охраняемые товарищи»). Особенно досадным казалось то, что, хотя закон 1811 г. и аннулировали, власти особо приводили сад Амшеля в пример своего просвещенного отношения к еврейской общине. Если они считали, что таким образом им удастся откупиться от Ротшильдов, они ошибались; они просто сделали Амшеля мишенью для нападок со стороны тех горожан, которые требовали еще более строгих антиеврейских мер, точнее, их возвращения в гетто. Как мы видели, антиеврейские настроения во Франкфурте в тот период становились все более и более неприкрытыми; на сцене шли такие пьесы, как Unser Verkehr, публиковались многочисленные антиеврейские памфлеты. В ходе дебатов по еврейскому вопросу некоторые члены сената даже предлагали в качестве «решения» полное выселение евреев из Франкфурта, «так как усилия этих стяжателей-кочевников направлены единственно на нашу, христианскую, погибель, так что через несколько лет большая часть христиан-горожан и жителей будет лишена всякой радости и процветания». В сентябре 1816 г. группа встревоженных представителей еврейской общины написала Ротшильдам письмо, в котором отмечалось, «как неустанно и пылко вы работаете для нас, насколько сильна ваша солидарность с нами», и вместе с тем признавалось: «Хорошие результаты, на которые мы оправданно надеялись, не достигнуты… Мы боимся, что крепость не капитулирует до принятия самых решительных мер».

Какую форму должны были принять такие меры? После поражения во Франкфурте Амшель сердито говорил о том, что необходимо «причинить боль» франкфуртским банкирам-неевреям, «заключая сделки, даже если они повлекут за собой убытки». Что более правдоподобно, Ротшильды могли воспользоваться своим стремительно растущим богатством в более позитивном ключе. Некоторые немецкие евреи надеялись, что Натан — в то время самый богатый и влиятельный из братьев — сотворит какое-нибудь чудо, сыграет роль deus ex machina. «Надеюсь, в ближайшем будущем британец, победивший Наполеона, — писал один из лидеров франкфуртской общины, — призовет франкфуртский сенат освободить еврейских рабов здесь, как освободили христианских рабов в других местах». Сам Амшель призывал Натана «снова нажать на британского посланника [в Баварии, Фредерика] Лэма», чтобы тот поддержал дело евреев. Судя по переписке братьев, Натан делал все, что мог. В ряде писем его благодарят за поддержку по данному вопросу, полученную им от короля Нидерландов, а также за попытки защищать интересы других еврейских общин, находящихся в юрисдикции Великобритании, особенно на Корфу и в Ганновере. «По-моему, можно без труда улучшить нашу участь, если вы обратитесь к принцу-регенту, — писал Натану в 1819 г. гамбургский еврей по фамилии Мейерштайн. — Почему бы ганноверским евреям, живущим в государстве, которое заключило личную унию с Англией, не получить те же права, что даны их братьям в Англии? Варварство прошлого века необходимо прекратить, и именно от вас мы ожидаем, что солнце взойдет и для нас». Конечно, во Франкфурте британское влияние если и было, то оказалось самым незначительным. Поэтому братья придерживались прежней тактики: нажимали на Берлин и Вену в надежде, что более крупные немецкие государства наконец заставят Франкфурт смягчить свое отношение. Но и здесь свой вклад, возможно, внес Натан. В том, чему суждено было стать образцом для его более поздней деятельности на этом поприще, братья старались заручиться поддержкой более сильной Пруссии по еврейскому вопросу в ходе переговоров 1818 г. о займе в фунтах стерлингов. Кроме того, братья попытались затронуть вопрос на Ахенском конгрессе. Амшель даже считал, что Соломону следует поехать туда «не по деловым причинам, а в интересах всего еврейства». На самом деле именно поэтому они вначале подружились с Фридрихом Генцем, когда тот сопровождал Меттерниха и по пути на конгресс они заехали во Франкфурт.

Такое «манипулирование завязками кошелька» в Берлине и Вене не могло предотвратить народную враждебность во Франкфурте, которая в конце концов вылилась в антисемитские погромы в августе 1819 г. С другой стороны, беспорядки усилили давление на городские власти. Ротшильды старались усилить свою позицию, повторяя угрозу Амшеля навсегда покинуть Франкфурт. Письмо Джеймса венскому банкиру Дэвиду Пэришу, которое, очевидно, было предназначено для Меттерниха, иллюстрирует, как братья недвусмысленно пользовались финансовыми рычагами давления от имени своего «народа» (слово, которое они часто употребляли): «Каким может быть результат этих беспорядков? Конечно, они могут лишь побудить всех богатых представителей нашего народа покинуть Германию и перевести свое имущество во Францию и Англию; я сам посоветовал брату закрыть свою контору и ехать сюда. Если мы начнем, убежден, что все состоятельные люди последуют нашему примеру, и я сомневаюсь, что правители Германии будут рады развитию событий, в результате чего, если им понадобятся средства, им придется обращаться к Франции и Англии. Кто покупает государственные облигации в Германии и кто попытался поднять их обменный курс, если не наш народ? Разве не наш пример породил некоторую уверенность в государственных займах? Теперь банкиры-христиане также набрались храбрости и вкладывают часть своих денег во всевозможные ценные бумаги… Похоже, целью агитаторов во Франкфурте было… собрать всех израильтян на одной улице; если бы они в том преуспели, разве не привел бы результат к общей резне? Не нужно напоминать, насколько нежелательным было бы такое развитие событий, особенно в то время, когда в нашем банке находятся крупные суммы для нужд австрийского или прусского двора. Мне кажется, крайне необходимо, чтобы Австрия и Пруссия приняли меры, призывающие франкфуртский сенат к энергичному противодействию событиям вроде тех, которые имели место 10-го числа текущего месяца, и таким образом вернули каждому человеку уверенность в том, чем он владеет».

Ротшильды в полной мере воспользовались финансовыми рычагами давления на своего признанного врага, бременского делегата на Франкфуртском конгрессе. Помимо Австрии и Пруссии, «несколько мелких государств также прибегали в своих трудностях к этой финансовой власти, что позволяет ей просить об услугах, особенно об услуге такой незначительной природы, как защита нескольких дюжин евреев в небольшом государстве».

Братья продолжали нажим и в 1820 г., вынуждая Меттерниха опираться на Буоля, который по-прежнему поддерживал власти Франкфурта. Кроме того, они лоббировали правительство Бадена от имени тамошних евреев. В октябре 1821 г., когда Меттерних посетил Франкфурт, он выразил свое сочувствие евреям, «отобедав» у Амшеля; тем временем Соломон достиг «важной финансовой договоренности» с Генцем, после чего тот снова «прислушался к бедственному положению франкфуртских евреев». В 1822 г. Амшель даже написал любовнице Меттерниха, княгине Ливен, «прося отозвать определенные распоряжения, связанные с [франкфуртскими евреями], которые граф Мюнстер, судя по всему, направил посланнику Ганновера».

Результат их усилий нельзя назвать полной неудачей. Так, Амшель через год после письма княгине Ливен с радостью узнал об отставке Буоля. На его место был назначен более сочувствующий евреям Мюнх-Беллингаузен. А Гейне в письме из Берлина в марте 1822 г. усмотрел «лучшие перспективы» в том, что евреям снова предоставят права гражданства. Однако личная реакция княгини Ливен на письмо Амшеля говорит сама за себя: как она признавалась Меттерниху, «такого смешного письма она не получала… Четыре страницы сантиментов, он умоляет меня о помощи ради евреев из этого города — и я, покровительница евреев! Во всем этом чувствуется какая-то наивная уверенность, одновременно смехотворная и трогательная». Если те же чувства испытывал и Меттерних, усилия, предпринимаемые братьями в Вене, возможно, были не столь продуктивными, как им казалось. В конце концов власти Франкфурта пошли лишь на минимальные уступки. Хотя ни о каком возвращении в гетто речи не шло — что само по себе скорее служило поводом для облегчения, а не для радости, — евреев по-прежнему окружало множество ограничений, и их гражданство было явно второсортным. По новому закону, подтверждавшему «личные гражданские права» «граждан израильской нации» (1824), евреи, как и прежде, исключались из политической жизни; ограничения налагались на их экономическую деятельность; община подчинялась комиссару сената; как и раньше, позволялось устраивать только 15 еврейских свадеб в год (только 2 из них могли заключаться за пределами общины); кроме того, восстанавливалась особая еврейская присяга в судах[74]. Важно помнить о том, что эти ограничения касались более чем десятой части городского населения (примерно 4530 человек). Большинство правил — в том числе то, по которому ограничивались браки евреев за пределами Франкфурта, — оставались в силе до 1848 г. Более того, до 1864 г. франкфуртские евреи не имели полного законодательного равенства.

Гейне воспользовался ролью Ротшильдов в дебатах об эмансипации, язвительно пошутив о бизнесменах в целом: «Говорят… что бумаги о франкфуртском гражданстве… упали на 99 % ниже номинала — выражаясь языком, каким говорят во Франкфурте… Но — снова я выражаюсь как франкфуртец — разве Ротшильды и Бетманы уже давно не котируются по номиналу? Религия бизнесмена одна и та же по всему миру. Контора… бизнесмена — его церковь; его письменный стол — его молитвенная скамья, гроссбух — его Библия, его склад — святая святых, биржевой колокол — его церковный колокол, золото — его Бог, его кредит — его вера».

Однако он упускал главное. Речь шла не о положении самих Ротшильдов, а о положении евреев в целом. Мысли Гейне о религии, точнее, отсутствии религии у бизнесменов перекликались с мыслями другого отступника, Маркса, который, наоборот, утверждал, что капитализм — это обобщение еврейской «спекуляции»; однако применительно к Ротшильдам такие утверждения были в корне неверными. Во всяком случае, немногие во Франкфурте согласились бы с мыслью о том, что Бетман и Ротшильд «стоят на равных».

Прослеживается очевидная последовательность от борьбы за права евреев во Франкфурте к участию Натана и его сыновей в кампании за закрепление эмансипации в Великобритании после 1828 г. Ведь там остатки законодательной дискриминации, которой подвергались евреи, ни в коей мере не причиняли личных неудобств самим Ротшильдам. Ничто не мешало Натану заключать сделки на Королевской бирже по своему усмотрению; ничто не мешало ему покупать дома, в которых он хотел жить. К тому, что британским евреям не разрешалось участвовать в политической жизни и учиться в английских университетах, он, скорее всего, относился совершенно равнодушно, поскольку не имел ни желания, ни потребности поступать в какие-либо из этих учреждений. Однако все было наоборот. Даже Натан, чистосердечнее всех из братьев стремившийся к прибыли, считал своим долгом действовать от лица всей еврейской общины в целом, даже если речь заходила о правах, которыми он сам не собирался воспользоваться.

В 1828 и 1829 гг. протестантам-диссентерам, а потом и католикам удалось добиться отмены законов, запрещавших им участвовать в политической жизни, но евреев это не коснулось — из-за парламентской клятвы отречения (изначально призванной исключить также «признанных виновными в папизме и инакомыслии»), в которую входила фраза «истинная христианская вера». Такая непоследовательность, похоже, волновала Натана — точнее, она волновала его жену. Ибо, как его брат Соломон, Натан, очевидно, был подвержен женскому влиянию по данному вопросу. 22 февраля 1829 г. его зять Мозес Монтефиоре записал в дневнике, как он и его жена Джудит «съездили к Ханне Ротшильд и ее мужу. Мы долго беседовали на тему свободы для евреев. Он сказал, что скоро отправится к лорду-канцлеру и проконсультируется с ним по данному вопросу. Ханна заявила: если он этого не сделает, то сделает она. Дух, выраженный здесь миссис Ротшильд, и краткие, но выразительные фразы, которые она употребляла, разительно напомнили мне ее сестру, миссис Монтефиоре»[75].

В последовавших маневрах Натан и Монтефиоре тесно сотрудничали. В общих чертах, они склонны были придерживаться более осторожной стратегии, чем ведущая фигура в Лондонском комитете представителей британских евреев (позже известном как Совет представителей) Исаак Лайон Голдсмид.

Натану внезапно стало ясно, до каких пределов простираются его связи с правительством тори, особенно с премьер-министром Веллингтоном. Может быть, он поступил наивно, когда предлагал выяснить у своих знакомых тори возможность эмансипации в начале апреля, в разгар политического кризиса, вызванного эмансипацией католиков, из-за которого чуть не пало правительство. Лорд-канцлер, лорд Линдхерст, отвечал ему уклончиво: «Он посоветовал им сидеть тихо, пока… не урегулируют католические дела, но, если они считают, что в их интересах представить вопрос на рассмотрение немедленно, пусть действуют через лорда Холланда, а он его поддержит, так как считает правильным, чтобы евреев освободили от нынешних ограничений; в то же время им надлежит прислушиваться к общественному мнению».

На основании такого двусмысленного ответа Натан порекомендовал Совету представителей «составить петицию с просьбой о помощи; она должна быть готова к представлению в палате лордов в любое время, которое сочтут нужным». По предложению Натана, речь в петиции шла только о евреях, рожденных в Великобритании. Он посоветовал, чтобы ее подписали только евреи, рожденные в Великобритании (поэтому имя его сына Лайонела есть в числе подписавших, а его собственного имени нет). Они с Монтефиоре передали петицию своему старинному другу бывшему канцлеру Ванситтарту (ставшему лордом Бексли), который согласился представить ее в палате лордов после внесения мелких поправок. Их поступок произвел на представителей общины сильное впечатление; они написали Натану благодарность «за рвение и внимание, какие он выразил для своих еврейских братьев, и особенно за личное присутствие сегодня и выражение столь пылкого желания способствовать благодаря своему мощному влиянию освобождению евреев нашей страны от бесправия, под бременем которого они изнывают». Началась работа по подготовке законопроекта.

6.2. Неизвестный автор. «Парламент этот в бойню превратить — Шекспир». Увеличительное стекло, № 3 (1830)

Однако в следующем месяце стало очевидно, что Веллингтон не склонен принимать законопроект в текущем году; более того, он не хотел брать на себя обязательства представлять законопроект на следующей сессии парламента. Когда в феврале 1830 г. Натан пришел к нему, чтобы «умолить» сделать «что-нибудь для евреев», герцог ответил, что «он не передаст в парламент законопроект по еврейскому вопросу», и посоветовал им «отложить прошение в парламент, а если нет… пусть действуют на свой страх и риск, а он ничего не обещает». Столкнувшись с такими сложностями, Натан впал в пессимизм. Тори-либерал Роберт Грант взял на себя обязательство представить петицию в защиту евреев через неделю, и 5 апреля приняли первый из многих законопроектов — возможно, свидетелем этого знаменательного события был сам Натан. Однако через два дня Натан сообщил брату Джеймсу, «что еврейский вопрос не проходит». Он обратился еще к одному своему старинному другу-тори, Херрису, ставшему президентом Торговой палаты, но позиция правительства осталась неизменной, и билль был отклонен во втором чтении при 228 голосах против и 165 за. Стало очевидно, что еврейскую эмансипацию, скорее всего, поддержат виги. Проведя много лет вблизи тори, Натан вдруг понял, что переходит на сторону оппозиции.

Вопрос об эмансипации противоречил линии партии: в число ее сторонников входили социалист Роберт Оуэн, ирландский католик Дэниел О’Коннел и тори-либерал Уильям Хаскиссон, в то время как в число его самых пылких противников входил Уильям Коббет. Взгляды самой радикальной оппозиции передают многочисленные карикатуры на данную тему. На рисунке, появившемся вскоре после представления законопроекта Грантом (хотя он и датирован 1 марта 1830 г.), изображен бородатый еврей в палате общин, который слушает первую речь Томаса Бабингтона Маколея в поддержку билля и восклицает: «Сфопота софесть хочет мой народ — и все» (ил. 6.2). Фигура лишена сходства с Натаном, но то, что из его кармана торчит законопроект с надписью «Сто на сто» (ростовщический процент), делает связь между евреями и финансами вполне недвусмысленной.

На карикатуре, появившейся в то же время и озаглавленной «Мудрецы с Востока и маркизы с Запада», изображен сам Натан за беседой с Грантом (ил. 6.3). «Я сделал все, что мог, чтобы наделить тебя властью издавать законы для религии, которую ты высмеиваешь, — говорит Грант, — но ограниченная палата отклонила билль». Натан отвечает: «Ну и ладно, ничего страшного; если у тебя есть на продажу что-нибудь испанское, я куплю по 48». Более стереотипный еврей рядом с Натаном шепчет: «Софершенно ферно, мы без труда повысим цену до 50»; другой же восклицает: «Майн Готт, сначит, бороды уже не в моде!» В обоих случаях используется каламбур на слово «билль»: ясен намек на то, что евреев куда больше волнует финансовая составляющая и что поборники парламентского проекта об эмансипации очень наивны.

6.3. Мудрецы с Востока и маркизы с Запада. Ежемесячник карикатур Маклина, № 55 (1830)

Оппозиционная партия тори по-прежнему выступала против эмансипации, даже когда приняли закон об избирательной реформе и к власти вернулись виги. В 1833 г. второй законопроект был принят в третьем чтении в палате общин, однако потерпел горькую неудачу в палате лордов, возглавляемой Веллингтоном и большинством епископов. То же самое повторилось и на следующий год. Во время краткого пребывания Р. Пиля во главе правительства (1834–1835) Натан стал одним из тех, кто подписал письмо премьер-министру, который славился своей прагматичностью. В письме содержалась просьба, чтобы правительство хотя бы поддержало законопроект о предоставлении евреям гражданских прав. Но Пиль не поддержал инициативы, и процесс возобновился лишь через месяц, когда к власти вернулись виги. Через год, в 1836 г., глава казначейства Томас Спринг Райс внес на рассмотрение очередной законопроект об эмансипации, который также провалился в палате лордов.

Невозможно представить, чтобы противодействие тори в вопросе об эмансипации евреев не влияло на политические взгляды Натана. Как мы увидим, его отношение к кризису избирательной реформы претерпело перемены в период 1830–1832 гг. Скорее всего, перемена взглядов была вызвана разочарованием в Веллингтоне из-за эмансипации. Конечно, когда его сыновья продолжили бой, в котором не мог победить их отец, они были убежденными вигами и даже либералами. Сад Амшеля во Франкфурте был спасен; но следующий символичный для Ротшильдов поступок, следующий шаг на пути эмансипации — вступление Лайонела в палату общин — станет возможным лишь через 22 года после смерти его отца. После этого пройдет еще три десятилетия, прежде чем Ротшильды и тори воссоединятся.

«Исключительная семья»

Несмотря на преданность иудаизму и интересам своих единоверцев, в одном важном отношении Ротшильды стремились дистанцироваться от еврейской общины в широком смысле слова. В 1820-е гг. они очутились в исключительном финансовом положении. Кроме того, их можно назвать исключительными и в смысле того привилегированного статуса, какой они занимали по сравнению с другими евреями: именно на это намекал Гейне, когда употребил словосочетание «исключительная семья». Однако Ротшильдов можно назвать исключительными и в том, как выстраивались отношения внутри их семьи.

Почти все семейные банки XVIII и XIX вв. просуществовали сравнительно недолго. Мысль о том, что последующие поколения теряют экономическую мотивацию — «трудовую этику», — которая двигала их отцами и дедами, едва ли была впервые высказана Томасом Манном, хотя его «Будденброки» увековечили данное явление. Все это было вполне очевидно для Фрэнсиса Бэринга. Как он с горечью писал в 1803 г., видя отсутствие деловой хватки у своих потомков, «семьи, основанные на достижениях одной личности, не живут дольше шестидесяти лет… Потомки купца, банкира и т. п., особенно когда они молоды, отказываются следовать по стопам своего предшественника, считая его ниже себя, или продолжают дело при помощи агентов, не вмешиваясь сами, что лишь быстрее приводит их к гибели». Конечно, сами Бэринги относительно хорошо сохранились как финансовая династия; однако они отказались от контроля над своим банком лишь в 1990-х гг. Бесчисленные другие семейные фирмы XIX в. прожили гораздо меньше, всего одно или два поколения. Ротшильды приняли исключительные меры во избежание такого упадка.

Необходимым первым шагом к увековечиванию компании, конечно, было воспроизводство «потомства»; а учитывая условия завещания Майера Амшеля (как и, разумеется, тогдашние обычаи), «потомство» в первую очередь означало «сыновей». Хотя Амшель остался бездетным, его братья производили наследников в избытке — всего их было тринадцать. В 1803 г. родился первенец Соломона, Ансельм. У Натана было четыре сына: Лайонел (род. в 1808 г.), Энтони (1810), Натаниэль (1812) и Майер (1818). У Карла также было четыре сына: Майер Карл (1820), Адольф (1823), Вильгельм Карл (1828) и Ансельм Александер (1835). Четверо сыновей родились и у Джеймса: Альфонс (1827), Гюстав (1829), Соломон (1835) и Эдмонд (1845).

Когда они выросли и, в свою очередь, начали вступать в брак, дети мужского пола по-прежнему были в цене. Более того, в то время даже больше стремились производить на свет сыновей. «Что ты думаешь о моей новорожденной дочке?» — спросил Ансельм у Энтони в 1832 г., после рождения своей второй дочери, Ханны Матильды. «Лучше бы родился мальчик». (Первенцем его жены Шарлотты был мальчик, но он умер во младенчестве в 1828 г.) Когда и у Лайонела тоже родилась дочь Леонора, один из старших клерков в Париже писал, желая его утешить: «Позвольте поздравить вас с рождением дочери, которую подарила вам ваша дражайшая супруга, — вы ведь понимаете, что желание иметь первенцем мальчика… это предрассудок, но так уж обстоят дела». «Возможно, вы хотели сына, — добавлял клерк, — и он непременно у вас будет — через два года вы объявите нам о его рождении». Но когда в назначенный срок родилась еще одна девочка, Энтони не скрывал разочарования: «Приношу поздравления тебе и твоей дражайшей супруге. В этих делах надо смириться с тем, что получаешь». Ему тоже пришлось довольствоваться двумя дочерьми, а его брату Майеру — всего одной. У сыновей Карла, Майера Карла и Вильгельма Карла, на двоих было не менее десяти дочерей, но ни одного сына. И только в 1840 г. в третьем поколении родился мальчик (за сыном Лайонела Натаниэлем через два года последовал Альфред); а когда распространилась весть, что жена Ната ждет ребенка, все надеялись, что началась «светлая полоса». «Нат решил не отставать от остальных родичей и намеревается в следующем году представить вам своего сына и наследника — вот самая большая новость дня, — восторженно писал Энтони. — Это совершенно определенно, и если он не хочет отставать от старшего брата, в семье появится на свет множество малышей, и чем больше, тем лучше». Однако у Ната родилась еще одна девочка; она умерла, не дожив и до года.

Было бы неправильно усматривать в подобных замечаниях грубый «сексизм». Гораздо больше Ротшильдов волновало то, что в третьем поколении совсем не будет наследников мужского пола. Это волнение продолжалось несколько лет. В 1832 г. Ханна, жена Натана, заметила: «…совершенно не важно для нашего удовлетворения, мальчик родится или девочка, поэтому мне не жаль тех, кто предпочитает ворчать». И такой была не только женская точка зрения. Когда жена Ансельма родила сына, Ансельм утратил предпочтение к детям мужского пола, как он признался, когда она снова забеременела: «Если у Карло Доли [очевидно, кличка Ната, чья жена в то время тоже ждала ребенка] родится девочка или мальчик, мои отпрыски будут… вполне пригодны им в мужья или жены… Никто не скажет, что семейство Ротшильдов потратило год впустую. Надеюсь, Билли вскоре последует хорошему примеру, если он едет [на воды] в Эмс, он может быть уверен в успехе».

Пока все кажется обычным. Но в легкомысленном письме Ансельма затрагивается и самый примечательный аспект истории Ротшильдов как семьи. Одна из основных причин, почему они не считали дочерей менее желанными, чем сыновей, заключалась в том, что в семье сложилась более или менее устойчивая традиция эндогамии.

До 1824 г. Ротшильды женились или выходили замуж за представителей других семей, также еврейских. Часто они стремились породниться с теми, с кем они вели дела. Так поступили все сыновья Майера Амшеля, кроме одного; они женились, соответственно, на Еве Ганау, Каролине Штерн, Ханне Коэн и Адельгейд Герц. То же самое относилось и к дочерям. Они вышли замуж за Вормса, Зихеля, Монтефиоре и двух братьев Бейфус. По меркам XIX в. здесь не было ничего необычного. Как мы уже видели, законы, касавшиеся франкфуртских евреев, вынуждали их заключать браки в пределах маленькой общины на Юденгассе. Впрочем, даже без такого принуждения большинство людей — не только евреев — стремились вступать в брак в пределах своей религиозной общины, а если им случалось покидать родные места, они искали такие же общины на своей новой родине (как поступил Натан в Лондоне). Однако после 1824 г. Ротшильды старались вступать в брак с Ротшильдами. Из 21 брака потомков Майера Амшеля в 1824–1877 гг. не менее пятнадцати было родственных. Хотя браки между кузенами не считались в XIX в. чем-то необычным, особенно в немецко-еврейских династиях, количество родственных браков у Ротшильдов было необычайно велико. «Эти Ротшильды сочетаются друг с другом самым примечательным образом, — объявлял Гейне. — Как ни странно, они даже супругов выбирают из своей среды, и узы родства связываются у них в сложные узлы, которые трудно будет распутать будущим историкам». Все это правда; не только королевские фамилии в Европе отличались склонностью к родственным бракам. Впрочем, частые самодовольные ссылки на «нашу королевскую семью» предполагают, что Ротшильды считали монаршие семьи своего рода образцом для себя. Вот еще одна деталь, которая объединяла Ротшильдов с Саксен-Кобургами.

Все началось в июле 1824 г., когда Джеймс женился на родной племяннице, Бетти, дочери брата Соломона. Из-за того что он был намного моложе Соломона, разница в возрасте между супругами оказалась не чрезмерно большой: ему было 32, ей — 19. Через два года Ансельм, сын Соломона, женился на Шарлотте, старшей дочери Натана. Затем последовало затишье длиной в 10 лет, до брака старшего сына Натана, Лайонела, и Шарлотты, старшей дочери Карла, — как мы увидим, это произошло в решающий, переломный момент в истории семьи. Через шесть лет после брака Лайонела и Шарлотты Нат женился на Шарлотте, дочери Джеймса (из-за ограниченного количества семейных имен труднее разобраться в хитросплетениях их генеалогии). Сын Карла, Майер Карл, женился на третьей дочери Натана, Луизе. Другие сыновья Натана, Энтони и Майер, также женились на двоюродных сестрах, хотя их жены не носили фамилию Ротшильд. Энтони в 1840 г. женился на Луизе Монтефиоре, а Майер в 1850 г. женился на Джулиане Коэн. Луиза Монтефиоре также была потомком Майера Амшеля, поскольку ее матерью была сестра Натана Генриетта; вторая же доводилась Ханне племянницей. Примерно так же все продолжалось и в четвертом поколении. В 1849 г. третий сын Карла, Вильгельм Карл, женился на Ханне Матильде, второй дочери Ансельма; через год его брат Адольф женился на ее сестре Каролине Джулии. В 1857 г. сын Джеймса Альфонс женился на дочери Лайонела Леоноре; в 1862 г. его брат Соломон Джеймс женился на Адели, дочери Майера Карла; и в 1877 г. младший сын Джеймса Эдмонд женился на Адельгейд, второй дочери Вильгельма Карла. Сыновья Ансельма, Фердинанд и Соломон, также выбрали себе в жены Ротшильдов: Фердинанд женился на второй дочери Лайонела Эвелине (в 1865 г.), а Соломон — на первой дочери Альфонса Беттине (в 1876 г.). Наконец, старший сын Лайонела Натаниэль, которого в семье обычно называли «Натти», в 1867 г. женился на дочери Майера Карла, Эмме Луизе. Сын Ната Джеймс Эдуард в 1871 г. женился на ее сестре Лауре Терезе.

Почему они так поступали? Романтическая любовь, на которой основаны большинство современных браков, почти не играла роли в глазах старшего поколения. В то время проводили различие между «браком по расчету» и «браком по влечению» — выражение Карла, когда он ездил по Германии, ища себе подходящую жену. «Я не влюблен, — уверял он братьев, оправдывая свой выбор Адельгейд Герц. — Наоборот. Если бы я знал другую… я бы на ней женился». Амшель тоже женился на Еве Ганау не по любви; по словам одного современника, он откровенно признавался, что «единственное создание, которое я любил по-настоящему, я бы ни за что не смог назвать моим». Его племянник Ансельм на их золотой свадьбе называл их совместную жизнь «пятьюдесятью годами супружеской борьбы». Каролина и Соломон были не столь нерасположены друг к другу; однако мы помним, как мало времени они проводили вместе в 1812–1815 гг., когда он постоянно бывал в разъездах по делам, точнее, по распоряжениям Натана. Прошло пять лет, но в их жизни почти ничего не изменилось: Каролина (из Франкфурта) просила Соломона (который находился в Вене) не ездить в Санкт-Петербург просто потому, «что так хочет твой Натан»: «Это в самом деле непонятно; есть ли место, куда тебе не требуется ехать? Прошу тебя, дорогой Соломон, не позволяй себя уговорить, [сопротивляйся] изо всех сил, привлеки свой выдающийся ум. Более того, я не совсем поняла твое письмо. Судя по некоторым местам, я сделала вывод, что тебе придется поехать в Париж или даже в Лондон. Обычно я соглашаюсь с доводами твоего Натана о пресловутых „делах“. Но я не вижу оправдания для этого… Твой Натан не может просто игнорировать твои взгляды… Во всяком случае, дорогой Соломон, ты не поедешь в Лондон, не объяснив мне причины. Понял, мой дорогой муженек? Ты этого не сделаешь»[76].

Если между ними когда-либо и было романтическое влечение, к тому времени, как Соломон оставил кочевой образ жизни и обосновался в Вене, от романтики почти ничего не осталось. Каролина так и не приехала туда к нему, а сын одного из старших клерков вспоминал, что в 1840-е гг. у Соломона развилась довольно безрассудная слабость к молодым девушкам.

Конечно, любовь в подобных браках могла существовать — и существовала, что прекрасно подтверждают отношения Натана и Ханны. Ее письма к «милому Ротшильду» предполагают искреннюю привязанность, пусть и во многом основанную на общей любви к прибыли[77]. Правда, в то время подразумевалось, что супружеское влечение скорее возникает уже после брака, а не до него; оно считалось желательным, но не обязательным. Так, Джеймс, судя по всему, считал племянницу, ставшую его женой, красавицу и умницу, главным образом полезным социальным приобретением. «Лишить человека жены трудно, — признавался он Натану после нескольких месяцев брака. — Я бы не мог обойтись без моей. Она — необходимая часть обстановки». Джеймс, увековеченный Бальзаком в образе барона Нусингена, относился к жене почтительно — более того, обращался с ней как с равной, — однако содержал целую вереницу любовниц, чтобы удовлетворить свои сексуальные потребности, а влюбился лишь однажды — в куртизанку.

Можно было бы ожидать, что следующее поколение будет не таким деловитым по отношению к браку. В конце концов, тогда возникла новая тенденция, которую принято отождествлять с правлением королевы Виктории (она, напомним, успешно превратила свой собственный брак по расчету в брак по любви). Отдельные доказательства подтверждают некоторое смягчение нравов. Письма Лайонела из Парижа своей кузине Шарлотте до того, как в 1836 г. они поженились во Франкфурте, как будто дышат истинной страстью. «Только теперь, когда я оторван от тебя, — изливался он 7 января, — я начал понимать значение этого слова, могу судить о своей любви, своей цельной и преданной любви к тебе, дорогая Шарлотта, и жалею, что не могу выразить ее словами. Ибо я не могу выразить ее словами — перо выпадает из моей руки… прошло больше часа, как я думал о тебе, не в силах взяться за письмо…»

Ее ответ поощрил его продолжать: «Я провел несколько долгих дней в тревоге и тоске, не слыша ни единого слова от тебя, милая Шарлотта, когда получил несколько строчек и тогда, впервые после моего отъезда, был счастлив несколько минут, но сейчас я снова пребываю в меланхолии, снова и снова перечитываю твое письмо и всякий раз все больше жалею о том огромном расстоянии, которое разделяет нас… Кроме того, я огорчился, поняв, что ты по-прежнему равнодушно относишься ко мне; ты пишешь о развлечениях, занятиях и т. п. Милая Шарлотта, неужели ты полагаешь, что я могу развлекаться и чем-то заниматься без тебя? Меня всюду приглашают, умоляют принять участие в увеселительных вечеринках со старыми друзьями, а я отказываюсь. Единственный способ проводить время не досадуя — сидеть в одиночестве у себя в отеле и думать только о тебе, дражайшая Шарлотта…»

Через неделю тон его писем стал еще более романтичным: «Я получаю скромное удовлетворение, если ты… пусть даже несколько минут… думаешь об отсутствующем друге, который в мыслях никогда не покидает тебя с самого его отъезда. Происходит ли так же и у других, или я отличаюсь от всего мира в целом? Мне столько нужно тебе сказать, и я испытываю такую сильную потребность общаться с тобой, дражайшая Шарлотта, что мысли у меня путаются. Я начинаю с одного и того же и заканчиваю одним и тем же, и оказываюсь на том же месте; если я не сумею испытать радость, повторив тебе то же самое на словах, я сойду с ума».

Впрочем, Лайонел несколько снизил настрой любовного письма, добавив: «Как счастливы они [мои родители], что я так привязан к тебе, и как мне повезло, что я заслужил благосклонность существа, о котором все так высоко отзываются и с кем все так стремятся познакомиться». А всего за несколько месяцев до того, находясь по делам в Мадриде, в письме к брату Энтони он выражался совершенно по-другому: «Я сделаю все, что считают нужным мои родители и дядя, — останусь или вернусь. Если дядя Чарлз [Карл] уехал в Неаполь, мне не нужно будет скоро ехать во Франкфурт. Таким образом, все зависит от семейных планов, так как… мне все равно, ехать во Франкфурт несколькими месяцами раньше или позже, поскольку я не испытываю особого желания жениться немедленно, на несколько недель раньше или позже, и моя поездка во Франкфурт всецело зависит от желания наших добрых родителей».

Более того, похоже, что Шарлотта (как, очевидно, догадывался Лайонел) испытывала еще меньше радости при мысли о замужестве с кузеном. Более того, его письма к ней напоминают сочетание отрывков из модных романов и упражнений по самовнушению — в чем, надо отдать Лайонелу должное, он вполне преуспел. К тому времени, как они поженились, как не без удивления узнали его братья, он в самом деле как будто полюбил ее, пусть даже его чувство не было взаимным.

По правде говоря, браки Ротшильдов между собой в третьем поколении так же не отличались спонтанным влечением, как в свое время браки их родителей, пусть даже одному или обоим партнерам удавалось вызвать в себе не просто теплое чувство к супругу. «Ведутся переговоры с тетей Генриеттой о браке Билли [Энтони] и Луизы [Монтефиоре], — сообщал Лайонел братьям накануне собственной свадьбы, как будто передавал курс акций на франкфуртской бирже. — Джо [Джозеф Монтефиоре] не пользуется слишком большой благосклонностью Х[анны] М[айер]. Он увивается за Луизой, которая не обращает на него внимания. У молодых Чарлза [Карла Майера] и Лу [Луизы] ничего не происходит; они едва ли обменялись несколькими словами». Сразу после свадьбы он передал братьям новости: «Х[анна] М[айер] и Дж[озеф Монтефиоре] почти не разговаривают друг с другом. Последний увивается за Л[уизой], за которой ухаживает еще один кузен [Майер Карл]; она ему, очевидно, понравилась. Дай Бог, они поженятся, и он будет мне вдвойне зятем». Его мать следила за брачным рынком еще пристальнее. Майер Карл, сообщала она, «более покладист и общителен, чем я ожидала, и вполне способен, если захочет, произвести впечатление на сердце молодой дамы. По-моему, сейчас он мужественнее, чем другой наш молодой поклонник; Майер не меняется, нет никакого флирта между ним и другой Шарлоттой Ротшильд, поэтому, кто бы ни стал счастливчиком в будущем, у нас нет повода для ревности». Через шесть лет она выдала дочь Луизу замуж за вышеупомянутого Майера Карла, в то время как «другая Шарлотта» — в то время, как впервые обсуждались ее перспективы на брачном поприще, ей было всего одиннадцать лет — вышла за ее сына Ната.

Типичным для Викторианской эпохи следствием такой системы браков по расчету было то, что Ротшильдам-мужчинам позволялось «делать глупости»: личные письма, которыми обменивались сыновья и племянники Натана со своими друзьями, намекают на большое количество добрачных связей. Старшее поколение относилось к подобным шалостям терпимо, при условии, что они ничему не помешают и не расстроят систему внутрисемейных браков. Так, в 1829 г. Энтони — его, наверное, можно назвать плейбоем своего поколения — перешел грань, воспылав слишком серьезными чувствами к неизвестной (но неподходящей) девушке во Франкфурте. Отец в гневе вызвал его домой, обвинив Амшеля в пренебрежении обязанностями дяди.

Первой и самой главной причиной для внутрисемейных браков была именно забота о единстве всех пяти домов. С этим связано и желание не распылять огромное состояние пяти братьев — не допустить, чтобы оно попало в руки «чужаков». Поэтому, подобно многим бракам по расчету того времени, каждый брак Ротшильдов сопровождался подробнейшими брачными контрактами, в которых речь шла об имуществе супругов. Когда Джеймс женился на Бетти, она не получала прав на его состояние, но ее приданое в размере 1,5 млн франков (60 тысяч ф. ст.) оставалось частью ее отдельного имущества. В том случае, если бы супруг неожиданно скончался раньше ее, она получила бы назад не только свое приданое, но и еще 2 млн 250 тысяч франков. Год спустя, выходя замуж за Ансельма, Шарлотта получила от отца не только приданое в 12 тысяч фунтов (в британских ценных бумагах), но и еще 8 тысяч фунтов от дяди и новоиспеченного свекра «для отдельного пользования», и еще тысячу фунтов от Ансельма в качестве своего рода добрачного «первого платежа»; в то же время сам Ансельм получил 100 тысяч фунтов от своего отца и 50 тысяч фунтов от Натана. С такими крупными суммами расставались без труда — ведь деньги оставались в семье.

Но если отвлечься от меркантильных соображений, найти подходящих партнеров за пределами семьи было непросто и с социальной точки зрения. К середине 1820-х гг. Ротшильды стали так баснословно богаты, что оставили далеко позади другие семьи сходного происхождения. Даже в 1814 г. братьям трудно было найти подходящего мужа для своей младшей сестры Генриетты. После долгих и мучительных раздумий они остановились на Абрахаме Монтефиоре, с которым Натан уже состоял в родстве по браку. Первый кандидат, по фамилии Холлендер, казался Карлу неподходящим не потому, что Генриетта его не любила — она относилась к нему равнодушно, — но потому, что, как он выразился, «похоже, у Холлендеров ужасно много родни… По правде говоря, молодые люди высокого класса в наши дни встречаются редко». С другой стороны, некий Кауфман, которого Генриетта любила, казался ее братьям «мошенником». Через десять лет, когда Амшель и Соломон убедили свою старшую сестру, Шёнхе (ее называли также Жаннет или Неттхе), снова выйти замуж после смерти ее мужа Бенедикта Вормса, ее младшие братья отнеслись к браку неодобрительно. Как Джеймс жаловался Натану, ее новый муж — простой бедный биржевой маклер с Юденгассе: «Ей не на что жить, и она признавалась моей жене, что у нее в доме нет хлеба. Он мерзавец. Ее приданое он проиграл. Сегодня он снова пошел на биржу; может быть, он отыграет то, что потерял. Однако я в это не верю. Скажи, каково твое мнение? Нужно ли нам что-нибудь давать ей каждый год? А пока я лично от себя подарил ей несколько тысяч франков».

К тому времени Ротшильдам по-настоящему подходили только другие Ротшильды.

История Джозефа Монтефиоре в августе 1836 г. прекрасно иллюстрирует как исключительность брачной системы, так и политики внутрисемейных браков. Хотя мать Джозефа, Генриетта, была урожденной Ротшильд, предположение (после смерти его дяди Натана), что его могут «принять партнером в фирму», натолкнулось на ледяной прием у Лайонела. «Он наотрез отказал мне, — сообщал Монтефиоре своему дяде Мозесу, — под тем предлогом, что их [партнеров] и без того слишком много и что создастся плохой прецедент. Впрочем, он сказал, что я могу обратиться к своим дядям во Франкфурте, а он будет голосовать так же, как и большинство… Кроме того, он заметил: если я стану партнером, мне придется сменить фамилию на Ротшильд». Все было рассчитано на то, чтобы задушить идею на корню, и замысел Лайонела возымел желаемое действие: Монтефиоре «самым решительным образом не понравилось это условие», и он, более того, «настолько не одобрил ее, что решил даже не говорить ни о чем со своими дядями». Неунывающий и, судя по всему, толстокожий молодой человек предложил, чтобы его приняли в состав правления Лондонского дома без статуса партнера, но с возможностью жениться на сестре Лайонела, Ханне Майер. Но и это предложение, как мы увидим далее, было отклонено.

Однако политика внутрисемейных браков таила в себе одну опасность, которую Ротшильды тогда едва ли сознавали. Запреты на браки между кузенами были широко распространены в христианской культуре начиная с VI в., когда папа Григорий повелел, чтобы «верные женились лишь на родственниках в третьей или четвертой степени родства». В Америке XIX в. в восьми штатах были приняты законы, запрещавшие браки между кузенами, а еще в тридцати такие браки считались гражданским правонарушением. Уильям Коббет даже считал «женитьбу Ротшильда на собственной племяннице» доводом против эмансипации евреев. Однако в иудейских законах такого ограничения не существовало. Более того, в силу принудительной изоляции в гетто в таком городе, как Франкфурт, родственные браки даже поощрялись. Научное изучение наследственности началось лишь в конце XIX в., и только во второй половине XX в. генетики до конца поняли, какие последствия могут вызывать браки между кузенами и другие формы эндогамии. Так, в наши дни известно, что высокий процент болезни Тея-Сакса у евреев-ашкенази — состояния, при котором роковым образом поражается мозг, — является следствием многовековых браков между относительно близкими родственниками. Брак с кузеном — особенно когда семья провела несколько веков во франкфуртском гетто — со строго медицинской точки зрения был делом рискованным, каким бы финансово обоснованным он ни казался. Если бы либо Майер Амшель, либо Гутле были носителями вредоносного рецессивного гена, всякий раз, как сочетались браком двое их внуков (а это произошло четырежды), существовала бы У1б вероятности того, что оба партнера унаследовали копию поврежденного гена; в таком случае у их детей был один шанс из четырех получить два набора такого гена и заболеть.

Ротшильдам повезло; в отличие от многих королевских семей в XIX в., где передавался по наследству ген гемофилии, они остались относительно здоровыми. Единственным намеком на какие-то болезни в следующем поколении служит то, что из 44 правнуков Майера Амшеля шестеро умерли, не дожив до пяти лет. По современным меркам, в семье был высокий уровень детской смертности (13,6 % по сравнению с нынешними 0,8 %); с другой стороны, в 1840-е гг. в Западной Европе около 25 % всех детей умирали, не дожив до пяти лет. Конечно, можно подумать обо всем и с другой стороны: если имелся особый ротшильдовский «ген финансовой хватки», его увековечили с помощью родственных браков. Может быть, именно это сделало Ротшильдов такими исключительными? Конечно, доказать последнее нелегко, это кажется маловероятным, и, если бы даже так было, те, кого проблема касалась непосредственно, ничего о ней не знали.

Глава 7

Бароны

Когда [Ротшильд] получил… титул [барона], говорили: Montmorency est le premier Baron Chrétien, et Rothschild est le premier Baron Juif (Монморанси — первый барон-христианин, а Ротшильд — первый барон-еврей).

Томас Рейке

Сад Амшеля на Бокенгеймер-Ландштрассе стал символом освобождения из гетто. Однако было бы неправильно предполагать, что его братьями и их потомками, которые стремились покупать усадьбы и дома, двигала исключительно та же острая тоска. Судя по переговорам, которые вел Карл, желая приобрести более внушительный городской особняк, более просторные резиденции требовались и из соображения экономической целесообразности и общественного престижа. Им требовались места, где можно было с удобством кормить и поить членов политической элиты. Одновременно с покупкой Амшелем сада в семье широко обсуждалось приобретение более изящных городских особняков в городе и приобретение загородных усадеб.

Во Франкфурте Карл добился своего в 1818 г., купив относительно скромный дом по адресу: Нойе-Майнцер-штрассе, 33. Для Натана потребность в загородном доме в дополнение к Нью-Корту была, разумеется, еще более насущной: в 1817 г. у них с Ханной было уже пятеро детей младше десяти лет, и они ожидали еще одного. (В то время все его братья, кроме Соломона, оставались бездетными, а у Соломона были только Ансельм и Бетти, которые жили в относительном комфорте с их матерью, в доме на Шефергассе во Франкфурте.) Поэтому в июне 1817 г. Натан предложил биржевому маклеру Джеймсу Казневу за Гровнор-Хаус 15 750 ф. ст. «с немедленной оплатой наличными». Однако характерно, что Натан отказался платить больше того, чем, по его мнению, стоил особняк: после того как Казнев потребовал 19 тысяч, сделка расстроилась. Более того, лишь в 1825 г., когда у него было уже семеро детей, Натан наконец арендовал дом номер 107 по Пикадилли у члена семьи Куттс. В то же время Мозес Монтефиоре, его зять и сосед по Сент-Суизинс-Лейн, также переехал западнее, на Грин-стрит, рядом с Парк-Лейн.

Джеймс, самый честолюбивый из братьев с эстетической и социальной точек зрения, оказался самым проворным. В 1816 или 1817 г. он переехал из своего первого жилья на улице Лепелетье на улицу де Прованс в Шоссе д’Антэн (главный финансовый центр Парижа, в 9-м округе). Впрочем, это его не удовлетворило, и в декабре 1818 г. он купил отель на улице д’Артуа (переименованную в 1830 г. в улицу Лаффита), дом 19. Его построили для банкира Лаборда до революции, а в годы Империи в нем жили Ортанс, дочь Жозефины, и Фуше, министр полиции при Наполеоне. Через 12 лет брат Джеймса, Соломон, купил соседний дом (номер 17 по улице Лаффита), хотя ремонт и перепланировка обоих домов были завершены только в середине 1830-х гг.[78] Только в Вене оказалось невозможным в тот период приобрести дом: Соломон долгое время только арендовал отель «Цум Рёмишен Кайзер» на Реннгассе. Лишь в 1842 г. он наконец добился для себя исключения из правила, по которому евреям запрещалось владеть недвижимостью в имперской столице.

Натан, Соломон и Джеймс также не теряли времени — все они приобрели загородные имения, хотя необходимо помнить, что в те дни, до разрастания Лондона и Парижа и развития железнодорожного сообщения, не было ни возможности, ни необходимости далеко ехать в поисках сельской, точнее, «пригородной» усадьбы. Натан предпринял первый шаг в этом направлении в 1816 г., купив то, что его сестра Генриетта называла «красивым загородным поместьем» — на самом деле имение на восьми акрах на дороге между Ньюингтоном и Стамфорд-Хиллом в приходе Св. Иоанна в Хакни. Именно там, а не в Нью-Корте, с тех пор жили он и его семья — в противоположность Джеймсу, который по-прежнему жил «над конторой», совсем рядом с биржей и Банком Франции. И только почти 20 лет спустя Натан переехал западнее (и поднялся еще на одну ступеньку социальной лестницы), купив более просторное (и более престижное) имение Ганнерсбери-Парк возле Актона. Устроенное в 1802 г. для младшей дочери Георга III, Амелии, Ганнерсбери могло похвастать большой виллой в итальянском стиле с просторным парком, где имелся небольшой декоративный пруд и «храм» в неоклассическом стиле. Натан поручил архитектору Сидни Смирку увеличить здание, пристроить оранжерею и столовую и оживить суровый фасад украшениями под мрамор; кроме того, он консультировался с ландшафтным архитектором Джоном Клодиусом Лаудоном относительно парка.

В глубине души Натан оставался горожанином: загородная жизнь, даже в Стамфорд-Хилле, ему на самом деле не подходила. «У одного из моих соседей, — рассказывал он Бакстону за год до переезда в Ганнерсбери, — очень скверный характер; он все время норовит задеть меня. Он построил огромный свинарник рядом с моей аллеей. Поэтому, отправляясь на прогулку, я первым делом слышу хрюканье». Правда, Натан тут же добавил, что «это меня нисколько не расстраивает, я всегда в добром расположении духа». И все же трудно не заметить тревогу городского жителя в чуждом для него сельском мире. Возможно, дело было только в дурном запахе, но Натан, скорее всего, подозревал, что его сосед нарочно разводит свиней, выражая свое отрицательное отношение к евреям. Кроме того, Натан — в отличие от Джеймса и своих собственных сыновей — не испытывал ни малейшей склонности к верховой езде, охоте или скачкам[79]. В следующем отрывке из «Эндимиона» Дизраэли, скорее всего, имел в виду Натана (здесь «Невшатель») и Ганнерсбери (здесь «Дом Эйно»):

«[Невшатель] всегда готовился к вечности. Руководимый этой страстью, хотя сам он с радостью жил бы до конца дней своих на Бишопсгейт-стрит… он стал одержим обширным княжеством, которое, как ни странно, при всех преимуществах роскоши и естественной красоты, находилось менее чем в часе езды от Уайтчепеля.

Дом Эйно был построен для одного британского пэра в те дни, когда представители знати любили палладианские дворцы… В его стиле, красоте и почти в его пропорциях [он] мог посоперничать со Стоу или Уонстедом. Он стоял в оленьем парке и был окружен королевским лесом. Семья, построившая его, иссякла в самом начале века. Дворец собирались снести и разобрать до основания… но тут в игру вступил Невшатель и купил все — дворец, парк, оленей, картины, залы, галереи со статуями и бюстами, мебель, даже вина, — а также сохранившиеся фермы и… права на королевский лес. Но там он так и не жил. Хотя он ничего не потратил на содержание или улучшение своих владений, он приезжал туда только по воскресеньям; известно было, что он никогда не ночует там. „Он будет готов для тех, кто придет после меня“, — замечал он, бывало, со скромной улыбкой».

Хотя известно, что Натан иногда приезжал в Ганнерсбери и среди недели, почти не приходится сомневаться в том, что он купил Ганнерсбери главным образом ради своих детей; и только через два года после его смерти в доме впервые устроили пышный прием.

Во Франции Джеймс и Соломон начали покупать загородную недвижимость начиная с 1817 г. Тогда Джеймс приобрел то, что, в сущности, было летним домом с садом на трех акрах, в Булонь-сюр-Сен, за пределами тогдашнего Парижа. Через девять лет Соломон купил дом побольше, в Сюрене, построенный для герцога де Шона в XVIII в. Имение на 10 акрах на берегу Сены (рядом с нынешней улицей Верден), оно играло ту же роль, что и Ганнерсбери, — роль загородной резиденции на удобном расстоянии от города. Джеймс выжидал до 1829 г., прежде чем купил еще большее охотничье поместье в Ферьере, с полуразвалившимся замком и 1200 акрами угодий, примерно в 20 милях к востоку от Парижа. В отличие от Натана Джеймс, похоже, искренне любил сельскую жизнь. Он мечтал спать в Ферьере, как только купил поместье; в 1833 г., когда Ханна Майер навестила там их с Бетти, она обнаружила, что они счастливо «управляют маленькой фермой».

Зато Ротшильдам, оставшимся во Франкфурте и Вене, пришлось подождать с покупкой загородных поместий. Сам Амшель заметил, что «в Германии вас первым делом спрашивают: „Есть ли у вас загородное имение?“» Но они с Карлом сходились во мнении, что было бы ошибкой глотать эту соблазнительную социальную наживку. Владение усадьбой подразумевало претензию на аристократический статус, который не требовался от владельца простого сада; очевидно, братья опасались, что иллюзия величия подогреет антиеврейские настроения в послевоенный период. В то же время они сомневались в экономической целесообразности покупки сельскохозяйственных угодий. Что они понимают в сельском хозяйстве? «Зачастую эти усадьбы приносят не больше двух процентов», — предупреждал Карл, что свидетельствует и о том, что братья по-прежнему склонны были считать землю еще одним видом капиталовложений. Такое отношение сохранялось довольно долго: в следующем поколении Ротшильды покупали землю, всегда заранее просчитывая будущую прибыль. Семья управляла своим недвижимым имуществом так же осторожно, как и более ликвидными составляющими своего портфеля.

Общество

Вначале братья чаще всего обосновывали необходимость покупки загородных резиденций с точки зрения пользы: каждому из них нужен был большой и приличный дом, в котором можно было бы принимать посланников и дипломатов, их самых важных клиентов. В связи с этим возникал серьезный вопрос: пожелают ли те, с кем Ротшильды так стремились подружиться, принять их приглашение? Им предстояло много трудов.

В декабре 1815 г. Будерус — старинный партнер братьев еще по операциям с Вильгельмом Гессен-Кассельским — устроил бал. «Пригласили и Бетмана, и Гонтарда, и всех посланников и купцов, — с горечью сетовал Амшель. — Мы дали взаймы столовое серебро. [Но] Finanzrate Ротшильдов снова обошли и не пригласили». Карл считал, что Будерус тяготится прежней дружбой с ними: «Ему кажется, что мы относимся к нему без должного уважения и что он поэтому не может сейчас важничать перед нами… Всем известно, что почести и прибыль не идут рука об руку». С таким же пренебрежением они столкнулись через три месяца, когда Амшелю прямо сообщили, что, если бы его пригласили, «пошли бы слухи, будто мы оплатили бал». Примерно в то же время Амшель жаловался, что Гонтард отказывается слишком часто видеться с ним по делам, чтобы его друзья «не начали обращаться с ним как с евреем». Неприятно было и то, что их как евреев не пускали во «Франкфуртское казино» (мужской клуб).

Однако удача повернулась к ним лицом. В мае 1816 г. Соломон дал званый ужин, на который пригласил всех ведущих членов дипломатического корпуса, а также Бетмана и Гонтарда. Все приняли приглашение. Как с радостью отметил один кузен Ротшильдов: «Сегодня Кесслер [франкфуртский брокер] спросил меня на фондовой бирже, правда ли, что в доме у Ротшильдов так изысканно. Очевидно, в казино об этом было много разговоров. Кроме того, он пожелал знать, кто там был. Я упомянул посланников, Бетмана, Гонтарда и т. д. Уверяю тебя, ни Бетман, ни Гонтард не скупились на похвалы, уверяя, что было очень оживленно и что мадам Ротшильд прекрасно умеет принимать гостей. Особенно Бетману понравились дети, Ансельм и Бетти; он сказал, что Бетти прекрасно образованна».

Когда один из самых пылких врагов семьи услышал, что «Гонтард ужинал у Соломона, он спросил: „Как, и Гонтард?!“ — и вздохнул… Он выглядел расстроенным, а это уже о многом говорит». Через три месяца Амшель и Карл устроили еще более пышный ужин, главным образом для дипломатов более крупных германских государств. Среди присутствующих был и Вильгельм фон Гумбольдт. Год спустя прием с успехом повторили. Отказались прийти только бургомистр Франкфурта и еще один приглашенный.

Скорость такой перемены в отношении поразила бременского бургомистра Шмидта, одного из самых решительных противников еврейской эмансипации из всех делегатов, приехавших во Франкфурт. «Вплоть до конца прошлого года, — заметил он в августе 1820 г., — евреев не принимали в так называемое „приличное общество“; это считалось против всех традиций и жизненных обычаев. Ни один франкфуртский банкир или купец не пригласили бы еврея, даже одного из Ротшильдов, к себе на ужин. Делегаты съезда Союза германских государств чтили этот обычай и поступали соответственно. И вот, вернувшись, я, к величайшему моему изумлению, вижу, что такие люди, как Бетманы, Гонтарды [и] Брентано, едят и пьют с главными евреями, приглашают их к себе домой и получают ответные приглашения, а когда я выразил свое удивление, мне ответили: поскольку ни одна сколько-нибудь значительная финансовая операция не проводится без участия этих людей, к ним следует относиться как к друзьям, а ссориться с ними нежелательно. Ввиду такого развития событий Ротшильдов приглашают к себе даже некоторые послы».

Вскоре после этого Амшель пригласил к себе и его. Бременский бургомистр принял приглашение. В 1840-е гг. Амшель завел за правило устраивать званые ужины «примерно раз в две недели для высокопоставленных гостей».

В Вене преодолеть традиционные социальные барьеры оказалось гораздо труднее. Хотя в 1821 г. Меттерних не возражал против того, чтобы «отобедать» у Амшеля во Франкфурте, австрийская столица — дело другое. Судя по замечаниям современников, общественная жизнь в Вене оставалась более, чем в других местах, сегрегированной по религиозному признаку. В 1820-е гг., писал Генц, еврейская «денежная аристократия» склонна была ужинать и танцевать в своем кругу, отдельно от подлинной аристократии. В 1830-е гг., когда английская писательница Фрэнсис Троллоп (мать романиста) посетила Вену, она заметила это разделение: «Ни в Лондоне, ни в Париже нет чего-то хоть в малейшей степени аналогичного положению, которое венские банкиры сохраняют в своем обществе. Их богатство в массе громадно, и потому они в массе представляют собой, как и должно быть, весьма сильное влияние и важность для государства… И все же, несмотря ни на что — ни на титул, ни на состояние, ни на влияние и величественный образ жизни, — банкиры так же повсеместно не приняты и не допускаются в высшие круги, как будто они по-прежнему столь же примитивно непритязательны в своем положении, как их предки-ювелиры».

Троллоп, конечно, не назовешь беспристрастной наблюдательницей. Она сама не любила, «когда… на самых больших и роскошных приемах, задаваемых богатыми аристократами… ее окружает группа черноглазых, крючконосых… явных евреев» (кстати, свое предубеждение она передала и сыну). Однако в 1830-е гг. она выражала вполне логичное сомнение: «…способны ли они смешаться и будут ли свободно и охотно смешиваться с другими представителями… христианской и католической империи… Их власть, как богатеев, очень велика, пронизывает… многие важные нити политических образований; наверное, поэтому их не слишком любят их соотечественники-христиане, вследствие чего их положение в обществе по преимуществу более шаткое, чем у любой другой группы людей, которую я имела возможность наблюдать… Ни один гость Вены, который вращается в обществе с открытыми глазами, не найдет причины не согласиться со мной во мнении, что любая попытка смешать христиан и иудеев в общественном и семейном союзе может продержаться какое-то время, но в конце концов не приведет ни к привязанности, ни к терпимости ни с одной, ни с другой стороны».

Лишь в конце 1830-х гг. крупные политические фигуры начали принимать приглашения Соломона на ужины в отеле «Цум Рёмишен Кайзер». Меттернихи приняли приглашение в январе 1836 г., вместе с княгиней Марией Эстерхази и рядом других высокопоставленных гостей. На всех произвел сильное впечатление француз-повар Ротшильдов. Но в 1838 г., когда князь Коловрат (очевидно, впервые) принял приглашение Соломона, «некоторые равные ему по положению в обществе говорили ему, что это оскорбительно. „Что вы от меня хотите? — отвечал он. — Ротшильд так настойчиво уговаривал меня прийти, что мне пришлось пожертвовать собой в интересах службы, так как он нужен государству“».

У Натана трудностей было меньше. Иностранные послы и другие сановники давно начали принимать его приглашения на ужины: как мы помним, он ужинал с Гумбольдтами в 1818 г. Шатобриан ужинал у него в 1822 г., а князья Эстерхази бывали у него регулярно. Из писем князя Пюклера можно узнать о целом ряде приемов у Натана, в том числе о «роскошном ужине» в 1828 г., когда десерт подавали на блюдах из литого золота. Остается неясным, распространялась ли очевидно близкая дружба с такими политиками-тори, как Херрис, Ванситтарт и Веллингтон, на совместные трапезы. Вполне возможно, по большей части Натан встречался с ними у них в кабинетах. Зато такие сторонники еврейской эмансипации среди аристократов-вигов, как герцог Сент-Олбенс и граф Лодердейл, с радостью ужинали у него, как и историк Томас Бабингтон Маколей, видный сторонник евреев в палате общин, который был у Ротшильда в гостях в 1831 г. Кроме того, вполне можно предположить, что большинство английских аристократов, которых Джеймс приглашал на ужин в Париже, уже бывали прежде у Натана: например, «очаровательная леди Лондондерри», которую Джеймс «закармливал» лучшей английской олениной, добытой Натаном в 1833 г.; и герцог Ричмонд, которого он пригласил на ужин годом позже. Братья осторожно обхаживали членов британской королевской фамилии и ее родственников Саксен-Кобургов, что также принесло свои плоды, хотя лишь после смерти Натана герцог и герцогиня Кембриджские приехали в гости в Ганнерсбери. Зимой 1826 г. Карл пригласил Леопольда Саксен-Кобургского на свою виллу в Неаполе. Он «угощал» высокопоставленного гостя любительскими спектаклями, «балами и приемами». Тогда, как и сейчас, представители общественной элиты не могли устоять против предложения погостить на Средиземном море в разгар северноевропейской зимы. В 1828 г., когда Монтефиоре посетили Карла, они также застали его в обществе местной аристократии, которую он принимал у себя.

Из всех братьев Джеймс решительнее всех стремился к успеху в обществе; может быть, ему придавало уверенности полученное им хорошее образование. В 1816 г., проштудировав пособие по этикету, он одержал первую победу, пригласив личного секретаря герцога Ришелье на ужин для двоих. Но и он сталкивался с сопротивлением. Несмотря на потрясения революционной и наполеоновской эпох, французская столица отнюдь не освободилась от снобизма и предубеждений. Его конкуренты Бэринг и Лабушер в 1818 г. обращались с ним особенно свысока. И только 2 марта 1821 г. Джеймс по-настоящему вошел в высшее общество, устроив первый полномасштабный бал в отремонтированном отеле на улице д’Артуа. Слегка пресыщенная берлинка Генриетта Мендельсон писала: «…последние две недели в здешнем высшем обществе… ни о чем не говорят, кроме бала, который герр Ротшильд, наконец, дал вчера вечером в своем новом, величественно обставленном, доме. Поскольку я пока не знаю подробностей того, как прошел бал, я не верю, что все было иначе, чем то, о чем твердят более десяти дней — я не преувеличиваю — представители всех возрастов и сословий: что приглашенных было 800 человек, и по крайней мере столько же осаждали его личными визитами, в письмах и прошениях, в надежде получить приглашение… Поскольку в настоящее время я чувствую себя — не важно по какой причине — подавленной и сварливой, я не воспользовалась моим приглашением на этот бал, хотя к нему герр Ротшильд приложил весьма вежливое письмо…»

Кампания велась безостановочно. В апреле 1826 г. австрийский посол описывал роскошный пир, заданный «месье де Ротшильдом». На нем присутствовали не только послы великих держав, но также Меттерних, герцог Девоншир, русский князь Разумовский и целое созвездие французских аристократов: герцог и герцогиня де Мейе, барон де Дама (тогдашний французский министр иностранных дел), герцог де Дюра и князь де Монталамбер. Через полтора года, когда к Джеймсу пришел маршал де Кастеллане, за одним столом с ними сидели английский и русский послы, герцог де Муши и князь Жюст де Ноай. В среднем Джеймс давал примерно четыре званых ужина в неделю; на каждом из них присутствовало не менее десяти гостей, а иногда их число доходило до шестидесяти. Вечером накануне рождения своего первого ребенка, дочери Шарлотты, он пригласил к себе 18 человек, а на следующий вечер — 26.

Джеймс, конечно, прекрасно понимал, что к Ротшильдам в гости ходят отчасти из любопытства. Как язвительно заметила Генриетта Мендельсон, приглашения на бал к Джеймсу в 1821 г. стали пользоваться особой популярностью после того, как пошли слухи, «что всем дамам при входе в бальную залу подарят букет цветов — с кольцом или брошью с бриллиантами» или что там будет по крайней мере «лотерея, где предусмотрены призы для всех дам». В 1826 г., когда гостем Джеймса был Аппоньи, на столе стояло огромное серебряное блюдо в форме канделябра — по предположению Аппоньи, оно стоило не менее 100 тысяч франков, — а еду готовил знаменитый повар Антонин Карем, который ранее служил в том числе у принца-регента и царя Александра. Сочетание черепахового супа и мадеры оказалось столь сытным, что Аппоньи, страдавший несварением желудка, отважился нанести традиционный «визит вежливости» на восемь дней позже обычного.

На раннем этапе проникновения Джеймса в общество гостей в его дом во многом привлекала утонченная кухня Карема. Популярная писательница леди Сидни Морган была лишь одной из многих, кто восхищался его кухней, когда она ужинала у Джеймса в Булони: «Нежные соусы составлены почти с химической точностью… все овощи сохранили свой цвет… майонез был взбит на льду… Карем заслуживает лаврового венка за то, что усовершенствовал вид искусства, которым измеряется современная цивилизация». В том случае главным блюдом стал огромный торт с ее именем, написанным на глазури, окруженный всеми сторонниками Священного союза. Джеймс не жалел усилий, чтобы найти достойного преемника Карему, когда ему понадобился новый повар. Не был он и единственным членом семьи, который ценил своего шеф-повара. Хотя сами они ни разу не попробовали ни ложки, и Амшель, и Соломон настаивали на том, чтобы их гости во Франкфурте и Вене угощались лучшими блюдами французской кухни. Одним из самых частых гостей на приемах Ротшильдов, если не считать членов семьи, был Дизраэли, и его рассказ в «Эндимионе» о «нежных блюдах, на которые [гости] смотрели с восхищением и которые… пробовали с робостью», дает представление о важном социальном значении такой кухни.

Снобизм

Хотя к Ротшильдам ходили в гости, нельзя сказать, однако, что их любили. Современники находили Натана Ротшильда довольно отталкивающим: непривлекательным внешне, грубым, вплоть до откровенной невежливости в манерах. Князь Пюклер получил типичный для Натана прямой ответ, когда он впервые в 1826 г. зашел к «правителю Сити»: «Я застал там русского консула, который пришел засвидетельствовать свое почтение. Он был человеком выдающимся и умным, который прекрасно понимал, как играть роль скромного должника, сохраняя в то же время необходимое достоинство. Ему приходилось гораздо труднее, поскольку правитель Сити терпеть не мог церемоний. Когда я вручил ему свой аккредитив, он иронически заметил, что нам, богатым людям, везет — мы можем путешествовать по свету и развлекаться, в то время как на нем, бедняке, лежат заботы обо всем мире. Далее он принялся с горечью оплакивать свою участь: ни один неудачник не приезжает в Англию, не желая чего-нибудь от него. „Вчера, — продолжал он, — ко мне приходил один русский и клянчил у меня деньги (при этих словах консул скривился), да и немцы не дают мне ни минуты покоя“. Настала моя очередь сделать хорошую мину при плохой игре… При этом выражался он весьма специфическим языком, наполовину английским, наполовину немецким. По-английски он говорил с сильным немецким акцентом, однако был настолько преисполнен самомнения, что, казалось, не обращал внимания на такие мелочи».

Лесть имела успех лишь отчасти. Когда Пюклер и русский объявили, что «Европа без него не могла бы существовать», Натан «скромно отверг наш комплимент и, улыбаясь, ответил: „О нет, вы, конечно, шутите; я всего лишь слуга, которым люди довольны, потому что он хорошо ведет их дела, и которому в знак признания они подбрасывают крохи“». Это был сарказм, как прекрасно понимал приведенный в замешательство Пюклер.

В романе «Танкред» Дизраэли — который, как мы увидим далее, в 1830-е гг. близко познакомится с сыном Натана, Лайонелом, — пишет примерно о том же, когда изображает попытку своего героя получить аудиенцию у старшего Сидонии, персонажа, чьим прообразом почти наверняка послужил Натан: «В этот миг в комнату через стеклянную дверь вошел тот же молодой человек, который пригласил Танкреда в апартаменты. Он принес письмо Сидонии. Лорд Монтакут испытал замешательство; к нему вернулась его застенчивость… он встал и начал здороваться, когда Сидония, не сводя взгляда с письма, увидел его и, взмахнув рукой, остановил его, сказав: „Я договорился с лордом Эскдейлом, что вы не уйдете, если случится что-нибудь, что требует моего немедленного внимания“. <…> „Пишите, — продолжал Сидония, обращаясь к клерку, — что мои письма прибыли на двенадцать часов позже, чем депеши, и что Сити по-прежнему пребывает в безмятежности. В то же время отрывок из берлинского письма оставьте в казначействе. Какова последняя сводка?“

„Консоли падают… все иностранные валюты понижаются; акции весьма активны“.

Они снова остались одни».

Такие скоропалительные встречи в кабинете позже вылились в знаменитую шутку о «двух стульях», возможно, самый часто воспроизводимый анекдот о Ротшильдах, который наверняка навеян образом Натана. Некоего важного гостя проводят в кабинет к Ротшильду; не поднимая взгляда от стола, Ротшильд небрежно приглашает гостя «сесть на стул». «Вы хоть понимаете, к кому обращаетесь?» — восклицает задетый сановник. Ротшильд, по-прежнему не поднимая головы, отвечает: «Ну, так садитесь на два стула». (В одном из многочисленных вариантов гость возмущенно представляется как князь Турн-и-Таксис; Ротшильд предлагает по стулу каждому из них.)

Натан отличался откровенным пренебрежением к социальному статусу посетителей не только «на своей территории», то есть в своем кабинете. Даже в столовые высшего общества он привнес грубые манеры и резкий, язвительный юмор франкфуртской Юденгассе. Когда князя Пюклера пригласили на ужин к Натану, он был «позабавлен», когда «услышал, как он объясняет, что изображено на окружающих нас картинах (там были портреты европейских монархов, сидящих в окружении своих министров), и говорит о персонажах картин как о своих близких друзьях и, в некотором смысле, равных ему».

«Да, — сказал он, — однажды____просил у меня ссуду, а на той же неделе, когда я получил написанное им собственноручно письмо, мне написал его отец, также собственноручно, из Рима, и просил, чтобы я, ради всего святого, не давал ему денег, так как я в жизни не сталкивался с таким бесчестным человеком, как его сын. „C’etait sans doute tres Catholique“; впрочем, возможно, письмо было написано старой____, которая до такой степени ненавидела родного сына, что, бывало, говорила о нем, пусть и несправедливо: „У него сердце____и лицо____“».

После одного званого ужина, на котором Натан жестоко унизил одного гостя, немецкий посол Вильгельм фон Гумбольдт писал жене: «Вчера Ротшильд ужинал у меня. Он довольно груб и необразован, но у него есть ум и явный талант к деньгам. Он один или два раза грубо обрезал майора Мартинса. М. также ужинал у меня и постоянно нахваливал все французское. Он проявлял бессмысленную сентиментальность, вспоминая об ужасах войны и об огромных количествах убитых. „Что ж, — сказал Р., — если бы они все не погибли, майор, вы бы, наверное, до сих пор были барабанщиком“. Видела бы ты физиономию Мартинса!»

Даже в менее возвышенном обществе Натан часто казался неотесанным: доказательством этому служит воспоминание либерала, члена парламента Томаса Фауэлла Бакстона о речах Натана за ужином в Хэм-Хаусе, который они оба посетили в 1834 г. Здесь, кажется, «миллионер из трущоб» ведет себя самодовольнее и хуже всего, хвастаясь своими успехами и давая банальные советы остальным:

«Я повидал… многих умных людей, очень умных, у которых не было ни одной пары обуви. С такими я никогда не имею дела. Их советы звучат очень хорошо, но судьба против них; они никогда не пойдут далеко; а если они не способны к успеху сами, на что они мне?..

Отдавать… разум, душу, сердце и плоть и все — делу; вот как можно стать счастливым. Мне потребовалось много храбрости и много осторожности, чтобы сколотить большое состояние; а когда вы его сколотили, требуется вдесятеро больше мозгов, чтобы сохранить его. Если бы я соглашался со всеми проектами, которые мне предлагали, я бы очень скоро разорился. Держитесь своего дела, молодой человек… держитесь своей пивоварни, и, может быть, вы станете величайшим пивоваром в Лондоне. Если же будете и пивоваром, и банкиром, и купцом, и промышленником, скоро вы окажетесь на страницах „Газетт“».

Когда на том же ужине один гость выразил надежду, «что ваши дети не слишком любят деньги и бизнес, чтобы не любить другие вещи. Уверен, что вы бы этого не желали», — Натан грубовато ответил: «Ни о чем другом я бы не мечтал».

Некоторых новых знакомых Натан поражал своей мещанской скупостью. Орнитолог Одюбон вспоминал, как ему не удалось уговорить Натана подписаться на его богато иллюстрированную книгу «Птицы Америки» в обмен на экземпляр книги авансом. Когда Натану показали счет, он «посмотрел на него с изумлением и воскликнул: „Что? Сто фунтов за птиц? Нет-нет, сэр, я дам вам пять фунтов, и ни фартингом больше!“» Согласно часто пересказываемому анекдоту, Натан сказал композитору Луи Спору: «Я совершенно не разбираюсь в музыке. Вот моя музыка, — и он дотронулся до кармана, в котором зазвякали монеты, — вот в чем хорошо разбираются у нас на бирже». В другом анекдоте он раздраженно отвечает на просьбу внести деньги на благотворительные нужды: «Выписать чек, говорите? Я только что ужасно опростоволосился!» Бакстон был потрясен довольно своеобразным отношением Натана к благотворительности. «Иногда, — объяснял он, — чтобы позабавиться, я даю нищему гинею. Он думает, что я ошибся, и, боясь, как бы я не отнял деньги, убегает прочь со всех ног. Советую вам иногда давать нищему гинею; это очень забавно». Кроме того, он часто рассказывал гостям за столом, сколько стоит то или иное блюдо или услуга.

Манеры плохо образованного еврея, который вел себя таким образом в приличном обществе и это сходит ему с рук из-за его недавно нажитого богатства, которое к тому же в основном заключалось в бумагах, одних привлекали, а других ужасали — в зависимости от их общественного положения и философской приверженности к традиционному иерархическому порядку. Например, князь Пюклер вовсе не злился на шутки Натана, когда он пришел к нему со своим аккредитивом. Наоборот, он назвал его «человеком, которому нельзя отказать в гениальности и даже в своего рода величии характера… в самом деле un tres bon enfant и щедрый, более чем другие представители его класса — конечно, до тех пор, пока он уверен, что ничем не рискует лично, что ни в коем случае нельзя поставить ему в вину… Этот человек — настоящий оригинал». Как мы уже видели, Гумбольдт также весьма снисходительно отнесся к сочетанию дурных манер, острого ума и непочтительности, которое он привнес в «приличное» общество.

Зато в Париже эпохи Реставрации с отвращением относились к многочисленным выходкам Джеймса. Пересказывали, например, как он бестактно представил герцогу Орлеанскому собственную жену, а графа Потоцкого называл по имени, Станисласом. Подобно многим гостям Джеймса, которые находились на вершине общественной лестницы, маршал де Кастеллане не слишком лестно отзывался о хозяине дома, хотя и принимал его приглашения: «Его жена… довольно хорошенькая и с очень хорошими манерами. Она хорошо пела, хотя у нее дрожал голос; ее немецкий акцент неприятен. Джеймс… низкорослый, уродливый, надменный, но он устраивает банкеты и званые ужины; важные персоны потешаются над ним, однако с радостью ходят к нему в дом, где он собирает лучшее парижское общество».

По мнению Германна, сына Морица Гольдшмидта, чьи мемуары — одни из немногих свидетельств «из первых рук», которыми мы располагаем, Соломону еще больше недоставало светскости. «Почему я должен плохо есть у вас дома? Лучше приходите ко мне и пообедайте на славу», — так он однажды ответил русскому послу, который пригласил его на ужин. Еще одна «важная персона», которая попросила о ссуде, получила откровенный отказ: «Потому что я не хочу». Соломон «редко появлялся в обществе, потому что понимал, что, в силу его необразованности, ему придется играть трудную и неприятную роль»; «общение с бомондом» он предпочитал предоставить отцу Гольдшмидта. В редких случаях, когда он все же приглашал к себе Меттернихов, он не мог удержаться от вульгарного хвастовства своим богатством, показывая им содержимое своего сейфа в качестве послеобеденного развлечения. Даже в более узком кругу (то есть среди евреев) он считался грубияном. Если его цирюльник опаздывал по утрам — а Соломон обычно просыпался в 3 часа ночи, — он обзывал его «ослом». Если от кого-то из посетителей его конторы плохо пахло, Соломон прижимал к носу платок, открывал окно и кричал: «Вышвырните его вон, от него воняет!» Он ужинал в немыслимое для приличного общества время, в 18.30, и по привычке выпивал две бутылки вина перед тем, как отправиться на прогулку в парк, окруженный «слепо преданными подхалимами и приживалами». По воскресеньям, навещая Гольдшмидтов в их доме в Дёблинге, он флиртовал с самыми хорошенькими из присутствовавших там девушек «в такой манере, какая не всегда благопристойна или вежлива». В том числе он отпускал грубые шутки, если какая-либо из присутствовавших женщин ждала ребенка.

7.1. Эрнст Шальк и Филипп Херрлих. Барон Мориц фон Бетман и барон Амшель фон Ротшильд. Картинки из Франкфурта, № 1 (1848)

Не то чтобы все подобные рассказы были совершенно неверными; несомненно, Натан и его братья многим знакомым казались олицетворением «новых денег», со всеми их шероховатостями. Ничто не подтверждает такую точку зрения ярче, чем карикатура 1848 г., ставшая первой из серии «Картинки из Франкфурта». На ней противопоставлены Мориц фон Бетман и Амшель. Первый изящно правит четверкой, второй неуклюже устроился на копилке (см. ил. 7.1). Однако подобные иллюстрации — не лучший вид исторических свидетельств. Во-первых, они лишь дают представление о том, какими Ротшильды казались другим. Во-вторых, из-за того, что «новые деньги» на протяжении 2000 лет служили объектом презрения, некоторые сравнения постоянны, вне зависимости от того, насколько мало тот или иной нувориш на самом деле соответствует стереотипу. Письма самих братьев расходятся с подобными историями о них.

Более того, сами братья питали отвращение к подавляющему большинству светских мероприятий, которые они устраивали. Амшель «благодарил Бога», когда с его ужинами было покончено, а Карл называл их дорогим «очковтирательством» — «все было очень мило, но деньги милее», — заметил он, когда нанятый ими повар представил счет. «Однако, — продолжал он, — это не хуже взяток». Следует отметить, что по меньшей мере пятеро гостей, которые присутствовали на ужине в 1817 г., получили пакеты облигаций нового займа города Парижа. И в Берлине, где Карлу почти без труда удавалось получать престижные приглашения от Гарденберга, британского и австрийского послов, он скептически относился к ценности такого общения: «Мне на самом деле все равно, потому что, как показывает практика, мы всегда лучше ведем дела с теми, кто нас не приглашает». В бальной зале или в салоне Натан чувствовал себя так же не в своей тарелке, как в деревне. Как сказал о нем Амшель в 1817 г., если Натан устраивает просто прием с чаем, ему кажется, будто у него «украли» утро. Даже его дочь Шарлотта в 1829 г. поддержала мнение отца, когда выразила надежду на то, что «сезон будет очень оживленным, так как это всегда, по-моему, способствует торговле».

Слова Джеймса также проливают свет на необщительность его братьев. Вспоминая очередной бал, он выразился так: «Теперь я чувствую то же самое, что и вы. Я бы с радостью остался дома; не собираюсь сходить с ума из-за такой ерунды». Светские приемы нравились ему гораздо меньше, чем иногда снисходительно подразумевали его гости. С самого начала он подходил к подобным мероприятиям вполне утилитарно. «Я не думаю ни о чем, кроме дела, — уверял он Натана. — Если я и посещаю светский прием, я иду туда, чтобы познакомиться с людьми, которые могут оказаться полезными для дела». Доказательством служит то, что первые его знакомства в высшем обществе, например с секретарем Ришелье, использовались для выведывания нужных ему сведений. В личной переписке Джеймс признавался, что ему надоели пышные балы; он продолжает их устраивать, писал он Натану в январе 1825 г., только чтобы люди не подумали, что он больше не может себе позволить таких развлечений. «Мой милый Натан! — восклицал он, — я обязан устроить бал, потому что весь свет утверждает, будто я банкрот. Люди, привыкшие к тому, что я даю три или четыре бала за сезон, как прошлой зимой, начнут мести языками, а французы, между нами говоря, очень злые. Что ж, на следующей неделе будет карнавал, и мне больше всего на свете хочется, чтобы он был уже позади. Даю тебе слово, что сердце мое не там, но нужно делать все, чтобы устроить зрелище для всего мира».

Через шесть лет, на волне революционного кризиса 1830 г., Шарлотта заметила ту же связь между экономическим положением своего дяди и его общительностью: хотя Бетти чувствовала себя слишком «утомленной», чтобы давать «обычные балы», «рентные бумаги по-прежнему так резко идут вверх, что Джеймс будет склонен их устраивать». Как мы увидим в дальнейшем, балы служили одним из важнейших знаков, с помощью которых Джеймс показывал парижскому бомонду, что он благополучно пережил финансовую и политическую бурю 1830 г.

«Вымогательство» почестей

В Европе эпохи Реставрации Ротшильды пытались преодолеть традиционные общественные барьеры, вставшие на пути у евреев, какими бы богатыми они ни были, не только с помощью балов и приемов. В том обществе, где по-прежнему царила иерархия рангов и чинов, они спешили обзавестись официальными признаками статуса. Возможно, легкость, с какой они добились своего, служит доказательством непрочности восстановленного режима Меттерниха: отсюда анекдот о «первом бароне-еврее», приведенный в эпиграфе.

Наверное, ярче всего эту мысль иллюстрирует то, что Ротшильдам уже в 1817 г. удалось приобрести дворянское звание у Франца II, последнего императора Священной Римской империи и первого императора Австрии. Все было устроено в Вене после того, как за них ходатайствовали служащий австрийского казначейства Швиннер, министр финансов Штадион и Меттерних. Предоставление дворянства виделось им в первую очередь наградой Ротшильдам за их роль в операциях по выплате субсидий союзникам Великобритании и французских репараций Австрии. Конечно, важность произошедшего не стоит преувеличивать. Ротшильды не были первыми евреями, возведенными в дворянское достоинство: такой же чести, помимо них, удостоили еще шесть семей, хотя все остальные к 1848 г. перешли в христианство. Возведение в дворянское достоинство императором из династии Габсбургов не подразумевало такого возвеличивания, какое было достигнуто через два поколения, когда королева Виктория пожаловала наследственное пэрство правнуку Натана Натти Ротшильду. Подобно австрийской валюте, австрийское дворянство считалось «обесцененным» по сравнению с более престижным британским. С другой стороны, дворянство принесло братьям три ценных приобретения: право на префикс «фон» («де» во Франции и Англии); герб (хотя и не такой грандиозный, как тот, на который они надеялись вначале); и, в 1822 г., титул «фрайхерр» («барон» во Франции и Англии)[80].

Дворянское звание не было единственным символом восхождения по общественной лестнице, полученным Ротшильдами после 1814 г. Подобно тому как прежде их отец стремился увеличить свой престиж, приобретя как можно больше званий «поставщика двора» и придворного банкира, так и его сыновья и внуки желали стать «финансовыми советниками» у старого друга семьи курфюрста Гессен-Кассельского, а позже у короля Пруссии. Хотя такие звания были всего лишь почетными, они считались весьма полезными, так как позволяли их обладателю носить форму, что часто служило непременным условием для посещения придворных мероприятий. Титул австрийского консула, полученный Натаном в 1820 г., и генерального консула, который они с Джеймсом получили в 1821–1822 гг. в награду за финансовую поддержку во время неаполитанского кризиса, в сущности, имели такое же декоративное значение, хотя номинально они также наделяли носителей ответственностью за защиту коммерческих интересов Габсбургов в Великобритании и Франции. Судя по многочисленным отзывам того времени, форму Ротшильды носили. Уже в 1817 г. Карл просил разрешения носить темно-синий с золотом мундир Гессенской военной коллегии. Джеймса в 1825 г. видели в красном консульском мундире на коронации Карла X в Реймсе. Через два года молодой Чарлз Бохер по ошибке принял его за английского генерала, когда увидел, как тот выходит из Тюильри в алом мундире с золотыми эполетами.

Форма — это хорошо; но форма со знаками отличия — медалями, лентами или позументами — еще лучше. Братья стремились получить знаки отличия начиная с 1814 г. В конце 1817 г. Карл появился на публике с лентой, пожалованной прусским канцлером Гарденбергом; он получил ее после того, как узнал, что, помимо него, лишь еще у одного придворного не оказалось наград. Годом позже великий герцог Дармштадтский наградил Джеймса орденами. Когда они с Соломоном получили по ордену Святого Владимира от царя на Веронском конгрессе 1822 г., Соломон — через Генца — позаботился о том, чтобы об этом сообщили в немецкой прессе. Годом позже Джеймс добавил к своей коллекции рыцарский крест ордена Почетного легиона (хотя полным членом ордена Почетного легиона он стал только в 1841 г.). К 1827 г. Соломон настолько пресытился, что потребовал орден — Константиновский орден Святого Георгия — для своего старшего клерка, Леопольда Вертхаймштайна, за услуги, оказанные герцогине Пармской. Когда в 1834 г. Нат, первый из Ротшильдов, поехал в Константинополь, он не скрывал волнения, предвкушая новую, экзотическую медаль: «Вы не знаете, что значит быть принятым султаном; при дворе не может быть принят человек рангом ниже, чем полномочный посланник… хотя я считаю себя послом и, следовательно, имею право на самый блестящий прием. Султан намекнул, что намеревается наградить меня в знак своего удовлетворения, но я не знаю, будет ли это кольцо, табакерка или орден, — надеюсь на последнее. Я уже дал им понять, что больше всего мне понравится бриллиантовый полумесяц».

Как следует из его письма, иные монаршие подарки, например кольца или табакерки с гравировкой, хотя и не отклонялись, считались не такими желанными, как ордена и медали.

В погоне Ротшильдов за титулами и орденами часто видят признак нелепого тщеславия: по выражению литератора Капфига, они питали «слабость» к подражанию аристократии. Несомненно, именно таким все представлялось признанным представителям знати. Меттерних подозревал их в «тщеславии» и «стремлении к почестям и знакам отличия»; в то же время критики эпохи Реставрации, особенно Гейне, высмеивали их явное почтение к аристократическим нравам[81]. Однако сами братья между собой рассматривали эти нравы с известной долей презрения. Гербы, по выражению Карла, были «частью игры». Что же касается формы, Джеймс в кругу семьи шутил, что «если вы идете к здешнему министру, вы всегда должны быть при полном параде, как будто навещаете невесту». Братья даже пародировали при случае свои новые титулы: Карл, например, адресовал одно письмо «Джеймсу де Ротшильду, рыцарю Общества освобождения Христианских рабов, финансовому советнику курфюрста Гессенского, и прочая, и прочая, и прочая». Когда король Дании также разрешил ему «просить титул», он недоуменно воскликнул: «Что нам делать со всеми этими титулами?» Более того, когда курфюрст Гессен-Кассельский предложил ему «ленту с пряжкой, как носят солдаты», он отказался от нее, так как счел такой знак отличия ниже своего достоинства. Кроме того, Ротшильды не желали платить за признаки статуса больше необходимого: когда Нат услышал, что австрийское правительство хочет придать его брату Лайонелу консульского секретаря, которому фирма должна была выплачивать жалованье в размере 500 ф. ст. в год, он был вне себя: «Я со своей стороны послал бы все консульство к чертям, прежде чем буду платить за это 500 фунтов в год, да еще получу в придачу какого-нибудь мрачного типа… Хотелось бы знать, кто будет платить 500 фунтов в год за честь быть австрийским консулом». Даже Амшель, во многом самый падкий из всей семьи на подобные знаки признания, знал им цену. Как он выразился в 1814 г., «если бы мы всегда беспокоились о том, что подумают другие, сейчас мы остались бы с кучей побрякушек и т. д., но без денег. А в конце концов мы остались бы без похвалы, без наград и без денег». По его мнению, «… высшая награда — тихая жизнь, по милости Божией».

Тем не менее имелись два довода в пользу получения подобных наград. Во-первых, как мы видели, они облегчали братьям доступ в коридоры власти. Во-вторых, титулы и прочие почетные знаки рассматривались ими как «признаки отличия для нашей нации», то есть для европейского еврейства. Возведение Ротшильдов в дворянское звание во Франкфурте сочли пощечиной тем, кто желал бы восстановить прежние ограничения для евреев. «Если один еврей барон, все евреи — бароны» — вот как произошедшее истолковывали на Юденгассе. Сходным образом, по мнению Карла, назначение Натана австрийским консулом в Лондоне стало «удачей для евреев». Даже то, что братья иногда получали награды с исключительно христианской символикой — учрежденные в честь христианских святых и даже снабженные изображением креста, — считалось своего рода победой. Хотя Амшель отказывался получать такие ордена, Карл в 1832 г., не колеблясь, принял ленту и звезду недавно учрежденного ордена Святого Георгия от папы Григория XVI, а три года спустя Лайонел получил орден Изабеллы от королевы Испании. Как заметил Гейне, орден изначально был основан «в увековечение изгнания евреев и мавров из Испании». Он называл «пикантным» то, что «герр фон Шейлок Парижский», таким образом, будет считаться «самым могущественным бароном христианского мира». Конечно, так же расценивали событие и ошеломленные очевидцы-христиане, такие, например, как австрийский барон Кюбек: «Его святейшество принимает члена Дома Ротшильдов, и с небесного соизволения представитель Иисуса Христа на земле награждает потомка народа, который позволил распять Христа, лентой и звездой вновь учрежденного ордена Святого Георгия, и взамен позволяет, чтобы ему поцеловали не ногу, а руку. А Ротшильд по-прежнему отказывается стать христианином».

В этой связи, наверное, трудно объяснить очевидные сомнения Натана в ценности подобных знаков отличия. Так, в ряде писем он намекает, что в 1815 или 1816 г. его предлагали посвятить в рыцари, но он отказался. Когда кто-то сказал Карлу, что его брат принял рыцарство, он отказался в это поверить, «потому что ты любишь простоту». Имя Натана блистает своим отсутствием в патентах на дворянское звание от 1816 г., и на одобренном варианте герба не пять стрел, а четыре. Более того, в отличие от своих братьев и старшего сына, Натан редко упоминал о своем баронстве и присоединял к фамилии префикс «де». Возможно, как предположил Корти, такая скромность была вызвана желанием не слишком ассоциироваться публично с реакционной Австрией?[82] Мейс считает, что можно найти более практическое объяснение. Хотя в 1818 г. Натан закрепил за собой право носить герб (вот откуда позже на гербе Ротшильдов появилась пятая стрела), в 1825 г., когда он обратился в Королевское геральдическое общество для регистрации австрийского титула, его прошение отклонили — возможно, потому, что к тому времени с его натурализации прошло всего восемь лет. Однако Амшель считал, что причиной всему стало «нежелание» Натана становиться дворянином. Как бы там ни было, в 1818 г., отказавшись от прусского ордена, Натан дал понять, чтобы вместо него наградили его брата Соломона, потому что «здесь, в Лондоне, мне такая вещь не нужна», в то время как «мой брат… любит ленты; кроме того, он барон, который собирается жить в Париже, где можно украшать себя такими вещами». Джеймс тоже вначале не хотел именоваться «де Ротшильдом». «Давайте останемся купцами, — призывал он братьев в 1816 г. — Крайне приятно носить титул, но пользоваться им только наедине». Положительное деловое письмо от министра финансов, по его мнению, «стоит больше, чем все дворянские титулы».

Но хотя сдержанность Джеймса быстро прошла, Натан по-прежнему презирал аристократические замашки — более того, с годами его презрение усиливалось. В 1827 г., когда князь Пюклер навестил английских Ротшильдов, его угостили странным послеобеденным представлением, на котором, очевидно, подвыпивший Натан надел «новую австрийскую консульскую форму, которую, по его словам, прислал ему его друг [Меттерних] из Вены»:

«Он показал ее нам, и… после наших уговоров даже примерил ее перед зеркалом и походил в ней. Подобно виртуозу, который не может остановиться, стоит ему начать играть, он велел приносить ему другие великолепные придворные наряды и несколько раз переодевался, как будто находился на сцене…

Было… довольно забавно смотреть, как этот обычно серьезный торговец репетировал разные реверансы, поклоны и благосклонные „придворные“ улыбки. Нисколько не смущаясь нашим смехом, он… жизнерадостно уверял нас, что Н. М. Р., пожелай он того, сумел бы сыграть любую роль; и, с помощью пяти или шести лишних бокалов вина, сумеет держаться не хуже самых первых придворных».

Судя по смешанным чувствам Пюклера, он стал свидетелем характерного для Натана стремления эпатировать аристократию. Возможно, ему хотелось иногда менять строгий сюртук на яркий придворный наряд; но ко всем подобным одеяниям он относился как к маскарадным костюмам. В своем роде эта яркая сцена — подвыпивший еврей-банкир смеется над дипломатическими приемами империи Габсбургов в присутствии безденежного князя — демонстрирует двойственность отношения Ротшильдов к общественному строю эпохи Реставрации.

«Изящное образование»

Несмотря на свою репутацию мещан, младшие Ротшильды, судя по всему, проявляли интерес к тому, что сейчас мы бы назвали «высокой культурой» — правда, это несколько искажает суть явления, если вспомнить, что в тот период в так называемой «публичной сфере» сочинение и потребление музыки, драматургии, книг и картин стремительно превращалось в более или менее свободный рынок. Такой интерес к культуре отчасти стал логическим следствием описанного выше досуга: например, невозможно было владеть большим домом и не покупать картины и другие украшения. В то же время, чтобы беседовать с представителями элиты не только о деньгах и политике, необходимо было хотя бы в общих чертах знать самых популярных художников, композиторов и писателей. Однако занятым банкирам среднего возраста (всем братьям, кроме Джеймса, в 1820 г. было уже за сорок), как правило, плохо давалось искусствоведение. Правда, все они унаследовали от отца любовь к антиквариату и славились умением выбирать оригинальные подарки для своих друзей-политиков. Они заказывали свои портреты, портреты своих жен и детей популярным художникам, таким, как сэр Уильям Бичи, Луи Ами Гросклод и Мориц Даниэль Оппенгейм[83]. И во Франкфурте, и в Париже Ротшильды регулярно абонировали театральные ложи. Но Джеймс был единственным представителем второго поколения, который искренне и серьезно проявлял интерес к культуре. Так, в 20-летнем возрасте он зачитывался Шиллером и Гете, а в 1820-х гг. нанял художника по фамилии Алляр за 5 франков в месяц, а также подписывался на «Театральную афишу» и «Театральный журнал». Его братья считали, что подобные вещи скорее подходят их детям.

Наверное, здесь стоит заметить очевидную вещь: если бы братья Ротшильд в самом деле были мещанами, они не дали бы своим детям такого хорошего образования. Конечно, Натан выражал желание, чтобы его сыновья «отдавали ум, и душу, и сердце, и плоть, и все остальное — делу». В то время как он написал эти слова, которые чаще всего истолковывают неверно, все его сыновья, кроме одного, уже завершили образование и несколько лет работали в семейном банкирском доме. Кроме того, и Натан, и его братья признавали, что возможен конфликт между высшим образованием и успешным ученичеством в банке. Как выразился Карл, когда Соломон думал о будущем 15-летнего Ансельма: «Советую не позволять ему учиться… больше, чем еще два года, чтобы он вступил в фирму, когда ему исполнится 17. Иначе он не будет глубоко предан делу». Правоту Карла доказала биография Майера, единственного из сыновей Натана, который посещал английский университет. Вместе с тем ни один из братьев не сомневался в том, что успешная карьера в бизнесе сравнима с наилучшим вторичным образованием. Судя по всему, последнее они считали важной частью подготовки к первому. Более того, мужчинам-Ротшильдам третьего поколения на практике потребовалось даже больше времени, чем предполагал Карл, чтобы бросить учебу и поступить в «контору». Судя по дате первого появления его имени в деловой переписке, Ансельму было уже 23 года, когда ему, наконец, позволили играть серьезную роль в управлении фирмой (хотя партнером его сделали годом раньше; возможно, он выполнял для своего отца рутинную работу, записей о которой не сохранилось). Лайонелу было двадцать, когда он начал писать и получать деловые письма; Энтони и Нату было восемнадцать, а Майеру — двадцать один год. Ни один из сыновей Карла не фигурирует в переписке фирмы до двадцатилетнего возраста; более того, набожного Вильгельма Карла, очевидно, не считали способным работать без присмотра, пока ему не исполнилось 24 года. Оба сына Джеймса, Альфонс и Гюстав, лишь в 19 лет начали сами писать деловые письма. Учитывая точку зрения их родителей, что лучшее ученичество — это практика, можно заключить, что представители третьего поколения только в том возрасте и приступили к работе.

Во всяком случае, старшие Ротшильды не испытывали желания подвергать своих отпрысков тем же лишениям и строгостям, какими отличалось их собственное детство. Мать Ансельма гордилась не по годам развитой способностью своего 11-летнего сына к написанию писем не только потому, что такая способность могла пригодиться ему в бизнесе; она искренне хотела, чтобы он и его сестра получили «изящное образование» ради самого образования. Влияние на нее понятий о Bildung того времени отчетливо прослеживается в письме, которое она написала мужу в 1820 г. (к нему прилагалось письмо от их сына-подростка): «Добрый, милый мальчик очень откровенен со мной… что особенно меня радует, потому что… я всегда ставила целью, чтобы наши дети не скрывали от нас своих истинных, сокровенных чувств; и я — или, скорее, мы достигли цели». Натан относился к детям не столь сентиментально. После работы он играл с ними, позволял им (по воспоминаниям одного знакомого) «играть в лошадки, катая их на спине». Однажды он так энергично бегал, что ухитрился вывихнуть плечо. Он купил детям миниатюрную карету, в которую они запрягали четырех белых козлов и катались по парку в Стамфорд-Хилле. Семья, изображенная Уильямом Армфилдом Хобдеем в 1821 г., была — как это выглядит сегодня — счастливой: слева 3-летний Майер пытается вырвать письмо из отцовской руки; у ног Шарлотты Ханна Майер уронила чепец; а старшие мальчики тщетно пытаются усмирить семейную собаку, которая жует шляпу Лайонела. Ничего удивительного, что на губах расслабленного отца семейства играет легкая улыбка. Он сидит в кресле, скрестив ноги[84]. И позже он продолжал потакать им, даже баловать их. В то время, когда 17-летняя Ханна Майер позировала для своего первого портрета, она наслаждалась жизнью в Брайтоне. Через год, когда Томас Фауэлл Бакстон познакомился с Энтони, тот уже считался «великим охотником; и отец позволяет ему покупать любых лошадей, какие ему понравятся. Недавно он обратился к марокканскому султану, прося чистокровного арабского скакуна. Султан послал ему великолепного жеребца; к сожалению, после прибытия в Англию жеребец издох. Бедный юноша с чувством сказал, что это стало самым большим несчастьем всей его жизни».

В «Конингсби» Дизраэли вывел молодого Сидонию как широко образованного юношу: «Молодому Сидонии, для которого были закрыты университеты и школы… получившие первые сведения об античной философии благодаря учености и предприимчивости его предков… повезло с наставником… Благодаря своим почти инстинктивным способностям он проник в высшие тайны математики… Тут сыграли свою роль и обстоятельства его положения, давшие ему необычную способность к иностранным языкам… В возрасте девятнадцати лет Сидония… полностью овладел главными европейскими языками… в семнадцать он… отправился путешествовать. Какое-то время… он жил в Германии, а затем, посетив Италию, обосновался в Неаполе…»

Подобное описание не слишком далеко от того образования, какое получили Лайонел и его родные и двоюродные братья. Один из Монтефиоре вспоминал, как в 1815 г. Лайонела и Энтони забрали от их первого учителя, «поляка, который носил польскую конфедератку и расхаживал по классной комнате в высоких сапогах, зловеще постукивая тростью». Родители и друзья «наняли Гарсию, который раньше был бухгалтером в счетном доме „Барроу и Лусада“, а затем основал академию для избранных в Пекхэме, куда… и послали Лайонела и Энтони». Мальчики больше изучали современные предметы, чем классические; так продолжалось до 1827 г., когда их отправили в традиционное, хотя и немного измененное, «кругосветное путешествие». Когда им исполнилось соответственно 19 и 17 лет, они поехали смотреть достопримечательности Германии, а не «классической» Италии. Вместе со своим наставником Джоном Дарби они отправились из Франкфурта по главным городам Саксонии, оттуда проследовали в Прагу и Вену и вернулись через Баден и Страсбург. Характерно, что в их маршруте отсутствовала Пруссия, хотя, судя по всему, они все же заехали в Ганновер, чтобы посмотреть Геттингенский университет. Очевидно, целью путешествия стало приобщение к немецкой культуре. Помимо посещения бесчисленных картинных галерей и княжеских дворцов, братья нанесли визит вежливости престарелому Гете.

И только после путешествия началось приобщение Лайонела и Энтони «к делу»: в январе 1829 г. одному счетоводу во франкфуртском отделении поручили улучшить навыки счета у Энтони и довести их до уровня, приемлемого для банкира. «Я неустанно учу его и задаю арифметические задачи, — докладывал Натану новый наставник, — и рад доложить, что у него хорошая хватка и он усваивает все буквально на лету. Надеюсь в кратчайшие сроки передать молодому барону систематические познания в науке арифметики, после чего объясню все тонкости арбитражных операций с векселями и деловой переписки банкирского дома».

Очевидно, поездка сыновей Натана во Франкфурт возбудила ревность у остальных братьев. В 1831 г. Шарлотта написала своей матери Ханне, прося ее «заставить [Майера] написать письмо на немецком, если он может, а если нет, пусть постарается как можно лучше написать по-английски г-же С[оломон] де Р[отшильд]. Мальчики дяди Чарлза [Майер Карл и Вильгельм Карл] очень хорошо пишут; разумеется, их будут сравнивать». Через четыре года настала очередь «английского» Майера посетить Германию; но его поездка носила более ученый характер, чем та, что предприняли его старшие братья. Со своим наставником доктором Шлеммером он провел несколько месяцев в Лейпцигском университете, откуда проследовал в Гейдельберг. В этом он пошел по стопам Ансельма, первого Ротшильда, поступившего в университет, который приобрел «живой интерес к науке», учась в Берлине. Вернувшись в Англию, Майер стал первым из многих Ротшильдов, которые учились в Кембридже, сначала в колледже Магдалины, а затем, когда руководство колледжа потребовало, чтобы он посещал церковь (такое требование до сих пор обязательно для студентов), перешел в более крупный и не такой требовательный Тринити-колледж. Оксфорд для Ротшильдов исключался из-за того, что при поступлении необходимо было подписаться под «39 статьями» (вероучительным документом англиканской церкви); зато в Кембридже могли учиться и нонконформисты, и иудеи, хотя им не присуждались ученые степени и не назначались стипендии[85].

Не желая, чтобы его обошли, Карл послал своего сына Майера Карла в Геттинген, а затем в Берлин, где юноша посещал лекции светила немецкой юриспруденции Фридриха Карла фон Савиньи, а также Леопольда фон Ранке, выдающегося историка своего времени. Его брат, Вильгельм Карл, в свою очередь, получил необычайно строгое высшее образование: в 15 лет он изучал двадцать различных дисциплин, в том числе пять языков и пять естественных наук. Его образованием ведала целая группа наставников, руководимых французским физиологом Анри Бланвале. Его склонность к религиозной ортодоксии, возможно, отчасти стала реакцией против такого нагромождения наук. И сыновья Джеймса получили не менее хорошее образование. Альфонс учился в Бурбонском коллеже (позже Лицей Кондорсе); к экзамену на аттестат зрелости его готовил частным образом Дезире Нисар, который позже стал директором Высшей нормальной школы и членом Французской академии. Надо отметить, что преимущества хорошего образования были доступны не только мальчикам-Ротшильдам. Хотя о ее формальном образовании известно мало, дочь Карла Шарлотта — наверное, самая умная представительница третьего поколения семьи — была в высшей степени образованной женщиной, судя по ее изящным письмам на английском языке и насыщенным дневникам на немецком.

Если целью такой подготовки было воспитание великих интеллектуалов, необходимо признать, что Ротшильды здесь потерпели поражение; за исключением Шарлотты, ни один представитель третьего поколения не отличался ученым складом ума. Впрочем, скорее всего, родители надеялись, что их дети легче, чем их предки, вольются в элиту европейских стран, не теряя при этом желания заниматься банковским делом. В этом случае образование третьего поколения Ротшильдов можно признать успешным. Внуки Майера Амшеля уже не говорили на ломаном немецком языке Юденгассе. Даже Кастеллане отмечал, что у Бетти не еврейский, а немецкий акцент. Сыновья же Натана говорили по-английски вовсе без акцента, свободно и непринужденно. Кроме того, многие молодые Ротшильды уже не писали ивритскими буквами, как их отцы; хотя сыновья Соломона и Карла по-прежнему так поступали, английские и французские Ротшильды третьего поколения этого не делали (хотя умели читать на юдепдойч). Кстати, начиная с 1820-х гг. деловая переписка всех пяти домов велась на многих языках, и каждый партнер стремился писать на своем первом родном языке. Лишь иногда, в приписках, они переходили на язык места своей работы или места жительства адресата. Судя по их письмам, представители третьего поколения писали по-английски, по-французски и по-немецки, причем в некоторых случаях даже лучше, чем их современники-аристократы. Более того, сам консерватизм их культурных вкусов служил доказательством того, что их наставники хорошо справились со своей задачей. Молодым Ротшильдам нравились романы Вальтера Скотта, оперы Мейербера, картины Мурильо и мебель эпохи Марии-Антуанетты. Мальчики, кроме того, перенимали у аристократии увлечения и пороки — скаковых лошадей, охоту на лис и оленей, любовь к скачкам, а также сигарам, дорогим винам и неподходящим женщинам. Они придумали друг для друга «клубные» клички: Лайонела называли «Рабби» или «Раввином», Энтони — «Билли» или «Толстяком Биллом», а Майера — «Простаком» или «Бараном». Все внешние признаки франкфуртского гетто исчезли, кроме, конечно, физиогномических. Но даже в последнем отношении лишь немногие члены семьи (меньше всего Джеймс) напоминали стереотипных евреев с карикатур. Ему и его братьям оказалось легко стать баронами, носителями королевских орденов, землевладельцами и хозяевами светских приемов. Они открыли своим потомкам возможность более неуловимого изменения. Теперь представители третьего поколения Ротшильдов могли стать джентльменами.

Глава 8

Неожиданные революции (1830–1833)

В нынешнем состоянии Европы необходимо сделать что-то великое и решительное, иначе ее королевства и их население вскоре снова окажутся в худшем смятении, чем они были при Великой французской революции и Наполеоне. Разум развивается слишком стремительно для того, чтобы позволить старым общественным установкам и дальше оставаться в том же состоянии, в каком они пребывают сейчас. Если мне не изменяет чутье, нынешний небывалый прогресс в искусствах и науках скоро изменит общественное устройство по всему миру ко всеобщей выгоде; однако то же самое способно внезапно обесценить прежние богатства, такие, как деньги. Поэтому неплохо было бы, не теряя тех преимуществ, какие дают деньги при существующем положении дел в обществе, закрепить сходные выгоды на случай внезапных революций во всех государствах Европы, которые могут произойти в любой день.

Роберт Оуэн — Ханне Ротшильд, июль 1828 г.[86]

В июле 1830 г. во Франции произошла революция. В результате сочетания парламентской оппозиции и народных волнений в Париже свергли короля Карла X. За Июльской революцией последовала своего рода политическая цепная реакция, и аналогичные события (при разном уровне насилия) произошли в Брюсселе, Варшаве, Модене и Болонье, в ряде немецких государств, особенно в Брауншвейге, Гессен-Касселе и Саксонии, а также в Португалии. В Бельгии, Италии и Польше целью революционеров были не только конституционные реформы, но и освобождение от иноземного владычества. В других местах конституционные реформы приняли без свержения монарха. Так было не только в Англии, Шотландии и Ирландии — о чем иногда забывали в отчетах о революции 1830 г., — но и в Ганновере, где смена монарха произошла после того, как в июне 1830 г. довольно кстати скончался Георг IV. Правители Бадена, Вюртемберга и Баварии вынуждены были пойти на уступки либералам. Даже в 1832 г., когда были подавлены восстания в Польше и Италии, а Голландию вынудили принять отделение Бельгии, политическая нестабильность не закончилась. Неуверенность в прочности новых политических договоров ощущалась по всей Европе до середины десятилетия и дольше.

То, что Ротшильдам удалось пережить эти политические потрясения, позволило многим современникам, вслед за Байроном и другими, прийти к выводу, что их власть на деле так же велика, если не больше, как власть тех монархов, которым они ссужали деньги. В ноябре 1831 г., в своей десятой сводке из Парижа, Людвиг Бёрне недвусмысленно «уравнял Ротшильдов… с королями»: «Это определенно не должно его раздражать, даже если он и не желает принадлежать к их числу, потому что ему наверняка прекрасно известно, насколько ниже номинала сегодня ценится в Париже король. Но этот великий делец, который занимается всеми государственными облигациями, позволяет монархам противодействовать свободе; лишая людей мужества, он не дает им сопротивляться насилию. Ротшильд — верховный жрец страха, того бога, на чей алтарь приносят в жертву свободу, патриотизм, честь и все гражданские добродетели. Пусть Ротшильд продаст все свои бумаги на фондовой бирже в одночасье, чтобы они рухнули в глубочайшую пропасть; потом он бросится в мои объятия и ощутит, как крепко я прижму его к сердцу».

Новый французский король Луи-Филипп, как язвительно замечал Бёрне в сводке от января 1832 г., «коронуется, если он еще будет королем через год, но не в базилике Святого Ремигия в Реймсе, а в соборе Биржевой Богоматери в Париже, а Ротшильд будет исполнять обязанности архиепископа. После коронации, как обычно, выпустят голубей, и один из них… полетит на остров Святой Елены, сядет на могилу Наполеона и, смеясь, сообщит его останкам, что они видели, как его преемника помазал на царствие не папа, а еврей; и что нынешний правитель Франции принял свой титул „пятипроцентного императора, трехпроцентного короля, защитника банкиров и биржевых маклеров“».

В обоих письмах, конечно, Бёрне продолжал играть на знакомых струнах, утверждая, будто Ротшильды поддерживают реакцию: «Эти Ротшильды всегда играют в одну и ту же игру, чтобы обогатиться за счет страны, которую они эксплуатируют… Финансисты — худшие враги государства. Они больше других сделали для того, чтобы подорвать основания свободы… большинство европейских народов сейчас были бы полностью свободны, если бы такие люди, как Ротшильд… не оказывали самодержцам поддержку своим капиталом».

Однако подобные доводы не слишком сочетались с тем, что Ротшильды поспешили поддержать режим Луи-Филиппа, явно пришедшего к власти на волне либеральной революции, пусть даже недостаточно либеральной для Бёрне. Более того, Ротшильды, что признавал и Бёрне, давали деньги для того, чтобы учредить в Греции независимую монархию, что было еще одной целью либералов в 1820-е гг. Они оказались настолько влиятельными, что решали, который из подходящих принцев станет новым греческим королем («Де Ротшильд считает, что все европейские принцы значатся их должниками, кроме принца Фредерика из Нидерландов, и он делает вывод, что самым достойным является тот принц, который никогда не просил у него кредита»). Поэтому гораздо разумнее возразить, что Ротшильды начинали вытеснять, а не просто подпирать европейские монархии: «Разве не будет лучше для всего мира, если, вместо того, чтобы складывать короны у их [Ротшильдов] ног, как это делается сейчас, их наденут им на головы? <…> Хотя Ротшильды пока не занимают тронов, с ними повсеместно советуются относительно выбора правителя, когда освобождается тот или иной престол… Разве не будет большим благом для мира, если прогонят всех королей, а на их места посадят Ротшильдов? Подумайте о преимуществах. Представители новой династии ни за что не наделают долгов, ведь они лучше, чем кто бы то ни было, понимают, насколько дороги такие вещи, и только по одной этой причине бремя, лежащее на их подданных, облегчится на несколько миллионов в год».

Бёрне, который раньше назывался Лёв Барух и жил на франкфуртской Юденгассе, выкрест, перешедший не только в христианство, но и в немецкий национализм, имел собственные сложные личные причины для того, чтобы не любить Ротшильдов. Для более точной оценки власти Ротшильдов в эпоху революций необходимо обратиться к другу Бёрне, поэту и журналисту Генриху Гейне. До 1830 г. Гейне думал о Ротшильдах примерно так же, как и другие либерально мыслящие литераторы. Например, в его «Путевых набросках» «Ротшильд I» как оплот реакции занимает место рядом с Веллингтоном, Меттернихом и папой римским. Правда, даже на том этапе Гейне понимал двойственную природу отношений Ротшильдов и признанных монархий. В «Луккских банях» персонаж, похожий на Фигаро, еврей Гирш-Гиацинт, вспоминает, как срезал мозоли Натану Ротшильду: «Это происходило в его святая святых, пока он восседал на своем зеленом кресле, словно на троне. Он говорил как король, которого окружали придворные; он забрасывал их приказами и отправлял послания всем королям мира; и, срезая ему мозоли, я думал про себя: ты держишь в руке ногу человека, чьи руки сжимают весь мир. Теперь и от тебя кое-что зависит: если ты отрежешь слишком глубоко внизу, он выйдет из себя наверху и тоже урежет ассигнования королям. То был величайший миг в моей жизни».

Для Гейне Натан уже обладал властью «урезать» ассигнования королям, которым он предоставлял кредит. И все же Ротшильды у него не забывают о собственном скромном еврейском происхождении. Банк Натана в Лондоне — прославленный «ломбард», и когда Гирша-Гиацинта представляют Соломону как бывшего продавца лотерейных билетов, Соломон приглашает его отужинать со словами: «Я и сам нечто в таком же роде, я главный агент ротшильдовской лотереи». «Он обращался со мной, — говорит Гирш-Гиацинт, — как с равным, совсем фамильонерно». Последняя фраза содержит отголоски мысли, к которой Гейне вернулся позже: несмотря на свое огромное богатство, Ротшильды вовсе не были простыми столпами традиционной общественной иерархии.

Тот же взгляд можно заметить в памятной аллегории, в которой Гирш-Гиацинт описывает устроенный Соломоном детский бал-маскарад: «Дети были в маскарадных костюмах и играли в ссуды. Они были разодеты как короли, с коронами на головах, но один из мальчиков постарше оделся в точности как старый Натан Ротшильд. Он очень хорошо играл свою роль, держал обе руки в карманах брюк, позвякивал деньгами и очень злился, когда кто-нибудь из маленьких королей просил у него взаймы… только маленький мальчик в белом сюртуке и красных брюках [Австрия] удостоился милостивого похлопывания по щеке и похвалы: „Ты мой мальчик, мой любимец, я тобой горжусь; но твой кузен Михель [возможно, Германия] пусть лучше держится от меня подальше, я ничего не дам такому дураку, который больше тратит за день, чем зарабатывает за год; он еще наделает в мире бед и испортит мне все дело“. Поверьте, это истинная правда, мальчик играл свою роль просто чудесно, особенно когда он помог толстяку, одетому в белый атлас с настоящими серебряными лилиями [Франция], который передвигался с трудом; он беспечно сказал ему: „Ну вот, веди себя хорошо, живи честно и постарайся, чтобы тебя снова не прогнали, иначе я потеряю деньги“. Уверяю вас… слушать этого парня было настоящим удовольствием; да и остальные — все очень милые детишки — играли свои роли очень хорошо, пока не принесли торт и все не начали драться за лучший кусок и не посрывали короны друг у друга с голов…»

И снова Натан у Гейне испытывает презрение к разным правителям, которые обращаются к нему за деньгами: именно он их хозяин. В одном неопубликованном отрывке Гейне ясно дал понять, что разделяет такое презрение к «глупым принцам», «но перед Натаном Ротшильдом я трепещу от страха. Не успеете вы и глазом моргнуть, как он пришлет ко мне в комнаты несколько королей, биржевых брокеров и полицейских и меня уволокут в крепостную тюрьму».

В неопубликованном отрывке из «Луккских бань» Гейне пробовал дать точный анализ власти Ротшильдов. Он признает, что в краткосрочной перспективе эта власть поддерживает реакционные режимы: «Когда я думаю о политической экономии в наши дни, мне все яснее, что без помощи Ротшильдов финансовым сумбуром в большинстве государств воспользовались бы подрывные элементы, готовые призвать народ к свержению любого порядка или беспорядка, представлявшего статус-кво. Революции обычно начинаются из-за нехватки денег; предотвращая подобную нехватку, система Ротшильдов, возможно, способствует сохранению мира в Европе. Эта система, точнее, Натан Ротшильд, ее изобретатель, по-прежнему предоставляет прочные основания для такого мира: она не препятствует одному государству вести войну с другим государством, совсем как прежде, но затрудняет народу возможность свергнуть установленную власть… Религия больше не гарантирует… что народы будут жить в мире; система займов Ротшильда способна справиться с такой задачей куда лучше».

Впрочем, писал он далее, «система» Ротшильда потенциально несет в себе угрозу революции: «Она… обладает нравственной силой или властью, которую утратила религия, она может выступать суррогатом религии — более того, она и есть новая религия, и когда старая религия наконец пойдет ко дну, она предоставит замену для ее практических молитв. Как ни странно, эту новую религию снова изобрели евреи… Убитая Иудея оказалась так же коварна, как умирающий кентавр Несс, и ее туника, пропитанная ее собственной кровью, забрала силу римского Геркулеса так успешно, что его могучие конечности опустились, кольчуга и шлем упали с его иссохшего тела, а голос, когда-то такой зычный в битве, превратился в жалобное подвывание. В мучительной агонии, которая тянулась тысячу лет, Рим умирает от иудейского яда».

Конечно, этот необычайный отрывок многое говорит о двойственном отношении самого Гейне к иудаизму (подобно Бёрне, он перешел в христианство). Кроме того, он предвосхищает более поздние и более связные размышления в «Меморандуме о Людвиге Бёрне» (1840), где он считает Ротшильдов скорее революционерами, чем контрреволюционерами.

Возможно, в самом проницательном из комментариев современников Гейне поражает читателя ярким парадоксом: «Никто так не способствует революции, как сами Ротшильды… и, хотя это может показаться еще более странным, Ротшильды, банкиры королей, величественные владыки кошельков… чье существование может быть подвергнуто величайшей опасности из-за краха европейской государственной системы, тем не менее в глубине души сознают свою революционную миссию».

Джеймса Гейне называет «финансовым Нероном», «правящим мировыми фондовыми биржами, как абсолютный император». Но, подобно своему предшественнику, римскому Нерону, он «в конечном итоге мощный разрушитель патрицианских привилегий и основатель новой демократии».

Объяснение, которое за этим следует, как будто основано на подлинном разговоре Гейне с Джеймсом — пока они «гуляли рука об руку по улицам Парижа», — и, хотя Гейне, возможно, вложил собственные слова в уста своего собеседника, они настолько отличаются от его прежних полетов фантазии, что их можно воспринимать всерьез. По словам Гейне, Джеймс объяснял, как «он сам благодаря системе государственных облигаций создал первые предпосылки для общественного прогресса, и в то же время прокладывал путь к нему» и «основам нового миропорядка». Ибо именно появление движимого имущества в форме рентных бумаг и других государственных облигаций скрепило связь между богатством и землей, позволив имущим классам слиться воедино в Париже. «Давно признана важность такого [общего] проживания для самых разных сил, такой централизации интеллигенции и властей общества. Ибо без Парижа во Франции никогда не произошло бы революции… Благодаря системе ренты Париж гораздо стремительнее стал Парижем». Это побуждает Гейне идти дальше: «Я вижу в Ротшильде одного из величайших революционеров, которые основали современную демократию. Ришелье, Робеспьер и Ротшильд для меня — имена трех террористов, которые знаменуют собой постепенное уничтожение старой аристократии. Ришелье, Робеспьер и Ротшильд — три самых страшных европейских уравнителя. Ришелье уничтожил верховенство феодальной знати и подчинил ее тому королевскому деспотизму, который либо отправил ее на придворную службу, либо позволил гнить в тупом бездействии в провинциях. Робеспьер обезглавил это подчиненное и праздное дворянство. Но земля осталась, и ее новый хозяин, новый землевладелец, быстро стал еще одним аристократом, совсем как его предшественник, чьи претензии он подхватил под другим именем. Потом явился Ротшильд и уничтожил главенство земли, приведя к верховной власти систему государственных облигаций. Он одновременно сделал мобильнее имущество и доход и наделил деньги прежними привилегиями земли. Тем самым он, правда, создал новую аристократию, но она, основанная, как нынче, на самой ненадежной стихии, на деньгах, никогда не сможет играть такую же невыносимо регрессивную роль, как прежняя аристократия, корни которой находились в земле, в самой почве. Ибо деньги утекают быстрее, чем вода, они более неосязаемы, чем воздух… Можно с радостью простить наглость новой знати, сознавая ее эфемерность. В мгновение ока она растворится и исчезнет».

В 1840-е гг. Гейне снова и снова возвращался к теме власти Ротшильдов. Например, в дневнике за 1840–1841 гг., позже опубликованном под названием «Лютеция», он высмеял зависимость цен на рентные бумаги от состояния здоровья Джеймса или его настроения. Гейне пустил в обиход известный каламбур: «Деньги — бог нашего времени, и Ротшильд — пророк их». Ротшильды также фигурируют в его книгах «Романсеро», «Германия» и «Симплициссимус I»[87]. Но он никогда не писал о них с такой проницательной силой, как в «Людвиге Бёрне», — отчасти потому, что после 1840 г. его личные и финансовые отношения с семьей Ротшильд сделались немного теснее. Как мы увидим, Гейне особенно проницателен, назвав Ротшильдов агентами скорее социальной революции, чем реакции, пусть даже их революционная роль менее сознательна, чем он предполагал. Не он один пришел к такому выводу, хотя никто не выразил его лучше. Один писатель меньшего масштаба объявил, что «братья Ротшильд стали проповедниками новой религии», основателями новой «деньгократии». Предаваясь в Венеции грустным мыслям после падения режима Бурбонов, архиконсервативный Шатобриан уныло заметил, что «короли стали камергерами Соломона, барона де Ротшильда».

Революция и рента

Обладая преимуществом знать прошлое, всегда легко обвинить исторических личностей, которым не удалось предвидеть революцию. Но революции не обязательно являются плодом предсказуемых сил (о чем свидетельствует пример стран Восточной Европы в 1989 г.), хотя многим историкам интересно исследовать проблему постфактум. Вступление на престол Карла X в 1824 г. и падение Виллеля три года спустя после неудачной конверсии не следует считать предпосылками кризиса во Франции. Дело в том, что правительство виконта де Мартиньяка, образованное в январе 1828 г., на первый взгляд успешно лавировало между либеральными силами, представленными в палате депутатов, и консервативными, клерикальными тенденциями двора. В 1829 г., когда дочь Натана Шарлотта приехала в Париж, Джеймс «устраивал званый ужин для либералов и министров, как будто предпочитал дружить со всеми партиями». Хотя апрельская парламентская сессия оказалась именно такой «бурной», как предупреждали Шарлотту, Джеймс не терял оптимизма. На бирже бывали периоды застоя; время от времени поступали сообщения о «хлебных бунтах» из-за неурожаев, но главным барометром финансовой стабильности служили рентные бумаги. Судя по их курсу, режим пребывал в добром здравии. В мае 1829 г. трехпроцентные рентные бумаги держались на уровне 76,6; годом позже они поднялись выше 84, а в декабре достигли пика в 86. Очевидно, даже такие события, как уход Мартиньяка и назначение 9 августа на его место ультраконсервативного Жюля де Полиньяка, не предвещали кризиса. Более того, рентные бумаги выросли после назначения нового правительства и продолжали расти до мая 1830 г., проседая лишь временами.

В условиях острой конкуренции не приходится удивляться, что в начале 1830 г. Джеймс поспешил обойти конкурентов в ожесточенной борьбе за относительно скромный государственный заем, необходимый для финансирования военной авантюры в Алжире. Война призвана была повысить популярность власти. По мнению Джеймса, следовало проводить различие между антигосударственной риторикой парижской прессы и финансовой стабильностью: «С одной стороны, весь мир вопит, что правительство разжигает революцию во Франции, а с другой стороны, многочисленные консорциумы борются между собой, чтобы наложить руки на вшивые рентные бумаги на 4 миллиона». Скорее всего, правительство столкнулось «с бурными временами» в марте, когда на сессию собралась палата представителей; но обстановка на бирже по-прежнему оставалась «очень хорошей». Будучи банкиром, Джеймс, естественно, склонялся к точке зрения рынка. К тому времени как страх крупного конституционного кризиса начал проявляться и на бирже, ему передали новый заем — поэтому он поддерживал режим.

Кризис 1830 г. служит классической иллюстрацией трудности, с какой всегда сталкиваются банки (и их вкладчики), пытаясь решить, продавать ли падающие ценные бумаги себе в убыток или придержать их в надежде на рост — но с риском дальнейшего падения. Вопреки предположению Корти, что он не замечал нависшего кризиса, Джеймса еще в феврале недвусмысленно предупредили о

том, что ждет страну, когда министр финансов вкратце изложил ему еще одну схему конверсии. Когда Джеймс усомнился в том, что правительству удастся набрать большинство в парламенте, чтобы провести такую меру, у него уже не оставалось сомнений в том, что за всем последует: «Если… палата выступит против правительства, они решат распустить парламент и провести закон о новых выборах, чтобы созвать новый парламент». И все же Джеймс колебался: «Ты прекрасно понимаешь, милый Натан, что собой представляют депутаты и министры. Не знаю, хватит ли королю храбрости, чтобы следовать вышеупомянутому плану, когда настанет нужное время, и допустит ли это парламент. Ситуация адская… очень бы хотелось из нее выпутаться, так как мне совсем не нравится, когда министр борется с общественностью»[88].

Поэтому вместо того, чтобы «выпутываться», он предпочел затаиться — и Натан его всецело поддержал. Натан посоветовал продавать «только с прибылью» (то есть придержать ценные бумаги в надежде на лучшую цену). Отчасти ошибка Джеймса вызвана тем, что он слишком доверял Полиньяку, с которым виделся в феврале и который, как ему казалось, «обладал дьявольской смелостью». «Здесь можно сделать только одно, — писал он Натану незадолго до сессии парламента в начале марта, — на время затаиться и наблюдать за происходящим со стороны, потому что дьявол не так черен, как его малюют». На этом основании Натан беспечно уверял Шарля Гревиля, что «правительство удержится благодаря поддержке короля и личной храбрости Полиньяка»[89]. Проблема заключалась в том, что у него и его брата скопилось много четырехпроцентных рентных бумаг — номинальной стоимостью около 25 млн франков (1 млн ф. ст.), — которые они намеревались постепенно сбывать брокерам и инвесторам с прибылью. Если бы они начали форсировать продажи в такое время, когда четырехпроцентные бумаги уже стоили чуть меньше, чем они за них заплатили, цены, скорее всего, еще быстрее пошли бы вниз. Ничего удивительного, что Джеймс называл Полиньяка «дьяволом»; он заключил с ним поистине Фаустову сделку.

Все стало предельно ясно с началом парламентской сессии. Джеймс сразу понял, «что королю придется выбирать между парламентом и правительством». Но, решил он, «я не хочу ничего делать, потому что, пока я сохраняю твердость, народу не хватит смелости понижать ренту, и я таким образом пережду бурю». 221 голосом против 181 депутаты приняли обращение к королю, утверждая, что «согласия между политическими взглядами вашего правительства и пожеланиями вашего народа… сегодня не существует». В ответ, как и предупреждали Джеймса, король распустил парламент и объявил новые выборы. Однако Джеймсу, который и до того не собирался продавать рентные бумаги, пришлось их покупать, чтобы поддержать рынок — и своего друга-«дьявола»: «…Полиньяк обещал мне, что не станет подстрекать к государственному перевороту, то есть не сделает никаких шагов, которые будут вне закона, и останется верным своим министрам, так что я… купил ренты на 100 тысяч франков [3,3 млн по номиналу], потому что обещал ему: „Если вы останетесь в рамках закона, ручаюсь, что скоро начнется подъем“… Слово я сдержал, так как трехпроцентные… бумаги сейчас идут по 82,40, тогда как на открытии они стоили 81,40… Что ж, пока у нас нет парламента, правительство вполне может назначить нескольких новых министров, и тогда все как-то успокоится. Если нам удастся продержаться три месяца, все разрешится».

Джеймс был прав, полагая, что финансового краха можно на время избежать, хотя и не на три месяца; более того, трехпроцентные облигации росли и до 3 мая держались выше 84. И все же Джеймс находился не в том положении, чтобы одновременно поддерживать рынок и продавать необходимые пакеты рентных бумаг (хотя он и попытался продать часть, «чтобы никто не заподозрил, чем я занимаюсь»). Итак, еще до созыва нового парламента рынок продолжал проседать, а у братьев оставались не только четырехпроцентные облигации на 25 млн франков, но и примерно на 1,5 млн франков пятипроцентных и на 4,5 млн франков трехпроцентных бумаг. При этом они покупали пятипроцентные и 4,5-процентные облигации, соответственно, по 106,5 и 83,70. Начиная с мая росли их убытки. Однако ни Джеймсу, ни Натану еще не хотелось избавляться от ренты. Джеймс продолжал хвататься за соломинки, не желая думать о том, что политическая обстановка еще больше усугубится. В то же время на него возлагало надежды правительство. «Если вам не удастся предотвратить падение ценных бумаг, — сказал ему один министр, — все поверят, что будет государственный переворот, чего вы вполне справедливо и опасаетесь». И в самом деле, в период с 10 июня по 12 июля цены немного подросли. Однако к тому времени Ротшильды поняли, что настал предел их влиянию на рынок. Уврар и другие начали безостановочно играть на понижение.

Известие о том, что затеянная правительством алжирская экспедиция увенчалась успехом, — оно достигло Парижа в первую неделю июля — полностью нивелировалось результатами выборов, которые окончились сокрушительной победой оппозиции. Теперь единственная надежда, по словам Соломона, спешно приехавшего в Париж, чтобы помочь братьям, заключалась в том, что король достигнет компромисса с парламентом и бросит Полиньяка. Однако

Джеймс понимал, что это маловероятно: «Только что приехал Витроль [один из министров Полиньяка]; по его словам, в будущем месяце король предпримет очень жесткие меры, в результате которых жизнь парламента продлится… но теперь оппозицию поддерживают на сто депутатов больше, чем правительство. Что же может сделать парламент в такой ситуации? Разве в Англии, если правительство не пользуется поддержкой большинства, ему не приходится подать в отставку? А здесь король объявляет: „Я поддержу свое правительство“. Что же можно сделать? Поверь, дорогой Натан, я… теряю храбрость».

Через двенадцать дней храбрость совершенно его оставила: «Весь мир продает ренту… и все министры, включая министра финансов и министра внутренних дел, говорят мне: „Ротшильд, будьте осторожны! <…> Милый Натан, ты старый боец. Скажи по правде, разве ты тоже не боишься того, что может случиться, в конце концов?“»

Однако конец наступил еще до того, как Натан успел ответить. 26 июля Карл X подписал четыре указа (ордонанса Полиньяка). Согласно им распускалась палата представителей, ужесточалось избирательное право, еще больше ограничивалась свобода слова, а цензура восстанавливалась в полном объеме. На самом деле поводом для революции послужил первый указ: хотя в Париж прибыли немногие депутаты, либеральные журналисты, такие как Адольф Тьер из «Насьональ», не теряя времени, поносили действия правительства. Когда предприняли попытки закрыть три ведущие оппозиционные газеты, на улицы высыпали толпы народу. Старший сын Натана, Лайонел, в то время как раз приехал в Париж и стал очевидцем последовавшего затем замешательства. Его тогдашнее письмо отражает шаткость положения: «Только что кажется, что видишь начало революции, а в следующий миг — что очень скоро все снова будет в порядке… Сегодня все газеты вышли как обычно, что вызвало некоторую шумиху… перед всеми редакциями стоят солдаты и жандармы. Они захватили все редакции, а редакторов допрашивали в полиции; одного этого достаточно, чтобы породить беспорядки в любой свободной стране… разумеется, все лавки на тех улицах закрыты: в Пале-Рояль какой-то человек продавал… газеты. Его немедленно схватили, какие-то мальчишки и простые люди заступались за него, но через несколько минут все опять стихло. Ворота Пале-Рояль и лавок закрыты. Это обстоятельство само по себе ничтожное, но, когда оно станет известно в Лондоне, там все раздуют; перед всеми министерствами тоже стоят жандармы. Из-за всего этого ходят разные слухи. И все же мне не кажется, что дело окончится чем-то очень плохим… Сегодня будет митинг всех членов прошлого парламента; что они предпримут, невозможно сказать, но поговаривают, что они собираются провозгласить себя единственными истинными представителями народа и объявят, что без их санкции все, что сделано министрами, незаконно и что после 1 янв[аря]… не нужно будет платить налоги… таково мнение оппозиции, которая считает, что нас снова ждут ужасные времена… другая сторона, правительство, которое контролирует армию, считает, что они сумеют все удержать силой… единственное, папа, что королю в скором времени грозит опасность».

Однако к тому времени, как король подвергся опасности, было уже поздно. Через два дня ожесточенных стычек, во время которых погибли 800 протестующих и 200 солдат, верные Карлу X войска вытеснили из Парижа. Внезапно стали ненужными предложения посредничества со стороны таких умеренных либералов, как банкиры Жак Лаффит и Казимир Перье. Бесполезным было и запоздалое предложение короля отозвать ордонансы. Понимая, что столица на грани анархии, поспешно создавали новые учреждения, попахивающие 1790-ми гг.: муниципальный комитет и национальную гвардию, которую возглавил старый республиканский боевой конь Лафайет. Как Соломон встревоженно сообщал Меттерниху 30 июля, «триколор развевается на всех государственных зданиях». Лайонел описал мятежный Париж в эйфории: «Улицы переполнены людьми; все смеются и так веселы, как будто вернулись с танцулек; на площадях и скверах национальные гвардейцы и королевские войска, которые сложили оружие; они маршируют, и их радостно приветствует народ; на каждом углу триколоры, и у всех красно-сине-белые кокарды; через каждые сто шагов на бульварах и улицах спилили большие красивые деревья, и тротуары перегорожены грудами из деревьев и сломанных дверей, чтобы невозможно было пройти… эти баррикады, как их называют, не только на главных улицах, но и на всех маленьких, так что солдаты и артиллерия никуда не могут попасть».

Ничего удивительного, что Джеймс, которого историк Жюль Мишле в те дни мельком видел в карете, пребывал в мрачном настроении. Не приходится удивляться и тому, что он поспешил принять меры предосторожности, зарыв свои ценные бумаги в подвале дома Соломона в Сюрене.

Однако Джеймс выжил. Традиционно это объясняют тем, что он был искусным перебежчиком, однако действительность гораздо сложнее. Невозможно отрицать, что в июле 1830 г. он переметнулся на другую сторону с готовностью и облегчением. Он ничем существенным не помог уходящему режиму, за исключением того, что предложил Витролю убежище в сельской местности. На все просьбы о деньгах со стороны свергнутого монарха он отвечал отказом, пока не стало ясно, что он покидает страну. Более того, его племянник радовался свержению Карла: «Никогда еще Франция не переживала более славной недели, эти люди… вели себя так, что ими будет восхищаться каждый, и теперь они окажутся в числе первых государств… Произошедшее послужит хорошим уроком для других правительств». Позже, во время суда над Полиньяком, Джеймс не пролил ни слезинки: «Поверь, несмотря на все хорошее, что сделал для нас Полиньяк, лично я считаю: пусть он катится ко всем чертям». Кроме того, Джеймс поспешил распространить весть о том, что он оказал поддержку новому режиму, выделив 15 тысяч франков в помощь пострадавшим в уличных боях. Ансельм также внес свою лепту, вступив в национальную гвардию (буржуазные силы самообороны, которые семья весьма одобряла). Мало того, Джеймс даже одел своего трехлетнего сына Альфонса в миниатюрную гвардейскую форму. Правда, решение либералов предложить вначале должность наместника, а затем и корону герцогу Орлеанскому стало необычайной удачей для Джеймса; как мы видели, он уже успел «подружиться» с новым королем в 1820-е гг. С точки зрения Ротшильдов, конституционная монархия была предпочтительнее абсолютистского режима и гораздо лучше республики; как характерно выразился Соломон, наблюдая за тем, как Луи-Филипп во время коронации приносит присягу по слегка измененному уставу: «Слава Богу, что мы зашли так далеко и дело закончилось так хорошо, ибо иначе рентные бумаги не удержались бы на 79, но упали бы до 39, Боже, сохрани». Отношения Джеймса с некоторыми ключевыми фигурами нового правительства — особенно двумя банкирами, Лаффитом и Перье, — также оставались относительно неплохими, хотя уровень дружелюбия между конкурентами не стоит преувеличивать. Талейрана, ставшего душой дипломатии Луи-Филиппа в Лондоне, убедили положить деньги в банк Натана. Себастьяни, министр иностранных дел с конца 1830-х гг., находился с Джеймсом «на дружеской ноге». Джеймс заходил к нему «каждое утро»; отношения с де Броли, преемником Себастьяни, также были теплыми.

Выходит, Гейне в конечном счете был прав, когда говорил, что Джеймс «с самого начала высоко ценил политические способности Луи-Филиппа и… всегда оставался на дружеской ноге с этим политическим гроссмейстером». В самом деле, даже Дрюмон, писатель-антисемит более позднего времени, не слишком ошибался, когда ссылался на «близость» Джеймса и Луи-Филиппа, основанную на их общей «любви к деньгам»: известно, что в апреле 1840 г. Джеймс предоставил Луи-Филиппу персональный заем на сумму в два с лишним миллиона франков, и Гейне приписывал «большое внимание, какое [Ротшильду] уделяли при дворе», «тяжелому финансовому положению» короля. Хотя Стендаль вряд ли взял за образец Джеймса для своего остроумного и располагающего большими связями «месье Левена», как иногда утверждают, — так, его персонаж не еврей и выражается по-французски гораздо изящнее Джеймса. Однако его политическое влияние, описанное Стендалем, очень похоже на то, каким располагал Джеймс в то время, когда писался роман (1836)[90]. «В газетах столько пишут о министрах, которые спекулируют вместе с нами, — сообщал Лайонел в 1834 г., — что им не нравится принимать нас каждый день». В личной переписке Ротшильды дают оценку подобным статьям в прессе; судя по всему, если их авторы и преувеличивали, то лишь в небольшой степени. Так, по сведениям из одного австрийского источника, «во всех министерствах и во всех департаментах у него [Ротшильда] свои креатуры любых чинов, которые снабжают его всевозможными сведениями». В то же время социальные барьеры, еще существовавшие в эпоху Реставрации, в годы правления «короля-гражданина» почти исчезли: члены королевской семьи, а также министры и послы с радостью принимали приглашения Джеймса на званые ужины, балы и на охоту.

И все же уютные отношения, которые сложились у Джеймса с режимом Луи-Филиппа в 1830-е гг., не должны затмевать для нас то, что, по крайней мере до 1833 г., Ротшильды совсем не были убеждены в долговечности режима. На то у них имелись веские основания. Перед глазами у всех был пример Испании, где много лет тянулась гражданская война между соперничающими претендентами на престол. Что еще важнее, недавняя история Франции не позволяла сторонникам конституционной монархии питать большие надежды. Всякий раз, как толпы высыпали на улицы Парижа — например, в октябре 1830 г., когда раздавались призывы казнить Полиньяка, — многие боялись, что республиканцы свергнут монархию. В декабре появилась необходимость в «мерах предосторожности»: Джеймса предупредили, «что они [республиканцы] намерены сегодня напасть на дом и забрать все». Отношение Лайонела трудно не назвать реалистичным: «Эта партия, хотя и не очень велика, выглядит гораздо внушительнее из-за своего активного поведения. Они пользуются всей пеной первой революции и желают, чтобы новая революция походила на нее во всех отношениях, — это многих пугает».

Очевидцы, настроенные более пессимистично, например прусский посол Вертер, предупреждали Джеймса, что Луи-Филипп «кончит так же, как и Людовик XVI». «Прежняя революция начиналась так же, — уверяли Джеймса гости, пришедшие к нему на ужин, — и теперешнее положение все больше выглядит зловеще похожим. Мы не понимаем, как кто-либо здесь может чувствовать себя в безопасности, и удивлены, что вы, такой богатый человек, собираетесь остаться во Франции, где никто понятия не имеет, что принесет следующий день». Конечно, Джеймсу приходилось опасаться не только новой республики. У него еще свежи были недавние воспоминания об имперской славе, которую хотели возродить не такие многочисленные бонапартисты. Наконец, возникло новое явление: беспорядки среди рабочего класса, которые периодически вспыхивали не только в Париже, но и в Лионе и других промышленных центрах, о чем Ротшильды на том этапе почти ничего не знали.

На современников произвело большое впечатление, насколько быстро Джеймс возобновил пышные приемы, которыми он славился. Так, уже 15 января 1831 г. он устроил «многолюдный и блестящий» бал. Прошел всего день после яростного антиклерикального мятежа, и, по свидетельству австрийского посла, когда гости Ротшильда танцевали, город еще гудел от «Марсельезы». Сын Луи-Филиппа, герцог Орлеанский, передал через адъютанта свои извинения — он не смог прийти, так как должен быть во главе своего полка на улицах, где провозгласили республику.

«Мадам де Ротшильд умирала от страха, представляя разграбление своего дома; несмотря на это, мы продолжали танцевать. Когда я пригласил мадемуазель де Лаборд на галоп, ее мать сказала, что зарево, которое видно из окон, — не что иное, как дом епископа в Конфлане, который подожгли мятежники.

„Ужасно, да, очень страшно, — ответила ее дочь. — Но давайте сегодня танцевать, пока можно. Если правда, что завтра у нас будет республика, значит, конец пирам и балам на целую вечность“… Бал продолжался до четырех часов ночи, и никаких трудностей не возникло. Месье де Ротшильд, несмотря на огромное желание выглядеть веселым, в глубине души печален, так как его деньги тают в хранилищах, как льдинки на жаре».

Сочетание внешней бравады и внутренней настороженности продолжалось до тех пор, пока на улицах Парижа не прекращались стычки. На светских мероприятиях царило напряженное настроение. В январе 1832 г. герцог Орлеанский оскорбился, услышав, как один гость-легитимист на приеме у Джеймса, говоря о нем, называет его прозвище «Цыпленок» — правда, несмотря на это, от визитов на улицу Лаффита герцог не отказался.

Даже в периоды относительного спокойствия французская политика казалась неустойчивой — особенно Ротшильдам, выросшим в Лондоне. Перемены в правительстве во Франции происходили гораздо чаще, чем в Англии, как и трения между королем и парламентом. За всеми замысловатыми сменами политического курса необходимо было пристально следить, ведь, как выразился Джеймс, «многое зависит от того, какого сорта правительство мы получим». Так, в феврале 1831 г. встревоженный Джеймс просил у Луи-Филиппа подтверждения, что вслед за уходящим в отставку правительством Лаффита не придет более либеральный кабинет министров. Их с Лайонелом «утешило» известие о том, что самым вероятным преемником Лаффита станет еще один банкир, Перье, и что Перье намеревается ограничить прямое влияние короля на политику. Как оказалось, та замена стала одним из самых важных политических шагов. Причем Джеймс уверял, что он лично стоит за этой заменой. Правда, влияние Перье на государственную власть оставалось незначительным. В июле 1831 г., когда, к сожалению, выборы совпали с годовщиной революции, вернулась политическая нестабильность. Лаффит, ставший председателем палаты депутатов, выиграл выборы лишь с незначительным перевесом. Когда Перье тем не менее подал в отставку, Джеймс пришел в ужас и испытал огромное облегчение после того, как всего через несколько дней Перье вернулся на свой пост. Весь 1831 г. письма из Парижа посвящены состоянию правительства — особенно переживаемым трудностям в связи с реформой верхней палаты Национального собрания. Тревогу парижских Ротшильдов в тот период можно сравнить лишь с тревогой любящих родственников, которые собрались у постели близкого человека. В июне 1831 г. карикатурист Делапорт живо подметил изменчивость французской политики, изобразив ее в виде парка развлечений. Слева Джеймс и Уврар качаются на качелях; в центре Перье пытается попасть на «динамометр, или испытание силы для применения и в назидание министрам»; справа без сознания развалился Луи-Филипп (см. ил. 8.1).

К сожалению, сравнение правительства с тяжелобольным стало реальностью весной 1832 г., когда Лайонелу уже казалось, что внутри страны все стабилизировалось. Как и опасался Соломон, «неприятно было признавать», что стабильность зависела «исключительно от одной личности». Подобная зависимость внезапно в полной мере прояснилась, когда Париж поразила эпидемия холеры. В 1831–1832 гг. холера распространялась к западу от России и унесла жизни 18 тысяч человек. Эпидемия вызвала не только новые бунты в городе и «полный паралич» на бирже; она, помимо всего прочего, поразила самого Перье. Джеймсу снова пришлось публично демонстрировать свою уверенность в завтрашнем дне: он остался в Париже, хотя тысячи богатых парижан бежали в сельскую местность. Помимо смерти премьер-министра (16 мая), еще один удар по политической стабильности нанесла высадка на юге страны герцогини Беррийской из династии Бурбонов. До ноября над страной нависала угроза «карлистской» гражданской войны, которая была устранена лишь после ареста герцогини. Тем временем в Париже продолжались выступления и мятежи республиканцев, — в том числе мятеж после похорон генерала Ламарка, павшего еще одной жертвой холеры.

8.1. А. Делапорт. Джеймс де Ротшильд и Луи-Филипп. «Карикатюр»,№ 67 (23 июня 1831 г.)

Хотя после 1832 г. Джеймс и Лайонел все больше убеждались в том, что режиму ничто не угрожает, — они тепло приветствовали все юридические ограничения, накладываемые на деятельность республиканцев, — в 1830-е гг. по Франции то и дело прокатывались политические кризисы разной степени интенсивности. Если не считать периодических кризисов кабмина, можно перечислить несколько покушений на жизнь короля, восстание рабочих в Лионе в 1834 г., неудачный республиканский переворот в 1839 г. и такое же неудачное бонапартистское вторжение в 1840 г.

Впрочем, при ближайшем рассмотрении оказывается, что отношения Ротшильдов и Июльской монархии были близкими лишь на поверхности; как становится ясным из личной переписки Джеймса, он считал и Луи-Филиппа, и большинство его министров некомпетентными. Короля он называл «двуличным»; министра финансов Юманна — «ослом»; Тьера — «маленьким человечком» и т. д. «Итак, мой милый Амшель, — без обиняков писал Джеймс в начале 1839 г., после отставки очередного кабинета, — могу тебя заверить, что через два года прежние министры снова вернутся на свои посты, потому что наши французские министры похожи на салфетки: после некоторого периода времени им требуется стирка, а отдохнув, они опять [как новенькие]…»

Презрение Джеймса было вызвано собственным неприятным экономическим опытом в годы революции. С мая 1830 по апрель 1831 г. цена трех- и четырехпроцентных рентных бумаг неумолимо ползла вниз и достигла низшей точки в 46 и 75 соответственно, упав на 30–40 % (см. ил. 8.2). И это несмотря на закрытие биржи в дни Июльской революции и вливания 50 млн франков Банком Франции в августе. Только в конце 1831 г. рынки показали первые признаки стабилизации. Учитывая, что накануне кризиса Джеймс и Натан держали в общей сложности на 6 млн франков «номинала» двух видов ценных бумаг, за которые они заплатили 5,36 млн франков, они потеряли на одной только ренте не менее 2,1 млн франков (86 тысяч ф. ст.). Часть своих бумаг Джеймсу удалось продать до того, как цена на них достигла дна, но, как и прежде, он не спешил минимизировать ущерб. «Мы сидим на миске супа, и должны теперь ждать, когда он приготовится, — писал он Натану в конце августа. — Каждый день на продажу предлагают много рентных бумаг, но покупателей на них не найти… Надеюсь, что они пойдут вверх, по милости Божией, и тогда нужно будет от них избавляться. У меня больше нет прежней уверенности, и пройдет еще много времени, прежде чем снова вернется былое чувство доверия».

Джеймс, Лайонел и даже Ханна — она поспешила в Париж, чтобы присутствовать при родах дочери, — как загипнотизированные следили за ежечасными колебаниями рынка, тщетно ожидая, когда кризис «пройдет»[91]. Более того, Джеймс снова начал скупать ренту в надежде стабилизировать рынок: к ноябрю 1830 г. он купил их на общую сумму в 30 млн франков (номинал). И все же рента падала. «У нас, — сетовал он, — на шее висит слишком много рентных бумаг; мы не в состоянии конкурировать со спекулянтами на одном уровне». Через пять месяцев Лайонел признался отцу: «Все время нас так вводили в заблуждение обилие денег, дефицит ценных бумаг и миролюбивые заверения короля, что мы никак не могли решиться продавать». Ансельм в письме из Берлина призывал к окончательной ликвидации ренты, прежде чем она еще просядет. После долгих отказов — «я не могу смириться с потерей 40 процентов» — в марте 1831 г. Джеймс в конце концов вынужден был продавать ренту по низшей цене на рынке. «К сожалению, — сообщал он Натану, вторя Аппоньи, — мое состояние растаяло, потому что я реализовал [то есть продавал]. Он уверял, что настолько „истощил“ свой капитал, „что мне не хочется даже смотреть на баланс“».

8.2. Цена трех- и четырехпроцентных рентных бумаг, май 1830 — май 1831 гг.

Более того, крах французской ренты повлиял на другие ценные бумаги. На немецкой карикатуре 1831 г. изображены четверо Ротшильдов («жителей захолустья», названных в честь воображаемого немецкого городка Крэвинкель), которые тщетно пытаются удержать падающие облигации «на лету» с помощью мехов (см. ил. 8.3). Невозможно точно определить размер потерь, понесенный в то время Парижским домом, поскольку отчеты того времени не сохранились; но для Лондонского дома общие убытки в 1830 г. составили более 56 тысяч ф. ст., 5 % всего капитала дома, и можно смело предположить, что на другой стороне Ла-Манша убытки были еще больше. Сравнимые потери обанкротили Лаффита, чей банк рухнул одновременно со взлетом его политической карьеры.

Джеймсу также пришлось пережить немало неприятностей. В ноябре 1830 г. он вынужден был приостановить выплаты по облигациям дореволюционного государственного займа. Он не мог отрицать, что «этот проклятый Уврар» занял на бирже его место главенствующей фигуры: «Последние полгода этого человека преследует удача, и потому весь мир поступает так же, как и он… Какой бы шаг он ни делал, вся фондовая биржа следует его примеру». Когда Джеймс в марте 1831 г. захотел принять участие в новом государственном займе, еще один старый конкурент ответил ему прямо и откровенно: «Уже несколько месяцев, — сообщил ему Оттингер, — ваше учреждение больше не производит то же положительное впечатление [как в прошлом] на общественное мнение»[92]. Джеймс счел своим долгом поговорить с другими банкирами «в жестком тоне и „показать клыки“; они должны усвоить, что с нами нельзя обращаться бесцеремонно». Но прошло еще некоторое время, прежде чем ему удалось восстановить доверие к себе во французском финансовом мире. Более того, Лайонел начал замечать в своем дяде признаки растерянности. «Дядю Джеймса настолько потрясла революция, — признавался он в письме отцу, — что, уверяю тебя, он уже не тот, что прежде… если он видит, что все выглядит хорошо, он говорит, что мы должны вернуться к старым ценам, а если все наоборот и р[ентные бумаги] падают, он немедленно пугается и продает их по самой низкой цене».

83. Неизвестный автор. Жители захолустья пытаются удержать бумаги в воздухе (1830–1831)

Сам Джеймс в 1831 г. все больше делался фаталистом. «Теперь можно ожидать долгие годы беспорядков здесь, во Франции, — мрачно предрекал он в июльском письме к Натану, — и, как ни прискорбно, боюсь, здесь мы потеряем свое состояние, и нет надежды предотвратить это, потому что люди никогда не знают, чего они хотят». «Уже некоторое время я очень болен, — писал он через месяц, прося Ансельма, сына Соломона, вернуться в Париж и помочь ему. — Каждый день у нас новая паника, и каждый день по нас бьют новые сюрпризы. За хорошей новостью следует падение, а плохая новость приносит за собой подъем. Ночью ложишься спать, и вдруг просыпаешься от ужасного грохота барабанов на улице. „Пожалуйста, прячьте все ценности без отлагательств“. <…> Уверяю тебя… у меня дрожат руки, ибо происходящее отражается на мне очень плохо. Стоит мне что-то купить, как цены падают. Как только я продаю, цены взлетают вверх. Это совершенно отвратительно».

В октябре он чувствовал себя «полусумасшедшим», «нервным» и одиноким: «Мир спекулирует против меня, а я спекулирую против всего мира». И только к началу 1832 г. к Джеймсу начала возвращаться прежняя уверенность. Любопытно, но он, похоже, радовался тому, что благополучно пережил эпидемию холеры, и был приятно удивлен, когда смерть Перье вызвала лишь небольшое падение на рынке. Только летом, убедившись, что обстановка стабилизировалась, он согласился уехать в свой загородный дом в Булони, где слег в состоянии полного истощения.

Консоли и конституция

Главную роль в том, что Джеймс все же пережил финансовый кризис, сыграли другие дома Ротшильдов, которые выручили его из беды. Здесь, не впервые, многонациональный характер банка оказался бесценным источником силы. Едва услышав о том, что происходит в Париже, Натан поспешил купить и занять большое количество серебра и золота в Английском банке — только золота он купил на 779 тысяч ф. ст. — и немедленно переслать его брату. Вот что имел в виду Джеймс, когда неоднократно восхвалял «порядочность» Натана: благодаря поступку брата он и дальше мог производить выплаты французскому казначейству по условиям договора о займе, заключенного ранее в том же году. Тем самым он демонстрировал свою финансовую мощь. Как с гордостью писала мужу Ханна, «твои усилия по присылке стольких денег доставляют огромную радость… Ты, милый Ротшильд, повел себя просто замечательно, и все тобой очень довольны». Одна из причин, по которой Натан сумел выручить брата, заключалась в том, что, как позже написали в «Таймс», ему удалось продать значительную часть собственных четырехпроцентных рентных бумаг до начала революции[93]. Лондонский дом еще раз поддержал Париж в марте 1831 г., когда Джеймс пытался принять участие в новом французском займе: возможность доступа на лондонский рынок оставалась крупным козырем Джеймса в Париже. Судя по всему, Неаполитанский дом тоже помог ему, прислав серебро; судя по сохранившимся отчетам, революция не повлияла на полугодовую прибыль. Косвенно в его пользу сработало и то обстоятельство, что Франкфуртский и Венский дома сохранили прочные позиции.

Конечно, если бы революционная волна 1830–1832 гг. повлияла на другие дома Ротшильдов так же непосредственно, как на Парижский дом, они не отделались бы так легко. Необходимо заметить, что такое вполне могло произойти. В 1830 г. многие боялись, что Неаполь снова станет жертвой революции, как и Папская область, и эхо ее в Германии, возможно, отзовется даже громче, чем в Вене. Кстати, в ноябре 1830 г. Соломон признавался Генцу, что он «на миллион [гульденов] беднее, чем был полгода назад». И во Франкфурте имелись основания для беспокойства, не в последнюю очередь из-за событий в соседнем Гессен-Касселе. Курфюрст Вильгельм II, в 1821 г. сменивший на престоле своего отца, был одним из тех правителей, которые потерпели крушение в 1830 г., когда гражданские ассамблеи в Касселе, Ганау и Фульде потребовали созыва парламента (ландтага). Первоначально главным яблоком раздора стало открытое сожительство Вильгельма со своей любовницей; но, судя по грабежам таможен на границе княжества, некоторую роль сыграли и экономические трудности. С 1823 г. курфюрст не обращался к Ротшильдам за финансовой помощью. Однако в разгар кризиса 1830 г. его чиновники обратились к Амшелю за небольшой ссудой в размере 150 тысяч гульденов. Как выразился премьер-министр Вильгельма: «Ваши покорные слуги сейчас не в том положении, чтобы предлагать взять ссуду, которая нужна нам срочно, иначе как через Дом Ротшильдов». И они не были единственными: подобные просьбы поступали со стороны Ганновера, Вюртемберга и Ольденбурга, также оказавшихся в трудном положении. Учитывая растущий риск революций в Германии по французскому образцу, Амшель приготовился ссудить курфюрсту всего 100 тысяч гульденов.

Однако, когда в Гессен-Касселе в качестве соправителя утвердили сына курфюрста, Фредерика Вильгельма, и приняли конституцию, самую либеральную в Германии на то время, отношение Амшеля к прежним друзьям изменилось. В 1831 г. он предоставил новому режиму два займа на общую сумму в 1,35 млн гульденов. Во многом его поступок был аналогичен переходу Джеймса от Карла X на сторону Луи-Филиппа в Париже. И, как во Франции, прошло совсем немного времени, прежде чем самые прогрессивные либералы разочаровались в новом правителе. И все-таки Амшель поддерживал нового правителя, хотя его популярность и падала, совсем как Джеймс поддерживал Луи-Филиппа. Он продолжал играть роль банкира для Фредерика Вильгельма и его непопулярной в народе жены[94] даже после того, как правительство Гессена (под руководством решительного противника либерализма Людвига Хассенпфлюга) вернулось к прежнему курсу, который неизбежно вел к запутанному конституционному кризису. Короче говоря, Амшель чувствовал, куда дует ветер. Очевидно, он и его братья не питали особого почтения к различным немецким правителям, которые пытались сохранить традиционную власть. Соломон советовал Амшелю «не обращать внимания на декламации и дискуссии» правителя Вюртемберга, «так как я знаю этого принца лучше, чем ты: взгляды у него всегда неправильные, мнения всегда меняются, и не имеет значения, храбр он или труслив, так как я больше положусь на мнение ребенка, чем на мнение этого принца». Представители Франкфуртского дома не огорчились, когда в Германии проявилось влияние Меттерниха. Это произошло после революционных выступлений 1832 г., получивших название «Хамбахский праздник», когда ведущие представители либералов и граждане всех сословий выступили с требованиями свободы печати, собраний и слова, за укрепление гражданских прав, религиозную терпимость и национальное единство. Даже эта очень скромная немецкая революция стоила Амшелю денег, как выяснил Энтони, посетив Франкфурт. Провал «франкфуртского путча», предпринятого небольшой и некомпетентной группой радикалов в апреле 1833 г., стал явным признаком того, что революционная волна спадает.

И на долю Натана в Лондоне также пришлась политическая нестабильность. Конечно, события в Великобритании невозможно сравнивать с революциями в континентальной Европе. Тем не менее было бы ошибкой не замечать параллелей между британской избирательной реформой с одной стороны и французской революцией — с другой, не в последнюю очередь из-за того, что современники прекрасно видели сходство и никак не были уверены, что первое не станет поводом для второго. Вопросы, стоявшие во главе угла, также не очень различались. Свобода печати; сокращение религиозных ограничений в политической жизни (что уже породило серьезный политический кризис в 1829 г.); расширение числа лиц, имеющих право голоса; конституционное положение королевской семьи, сходное с министрами, и уравнивание верхней и нижней палат парламента. Кроме того, и в Лондоне свирепствовала холера[95]. Что еще важнее, финансовые последствия политического кризиса в Лондоне очень напоминали парижские, пусть и не стали столь разительными. Будь кризис избирательной реформы в Великобритании хотя бы чуть более серьезным, Натан не сумел бы с такой легкостью оказать помощь Джеймсу.

Из Парижа вначале казалось невероятным, что кабинет министров графа Грея удержится. Более того, 5 марта 1831 г., через четыре дня после того, как лорд Джон Рассел представил проект парламентского акта, Джеймс в письме Соломону уверял, что «к власти придут Пиль, Палмерстон и Веллингтон». Но, как оказалось, его друзья-тори принимали желаемое за действительное (источником этой новости был Херрис). Джеймс, со своей стороны, был более склонен полагать, что готовится английская революция, вроде той, какую пережил он сам год назад, «потому что, если закон пройдет, в нем усмотрят роковой удар по Англии. С другой стороны, если закон не пройдет, можно ожидать больших беспорядков». Когда в апреле парламент был распущен, у Джеймса возникло ощущение дежавю. Как он писал Лайонелу: «Если парламентский акт пройдет, он принесет те же результаты, что и здешняя революция: король хотел отобрать у народа все его права, что и вызвало революцию. В Англии король дает народу больше, чем их права, последствия чего будут такими же дурными, как и противоположные действия». То же самое он напрямую писал Натану: «Возможно, я ошибаюсь, но первое впечатление, которое произвел на меня роспуск парламента в Англии, было таким же… как роспуск нашего парламента… вначале никто не считал это поводом для беспокойства, но потом мы упали процентов на 30, и я от всей души надеюсь, что на сей раз то же самое не повторится в Англии. Но я очень тревожусь… Давай приступим к повседневной работе. Я совсем не доволен ситуацией в Англии».

С точки зрения Джеймса, «сильно выросла враждебность по отношению к имущим классам, а Англия до сих пор была сильна лишь потому, что оно [правительство] пользовалось поддержкой имущего класса». Избирательная реформа могла показаться умеренной, но «сторонники… реформы почти наверняка позже начнут выдвигать новые требования». Он страстно желал, чтобы Англия «положила конец развитию бесславного либерального духа». «Плебеи считают, что избирательная реформа даст им [бесплатные] средства к существованию, — предупреждал он Натана, — и совсем как здесь, они в глубине души революционеры. Как только избирательную реформу примут, они выдвинут новые требования». Восстания в Бристоле и других местах в октябре 1831 г. как будто подтверждали его диагноз.

Лайонел признавал, что существует параллель между Францией и Англией: «У нас была революция, а теперь тихо; у вас в Англии революция в разгаре, и вы должны ждать, пока все не закончится». Впрочем, он гораздо меньше беспокоился из-за текущих событий, чем его дядя. Отчасти такое отношение стало отражением его либерального склада ума. «Я очень рад, что… избирательная реформа почти не возымела действия на некоторых представителей аристократии, — делился он в красноречивом письме родителям. — Что и хорошо, некоторые из этих великих людей в самом деле нестерпимы… с огромной разницей, которую они всегда делают между разными классами, скоро будет покончено, и общество в Англии будет больше напоминать такое, как здесь, что гораздо приятнее». Здесь можно видеть явную перекличку с Невшателем, персонажем Дизраэли («Итак; мы, люди Сити, должны понять, что мы можем сделать против герцогов»).

Но Лайонелу также свойственны были прагматические соображения: его взгляды гораздо больше связаны с перспективами избирательной реформы и ее влиянием на курс государственных облигаций. С января 1830 г. (когда они шли по 95,6) до марта 1831 г. (75,4) цена консолей упала на 20 % — не такое резкое падение, как в Париже, и все же существенное. Самое резкое падение наблюдалось с октября 1830 г. по январь следующего года (см. ил. 8.4), но до 1834 г. цены оставались ниже среднего уровня 1829 г. (91).

8.4. Еженедельная цена закрытия на трехпроцентные консоли

Хотя обитатели Сити придавали такое же важное значение международному положению, как и обитатели Парижской биржи, большую роль в кризисе играли и внутренние факторы. Так, печально известная речь герцога Веллингтона, произнесенная 11 ноября и направленная против реформы, спровоцировала падение консолей более чем на шесть пунктов, хотя само падение началось за два месяца до того. В то же время — что представляло в Англии большую проблему, чем во Франции, — в 1830–1831 гг. наблюдалось резкое ужесточение валютно-денежной политики. Резервы Английского банка сократились, что вдохновило радикала Фрэнсиса Плейса на его знаменитый лозунг для следующего года: «Остановите герцога; забирайте золото!» Короче говоря, начало казаться, будто финансовые рынки поддерживают избирательную реформу. В Париже Джеймс усмотрел связь уже в марте 1831 г., сразу после того, как парламентский акт прошел во втором чтении с перевесом в один голос. «То, что реформаторы побеждают, — писал он в начале мая, — в настоящее время может иметь лишь положительное действие и вызвать рост акций». Лайонел согласился, ожидая, что принятие закона возымеет «очень большое действие»; он также высказывался за появление новых пэров, чтобы законопроект скорее прошел палату лордов. Оба были готовы к тому, что палата лордов отклонит законопроект, что породит дальнейшее падение цен.

Зато тот, кто находился на месте событий, был не так склонен усмотреть связь между избирательной реформой и финансовым оздоровлением. Отчасти дело объяснялось тем, что отождествление Натана с Веллингтоном — из-за чего демонстранты били ему окна — инстинктивно делало его противником реформы. Однако другой причиной можно назвать то, что после марта 1831 г. лондонский рынок казался более устойчивым, чем парижский. Более того, даже в октябре 1831 г., когда палата лордов отклонила реформу, цена консолей оставалась относительно стабильной. Это озадачило даже некоторых членов британского правительства. Через месяц, когда вице-президент Торговой палаты Ч. П. Томсон ужинал у Джеймса, он объявил: «Хвала небесам, я вложил часть своих денег в иностранные акции, но считаю, что наша страна очень больна, и меня удивляет, что акции стоят так высоко». Тем не менее, судя по всему, к февралю 1832 г. Натан смирился с тем, что избирательная реформа непременно пройдет. Иначе невозможно истолковать его отношение к последующим событиям, когда Веллингтона призвали сформировать антиреформаторское правительство после отказа Вильгельма IV создать 50 новых пэров. Как говорил герцогу Чарлз Арбетнот, «Ротшильд… сказал, что, если вы, как только выступите в парламенте, предадите огласке… что, каково бы ни было ваше мнение о реформе, вы решили не разочаровать ожиданий, которые на нее возлагают… вы преодолеете все трудности. По его словам, состоятельные люди тревожатся, не вызовет ли беспорядки противодействие реформе… Он заверил меня, что в целом все считают, что вы преодолеете трудности, если все успокоятся… и если, держа бразды правления, вы решите удерживать их и дальше. Он же… решил держать акции до последнего, и он уверен, что его ждет успех».

Или, как по существу подытожил доводы Натана Мозес Монтефиоре, герцог должен «сформировать либеральное правительство и… согласившись на некоторые реформы… он пойдет в ногу со всем миром, ибо весь мир не захочет идти в ногу с ним». Так косвенным путем Веллингтону намекали, что он должен признать себя побежденным, что он и сделал через два дня.

Что заставило Натана передумать? Напрашивается очевидный ответ: он искренне боялся еще одного финансового кризиса того же рода, из-за которого осенью прошлого года Веллингтон лишился своего поста. Цена на консоли тогда уже слегка упала — с 85 9 мая до 83,25 12 мая — и возможно, как подозревали некоторые современники, Натан также предупреждал Веллингтона о возобновлении «набега» на резервы Английского банка. И все же «паника» в Париже оказалась не такой большой, как казалось Лайонелу, а предсказания, что возвращение Грея вызовет рост цен на консоли «до прежнего уровня», не сбылось. Более того, на консоли едва ли повлияли сами по себе отставка герцога или принятие парламентского акта об избирательной реформе; наоборот, на следующий день они немного упали после того, как было получено согласие короля. Еще одно возможное объяснение заключается в том, что британские Ротшильды пережили своего рода политическое обращение. Как мы видели, есть некоторые доказательства того, что уже с 1829 г. Натан, его жена и его дети сменили политические взгляды из-за противодействия тори еврейской эмансипации. Вдобавок казалось, что виги лучше способны справляться с новыми угрозами, которые представляли ирландский католицизм и английский радикализм. Во всяком случае, после победы вигов в 1832 г. Энтони и Лайонел испытывали искреннее воодушевление. И наоборот, нет никаких доказательств, что Ротшильды поддерживали Пиля, который, в основном по требованию короля, попытался сформировать правительство в 1834 г. Немаловажно и то, что Натан хотел получить заем на 15 млн ф. ст., который предназначался для компенсации рабовладельцам после отмены рабства. Часто цитируют воспоминания Бакстона о Натане; но редко принимают во внимание значение их совместных ужинов. Более того, Бакстон возглавлял Общество за отмену рабства, и его встреча с Натаном состоялась сразу после того, как прошел закон об освобождении рабов. Совсем как Джеймс, который быстро стал действовать заодно с либералами-доктрине-рами после революции во Франции, Натан, судя по всему, понял, что в Англии истинными реформаторами являются виги.

Таким образом, Гейне, несомненно, преувеличивал, называя «Ротшильда» революционером. Однако он оказался совершенно прав, подметив полную несклонность братьев к политике реакции. Когда начинались реформы — даже если их принимали в результате насилия, — Ротшильды их принимали.

Глава 9

Оковы мира (1830–1833)

Те, кто хотят войны, несомненно, обратятся к другим банкирам.

Фридрих Генц, 1830 г.

Несмотря на легкость, с какой Ротшильды переметнулись от Бурбонов к герцогам Орлеанским, от тори к вигам, они бы не пережили революцию 1830 г., если бы лишь приспосабливались к переменам во внутренней политике разных стран. Дело в том, что внутренняя угроза — та угроза, которая побудила Джеймса зарыть облигации в саду в Сюрене, — во многом представляла меньшее зло, что и доказали революции того периода. Куда более серьезным с финансовой точки зрения было опасение, что революции опосредованно приведут к войне между великими державами. В личной переписке того периода больше всего поражает то, что Ротшильды по-настоящему боялись войны, хотя и нетрудно понять — почему. Революция или даже кризис избирательной реформы в первую очередь влияли на облигации в одной отдельно взятой стране. Война вызвала бы резкое падение цен на все государственные облигации на всех рынках. Внутреннему кризису в Париже можно было противостоять при том условии, что в Лондоне, Франкфурте, Вене и Неаполе будет спокойно. Зато общеевропейская война поразила бы все пять домов одновременно. Судя по переписке Ротшильдов того периода, в 1830–1832 гг. война была для них темой первостепенной важности. «Ты даже не представляешь, что будет, если у нас, Боже упаси, начнется война, — писал Джеймс в октябре 1830 г., — ибо в таком случае все ценные бумаги так упадут в цене, что невозможно будет ничего продать». Через месяц он пытался оценить риск: «У нас 900 тысяч рентных бумаг [на 30 млн франков по номиналу]; если сохранится мир, они будут стоить 75 процентов, в случае же войны они упадут до 45 процентов… Убежден, что, если сохранится мир, рентные бумаги за три месяца подрастут по крайней мере на 10 процентов…»

Это объясняет, почему столько современников верили, что Ротшильды не только склонялись к миру, но и пользовались своим финансовым влиянием для его поддержания. Например, Людвиг Бёрне недвусмысленно заявлял, что продажа Ротшильдами австрийских государственных облигаций ограничила Меттерниху простор для дипломатического маневра в 1831 г., когда князю очень хотелось силой сдержать распространение революции не только в Италии, но и в Бельгии. Кроме того, Бёрне намекал: Ротшильдам хотелось, чтобы Франция вела более миролюбивую политику по отношению к Австрии. «Если бы дом Ротшильдов сидел на французском престоле, мир был бы избавлен от ужаса большой войны между влиятельным домом и домом Габсбургов». Такие же утверждения делали и люди, располагавшие конфиденциальной политической информацией, например австрийский дипломат князь Прокеш фон Остен в декабре 1830 г.: «Вопрос связан со способами и средствами, и то, что говорит Ротшильд, имеет решающее значение, а он не даст денег на войну». Через два года австрийский министр финансов барон Кюбек называл Соломона синонимом «мира». Давление Ротшильдов ощущала на себе не только Австрия: Меттерних и Аппоньи, его посол в Париже, утверждали, что французское правительство еще более подвержено влиянию банкирского дома. Уже в 1828 г. князь Пюклер сравнивал исток Темзы «с Наполеоном, который, рожденный в безвестности в Аяччо, заставил дрожать все троны на земле… лавина, которая обрушивается от лапки скворца, а через пять минут накрывает деревню — и… Ротшильдом, чей отец торговал лентами, но без кого ни одна власть в сегодняшней Европе не способна вести войну». Прусский дипломат Ахим фон Арним говорил примерно то же самое в 1840-х гг., когда размышлял о том, сколь мало государств не скованы «золотыми цепями этого дома».

Такие утверждения очень быстро стали неотделимы от мифа о Ротшильдах. В своем антисемитском трактате «Евреи — короли эпохи» (1846) Альфонс Туссенель выразился кратко: «Евреи спекулируют миром, поэтому он на подъеме, и это объясняет, почему мир в Европе сохраняется уже пятнадцать лет». Позже литераторы выражались еще лаконичнее. И Капфиг, и Ширак приписывали Ротшильду следующие слова: «Войны не будет, потому что Ротшильды ее не хотят». По мнению Мортона, «братья стали самыми воинственными пацифистами всех времен». Гутле Ротшильд часто приписывают такое заявление: «До войны не дойдет; мои сыновья не дадут на нее денег».

Публично братья даже поощряли подобные высказывания, так как благодаря им они выглядели и всемогущими, и милосердными. «Знаете, кто во Франции вице-король и даже король? — спрашивала графиня Нессельроде своего мужа в декабре 1840 г. — Ротшильд! У него за ужином совсем недавно мы с ним… долго беседовали; ничего ему не говоря и не выдавая своих взглядов, я вынудила его выражаться свободно. Ему надоел [французский премьер] Тьер, а что касается его министров — „Я знаю их всех, — сказал он. — Я вижу их каждый день, и, как только догадываюсь, что курс, которым они следуют, противоположен интересам правительств, я иду к королю, с которым я вижусь когда захочу, и сообщаю ему о своих наблюдениях. Поскольку он понимает, что мне есть что терять и что я желаю единственно мира, он всецело доверяет мне, прислушивается ко мне и учитывает все, что я ему говорю“».

Хвастал ли Джеймс во время застольной беседы — подобно Натану, которого слышал князь Пюклер в 1820-е гг.? Подтверждает ли личная переписка братьев то, что они использовали свое влияние для поддержания мира после 1829 г.?

Здесь необходимо провести различие между использованием Ротшильдами финансового рычага — главным образом, их способности отказать в займах тем правительствам, которые замышляли войну, — и менее осязаемым влиянием, которое Ротшильды могли употреблять, выступая в качестве дополнительного канала дипломатической связи. Значение этой второй функции стремительно возросло в ходе 1830-х гг., хотя получило развитие еще в предыдущее десятилетие. По существу, сановники и дипломаты начали пользоваться системой сообщения Ротшильдов по двум причинам: потому что она была быстрее официальной системы курьеров, которых использовали для доставки дипломатической корреспонденции, и потому что с их помощью неофициальные сведения можно было переправлять из одной страны в другую как бы косвенно, в личной переписке братьев. Нетрудно догадаться, почему братья охотно предоставляли такие услуги: благодаря этому они заранее узнавали о политике других государств в процессе ее формирования, что, в свою очередь, позволяло им принимать более взвешенные инвестиционные решения. Трудность для историка представляет то, что братья не всегда ясно проводили различие между собственными взглядами и теми, которые выражали министры, когда они использовали Ротшильдов в качестве дипломатического канала: именно в тот период они начали употреблять в письмах местоимение «мы» не только в смысле «мы, Ротшильды», но также и в смысле «наше правительство», первый намек на отождествление с пятью различными государствами, в которых тогда жили братья. Кроме того, не всегда очевидно, Ротшильды ли на самом деле определяли направление политики или политика влияла на Ротшильдов.

Пути сообщения

Развитие сети сообщения, разработанной братьями, и ее природа очень важны для понимания финансовой дипломатии 1830-х гг. Как обычно, вначале придется избавить историю от некоторого мифологического налета — и прежде всего, от представления о том, что Ротшильды, подобно Сидонии Дизраэли, находились в центре почти сверхъестественной разведывательной службы: «Ни у одного государственного министра не было такой связи с тайными агентами и политическими шпионами… Он… обладал таким знанием странных и тайных вещей, которое часто поражало его слушателей… Тайная история мира была его развлечением». Правда, что к концу 1840-х гг. Ротшильды содержали огромную сеть агентов и регулярных корреспондентов, первой задачей которых было держать Нью-Корт в курсе экономических и политических новостей во всем мире. Но даже через двадцать лет после битвы при Ватерлоо (известие об исходе которой стало первой большой удачей сети сообщения Ротшильдов) их система была более рудиментарной. Подобно всем, кто вел тогда международную переписку, их письма — а иногда и их жизнь — находились на милости стихии. В 1817 г. Соломон и его жена «на 99 процентов» утонули, когда карета, перевозившая их из Парижа в Роттердам, попала в грозу на реке. Все путешествие продолжалось около 72 часов. Это было необычно: в 1814 г. письма, посланные из Парижа во Франкфурт, доходили обычно за 48 часов; но почте из Лондона требовалась почти неделя, чтобы достичь Франкфурта, а письма из Парижа в Берлин в 1817 г. шли целых девять дней. Братьев можно назвать маниакальными любителями переписки — они писали друг другу письма даже в приемных, пока ждали аудиенции у министров. Вместе с тем они всегда пытались придумать, как ускорить доставку корреспонденции. Как мы видели, начиная с 1815 г., если не раньше, Натан полагался на своих агентов в Дувре и Кале, которые переправляли его письма, выплачивая премии капитанам кораблей за скорость. Судя по всему, он также иногда посылал копии одного и того же письма разными маршрутами, чтобы сократить риск задержек. В 1814 г. Амшель предложил остроумный план для преодоления задержек на франкфуртской почте: если обменный курс рос, братьям следовало присылать письма в голубых конвертах; если падал — в красных, «тогда Майер с почты может немедленно сообщать мне, красное у меня письмо или синее, что экономит полдня».

Но все эти меры не решали одной важной проблемы: многие конторы в Германии, через которые проходили письма братьев, находились «под надзором» австрийской тайной полиции. Поэтому почту регулярно вскрывали и копировали, если агентам казалось, что в том или ином письме содержится щекотливая в политическом плане или полезная информация. По той же причине лишь иногда можно было пользоваться дипломатическими «мешками», посылаемыми с курьером из одной столицы в другую. Следовательно, не оставалось иного выхода, кроме найма частных курьеров, что Ротшильды начали практиковать в 1814 г., если не раньше. Трудность заключалась в том, что услуги курьеров были дороги, и братья постоянно ссорились из-за того, оправданно ли их использование: если курьеров посылали слишком часто, расли производственные издержки, но, если их не посылали, жизненно важные новости могли прибыть с опозданием. С этим была связана еще одна проблема: само по себе прибытие курьера указывало конкурентам на вероятность важных новостей. Вот почему письма, адресованные третьим сторонам, иногда датировались задним числом, а курьерам велели маскироваться, чтобы сбить конкурентов со следа. К середине 1820-х гг., когда расходы уже не так беспокоили братьев, курьеров задействовали регулярно: только в декабре 1825 г. Парижский дом послал 18 курьеров в Кале (а оттуда в Лондон), трех — в Саарбрю-кен, одного — в Брюссель и одного — в Неаполь. Услуги курьеров стали привычными: в 1827 г. Соломон пришел в ярость, когда не смог найти курьера, готового отбыть из Вены в Страсбург в 10 вечера в канун Рождества.

К сожалению, — как случалось со всеми новинками в средствах сообщения, — прошло совсем немного времени, и конкуренты Ротшильдов также начали рассылать повсюду собственных курьеров. Более того, ни один курьер не прибывал достаточно быстро: в 1833 г. Джеймс жаловался, что курьер из Лондона «опоздал на час»; его жалоба служила классическим выражением вечного желания капиталистов узнавать новости быстрее других. Начиная с 1824 г. посылали и почтовых голубей, хотя лишь в 1840-е гг. братья использовали их настолько часто, чтобы применять примитивный шифр: «А В в наших голубиных депешах означает: покупай, новости хорошие. С D… означает: продавай, новости плохие». Лишь начиная со второй половины 1830-х гг., с развитием железнодорожного сообщения, телеграфа и пароходов, началась новая эпоха и в средствах связи — Ротшильдам стало гораздо труднее опережать конкурентов. В одной из первых ссылок на «телеграфное сообщение» Джеймс жаловался Натану: «Здесь люди слишком хорошо информированы, поэтому мало возможности что-либо предпринять». К 1840 г. Карл советовал Парижскому дому не посылать курьеров в Неаполь, поскольку пакетбот приходит туда так же быстро, а курьеры просто служат доказательством для тамошних «мелких спекулянтов» о том, что что-то готовится. Помимо всего прочего, поскольку после 1830 г. цензура в прессе стала не такой строгой, отпала необходимость передавать так много подробных политических новостей в частных письмах: в 1840-х гг. Нат в письмах братьям, как правило, ссылался на французские газеты, тогда как за десять лет до того его дядя изложил бы последние новости собственноручно.

Вот почему на самом деле курьерская служба Ротшильдов имела реальное преимущество над другими средствами сообщения лишь относительно короткий период времени — примерно с 1815 по 1835 г. В тот период Ротшильды иногда предлагали воспользоваться своей «линией связи» тем политикам и дипломатам, с кем они стремились подружиться. Они не только могли предоставить им личные банковские услуги; они, кроме того, вызывались доставлять их письма быстрее обычной почты. Находясь в Лондоне в 1822 г., Шатобриан получил «важную депешу» от герцогини де Дюра через «ее протеже Ротшильда». В Вероне в том же году и в Прессбурге в 1825 г. Меттерних воспользовался курьерами Соломона, которые доставили его корреспонденцию в Вену и в Лондон; очевидно, курьерам Ротшильдов он доверял больше, чем своим собственным. Вскоре их почтовая служба вошла в моду. К 1823 г. «получение новостей от Ротшильда» стало неотъемлемой частью расписания графини Нессельроде. В 1826 г. сообщалось, что «клерки Ротшильда, которые путешествуют как курьеры из Неаполя в Париж примерно один или два раза в месяц, увозят с собой все депеши французских, английских и испанских посланников, аккредитованных в Неаполе, Риме и Флоренции. Вдобавок к этой обширной корреспонденции, они также ведают перепиской между дворами Неаполя и Рима и их дипломатическими миссиями в Турине, Париже, Лондоне, Мадриде, Лиссабоне и т. д., а также всеми частными письмами, обладающими хоть какой-то значимостью».

В 1826 г., когда начался небольшой кризис в отношениях между Францией и Австрией, именно курьер Ротшильда доставил Меттерниху умиротворяющее послание Виллеля. Наверное, самыми видными — если не самыми влиятельными — пользователями почтовой службы Ротшильдов после 1840 г. стали молодая королева Великобритании Виктория и ее консорт принц Альберт. Возможно, именно последний — чей дядя Леопольд был старинным другом Ротшильда — уговорил свою супругу пользоваться этой системой[96]. С тех самых пор, как Альберт приехал в Англию, он (через своего близкого советника Кристиана фон Штокмара и своего секретаря-британца Джорджа Ансона) регулярно пользовался курьерами Ротшильда для своей переписки с континентом. Вскоре и Виктория последовала примеру супруга; кроме того, Ротшильды предоставляли ей некоторые личные банковские услуги и даже бронировали отели. В июне 1841 г. она заверила Леопольда, что «всегда» отправляла свои письма в Германию, «кот. хоть сколько-нибудь важны… через Ротшильда, кот. идеально надежен и очень скор».

Все это означало, что Ротшильды могли предоставить европейской элите уникальную службу новостей. Известия о главных политических событиях, а также конфиденциальные сведения можно было передавать из одного города в другой гораздо раньше официальных каналов. Известие о результате сражения при Ватерлоо, полученное Натаном, стало лишь первым из многих удачных ходов. Уже в 1817 г. Джеймс предлагал доставить подробности из французских дипломатических депеш из Парижа в Лондон — что стало возможным при помощи «друга» в правительственных кругах. Натан получал новости до того, как сами депеши оказывались у французского посла. Посол Великобритании в Париже также начал полагаться на Натана для получения важных новостей из Лондона. В 1818 г. один британский дипломат, присутствовавший на Ахенском конгрессе, был «весьма поражен» «точными сведениями, которыми располагал Натан, относительно подробностей нашего приема, в том числе людей, которые там присутствовали; причем некоторые имена, насколько мне известно, не знали даже в Министерстве иностранных дел». В феврале 1820 г., после убийства герцога Беррийского, именно Ротшильды передали новость во Франкфурт и Вену. И в 1821 г. снова Ротшильды передали в Париж известие о смерти королевы Каролины. Каннингу не нравилось, что Ротшильды постоянно опубликовывали сообщения британского посольства; однако он не мог себе позволить игнорировать такие новости, как капитуляция Турции в Аккермане. В 1830 г., по замечанию Талейрана, «английский кабинет министров всегда приобретает сведения [через Ротшильдов] на 10–12 часов раньше прибытия депеш лорда Стюарта, и здесь нечему удивляться, ведь суда, которые перевозят курьеров Ротшильдов, принадлежат их фирме, они не берут пассажиров и отправляются в путь в любое время…». И Виллелю приходилось учитывать информацию Ротшильда, хотя и он, как Каннинг, подозревал, что братья пользуются своим положением для влияния на фондовую биржу.

Конечно, это лишь общая картина. Главной целью такой частной системы связи было выяснить, покупать или продавать те или иные ценные бумаги до того, как новость станет общеизвестной. Однако достичь такой цели удавалось не всегда. Широко известно, что Ротшильды передали известие об Июльской революции во Франции 1830 г. не только министру иностранных дел Великобритании лорду

Абердину в Лондоне, но и (через Франкфурт) Меттерниху в Богемии. Стоит, однако, подчеркнуть, что их сообщениям вначале не поверили. И, как мы видели, начало революции застало самих Ротшильдов совершенно врасплох, из-за чего Парижский дом пережил кризис, который ему с трудом удалось преодолеть.

Дипломатия банкиров

Письма Ротшильдов демонстрируют размер и пределы их системы средств сообщения в бурное время, начавшееся после июля 1830 г. В Париже у Джеймса почти не осталось политических связей. «Со мной постоянно советуются обо всем», — писал Джеймс Натану в 1831 г., и такое положение, по большому счету, не изменилось: как последний признавался графине Нессельроде, он в самом деле почти ежедневно виделся с королем, его министрами и послами великих держав. И Натан, судя по всему, располагал доступом к видным членам правительства, особенно к дипломату Фредерику Лэму, а также к таким ключевым фигурам в Лондоне, как Талейран, Эстерхази и Бюлов. Вместе с тем не приходится сомневаться, что влияние его стало не таким значительным, как при тори. В Вене Соломон по-прежнему имел прямой доступ к Меттерниху и показывал ему копии писем от своих братьев, если в них содержалась важная дипломатическая информация. По сравнению с ними Франкфуртский и Неаполитанский дома находились вне пределов властного «круга». Влияние в других важных столицах — Санкт-Петербурге и Берлине, а также в Брюсселе и Гааге — было ограничено возможностями тамошних агентов, например Гассера в России и Рихтенбергера в Бельгии, а также — иногда — личными визитами.

Первый дипломатический вопрос, который обсуждался посредством сети Ротшильдов в 1830 г., касался того, признают ли великие державы Луи-Филиппа королем или начнут интервенцию против нового режима. 31 июля Джеймс писал Натану: «Надеюсь от всей души, что наше правительство не будет вмешиваться, ибо, если они вмешаются, начнется общая война». Через две недели Лайонел подытожил доводы в пользу признания Луи-Филиппа: «Только одно совершенно необходимо… чтобы короля немедленно признали, если этого не произойдет в ближайшем будущем, трудно сказать, чем все закончится… До тех пор, пока короля не признают, соседние провинции всегда могут пожелать примкнуть к этому правительству… что также вызовет беспорядки… Франция желает только одного: мира, она ничего не хочет от других стран и понимает, что ей нужно возделывать собственные ресурсы, чтобы стать одной из величайших держав… в настоящее время во Франции 1,5 млн человек, помимо регулярной армии, состоят в Национальной гвардии, все вооружены и подготовлены к службе… какой смысл… другим державам думать о нападении на эту страну?.. Дядя Джеймс сегодня был у короля в составе группы, которая пришла засвидетельствовать ему свое почтение; король всячески заверял его в стремлении к миру и в своих добрых пожеланиях, а также выразил надежду, что все окончится наилучшим образом».

Слова Луи-Филиппа, сказанные Джеймсу на той встрече — «Мои самые горячие пожелания сосредоточены на мире в Европе, и я надеюсь, что все страны возобновят прежние дружеские отношения с Францией», — были в свой срок переданы Меттерниху через австрийского посла Аппоньи.

Однако признание Луи-Филиппа не предотвратило революционные вспышки, как надеялся Лайонел. Начиная с того, как Париж узнал о «полномасштабной революции», которая охватила Брюссель 25 августа, замаячила новая перспектива: расползание революции за пределами Франции грозило войной между Францией и одной или несколькими консервативными державами (Пруссией, Россией и Австрией), а может быть, даже с Англией. Такой сценарий казался куда правдоподобнее, чем возможность прямой иностранной интервенции во Францию, по двум причинам. Во-первых, другие страны в 1814–1815 гг. заключили с Бельгией не только мирные договоры. Все они считали Бельгию сферой своих стратегических интересов. Во-вторых, весьма вероятно, что иностранная интервенция в Бельгии или в любом другом месте, где началась революция, подвинула бы французский режим влево — в силу исторической связи между республиканством и революционным интернационализмом. Не только Меттерних вспоминал 1790-е гг., когда Франция сочетала внутреннюю «анархию» с резкой военной экспансией.

Узнав о восстании в Бельгии, Джеймс тут же поспешил договориться о встрече французского министра иностранных дел Моле с послом Пруссии — в надежде избежать военной конфронтации между двумя великими державами. Кроме того, он просил Натана противостоять спонсированию Великобританией интервенции от имени короля Голландии, придя к выводу (вместе с Ханной и Лайонелом) о практической, а может быть, и принципиальной оправданности требования Бельгией независимости. В то же время, боясь, что «революционная зараза» перекинется на Неаполь и Испанию (как было в 1820-х гг.), Джеймс передал завуалированное предупреждение Луи-Филиппа Меттерниху, что «он против революционеров во всех странах, насколько позволяет ему положение конституционного монарха, но… вынужден демонстрировать некоторое почтение к либеральным устремлениям»; поэтому королю Неаполя необходимо «пойти на некоторые уступки в общих интересах страны и в соответствии с современными прогрессивными идеями». Через несколько дней Моле сказал Джеймсу, что Франция должна готовиться воевать, если Францию «окружит большое количество [прусских и австрийских] войск». Страх «общей войны» выражали и некоторые иностранные дипломаты, в том числе Лэм, который намекал на возможность британского вмешательства.

Все испытали облегчение, когда, после переговоров Талейрана и Абердина, весь «бельгийский вопрос» свелся к арбитражу представителями великих держав в Лондоне. Однако еще до того, как было достигнуто перемирие между Бельгией и Нидерландами, пришла новость, что в Варшаве вспыхнуло восстание против власти Российской империи. Более того, вполне возможно, именно это событие в основном и предотвратило войну из-за Бельгии, так как до восстания царь был готов послать войска из Польши в поддержку Голландии. То, что русской армии понадобилось время с февраля по октябрь 1831 г. на подавление польского восстания, возможно, стало главной причиной того, что не вспыхнула общая война. Но в то время распространение революции на восток, казалось, лишь увеличивает возможность международного конфликта. Продолжительные дискуссии о размерах нового государства Бельгии, его нейтрального статуса и выборе короля лишь усиливали неуверенность всю первую половину 1831 г. Ротшильды снова передавали предложения и контрпредложения из Парижа в Лондон[97]. Затем последовали известия о мятежах в Италии: не в Неаполе, как боялись ранее, а в герцогствах Модена и Парма (февраль 1831 г.) и в Папской провинции (март).

С марта 1831 по март 1832 г. наблюдалась целая серия «вспышек», когда казалось, что вот-вот начнется война с участием нескольких великих держав, и в каждом случае Ротшильды неустанно трудились, чтобы ослабить напряжение. Первый кризис был чреват возможностью не только австрийской интервенции в Папскую провинцию, но и действий Франции в поддержку революционеров. Джеймс и Соломон принимали самое деятельное участие в словесной войне, которая, как и следовало ожидать, началась между Парижем и Веной. В конечном счете Австрия все же вмешалась, не только в Модене (что молчаливо приняла Франция), но также и в Болонье, в ответ на призыв Григория XVI. После долгих переговоров начались действия, непосредственно угрожавшие войной со стороны Франции. Первым об этом снова сообщил Джеймс. Наверное, именно в тот период европейские страны ближе всего подошли к общей войне; и именно тогда и британская, и французская фондовые биржи достигли низшей точки. Здесь очевидность участия Ротшильдов в межправительственной коммуникации особенно сильна, поскольку Джеймс приложил руку к составлению решающей французской ноты Австрии, в которой содержался призыв к международному арбитражу (по бельгийскому образцу)[98]. К середине апреля Джеймс был уверен, что «кризис в Италии закончился», а англо-французское единство поможет избежать войны из-за Бельгии.

Второй точкой воспламенения можно считать август 1831 г. — снова из-за Бельгии. Несколько месяцев все пребывали в неуверенности из-за того, изберут ли королем Леопольда Саксен-Кобургского. Ситуация усугублялась продолжительными сражениями в Польше и новостями о репрессиях Австрии по отношению к итальянским либералам. На таком фоне голландское вторжение в Бельгию снова приблизило угрозу общей войны. Но великим державам и в тот раз удалось отойти от края пропасти. Ни Пруссия, ни Россия не поддержали Голландию, а британское правительство — после весьма жестких переговоров — одобрило решение Франции послать в Бельгию экспедиционный корпус, при условии, что он будет выведен, как только оттуда вытеснят голландцев. Только в октябре угроза войны из-за Бельгии постепенно ослабела; хотя даже подписание 15 ноября Бельгией так называемых «24 статей» далеко не было тем прорывом, на какой все надеялись, поскольку Пруссия, Австрия и Россия тянули с подписанием договора до мая 1832 г., а король Нидерландов по-прежнему воздерживался от подписания.

В третий раз угроза войны замаячила в феврале 1832 г. после новых беспорядков в Папской провинции. Туда вновь вошли австрийские войска, и вновь французы выразили желание участвовать. Более того, на сей раз французские войска в самом деле были посланы оккупировать Анкону, что было, по мнению Джеймса, «серьезной ошибкой». Впрочем, третий кризис оказался не таким серьезным, как первый и второй, что подтвердила слабая реакция рынков. Реальной угрозы разрыва между Парижем и Веной так и не возникло. Последняя угроза войны в послереволюционный период наступила осенью 1832 г., когда Франция снова настаивала на военной интервенции, чтобы вынудить Нидерланды принять «24 статьи». Даже когда Великобритания согласилась действовать совместно против Нидерландов, все боялись реакции России и Пруссии. Лондонская конференция в мае 1832 г. стала временной мерой, поскольку бельгийцы, в нарушение «24 статей», по-прежнему оставались в Люксембурге (за исключением крепости) и Лимбурге (за исключением Маастрихта). И все же с помощью Лондонской конференции удалось сохранить мир в Европе вплоть до окончательного международного урегулирования в 1839 г.

В течение этих кризисных периодов письма Ротшильдов служили каналом, по которому быстрее всего могли обмениваться новостями короли, министры и дипломаты. Однако эти письма также позволяли Ротшильдам доводить собственные взгляды до сведения не только друг друга, но и политических фигур, которым рассылались переведенные копии. Лейтмотивом комментариев братьев было их сознание потенциально взрывного взаимодействия между международной и внутренней политикой. Особенно отчетливо это ощущалось в Париже, где угроза войны была неотделима от угрозы радикализации французской внутренней политики. «Все правительство здесь, во Франции, за мир, — предупреждал Джеймс 29 сентября 1830 г., — но, если им будут слишком угрожать, король говорит, что он больше не будет хозяином в собственном доме, и народ не хочет, чтобы ему угрожали, как малым детям». Джеймс постоянно опасался, что, если другие великие державы поведут себя слишком агрессивно, подавляя революцию в Бельгии или в других местах, к власти во Франции придут более воинственные политики. Трудность состояла в том, что даже те министры, кому они с Лайонелом оказывали ограниченную поддержку, иногда обязаны были успокаивать общественное мнение, выражаясь в нарочито воинственной манере; отсюда неоднократные заверения Джеймса, что подобные высказывания предназначены лишь «для внутреннего потребления», а за границей их не следует понимать буквально. В ноябре 1830 г., когда министром иностранных дел в новом кабинете Лаффита был назначен Себастьяни, Джеймс тут же поспешил увидеться с ним. Более того, послание, которое он сумел передать в Лондон и Вену, было примерно таким же, как послание короля за несколько недель до того: «Если они ищут предлога для того, чтобы развязать против нас войну, мы готовы, но предпримем все возможные усилия, чтобы этого не произошло». Впрочем, Джеймс оптимистично заключал, что, «по всей вероятности, сохранится мир». Если Россия не решит вмешаться на стороне Голландии, Франция передаст бельгийцам, «что они не должны сбрасывать со счетов Оранский дом и что они не смогут рассчитывать на нашу поддержку, если поведут себя глупо». Трудность, по признанию Джеймса, состояла в том, что правительство одновременно «просило призвать 80 тысяч солдат и утверждало, что „мы все за мир“… В здешнем военном ведомстве такая степень рвения и деятельности, что кажется, что они собираются начать войну через две недели. Наши газеты с пеной у рта призывают к войне, и вчера весь мир подумал, что война вот-вот разразится». Тем не менее он по-прежнему считал, что Лаффит «за мир, и он лишь призывает к мобилизации, чтобы быть в состоянии защищать мир». Разговоры о войне предназначены единственно для того, чтобы «чем-то занять обывателей». Именно по этой причине Джеймс посоветовал Банку Франции предотвратить банкротство Лаффита в начале 1831 г.; он был убежден, что смена правительства во Франции усилит угрозу войны. Весь январь он убеждал братьев в мирных намерениях французского правительства, несмотря на все более лихорадочные настроения в Париже.

Однако вскоре Джеймс вынужден был признать растущую склонность к войне из-за Бельгии даже в самом правительстве. Аппетиты министров лишь усилились, когда до Парижа дошла весть о революциях в Модене и Парме. Джеймс отреагировал незамедлительно. По его словам, он сказал Луи-Филиппу: «Вас подталкивают к войне, хотя у вас нет [территориальных] интересов в Бельгии… разумно ли французам занимать такую гордую позу? А теперь вы хотите, чтобы мы пошли дальше и объявили войну иностранцам? Ваше величество, вас обманывают. Ваши министры утратили доверие народа. Вам следует назначить Перье, и все, в том числе имущие слои населения, его поддержат, и это продемонстрирует, что вы настроены серьезно».

Лаффит, как он писал брату, склоняется к «полной анархии»: «Сегодня утром я побывал у Лаффита, и он сказал мне: „Если Франция не объявит войну Австрии, тогда через три недели король больше не будет королем и лишится головы“. Я спросил, как может он давать такие дурные советы королю, на что он ответил, что король с ним больше не советуется. Короче говоря, Лаффит видит положение уже проигранным… Завтра я попрошу аудиенции у короля; может быть, я пойду к нему даже сегодня».

Похоже, что «разговор Джеймса с королем возымел желаемое действие»: всего через неделю после него Лаффит подал в отставку.

Таким образом, выказанная Джеймсом поддержка Перье неотделима от предположения о том, что он хотел мира; по той же причине Джеймс понимал, что он сумеет удержаться на своем месте, только если другие великие державы также пойдут на уступки. Вот какую стратегию он связывал с надеждой на стабилизацию во Франции. В характерном для него письме, предназначенном для просмотра Меттернихом, Джеймс уверял Соломона, что Австрия «поддержит» Перье, поскольку этот французский политик — наименее вероятный сторонник войны: «Пойми, милый Соломон… что, если в должность вступит мой друг Перье, его правительство получит поддержку, ибо 32 миллиона человек, которые устраивают революцию, представляют опасность для всех стран. „Кроме того, — сказал мне Перье, — если народ хочет что-то сделать для короля, пусть попробуют отщипнуть для Франции кусочек Бельгии: это в самом деле укрепит положение короля, хотя он на том и не настаивает“. <…> Уверяю тебя, когда Перье окажется в седле, вопрос о том, будет война или нет… зависит от [других] держав… Я говорю всему миру, что великие державы хотят лишь мира… Мы еще не знаем, что будет, но в Перье я уверен: если начнется война, он потеряет и недвижимость, и фабрики; вот почему я верю в мир… Если мы будем уверены в мире за границей, у нас будет мир дома».

«Перье, — уверял он Натана, — ниспосланная нам удача… потому что он будет сохранять мир — по крайней мере, я на это надеюсь». Они с Лайонелом даже пришли к выводу, что, «если придет Перье, он поставит одним из условий, чтобы не обращать внимания на вмешательство Австрии в итальянские дела». Как только подтвердили назначение Перье, Джеймс повторил просьбу о поддержке Австрии: «Нашему правительству нужен мир; они хотят сделать все, что в их власти, для поддержания мира. [Но,] если великие державы хотят сохранения мира, им придется укрепить „правительство мира“ и позволить ему продемонстрировать [публике], что у великих держав нет намерения нападать на Францию. Сейчас будет весьма кстати, если и Россия, и Австрия издадут декларацию, что они не примут участия в игре и не нападут на Францию; такой шаг успокоит население, потому что здесь твердо верят: как только Россия разрешит свои проблемы в Польше, она обратит свое внимание на Францию… Я пошел к королю и указал ему, что все мое состояние и моя семья находятся во Франции; следовательно, я бы и думать не смел вводить его в заблуждение и не стал убаюкивать его словами о том, что иностранные державы хотят мира, если на деле они планируют войну — кроме того, к чьей выгоде была бы такая уловка? <…> Если выберут Перье, повысится их кредит доверия и все улучшится… Итак, теперь все зависит от иностранных держав, и тебе придется предпринять все усилия в этом направлении, ибо, если нам не удастся сохранить мир, ни одной великой державе не удастся сохранить свой кредит».

Через пять дней он «настоятельно просил» Соломона продолжить «докучать» Меттерниху «вопросом о важности укрепления здешнего правительства и… сохранения мира, который столь необходим Европе, поскольку один лишь князь обладает властью поддержать его». «Все зависит от того, будет война или мир, — писал Лайонел 31 марта. — Наше прав-во за мир, но его должны поддержать другие страны; оно должно быть поддержано другими державами и не должно идти против общественного мнения, иначе оно очень усилит оппозицию, что затем немедленно принесет нам войну».

Все-таки даже назначение Перье не до конца успокоило Джеймса, который волновался в связи с французской агрессией, особенно после того, как стало известно, что Австрия намеревается вторгнуться в Папскую область, независимо от того, кого назначат премьер-министром в Париже. События в Италии, Бельгии и Польше периодически угрожали поколебать либеральные настроения в Париже. В таком случае у правительства оставался бы единственный выход: подать в отставку. По замечанию Лайонела, летом 1831 г. приводили даже экономический довод в пользу более агрессивной политики: «Во Франции… слишком много молодых мужчин, оставшихся без работы и без денег; для того, чтобы избавиться от них, необходима война, верность партии также сильна… если войны не будет, мы вскоре увидим, как прогонят нынешнего короля». Луи-Филипп как будто разделял такую точку зрения, и Джеймс с опаской наблюдал за тем, как шатается кресло под Перье. В начале августа, когда Перье подал в отставку, Джеймс предсказывал «войну в течение четырех дней», если на смену Перье придет «ультралибе-ральный» премьер-министр. Не в последний раз Перье выжил в политическом смысле, предприняв ограниченные военные действия против Голландии с молчаливого одобрения других великих держав.

Тот же самый сценарий более или менее повторился в январе и феврале 1832 г. Сначала Джеймс предупреждал, что Перье подаст в отставку, если Францию не удовлетворят окончательные условия бельгийского урегулирования. Затем, в ответ на возвращение австрийской армии в Папскую область, Перье направил в Анкону войска. Даже после смерти Перье все развивалось по тому же шаблону. Поскольку Сульту в октябре 1832 г. не терпелось бросить армию против голландцев, Джеймс хотел заручиться поддержкой Великобритании, которая грозила бы интервенцией. Он предупреждал Натана: «Если, Боже упаси, здешнее правительство не удержится, мы получим республиканскую администрацию, и тогда я ожидаю весьма мрачных событий. Вот почему все теперь зависит от бельгийской проблемы. Если Англия решит не поддерживать Францию, у нас здесь будет очень плохо, потому что мир настроен против доктринеров».

Во внутренней и внешней политике Великобритании прослеживались сходные тенденции. Там никогда не упускали из виду пусть и отдаленную возможность того, что правительство тори вернется к традициям Питта и бросит войска против революционной Франции. С другой стороны, в 1830 г., когда к власти пришли виги, Джеймс сразу же представил себе такой же тревожный сценарий: если члены нового правительства окажутся «радикалами», тогда «нашему кабинету министров придется быть более либеральным, следовательно, разрешить бельгийскую проблему будет еще труднее, а Англия, возможно, решит заключить союз с Францией, и тогда мы окажемся в состоянии войны со всей остальной Европой». «Теперь все зависит от Англии, — писал Джеймс Натану в январе 1831 г., когда шли поиски подходящего бельгийского короля. — Иностранные державы ни за что не объявят нам войну, если нашим союзником будет Англия… Теперь ты понимаешь, милый Натан, как важно тебе сохранять постоянную бдительность, ведь будет война или нет, зависит от того, выгоден ли Англии бельгийский вопрос». Однако друзей Натана, тори, доводы Джеймса не убедили, тем более что он всеми силами поддерживал Перье. Вскоре после начала дебатов в связи с избирательной реформой Натан написал Джеймсу: «Херрис говорит, что Пиля наверняка попросят войти в состав правительства, что Веллингтон станет министром иностранных дел… Он убежден: если только Франция не пойдет на уступки, британская армия пойдет в Германию… Будет неплохо, если ты передашь королю, чтобы он оставался в стороне и не шутил с Англией, потому что она не из тех, с кем можно шутить… Англия не верит в твоих министров: им не нужно ничего, кроме революций, в которых помогает старый Лафайет и я не знаю кто еще. Твоему королю и его министрам нужно лишь показать, что они не хотят войны: они не должны менять тон со дня на день. Ступай к королю и передай ему, что к власти придут Пиль, Палмерстон и Веллингтон».

Такой предупредительный выстрел довольно убедительно подтверждает последующий переход Ротшильдов из лагеря тори в лагерь вигов. Позиция вигов, изложенная Натаном 18 марта, казалась Джеймсу куда более близкой по духу: «Если Франция не сохранит спокойствие, а развяжет войну против остальных трех великих держав, мы примкнем к трем державам, но если другие три великие державы развяжут войну с Францией, мы примкнем к Франции». Таким образом, опасения Джеймса, что избирательная реформа в Великобритании не пройдет и к власти вернутся тори, была больше связана с международным положением, чем с его поддержкой самого закона, так как «министерство Веллингтона без колебаний объявит войну Франции». Как заметил Лайонел в июне 1831 г., замешательство относительно политики Великобритании плохо влияло на возможность бельгийского урегулирования, потому что «король Голландии все время рассчитывает на перемены в правительстве». Четыре месяца спустя Джеймс повторил почти то же самое: «Все внимательно следят за прохождением вашего закона, потому что все считают, что, если кабинет министров подаст в отставку, у нас начнется война». Когда Россия колебалась относительно ратификации «24 статей», Лайонел задавался вопросом: «Что Россия способна сделать одна[?], все зависит от закона об избирательной реформе… если он пройдет и нынешнее правительство удержится у власти, Англии и Франции хватит сил, чтобы вызвать трепет других великих держав».

Письмо проливает свет на решение Натана не поддерживать Веллингтона в мае 1832 г., когда тот неожиданно вернулся к власти. Натан не просто боялся «беспорядков» внутри страны в том случае, если у власти останется правительство, выступавшее против избирательной реформы. Дело было еще и в том, что «иностранные посланники» — он приводил в пример Талейрана, Вейссенберга и Бюлова — выражают «большую тревогу, как бы короля Голландии не склонили ожидать от нового кабинета… поддержки, которая приведет к войне». Его анализ ситуации оправдался полгода спустя, когда Джеймс, Лайонел и Энтони в целом радовались известию об общей победе вигов на выборах, считая такой результат «лучшей гарантией мира в Европе» и стабильности французского правительства. Перед окончанием бельгийского кризиса, когда в последний раз возникла опасность русской интервенции, Натан в письме к Джеймсу отметил степень и характер своей «смены курса»: «Напиши брату Соломону, чтобы он передал Меттерниху: он не должен позволять России обманом втягивать себя в войну, так как Поццо [посол России в Париже] заодно с королем, и его приняли не очень хорошо, и они с Ливеном [посол России в Лондоне] интригуют, стараясь вынудить Австрию и Пруссию объявить войну. Однако у меня есть сведения из надежного источника [предположительно от Бюлова], что Пруссия воевать не станет и что они совершают большую ошибку, потому что Англия и Франция совместно могут сделать очень многое. Мы сохраним мир, войны не будет… Напиши Соломону, что Нойманн [австрийский посол] сейчас проводит с Поццо много времени и считает наше правительство слабым. Он на семь восьмых ошибается, и теперь Поццо приняли не очень хорошо. Король пригласил его в Брайтон, и он сидел в шести местах от короля. Король спросил его, сколько времени он здесь пробудет. Он ответил: „Шесть недель“; и теперь мы знаем, что Россия хочет войны, и эти люди дурачат Меттерниха. Поццо и эти люди выставляют себя на посмешище; они не понимают Англию, поэтому попроси нашего доброго брата Соломона передать князю Меттерниху, чтобы тот не позволял России водить себя за нос. Поццо здесь просто для того, чтобы шпионить, и я убежден, что Англия сильнее, чем она была во времена Веллингтона. Итак, мой милый брат, не позволяй никому себя обманывать. Если Англия и Франция будут держаться вместе, их никто не тронет. Так и передай брату Соломону».

И в Вене, несмотря на отсутствие революционной угрозы, велась внутриполитическая борьба, которая имела важные международные последствия: борьба между поборниками и противниками иностранной интервенции. В начале октября 1830 г., когда Соломон вернулся в Вену, ему было поручено «убедить князя Меттерниха в том, как важно сейчас поддерживать мир», поскольку «вопрос мира или войны всецело зависит» от него. То было небольшое преувеличение, так как Австрия имела ограниченное влияние на «бельгийский вопрос». Зато Россия, а также, возможно, Пруссия, скорее всего, пошли бы в наступление, если бы Вена подала им пример, — таким было последствие Карлсбадского соглашения от августа 1830 г., в котором еще раз подтвердили контрреволюционные намерения Священного союза. Что касается Италии, Меттерних выражался недвусмысленно. В ноябре 1830 г. он сказал Соломону, что готов «послать войска… чтобы утихомирить страну», и, как мы видели, он так и поступил по отношению как к Модене, так и к Болонье. До апреля 1831 г. Соломон почти ничего не мог предпринимать, кроме пересылки сведений о намерениях Австрии в Париж (сама по себе важная услуга, так как его письма к Джеймсу прибывали на целых три дня раньше, чем официальные депеши Аппоньи). Однако, когда Россия попросила помочь ей в Польше, Соломону удалось проявить настоящее влияние; он предупредил соперника Меттерниха князя Коловрата, который «с необычайной решительностью» высказался против оказания такой помощи. Уже в июле он с уверенностью сообщал братьям: «Строго между нами, Австрия не вступит в войну, не хочет войны и делает все возможное, чтобы избежать войны… Я убежден, что, даже если бы Англия и Франция объявили войну… России, для Австрии не было бы никакой разницы, мы бы сохранили… нейтралитет»[99].

Даже в те периоды, когда Соломон уезжал из Вены, он продолжал убеждать Меттерниха не участвовать в войне. В марте 1832 г. он писал Меттерниху из Парижа длинные и экспансивные письма, в которых умолял канцлера не принимать слишком близко к сердцу решение Перье послать войска в Анкону. В ноябре, когда французские войска высадились в Антверпене, Кюбек жаловался, что «князь Меттерних — настоящий маятник, он раскачивается туда-сюда между Татищевым [послом России в Вене] и войной, а также между Соломоном Ротшильдом и миром».

Золотые цепи

И все же трудно оценить, чего бы добились братья, постоянно лоббируя мирную политику, если бы мир не был напрямую связан с их финансовой властью. В соответствии с предположением, которое выдвигалось выше, у Ротшильдов имелось два потенциальных рычага влияния: не только роль неофициального канала дипломатической переписки, но и настоящее финансовое давление. Они могли отказать в ссуде режиму, склонному развязать войну, и, наоборот, они могли оказать финансовую поддержку тому режиму, который склонялся к миру. Здесь еще раз необходимо подчеркнуть, что власть Ротшильдов имела свои пределы, особенно в тех странах (Великобритания и Пруссия), которые не наращивали существенно военные расходы во время кризиса 1830–1833 гг. Их власть имела пределы даже там (Франция, Россия и Австрия), где расходы в самом деле вызвали потребность в новых займах.

Больше всего финансовое влияние Ротшильдов было ограничено в тех столицах, где не проживал ни один из партнеров. В Берлине начало революции в 1830 г. застало братьев в разгаре деликатной операции по реструктуризации, призванной сократить ставку с 5 до 4 % по более раннему прусскому займу в фунтах стерлингов. С самого начала операция не сулила больших прибылей. После очень тяжелых переговоров, которые вели Соломон, Ансельм и «старый друг» Ротшильдов Кристиан Ротер, в феврале 1830 г. было решено, что Ротшильды выпустят новый четырехпроцентный заем в фунтах стерлингов по курсу 98. На доходы от займа планировалось выкупить прежние пятипроцентные облигации. Общий объем займа составлял 3,8 млн ф. ст. Вдобавок выдвигалось предположение о сходной операции по облигациям 1822 г. выпуска. Однако к июлю, когда во Франции разразилась революция, нераспроданной оставалась примерно половина новых четырехпроцентных облигаций. Поскольку по всей Европе на финансовых рынках наблюдался резкий спад экономической активности, от этих облигаций можно было избавиться лишь ценой большой скидки. В феврале новые облигации шли по 79,5; при возобновлении продаж они, несомненно, еще больше упали бы в цене. Однако братья по условиям контракта были обязаны по-прежнему выплачивать Пруссии наличные на основании гарантийной цены в 98. Могли ли Ротшильды перенести потери — которые, по оценкам Ротера, превосходили 367 тысяч ф. ст., — чтобы выполнить условия контракта? Возможно; но нетрудно понять, почему, потеряв так много на более раннем французском четырехпроцентном займе, они были решительно настроены избежать еще одного дорогостоящего фиаско.

В нужное время Ансельма послали назад в Берлин для продолжительной и исключительно трудной схватки. Переговоры усугублялись махинациями различных чиновников и министров, с которыми ему предстояло иметь дело; их объединяло лишь неприятие полной отмены соглашения о реструктуризации. Наконец, после того, как на помощь к Ансельму прислали Карла, оказалось возможным достичь компромисса. В действительности, выплатив компенсацию в размере примерно 140 тысяч ф. ст. (которая на практике, после различных вычетов, сократилась примерно до 50 тысяч ф. ст.), Ротшильды добились отсрочки операции до тех пор, пока финансовые условия в Европе не стабилизируются.

С точки зрения Ротшильдов, они довольно успешно минимизировали ущерб; однако почему на такой шаг пошли прусские власти? Аргументы Ротера, которые он изложил королю Пруссии, Фридриху-Вильгельму III, были основаны на своекорыстии. «Если бы фирма Натана Майера фон Ротшильда вынуждена была строго соблюдать даты, указанные в контракте, — указал Ротер, — несмотря на неблагоприятные условия, которые имеют место сейчас, она бы непременно предприняла продажу новых четырехпроцентных облигаций по любой цене на всех рынках и тем самым нанесла бы тяжкий удар нашему государственному кредиту. Опыт научил нас, что финансовые операции, в которых фирма фон Ротшильда выступает не посредником, но противником, склонны оканчиваться неудачей…» Иными словами, слабость Ротшильдов могла иметь негативные последствия также и для Пруссии, несмотря на кратковременные преимущества, если бы Пруссия настояла на выполнении всех условий контракта:

«Посредством недавнего французского займа в январе 1830 г. и реструктуризации… прусского долга по контракту 1818 г., для чего при проведении последней операции они объединились с рядом других банкирских домов, из-за чего те понесли громадные убытки, банки Ротшильдов всецело потеряли доверие в операциях такого рода… Хотя их богатство… по-прежнему весьма значительно, им недостает наличных, необходимых для операций такого рода, поскольку их имущество, которое состоит из облигаций всех европейских государств, в настоящее время невозможно конвертировать в деньги ни на одной бирже. Поэтому в настоящее время банки Ротшильдов отказываются размещать крупные займы напрямую, предпочитая, как в случае с Австрией, иметь с ними дело за комиссионные, и, хотя они делают предложения на этот счет, они далее продают недавно выпущенные облигации по необычайно низким ценам, вредя таким образом заинтересованным государствам».

Однако такой довод не возымел бы действия, если бы и Пруссии в то время снова не требовались крупные средства для оплаты растущих военных расходов. Хотя Пруссия, по словам Джеймса, «находилась в самой невыгодной позиции из всех великих держав, чтобы требовать войны и более [склонна] ее избегать», Пруссия не могла закрывать глаза на угрозу общей войны (из-за Бельгии или из-за Польши), которая то и дело возникала в течение 1831 и 1832 гг. Судя по письму Ротера к королю, кто-то, возможно Амшель, отговорил его от попыток эмитировать новую серию облигаций. Вместо этого Ротшильды предлагали краткосрочные кредиты в наличной денежной форме на существенные суммы — вплоть до 5 млн талеров под обеспечение казначейских векселей; кроме того, они предлагали свою поддержку при выпуске лотерейного займа. Именно последнее предложение сыграло решающую роль в отсрочке реструктуризации, переговоры о которой возобновились лишь в 1833 г., когда прусские облигации четырехпроцентного займа снова выросли до 92 и «нынешнее политическое положение больше не давало повода для серьезной озабоченности»[100]. Иными словами, Ротшильды по-прежнему сохраняли некоторые финансовые рычаги давления на Берлин; однако их хватало лишь на то, чтобы добиться уступок в вопросе реструктуризации. Нет никаких доказательств, что в тот период они как-то влияли на внешнюю политику Пруссии: от Фридриха-Вильгельма Ротшильды с трудом получили благодарность в виде фарфора и титула тайного коммерческого советника для Ната.

Если в Берлине влияние Ротшильдов было ограниченным, то в Санкт-Петербурге его почти не ощущалось. Правда, Россия нуждалась в деньгах больше других великих держав, чтобы вести войну с поляками. Но отношения Ротшильдов с российским министром финансов Канкрином никогда не были безоблачными, поэтому даже в начале 1831 г., когда русские напрямую обратились к агенту Ротшильдов Гассеру с просьбой о займе, Джеймс отнесся к просьбе настороженно. «Должно быть, министру ужасно не хватает денег, — размышлял он. — Значит, он не в состоянии будет выполнить свои обязательства, и, если этому доброму человеку придет в голову мысль не выплачивать проценты, мы пойдем ко дну». Он предложил выпустить заем только на комиссионной основе, причем выпускать его небольшими траншами, вопреки предложению Натана немедленно выдать авансом 400 тысяч ф. ст. «Если начнется война, — предупреждал он, — ни Франция, ни Россия, ни Пруссия не будут платить проценты, и, помяните мои слова, все они воспользуются войной как предлогом, чтобы оправдать неуплату процентов». С другой стороны, как возражал Ансельм, если угроза войны исчезнет — особенно если Россия одержит решительную победу в Польше, — ее правительству уже не понадобятся их услуги. Лишь до тех пор, пока продолжается кризис, правительству нужны деньги так сильно, чтобы оно «согласилось на любые условия». Более того, по-настоящему опасения Джеймса были связаны с политикой: он не возражал против предоставления российскому правительству займа на целых 5 млн ф. ст. при том условии, что в Париже, где склонны были сочувствовать полякам, операция будет сохраняться в тайне. «Отсюда неизбежно следует, — писал он, — что газеты подвергнут нас суровой критике; в остальном у меня нет возражений против начала операции на данной основе… Победа поляков значительно облегчит все, так как мы должны предпринимать все усилия для того, чтобы сотрудничать с либералами. Возможно ли потребовать, чтобы министр организовал заем в союзе с Гассером и на его имя? <…> Предлагаю подумать… очень тщательно, как можно предотвратить предание огласке наше участие в данном вопросе».

Неделю спустя он повторил свои дурные предчувствия: «Уверяю тебя, если мы поддержим Россию против Польши, я вовсе не уверен, что меня не изобьют до смерти, потому что здесь общественное мнение всецело на стороне поляков». Тем не менее он, очевидно, был готов столкнуться с враждебностью общества, если условия займа окажутся достаточно привлекательными. Стоит отметить, что переговоры проходили накануне решительного поражения поляков в сражении под Остроленкой. Более того, через несколько дней после сражения Натану удалось продать какое-то количество оружия российскому правительству. Джеймс был «крайне рад» полученной тем самым прибыли; он снова беспокоился лишь о том, как избежать дурной огласки:

«Прошу тебя, ради всего святого нигде не называй свое имя, кроме случаев, когда без этого не обойтись, то есть не указывай, что „Ротшильды“ продали „оружие“, и, пожалуйста, держи эти сведения в тайне, ибо иначе меня, скорее всего, застрелят, так как пойдут слухи, что я продаю оружие, чтобы помочь расстрелу поляков. Вчера ко мне зашел один знакомый, корреспондент газеты; он показал статью, в которой утверждалось, будто мы предоставляем Люксембургу средства на подавление бельгийцев. Не он написал ту статью, но поверь мне, милый Натан, что теперь, когда публика качнулась в сторону либерализма, необходимо вести себя куда осторожнее. Вот почему ты должен всеми силами заботиться о том, чтобы сведения не просочились в газеты».

Идея займа (теперь на 1 млн ф. ст.) снова всплыла на поверхность в конце 1832 г. Джеймс выражал опасения, на сей раз представляя, что английская пресса «раздерет нас в клочья, утверждая, будто мы предоставляем займы русскому царю, и наши займы позволят ему развязать войну». Впрочем, он снова был готов рискнуть. В конце концов, «не похоже, чтобы можно было завоевать весь мир с миллионом фунтов». На всякий случай Лайонел предлагал «на случай войны… оговорить, что мы не обязаны продолжать выплаты» (как станет ясно ниже, таким же девизом Ротшильды руководствовались в займах в тот и последующий периоды). Однако, как и предсказывал Джеймс, Канкрин снова «ввел Натана в заблуждение». Предложением Ротшильдов он воспользовался лишь для того, чтобы выторговать себе лучшие условия в банкирском доме «Хоуп и Кº», чьими услугами по традиции пользовалось правительство России. Мысль о том, что Ротшильды вступили в конкурентную борьбу за этот заем, должна была ошеломить французских эмигрантов — сторонников Карла X, которые рассчитывали на возглавляемую Россией контрреволюцию, — и были убеждены, что Ротшильды «в значительной степени подпали под революционное влияние» и служат «революционному движению… под руководством Лондона [Ротшильд] и Талейрана». В конце концов, тогда опасались последней возможности, что русская интервенция способна помешать навязанному Голландии признанию независимости Бельгии Голландией. Возможно, Натан и Джеймс искренне полагали: если заем предоставят они, а не «Хоуп и Кº», особенно если они ссудят гораздо меньшую сумму, чем нидерландский банк, им удастся уговорить Россию не вмешиваться. Или же придется признать, что предупреждение Натана о склонности России к войне после уловки Хоупа было неискренним. Соблазнительно прийти к выводу, что он готов был закрыть глаза на возможную российскую агрессию ради того, чтобы вернуть себе влияние в Санкт-Петербурге.

Джеймс впоследствии решил, что его брат уж слишком старается договориться об операции с Россией. «По-моему, Россия может убираться к дьяволу, и мы с радостью без нее обойдемся, — писал он в 1834 г., когда распространились слухи еще об одном займе. — Ни при каких обстоятельствах ты лично не должен писать в Петербург, ибо тебе уже много раз отказывали. Не давай им еще одного случая поставить тебя в неловкое положение». «Ты думаешь, что мы всегда будем в дружеских отношениях с Россией?» — спрашивал он два года спустя. Сам он, очевидно, считал, что нет. Трудно найти лучшую иллюстрацию границам финансовой власти Ротшильдов.

Трудности возникали даже в тех странах, где жил один из партнеров. В Лондоне влияние Ротшильдов на финансовую политику было ослаблено после краха власти тори, начавшегося с эмансипации католиков и завершившегося отставкой Пиля после его недолгого пребывания на посту премьер-министра в 1834–1835 гг. Так, в декабре 1830 г. Натану не удалось произвести благоприятное впечатление на Олторпа, канцлера казначейства в правительстве Грея, хотя он и пытался войти к последнему в доверие. «В результате очень долгой и подробной беседы, — заметил Олторп, — я с удовлетворением решил, что он считает меня величайшим глупцом на свете; иначе он бы, наверное, не предполагал, что меня можно так грубо обмануть…» И как бы Натан ни сочувствовал правительству Грея, во внутренние круги его не допускали и важной политической информацией с ним не делились. Более того, отставка Грея в 1834 г. застигла его совершенно врасплох. Впрочем, закат политической власти Натана куда меньше был связан с тем, что «перед его носом захлопнули дверь» виги, чем с финансовой политикой Великобритании в 1830-е гг. как таковой. Дело в том, что в указанный период страна в основном не испытывала в нем нужды. Если не считать единственного исключения — займа в 15 млн ф. ст., размещенного в 1835 г. для компенсации рабовладельцам, — британское правительство в то время крупных займов не делало. Расходы постоянно снижались, а доходы, несмотря на продолжительные постепенные сокращения косвенного налога, были стабильными. По этой причине влияние Натана в Лондоне было куда меньше, чем влияние его брата Джеймса в Париже. Хотя Натан охотно выступал в роли канала для межправительственной переписки, на деле он оказался не в том положении, чтобы влиять на содержимое такой переписки. И то, что правительство вигов склонно было предотвратить войну из-за Бельгии, стало скорее везением, чем замыслом Ротшильдов.

Однако есть доказательства, что Джеймсу удалось воспользоваться финансовыми рычагами, чтобы воспрепятствовать агрессивной политике во Франции, хотя и силу его позиции не следует преувеличивать. После Июльской революции Парижский дом очутился в весьма уязвимом положении, так как был обременен большими количествами обесценивающихся трех- и пятипроцентных рентных бумаг, а также просроченными выплатами казначейству на сумму в 10 с лишним миллионов франков по четырехпроцентному займу Полиньяка. С другой стороны, новое французское правительство вынуждено было почти сразу же занимать деньги, выпустив значительные количества казначейских векселей. Джеймс отреагировал на случившееся весьма характерно: как он писал Натану в декабре 1830 г., «здесь можно делать большие дела», и он всячески стремился к тому, чтобы не остаться от них в стороне. Несмотря на то что он энергично критиковал внешнюю политику Лаффита, он ни в коем случае не уклонялся от дискуссий о финансировании государственного дефицита. Его доводы были прямолинейными. Как он объяснял братьям в марте 1831 г., «дела с текущим правительством, по-моему, принесут за собой рост рентных бумаг». Во всяком случае, «все деловые люди согласились разместить здешний заем, и я пойду с ними, потому что не хочу оставаться в стороне».

Трудность заключалась в том, что часть денег, которые необходимо было собрать, судя по всему, шла на военные расходы (что подтвердил «полковник из военного министерства, который состоит у меня на жалованье»). Более того, примерно в то же время Джеймс и Натан продали около 28 тысяч британских ружей и предлагали продать другое вооружение французскому правительству — примечательный вид «страхования», учитывая их откровенный пацифизм. Не было никакой реальной гарантии, что вооружения нужны Франции в чисто оборонительных целях, если не считать того, что более высокие расходы на войну не получили бы финансирования. Джеймс возлагал большие надежды на мысль о том, что «развязывание войны будет очень опасно [для французского правительства]», и добавлял: «Уверяю тебя, им придется брать один заем за другим, чтобы выплачивать проценты». Когда в феврале 1831 г. Себастьяни заговорил о том, что Франция отказывается подчиняться «ненужным приказам», Джеймс был настроен скептически: «Главное, у них в запасе нет средств. С чем они развяжут войну? Следовательно, я убежден, что войны у нас не будет, что бы ни говорили другие».

Зная это, легче объяснить, почему Джеймс поддержал Перье, ибо последний как будто признавал финансовые ограничения, которые сковывают политику Франции:

«Перье сказал мне: „Если мы выберем войну, мы не в состоянии будем расплатиться по долгам; поэтому я не готов входить в состав министерства только для того, чтобы наблюдать за тем, как на следующий день казначейство объявит о банкротстве…“ Короче говоря, он не войдет в состав министерства, не будучи вначале уверенным в том, что мы способны поддерживать мир… Если Перье не войдет в состав правительства, боюсь, что здешнее казначейство окажется на грани банкротства, потому что им придется разместить заем под 5 %».

Поэтому разумно было оказать Перье не только моральную, но и финансовую поддержку, не в последнюю очередь потому, что сочетание мира и грамотно размещенного займа привело бы к росту рентных бумаг: «Я поговорю с Перье и, возможно, продам заем на комиссионных условиях. Казначейство нуждается в средствах… Мы должны помочь правительству, обеспечив средства, и добиться того, чтобы банки приняли в этом участие, так как в моих интересах обеспечить этих людей средствами, чтобы… я мог выйти из всего этого… По-моему, Перье резко повысит ценность твоих акций… Хочу тебе сказать, что, наверное, с Перье можно иметь дело».

Однако факт оставался фактом: Джеймс никак не мог помешать тому, чтобы деньги, собранные таким образом, не шли на войну. Ему просто недоставало рыночной власти, чтобы настаивать на условии, предложенном Натаном, «чтобы в случае войны выплаты, которые еще не были сделаны… не навязывали в принудительном порядке». Самое большее, что он мог сделать, была надежда, что Перье не поведет себя «слишком воинственно [из-за австрийской интервенции в Болонье], так как мы, конечно, должны помнить, что люди хотят разместить заем». Есть некоторые косвенные доказательства, что такие финансовые соображения склонили французское правительство избежать войны с Австрией из-за Папской области. Ожидания рынка, что благодаря займу финансовое положение стабилизируется, шли вразрез с пессимизмом, связанным с угрозой войны. Более того, то, что французский министр финансов Луи использовал непрочный апрельский союз для требования более выгодных условий займа, было расценено Джеймсом как признак мирных намерений правительства. И наоборот, то, что такие послы потенциально враждебных государств, как Вертер (Пруссия) и Поццо (Россия), были лично заинтересованы в приобретении крупных пакетов облигаций, Лайонел расценивал как доказательство сохранения мира. Тем не менее весной 1831 г. Джеймс ощущал свое бессилие. «Я ни над чем не властен, — признавался он Натану. — Теперь не то что в старые времена. Раньше мы бы взялись за такой заем… сами».

На самом деле заем 1831 г. не был достаточно большим, чтобы решить финансовые проблемы правительства. Джеймс понимал это с самого начала. Более того, параллельная попытка казначейства разместить «национальный заем», устроив общественную подписку, провалилась: было продано облигаций всего на 25 из возможных 80 миллионов франков, поэтому оставшиеся облигации пришлось продать консорциуму банков. Конечно, более радикальное правительство, чем правительство Перье, могло последовать примеру 1790-х гг., поддерживая более агрессивную внешнюю политику посредством печатного станка. Но до тех пор, пока в должности находился Перье, преобладал финансовый реализм. В августе, когда бельгийский кризис ослаб, Джеймса склоняли к новому займу на 100 млн франков, чтобы консолидировать текущую задолженность. Через два месяца их с Лайонелом успокоили слова Перье, что он «сделает то, что не мог бы сделать Виллель: выпустит пятипроцентные облигации по номиналу, а затем снизит цену» — недвусмысленный сигнал неизбежного сокращения расходов. Им также понравилось решение поддерживать амортизационный фонд. В 1832 г. Джеймс заново утвердился на французском финансовом рынке. В мае консорциум, возглавляемый Ротшильдами, успешно гарантировал заем, взятый муниципальными властями Парижа, в размере 40 млн франков. Такой шаг проложил путь еще для одного государственного займа в размере 150 млн франков, снова проведенного консорциумом. Характерно, что Джеймс настаивал на том, чтобы отложить эмиссию до того, как Голландия откажется от притязаний на Бельгию. К тому времени никто уже не верил, что Франция сможет развязать односторонние военные действия, без недвусмысленного согласия Англии. В начале 1833 г., когда к Джеймсу обратились с предложением организовать еще один заем, страхи в связи с возможной французской агрессией улеглись. Это подтвердилось в феврале, когда трехпроцентные рентные бумаги недолго котировались по 80. Более того, правительство предпочло сократить армию и тем самым защитить бюджет, предпочитая больше занимать; вскоре пошли разговоры еще об одной возможной реструктуризации; она нужна была, чтобы сократить стоимость обслуживания текущего долга. Спустя четыре года этот вопрос по-прежнему находился в стадии обсуждения.

Короче говоря, французское правительство действительно было ограничено с финансовой точки зрения, однако ограничение было связано не с одними Ротшильдами, а со всеми крупными парижскими банками. Самое же главное — в 1830-е гг. Ротшильды не обладали монополией в области государственных финансов Франции, поскольку займы того периода организовывали группы банков, а казначейские векселя распределялись еще шире. Таким образом, многие визиты, которые Джеймс наносил Перье и другим министрам, были связаны не столько с финансовыми рычагами влияния, сколько с получением важных финансовых новостей. Что типично, в январе 1832 г. Джеймс говорил о том, что он «пойдет с Соломоном навестить Перье, чтобы узнать, есть ли у того новости, и сформулировать мои будущие действия на основании любой информации, какой он может меня снабдить, поскольку сейчас у нас на руках крупный пакет рентных бумаг и потому должны действовать с большой осторожностью».

Можно предположить: если бы в 1830-е гг. Пруссия, Россия и Франция в самом деле решили воевать из-за Бельгии или Польши, Ротшильды были бы бессильны предотвратить такую войну. Однако нельзя игнорировать и ведущую роль, какую к тому времени играла Австрия Меттерниха в Центральной и Восточной Европе: без участия и, более того, без руководства Австрии трудно представить консервативный крестовый поход против расползания революции. Последнее подводит нас к положению Соломона в Вене — иногда ему приписывают решающую роль в предотвращении войны после июля 1830 г.

Уже в ноябре 1830 г. Соломон признавался Генцу, что после тяжелых потерь, понесенных им и его братьями, ни о каком финансировании войны и речи быть не может. И позже, когда Меттерних отправил австрийские войска в Болонью, Джеймс поддержал угрозу Перье вмешаться исключительно финансовым доводом, очевидно предназначенным для официальных лиц. Он поинтересовался, «как Австрия [в случае войны] сумеет выплатить проценты [по своему долгу]? <…> Лучше не рисковать всем своим капиталом». Однако и Соломон, как Джеймс в Париже, не занимал позиции монополиста. Весной 1830 г., когда австрийское правительство выпустило на 30 млн гульденов четырехпроцентных государственных облигаций-«металликов», он просто входил в консорциум, состоявший из четырех банков-эмитентов. Наряду с Соломоном в консорциум входили такие банкирские дома, как «Арнштайн и Эскелес», «Сина» и «Геймюллер». Кроме того, Соломону не удалось одержать верх над франкфуртским банком Бетмана в борьбе за контроль над запланированной реструктуризацией старых пятипроцентных облигаций. После революции ему так же, как и его брату, невыносима была мысль о том, что государственный заем отдадут конкурентам. В марте 1831 г., когда Меттерних попросил выпустить пятипроцентных «металликов» на 36 млн гульденов, чтобы финансировать интервенцию в Италию, Соломон вошел в долю еще с тремя венскими банками. Предполагается, что в договор включили условие: в случае войны заем должен быть возмещен в течение трех месяцев. Однако Соломон не сделал ничего, чтобы помешать Меттерниху тайно занять 20 млн франков, которые были депонированы во франкфуртском банке после Парижского мирного договора 1815 г. на имя Германского союза[101]. Он немногого достиг и в начале 1832 г. завуалированной угрозой прекратить финансовую поддержку, если Меттерних не ратифицирует 24 статьи соглашения, определяющего независимость Бельгии: «Вашей светлости известно, что мы подписались на четверть последнего займа в 50 миллионов и также приобретаем ценные бумаги на бирже, чтобы удерживать цену на „металлики“, что мы проводим другие важные финансовые операции и, кроме того, ведем переговоры о новых займах. Поскольку на них сильно влияет ход политических событий и поскольку я хотел бы видеть брата счастливым и свободным от тревог, покорнейше прошу вашу светлость позволить моему управляющему… справиться о вашем мнении о нынешнем положении и о том, признает ли Бельгию правительство Австрии и позволит ли ратифицировать соглашение».

Меттерних поспешил заверить Соломона, «что, поскольку ему прекрасно известны и общее отношение, и воля русского царя, он высказывается за то, что их намерения, без единого исключения, столь же миролюбивы, как и намерения австрийского императора».

Однако заверения ничего не стоили; Австрия не ратифицировала соглашение еще три месяца.

Откровеннее всего Соломон воспользовался финансовым рычагом влияния в июне 1832 г., пока он находился в Париже. «Я не могу равнодушно относиться к тому, — писал он с нехарактерной для себя прямотой в послании, которое поручил передать Меттерниху и Коловрату, — чтобы Австрия, боже упаси, выпустила еще один заем в „металликах“ в течение 1832 года…»

«Вам известно, что общая сумма наших активов в „металликах“ во Франкфурте, Париже, Лондоне и Вене — то есть активов четырех банков, которые на самом деле составляют один банк, — составляет несколько миллионов. Нельзя скакать на двух лошадях сразу; если наша фирма вынуждена будет продавать… какую сумму рассчитываете вы получить? <…> Мы будем вынуждены реализовать наши „металлики“, хотим мы того или нет. Что скажут капиталисты и коммерсанты всего мира на выпуск двух „металлических“ займов в один год, когда платежи по первому займу не должны пройти до декабря? Такие действия вызовут резкое падение „металликов“. Правительство не сможет получать дальнейшие займы по низкой процентной ставке, австрийские финансы получат тяжелый удар, и правительство не достигнет своей цели… Более того, что скажет общественность, узнав о новом займе? „Будет война — непременно будет война, раз Австрия выпускает еще один заем“. Даже если бы мы не были вынуждены продавать, а мы вынуждены будем продавать, цены резко упадут, и кредит Австрии будет серьезно поколеблен… Я убежден, что именно так и будет, если распространятся хотя бы отдаленные намеки на то, что в этом году будет выпущен еще один заем».

С первого взгляда такое письмо в самом деле выглядит проявлением финансового давления с целью ограничить Меттерниху поле для агрессивного маневра. Но важно сознавать, что оно было написано в период, когда международная напряженность была довольно низкой. К тому времени Австрия уже ратифицировала соглашение о независимости Бельгии («24 статьи»); разрешился спор из-за Анконы. При ближайшем рассмотрении письмо больше напоминает чисто финансовый довод, призванный избежать резкого падения цен на австрийские облигации, которое стало бы пагубным для баланса Венского дома. Соломон вовсе не был против займа как такового; по чисто техническим причинам он заявлял, что «если очень нужно получить деньги, гораздо лучше выпустить казначейские векселя и получить двенадцать миллионов серебра для банка… процедура, которая почти ничего не будет стоить правительству, но снабдит его деньгами на срок от шести до восьми месяцев…». Год спустя он и еще три венских банка с радостью приняли участие еще в одной эмиссии «металликов» на 40 млн флоринов, а в 1834 г. — в лотерейном займе на сумму в 25 млн гульденов. Если мир и налагал свои оковы, то они не были слишком тугими.

Гаранты мира

На самом деле Ротшильды получали возможность подкрепить свои дипломатические шаги не столько отказывая каким-либо государствам в деньгах, сколько предоставляя их им. Классической иллюстрацией данного положения служит способ, каким они отвечали на просьбы о кредите из тех мест, где вспыхивала революция.

Начиная с 1827 г. Ротшильды вели дела с банком «Сосьете женераль» (Societe Generale) со штаб-квартирой в Бельгии. Через несколько дней после начала революции в Бельгии Джеймс возобновил контакты с «Сосьете женераль» и за несколько месяцев авансом выделил им свыше миллиона франков, чтобы помочь партнерам пережить бурю революции. В то же время они с Натаном обсуждали возможность предоставить заем Голландии, предположительно в виде «пряника», чтобы скорее убедить короля Голландии признать отделение Бельгии. В подобном займе Соломон усматривал способ помочь «сдерживать наших поджигателей войны». Натан имел в своем распоряжении не только «пряник», но и «кнут»: в августе 1831 г., когда голландцы вторглись в Бельгию, он сразу же предложил продать оружие правительству в Брюсселе. Только после того, как голландцы отступили и готовы были смириться с потерей Бельгии, Натан и Джеймс возобновили переговоры о предоставлении королю Нидерландов шестипроцентного займа, «ибо, если у него есть деньги, он не станет думать о военных действиях» — не говоря уже о том, что «голландское правительство может принести нам много денег».

В случае с Бельгией, хотя Джеймс был убежден, что «там можно нажить состояние», братья выжидали до тех пор, пока Леопольд не подпишет «24 статьи». В конце 1831 г., вместе с бельгийским банкиром Оси, они разместили заем на сумму в 2,75 млн ф. ст. — в пять раз больше, чем заем, выделенный Голландии в предыдущем году. Такой шаг можно считать чем-то вроде азартной игры, учитывая, что тогда никто не мог быть до конца уверен в том, что разногласия разрешатся дипломатическим путем. Любопытно, что на британской карикатуре того времени, названной «Протокольное общество в волнении», изображены представители великих держав, собравшиеся на Даунинг-стрит. Стоящий слева Натан жалуется: «Фаши прокотолы песполесны; майн Готт, коспота, если фы все не разъясните, я больше не дам вам денег — на что мне фаши опликации?» (см. ил. 9.1). На гравюре работы J. W. W. того же периода Натан ощипывает бельгийского гуся, приговаривая: «Будьте прокляты фы и фаши бельгийские опликации!.. клянусь, они не стоят столько же, сколько испанские опликации» (см. ил. 9.2).

9.1. S. W. Fores. Протокольное общество в волнении, или Участники переговоров в тупике. Сценка на Даунинг-стрит (1831)

9.2. J. W. W. Ощипывание гуся, или Как друзья и союзники поддерживают Бельгию (1831)

Что касается Ансельма, он боялся, что «дело окончится плохо, поскольку я считаю, что Бельгия еще много лет не сможет приносить дивиденды». С другой стороны, продолжал он, «нужно получить какую-то прибыль… Мы должны принимать положение как должное и наживаться на безумии мира». Учитывая, что в тот период, когда облигации продавались инвесторам, голландцы не возобновляли военных действий, Ротшильдам как андеррайтерам это было выгодно. На тот же случай, если бы голландцы снова вторглись в Бельгию, «существовало условие, по которому, в случае войны, нам больше ничего не нужно принимать». Как сообщал Джеймс, брокеры и банкиры «расхватывали [облигации] как горячие пирожки» еще до того, как заем был выпущен, хотя к тому времени, как прошла эмиссия, вести о беспорядках в Риме и отсрочках в ратификации соглашения о независимости Бельгии несколько ослабили спрос, что вынудило Джеймса поддержать рынок с помощью выкупа облигаций.

Весной 1832 г., когда Голландия находилась в дипломатической изоляции, братья подготовились к дальнейшим шагам. После дипломатического урегулирования Бельгия осталась должна Голландии, так как до 1830 г. часть объединенного голландского долга была ассигнована новому правительству в Брюсселе. Братья усмотрели в такой ситуации удачную перспективу для себя. «Здесь можно делать деньги, — писал Джеймс. — Милый Натан, если ты обещаешь немного Талейрану, он устроит так, что тебя назначат агентом для управления долгом, каким выступал Бэринг между Францией и великими державами [в 1815 г.]». Можно «получить прибыль, если мы встанем между Бельгией и Голландией», — конечно, при условии, что между этими странами больше не будет войны. В августе 1832 г. появились предпосылки для второго займа на сумму в 1,9 млн ф. ст.; треть займа должна была быть выпущена Ротшильдами в Париже — несмотря на предупреждение французского правительства, что «с нашей стороны будет безумием давать деньги бельгийцам именно сейчас и предоставлять им все возможности для развязывания войны». Томас Рейке, денди, который в то время вел дневник, придерживался иной точки зрения: «Бельгийский вопрос так же требует урегулирования, как и год назад, — записал он 12 сентября. — Мандаты конференции бесполезны. Голландия ни на йоту не отклонится от требований. Леопольд и готов уступить, но бельгийцы и слышать ничего не желают. Его казна пуста, а Ротшильды не дадут взаймы, не связав бельгийцев обещанием не воевать. Но стороны наверняка придут к компромиссу, так как интересы биржевиков должны возобладать. Всем европейским государствам нужны деньги, и падения облигаций они боятся больше всех прочих несчастий».

Однако в ноябре следующего года, когда французские войска вошли в Бельгию, чтобы принудить Голландию признать свои условия, настал черед Джеймса перестраховаться, когда бельгийский министр обратился к нему с просьбой о краткосрочном займе в 10 млн франков. «Им… надо помочь, — устало писал Джеймс, — так как в противном случае они просто не будут знать, как поступить, и наделают глупостей… Одним словом, у этих людей… нет денег, и… не хватает ума, чтобы их нажить». Он ворчливо называл Бельгию «паршивой страной». Только когда стало бесспорно ясно — он получил заверения и от Луи-Филиппа, и от Меттерниха, — что Голландия находится в дипломатической изоляции и ей придется молча согласиться с продолжающейся бельгийской оккупацией Люксембурга и Лимбурга, Ротшильды согласились помочь бельгийцам. В сотрудничестве с банком «Сосьете женераль» Парижский дом взял на себя выпуск более половины новых казначейских векселей. Решение предоставить ссуду молодому государству во многом было рискованным шагом, так как Ротшильды не могли знать заранее, чем закончится дипломатическое противостояние. Однако риск окупился, не в последнюю очередь потому, что Бельгия оказалась одним из локомотивов европейской индустриализации.

С Польшей все вышло по-другому. Хотя у Ротшильдов имелись деловые связи в Варшаве, как и в Брюсселе, они никогда не были всерьез заинтересованы в успехе польского восстания. Если не считать выражений сочувствия — «бедные поляки, мне их жалко», — писала Шарлотта матери, — они никак не помогали этому восстанию; наоборот, как мы видели, они хотели предоставить России заем, который пошел бы на подавление восстания, и даже продавали оружие Санкт-Петербургу.

И в Италии о помощи революции не было и речи. Там, еще до того, как политическая ситуация была взята под контроль, братья предоставили Папской области заем в размере 400 тысяч ф. ст. — в сотрудничестве с итальянским банкиром по фамилии Торлонья. Этот заем особенно привлек внимание современников: в 1830-е гг. одних веселило, других приводило в ужас, что еврейский банк ссужает деньги папе римскому. Так, широко обсуждалась аудиенция, данная папой Карлу в январе 1832 г. «Наконец-то восстанавливается тот порядок, какого желал Господь, создавая мир, — язвительно замечал Бёрне. — Бедный христианин целует папе туфлю; богатый еврей целует ему руку. Если бы Ротшильд предоставил римский заем под 60, а не 65 процентов и таким образом подарил папскому камергеру еще 10 тысяч дукатов, возможно, ему позволили бы броситься его святейшеству на шею. Ротшильды, конечно, благороднее, чем их предок Иуда Искариот. Он продал Христа за 30 сребреников; Ротшильды купили бы Его, если бы Он продавался».

«Подобно языческому Риму, христианский Рим тоже побежден и даже обязан платить дань», — злорадствовал даже более сочувствующий Гейне, вызывая в воображении картину, как представительный папский эмиссар приезжает в контору Ротшильда на улицу Лафит, чтобы доставить «римскую дань» «светловолосому молодому человеку… который немного старше, чем выглядит, и чья аристократическая, величественная бесстрастность столь прочна и положительна, что можно подумать, будто у него в кармане все деньги мира. И в самом деле — в его кармане все деньги нашего мира; его зовут Джеймс де Ротшильд… Зачем же… теперь нужен Талмуд?» «Еврейский банкир говорит: [Бог] дал мне королевскую власть богатства и постижение изобилия, которое является верховной властью общества, — писал в июле 1837 г. Альфред де Виньи. — Теперь еврей управляет папой и христианским миром. Он платит монархам и покупает государства».

По правде говоря, в разумности такого шага сомневались сами Ротшильды. Сначала Джеймс хотел уступить ведущую роль в операции двум английским банкам, «Уилсон и Кº» и «Райт и Кº» — по двум причинам:

«Во-первых, мы евреи, и, будь у нас другой папа, дурной человек, он мог бы убедить себя, что заслужит пропуск в рай, если откажется что-либо платить евреям. Во-вторых, по-моему, финансовые дела папы находятся в плохом состоянии, так же, как и у Испании, и если они решат не платить проценты, в таком случае нам не придется иметь с ними дело напрямую».

В то же время они с Лайонелом боялись, что, в то время как английским банкам легко будет продать их доли из-за «уверенности в том, что они сумеют распределить свои доли между их друзьями-католиками», Ротшильдам, «у которых совсем другие связи и нет уверенности в друзьях его святейшества, не следует заниматься этими облигациями; они будут обязаны вложить собственный капитал в трудно реализуемые бумаги». Отчасти это объясняет не характерную для Ротшильдов осторожность, когда они предложили выпустить заем тремя отдельными траншами, сохранив за собой возможность отказаться от займа после первого транша. С другой стороны, стабилизация папских финансов сулила по крайней мере краткосрочные дипломатические выгоды, потому что, как согласились Перье, Поццо и Аппоньи, «папе нужны деньги, и если он их получит, он позаботится о сохранении мира». Более того, обществу требовалось больше займов, чем предвидел Джеймс, что привело к тому, что в процесс переговоров в последнюю минуту внесли поправки — к неудовольствию Уилсона и Райта, сообразивших, что их вытесняют. Облигации, выпущенные по курсу 70, но вскоре выросшие до 79, оказались «превосходным дельцем», как с облегчением докладывал Лайонел. Хотя возобновление беспорядков в феврале 1832 г. породило временный регресс, летом того же года облигации достигли пика в 83 и росли дальше с небольшими колебаниями до 1835 г., когда они дошли до номинала.

С первого взгляда во всем этом можно усмотреть некоторое противоречие, что согласуется с мнением Гейне о двойственном отношении Ротшильдов к революции: они одновременно ссужали деньги революционным государствам вроде Бельгии и консервативным государствам вроде Ватикана. Однако при ближайшем рассмотрении можно найти в их политике последовательное разумное обоснование: Ротшильды давали деньги молодым государствам, если их поддерживали пять великих держав. Официальные или неофициальные гарантии увеличивали привлекательность займов независимо от того, предоставлялись ли они независимой Бельгии или Ватикану, где реформы проводились лишь для вида. В этом смысле они продолжали политику, начатую ими в 1820-е гг., которую неверно истолковывали современники, назвавшие Ротшильдов банкирами Священного союза. Очевидным предвестником поддержки Бельгии стал заем, который Ротшильды предоставили Греции. Уже в феврале 1830 г., когда Леопольда Саксен-Кобургского называли возможным монархом нового королевства, Джеймс призывал Натана: «…нанеси визит своему Кобургу, так как с Грецией можно будет вести дела. Англия уже согласилась, что, если Кобург готов принять предложение, они гарантированно будут платить стране ежемесячно столько же, сколько Франция и Россия; в настоящее время он ведет с ними переговоры, чтобы Англия присоединилась к гарантиям вместе с Францией и Россией».

Приготовления оказались преждевременными. Лишь в мае 1832 г. великие державы подписали договор, который гарантировал заем новому королю, — к тому же им стал не кобургский и уж тем более не голландский, как предсказывал Людвиг Бёрне, а баварский принц. Однако Ротшильды по-прежнему готовы были заниматься займом, за который вели тяжелый бой с баварским банкиром д’Эйхталем и испанцем Агвадо. Сама Греция могла быть и «бесполезной», но заем в 60 млн франков под гарантии Франции, Англии и России казался надежным предприятием. Чувство было взаимным. Аппоньи выразил мнение всего дипломатического корпуса, заявив: «Месье Ротшильд, невозможно, чтобы такая крупная операция, в которой заинтересованы все великие державы, проходила без вашего участия»[102]. И наоборот, там, где великим державам было трудно договориться — например, в португальском вопросе, когда в 1830–1834 гг. из Бразилии вернулся Педру, успешно низложив своего брата Мигела, — Ротшильды держались на расстоянии.

В многополярном мире, в котором пять великих держав со своими интересами стремились разрешить международные кризисы, не прибегая к войне, Ротшильды действовали не столько с целью обеспечить мир — для этого их власть была слишком ограниченной, — сколько для того, чтобы гарантировать его после того, как мир был заключен.

Глава 10

Всемирные банкиры

Ротшильды — чудо современного банковского дела… Мы видим, как потомки Иуды, после двух тысяч лет преследований, стоят на равной ноге с королями, поднимаются выше императоров и держат весь континент в своих руках… Ротшильды управляют христианским миром. Ни один кабинет министров не действует без их совета. Они с равной легкостью протягивают руки из Петербурга в Вену, из Вены в Париж, из Парижа в Лондон, из Лондона в Вашингтон. Барон Ротшильд, глава дома, — истинный царь иудейский, князь пленения, Мессия, которого так долго ждал этот необычный народ. В его руках ключи мира и войны, благословения и проклятия… Они посредники и советники европейских королей и вождей республиканцев в Америке. Чего же большего им желать?

«Найлс уикли реджистер», 1835–1836

После 1832 г., когда угроза революции и войны постепенно ослабевала, Ротшильды начали расширять географический охват своего финансового влияния. Американец, автор эпиграфа к настоящей главе, был одним из многих литераторов, которые заметили эту экспансию. Примерно в то же время Томас Рейке замечал в своем дневнике: «Ротшильды, которые начинали с того, что подметали лавку в Манчестере, стали денежными властителями Европы. Сидя в своих банках в Париже, Лондоне, Вене, Франкфурте, Петербурге… и Неаполе, они приобрели такую власть над европейскими биржами, какую прежде не могла достичь ни одна сторона, и теперь они, судя по всему, держат в руках завязки от общественного кошелька.

10.1. А. С. [Crowbill]. Большой волчок, который крутит заем (1820)

Ни один правитель… не в состоянии занять деньги без их помощи». Как выразился князь Пюклер, каламбуря над немецким словом Glaubiger («кредитор, заимодавец» и «верующий»), «великого Ротшильда] можно сравнить с султаном: султана называли правителем всех истинно верующих, а Р. — кредитор всех верующих». Немецкий экономист Фридрих Лист соглашался: он называл Ротшильда «гордостью Израиля, могущественным заимодавцем и хозяином всего отчеканенного и нечеканного серебра и золота в Старом Свете, перед копилкой которого смиренно склоняют головы короли и императоры», — короче говоря, «царем царей». У. М. Теккерей подчеркивал то же самое в своем раннем и ничем не примечательном стихотворении, опубликованном в 1833 г. в недолго просуществовавшем журнале «Нэшнл стандард»:

Вот биржи столп! Натан Ротшильд,

Славный на всех биржах во Вселенной;

Первый барон-еврей; милостью денег своих,

Не «царь иудейский», но «иудей царей».

Олицетворение процентов и консолей,

Восьмых, половин и четвертей, облигаций, опций и акций;

Он играет с молодыми королями, как девочки с куклами;

Бесспорный властелин «медведей» и «быков»!

Карикатуристы вторили ему и даже развивали его мысли. На одной английской карикатуре 1829 г. Натан изображен в виде «большого волчка, который крутит заем», а короли кланяются ему, когда он раздает им монеты (см. ил. 10.1).

Наверное, самый мощный (и уничижительный) из всех таких рисунков нарисовал неизвестный немецкий карикатурист около 1840 г.[103] На карикатуре «Всемирный насос» изображен гротескный еврей — очевидно, намек на Ротшильда — в виде огромного денежного насоса (игра слов: в немецком глагол ршпреп имеет как значение «качать насосом», так и «давать взаймы, одалживать» — см. ил. 10.2). Центральная фигура стоит в мешке, по колено в золоте; его раздутый живот — сама земля; луидор (с надписью «земная ось») на месте Северного полюса или пупка; а на голове у него бумажная корона с названиями главных займов, выданных Ротшильдами в 1820-е и 1830-е гг. (прусский, российский, неаполитанский, австрийский и португальский). Судя по значку на жилете, он не менее чем «исполнитель Всемирного суда». Две фигурки поменьше по обе стороны от него дергают чудовище за пальцы, как будто качают насос (хотя не ясно, насколько они управляют его движениями). Фигура слева изображает турка, фигура справа — австрийца. Под ними — получатели денег Ротшильдов, в чьи копилки и шляпы текут денежные потоки. Слева — египетский правитель Мехмет-Али и его сын Ибрагим-паша, которые кормят с ложки султана; под ними сидит фигура в очках с бульдогом — возможно, она олицетворяет британского канцлера казначейства, хотя пару за ним, «Эдуарда и Кунигунду», узнать не так легко. Зато сразу узнаваемы Луи-Филипп и французский политик Адольф Тьер; не такой узнаваемый персонаж справа от них — возможно, испанский генерал Бальдомеро Эспартеро.

10.2. Всемирный насос (ок. 1840)

Но хотя все они получатели ротшильдовских денег, они также опутаны колючими усиками, которые тянутся из его раздутого мешка с деньгами. Так же опутаны и фигурки поменьше за ними: и люди, стоящие у закрытой таможни с табличкой «Запрет импорта», и люди, проходящие через открытые ворота с табличкой «Импорт разрешен, или новый доход»; солдаты, которые скапливаются на правом берегу Рейна; и солдаты за спиной Эспартеро, которые просят выдать им «невыплаченное жалованье». Ротшильд, как следует из карикатуры, не только качает деньги для всего мира, но и выкачивает их назад, словно чудовищное сердце.

Столп

Надо заметить, что имелось некоторое расхождение между столь внушительным образом международной власти и довольно неинтересной видимостью того, что на самом деле делали Натан Ротшильд и его братья. Настоящие Ротшильды почти ничем не напоминали ту зловещую фигуру, которая изображалась на карикатуре «Всемирный насос». По словам одного из многих любопытных посетителей, которых влекло в Сити желание увидеть, как Натан занимается делами на Королевской бирже[104], он был «самым обычным с виду субъектом, с тяжелыми чертами лица, отвислыми губами и глазами навыкате. Его фигура, дородная, неуклюжая и нескладная, была закутана в свободные складки широкого балахона».

10.3. Ричард Дайтон. Вид Королевской биржи (1817)

Многочисленные портреты и карикатуры подтверждают такое описание. Одна из ранних — гравюра Ричарда Дайтона, озаглавленная «Вид Королевской биржи»; она была впервые опубликована в октябре 1817 г. (см. ил. 10.3). Гравюра представляет собой изображение сбоку человека в черном сюртуке и цилиндре, с выпуклым животом. Одну руку он держит в кармане, в другой у него лист бумаги. Такой образ пользовался популярностью среди иллюстраторов: Натан появляется в той же позе на рисунке Джорджа Крукшенка «Королевская биржа» (1821) и на его же «Красотах Брайтона» (1826). Однако всякий раз, как ее воспроизводили, она слегка менялась. Томас Джонс добавил интересную подробность в своем «Столпе биржи», где Натан изображен перед своей любимой колонной в юго-восточном углу биржи (см. ил. 10.4). Есть искусная двусмысленность в сопоставлении: Натан подобен столпу своими солидностью и неподвижностью, однако подразумевается и контраст между белизной и правильными линиями колонны и черной, расплывшейся фигурой Натана.

10.4. Томас Джонс. Столп биржи (1829)

Другие живописцы пошли дальше, неприязненно подчеркивая отвисшую нижнюю губу Натана и его круглый живот. Так, французский художник Жан-Пьер Дантан, например, в 1832 г. изваял терракотовую статуэтку Натана, которая считается одной из самых гротескных карикатур на Ротшильдов. Здесь губы Натана непристойно свисают из-под полей его шляпы, как у большой рыбы, а выдающийся живот нависает над тощими ногами, вопреки закону всемирного тяготения. Теккерей опустил толстый живот в своем наброске «Н. М. Ротшильд, эсквайр», который сопровождался стихами, процитированными выше (см. ил. 10.5); но последние строки не оставляют сомнений в том, что автор находил Натана физически отвратительным:

О, Плутос! Твои милости расточаются странно!

Как ни уверены мы в том, что ты вел себя недостойно,

Когда ты радуешься, наделяя бесчисленными дарами

Жирнолицую помесь осла и свиньи.

Вот он стоит, высоко подняв голову,

В полный рост, любезный читатель, мы изображаем его пред тобой:

Оставим этого еврея (как мы хотим, чтобы он покинул нас,

Хоть наши желания бесплодны), отшельником в своей славе.

Хотя многие силуэты, созданные после смерти Натана, — большинство из них снабжены заголовком «Тень великого человека» — были более сочувственными, их нельзя назвать и особенно лестными. Даже на заказанных семьей портретах Натана не видно стремления хоть как-нибудь приукрасить его. Правда, некоторые из тех, кто видели его за работой, угадывали, или им казалось, что они угадывают, слегка героическую ауру. Американский гость, о котором упоминалось выше, заявил, что «есть что-то властное в его внешности и манерах, и почтительное уважение, которое как будто по доброй воле выказывают ему те, кто к нему подходят, свидетельствует о том, что он — человек необычный. Возникал естественный вопрос: „Кто это?“ Им отвечали: „Царь иудейский“». Но, как бы его темперамент ни напоминал темперамент Наполеона, «финансового двойника» императора и его Немезиду никогда не изображали ни в романтическом, ни в героическом виде. Современники видели перед собой толстяка, который покупает и продает куски бумаги:

«Люди, которые толпились вокруг него, протягивали ему бумагу. Он, бывало, посмотрит секунду на нее, вернет и, кивнув в знак подтверждения, перейдет к следующей персоне, которая просит аудиенции. Рядом с ним стояли два миловидных молодых человека, похожие на денди, и записывали все, чтобы позже он мог вспомнить, какие провел сделки, управлявшие всеми европейскими обменными операциями в тот день».

10.5. У. M. Теккерей. H. M. Ротшильд, эсквайр. «Нэшнл стандард», 18 мая 1833

Его брат Джеймс также не любил ничего показного. В 1837 г. один парижский журналист отправился на поиски «месье де Ротшильда собственной персоной… чье имя у всех на устах, Великого магистра ренты, владеющего ключами от сейфов всей Европы». Журналист с удивлением увидел, как скромно «правитель» входит в «свою столицу»:

«Месье де Ротшильд появляется ненадолго, между тремя и тремя двадцатью пятью пополудни, то есть на пять или десять минут до закрытия… Обычно он входит в сопровождении одного из своих племянников, но его появление проходит без всякой помпы. Его окружают толпой, в первую очередь брокеры, которые почти докучают ему, что не мешает ему выслушивать их и отвечать с обычным для себя добродушием. Он сам вначале здоровается с кем-то из собратьев-банкиров и подходит к ним; разговаривает всегда недолго, и никто не слышит ни слова; звонит колокол, [и] все начинают выходить… и он идет, как и все прочие — так же без церемоний, как и появился».

Очевидно, в Вене Соломон был еще доступнее: «Каждый день с открытия биржи в 12 часов до закрытия в 4 его осаждают брокеры и биржевые маклеры, которым не терпится отчитаться перед ним о тенденциях на рынке, не терпится получить от него задания и исполнить их».

Те, кого допускали в конторы Ротшильдов, поражались той же скромной — хотя для посторонних загадочной — суете. В 1826 г., впервые посетив Натана, князь Пюклер с удивлением узнал, что «правитель Сити… на деле… занимает здесь лишь одно неприметное место… и в маленьком дворике конторы мой доступ к этому члену Священного союза, обладающего самыми обширными связями, преградила телега, нагруженная серебряными слитками». Подробного описания внутреннего убранства Нью-Корта времен Натана не сохранилось; зато у нас есть художественное описание в «Танкреде» Дизраэли (необходимо делать скидку на фантазию автора). Подобно Пюклеру, Танкред находит, что Сидония, прообразом которого послужил Ротшильд, уже уединился с иностранным послом:

«Танкред вошел в Цехинный двор; у подножия большой лестницы, по которой он поднимался, стояла коляска с иностранной короной. Его встретил толстый привратник… лениво поднявшись с кресла под балдахином, где он до того сидел развалясь, он заметил, что Танкред не приближается к нему, и спросил новичка, чего тот хочет.

— Мне нужен месье де Сидония.

— Сейчас к нему нельзя; он занят.

— У меня к нему записка.

— Дайте ее мне; я ее вручу. Можете подождать здесь. — И привратник отворил двери приемной, куда Танкред отказался войти.

— Я подожду здесь, спасибо, — сказал Танкред и оглядел холл, обитый старым дубом, на стенах которого висело несколько портретов. Увидел он и лестницу — таких благородных лестниц невозможно отыскать в современном лондонском особняке…

— Я не могу сейчас беспокоить хозяина [сказал привратник]; у него испанский посол, и другие ожидают. Когда он уйдет, клерк передаст ему ваше письмо с несколькими другими…

В этот миг, пока Танкред стоял в холле, вошли различные люди и, не замечая привратника, проследовали дальше.

— Куда идут эти люди? — поинтересовался Танкред.

Привратник посмотрел на вопрошающего со смесью любопытства и презрения и небрежно ответил:

— Одни в контору, а другие в банк».

После этого изобретательного гостя какое-то время заставляют ждать, пока наконец «шум» не оповещает об уходе посла:

«Теперь ваше письмо передадут с остальными, — сказал Танкреду привратник, которого на несколько секунд он оставил одного…

Танкреда проводили в просторное и довольно длинное помещение, обитое старым дубом до самого белого сводчатого потолка, богато украшенного резьбой… Турецкий ковер, дамастовые малиновые шторы, большие столы, заваленные бумагами, несколько мягких кресел, металлические шкафчики у стен составляли обстановку комнаты, в одном углу которой находилась стеклянная дверь, ведущая в анфиладу помещений, обставленных как конторы. Все они были заполнены клерками; если нужно, стеклянную дверь отгораживали суконной ширмой, которая сейчас была отодвинута».

Единственное, что позволяет серьезно усомниться в правдивости описания, — то, что атмосфера в других домах Ротшильдов так разительно отличалась от него. Джеймса, например, всегда можно было застать у него в конторе. В конце 1820-х гг., когда ему нанес визит сын Меттерниха Виктор, гость обнаружил, что «как… в волшебном фонаре, к нему постоянно входили и от него постоянно выходили люди самой разной наружности и поведения. Именно в тот день хождение туда-сюда было особенно заметным, так как котировки ценных бумаг на бирже постоянно колебались. Сам великий банкир, который обычно сохраняет вид достойный и хладнокровный, демонстрировал некоторую нервозность. Наш разговор часто прерывали биржевые агенты, которые сообщали своему шефу котировки».

Франкфуртский банк также, по одному редкому описанию современника, представлял собой контору «открытого плана»: «Он сидит в своем кабинете среди клерков, как падишах; ниже сидят его секретари, а вокруг него постоянно толпятся брокеры, которые то приходят, то уходят. Обменявшись с каждым несколькими словами, он отпускает их, ибо, как истинный деловой гений, он сразу знает, какой ответ дать на каждый вопрос и к какому решению прийти в любом деле, какое предлагают ему для рассмотрения… Поговорить с ним с глазу на глаз по делам почти невозможно; все в его конторе делается открыто, как в суде».

Иными словами, то, что происходило в конторах Ротшильдов, не слишком отличалось от того, что происходило на различных биржах: хождение брокеров, обмен кусками бумаги.

Поэтому те, кто ожидал некоей демонстрации власти Ротшильдов, всегда бывали разочарованы зрелищем повседневной деятельности братьев, которую им удавалось мельком увидеть. Вот почему авторы многочисленных мифов о Ротшильдах всячески старались приписать им некую невидимую «ходовую пружину»: еврейский талисман, например, или какое-то изощренное мошенничество вроде того, которое совершал Нусинген у Бальзака. Единственной реальной подсказкой, способной пролить свет на поразительный успех Ротшильдов, служила быстрота, с какой Натан производил сложные финансовые подсчеты, и легкость, с какой он вспоминал цифры. «Даже без помощи [сыновей], — замечал один литератор, — говорят, что он способен вспомнить все проведенные им операции». То же самое качество позже упоминалось в его некрологе в «Таймс»: «Он никогда не колебался ни секунды, называя курс покупки или продажи в любой части света, и память его была столь крепка, что, несмотря на обилие операций, которые он совершал почти… каждый день и которые никогда не записывал, по возвращении домой он мог продиктовать все своим клеркам с поразительной точностью».

«Он стремился, — писал другой литератор после его смерти, — достичь своей цели быстрее и эффективнее, чем другие, и следовал своему стремлению всеми своими силами. После того как цель была достигнута, она теряла для него все очарование, и он обращался своим пытливым умом к чему-то другому».

Некоторым такая постоянная острота восприятия казалась качеством почти колдовским. Один современник, наблюдавший Натана за работой, заметил, что «в его чертах заметны жесткость и напряженность, которые заставляют предположить, если вы не видите, что это не так, будто кто-то щиплет его сзади и что он либо боится, либо стыдится в том признаться. Глаза обычно называют зеркалом души, но здесь вы пришли бы к выводу, что зеркала фальшивые или за ними нет души. Изнутри не проникает ни одного луча света… Все это напоминает чужую шкуру, и невольно гадаешь, почему она стоит прямо, если внутри ничего нет. Потом к ней подходит другая фигура. Тогда он отступает на два шага в бок и… глаза, только что бывшие неподвижными, оловянными, вдруг загораются таким интересом, какой вы никогда не видели… как будто меч извлекли из ножен. Визитер, который изо всех сил делает вид, будто зашел случайно, а не специально, умолкает на секунду-другую, они с хозяином переглядываются и, хотя вы не можете истолковать значение этих взглядов, вы понимаете, что они должны быть очень важны. После этого взгляд снова потухает, и фигура вновь застывает в каменной неподвижности. В течение утра к нему заходили многие, и всех ожидал такой же прием, после чего гости уходили. В конце концов уходит и хозяин, оставив вас в полной растерянности относительно того, какова ее природа и ее функции».

Пусть это и преувеличение, такое описание тем не менее схватывает еще одно устрашающее качество, о котором часто писали современники: склонность Натана внезапно переходить от невозмутимости к тревоге. В 1821 г. сообщалось, что на угрозу убийства он ответил «улыбкой и, поблагодарив за ценные сведения, заметил: поскольку ему кажется, что он никогда никому не делал зла, он и представить себе не может, чтобы кто-то мог замыслить такое злодейство… и потому считает дело недостойным своего внимания». Однако два года спустя, когда он обнаружил, что какой-то незнакомец занял его обычное место на Королевской бирже, он «так разволновался оттого, что его лишили места, что прошло некоторое время, прежде чем он взял себя в руки и вернулся к делам». В газете «Банковский циркуляр» тактично упоминали о «сильной и не стесненной условностями воле» и «гордости, вызванной высоким новым положением, которое вынуждало его преодолевать сопротивление ценой любого личного риска». Такое господствующее качество часто проявлялось в его переписке. «Выражения, к которым иногда прибегает мистер Ротшильд, когда гнев перевешивает его благоразумие, — вспоминал современник, которому, несомненно, доводилось видеть Натана, идущего вразнос, — были вольностью, которую он позволял себе благодаря своему богатству… То, как он диктовал письма, характерно для ума, всецело поглощенного получением прибыли; и его неистовство, когда он обнаруживал неожиданно опротестованный вексель, вырывалось наружу в торгашеских выражениях… после их „причесывали“, чтобы они подходили для письма».

Братьев, которым Натан писал собственноручно, он не так щадил, как людей посторонних. Мы уже имели возможность убедиться, что Натан иногда бывал по-настоящему жестоким в личных письмах братьям; и с возрастом он не слишком сильно смягчился. В 1828 г. Ансельм, сын Соломона, писал Лайонелу, старшему сыну Натана: «Пожалуйста, попроси своего доброго отца в будущем не писать таких суровых писем дяде Амшелю. Уверяю тебя, они губят его здоровье, и по какой причине? Потому что он написал твоему папе, что ему нужны деньги и что ты задолжал ему по счету… он стареет, слабеет, и если ты не проявишь осторожности в письмах, он совсем сдаст…» Шесть лет спустя Нат сообщал, что состояние здоровья Амшеля «внушает ему опасения», и он «настоятельно» рекомендовал, чтобы отец «немного умаслил его в письмах и ни в коем случае… не ругал [его], так как это оказывает более сильное действие, чем ты можешь себе представить». Иногда стычки случались и с более гибким Джеймсом. В 1832 г., например, он «пылко возражал» против предоставления займа Греции и согласился, лишь когда получил письмо из Нью-Корта со словами: «Ни при каких обстоятельствах ты не должен допускать, чтобы сделка ускользнула у тебя между пальцев». Джеймс был вне себя, когда позже Натан передумал и послал ему второе письмо со словами: «Ничего не предпринимай в связи с Грецией». В 1835 г. два брата также не сошлись во мнении из-за Португалии.

Однако невозможно объяснить финансовый успех Ротшильдов только особенностями характера Натана, хотя они тоже важны. Главный источник братских разногласий в 1830-е гг. — не бесспорный деспотизм Натана, а скорее его равнодушие. Например, в 1831 г. Лайонел отправил отцу такое послание: «Дядя Джеймс надеется, что папа не будет заниматься всеми делами с рентой в Лондоне на твой счет, потому что это уничтожит все дела между двумя домами и в конце концов операцией займутся другие». Два года спустя Нат писал из Франкфурта, что его дядя Амшель «жаловался моему дорогому папе о том, что ты так мало занимаешься с ним делами… Уверен, мой милый папа, ты поймешь, чего хочет наш добрый дядюшка; особенно он желает, чтобы ты так же вел с ним дела, как и в прошлом». Не получив на это письмо ответа из Нью-Корта, Нат вынужден был написать еще: «Он просит милого папу, чтобы ты был так любезен и вел с ним дела, как раньше; он часто жалуется на то, что ты отдаешь предпочтение Парижу и Вене. Должен сказать, он замечательный человек, и если можно угодить ему, лучше так и поступить… Однако, ведя дела с дядей А., лучше не обращать внимания на мелочи».

Если не обращать внимания на мелочи, в жалобе Амшеля определенно содержалась доля истины. К началу 1830-х гг. финансовые узы между Лондоном и Франкфуртом все больше ослабевали, поскольку братья реже виделись. Однако это был не единственный признак того, что в отношениях братьев действовали центробежные силы. Всего год спустя Карл в Неаполе выдвинул сходное обвинение против Джеймса. На сей раз арбитром в отношениях двух братьев пришлось выступить Натану. «Милый Натан, относительно же слов нашего брата Карла, что я не пишу ему регулярно, — писал Джеймс в ответ, видимо, на упрек, высказанный в письме брата, — ради поддержания сердечных отношений и в соответствии с твоими пожеланиями и пожеланиями нашего брата Соломона — отвечаю, что на самом деле я писал ему пять раз и совершенно забыл о глупом письме, которое он адресовал мне… как будто его никогда не было. Пожалуйста, попроси, чтобы их переслали тебе из Неаполя, и ты увидишь, что я писал ему, так как хочу сохранить мирные отношения и не желаю никаких ссор. Итак, я сделал все, что, по моему мнению, обязан сделать честный человек для своего брата. Они могут жаловаться на меня, но я больше не напишу ни слова до тех пор, пока не получу от них писем, потому что я не менее Ротшильд, чем они, и так же умею постоять за свою честь, как и наш брат Карл».

Конечно, тот факт, что другие братья обращались к Натану, когда ссорились, показывает, что Натан по-прежнему оставался «главнокомандующим» — столпом, на котором покоилось все здание Ротшильдов, таким же непоколебимым, как та колонна на Королевской бирже, рядом с которой он любил стоять. Но подобные споры предполагают, что для сохранения всего здания в целости требовались дополнительные подпорки.

Система Ротшильдов

Если за успехом Ротшильдов и стоит какой-то «секрет», то им можно считать систему сотрудничества между пятью домами, которая сделала их, если рассматривать их как одно целое, крупнейшим банком в мире, в то же время распространив их влияние на пять основных европейских финансовых центров. Такая многонациональная система регулировалась договорами о сотрудничестве, которые составлялись и пересматривались каждые несколько лет и которые, по сути, исполняли роль конституции финансовой федерации. Самый ранний из таких договоров, как мы видели, был составлен в 1810 г., но его нельзя назвать типичным из-за тогдашнего непреложного главенства Майера Амшеля. Кроме того, из-за войны в договоре не фигурировал Натан. Первым подлинно «союзным» стал трехлетний договор от 1815 г. между всеми пятью братьями. На том этапе главным затруднением стало значительное превосходство Лондонского дома. Согласно преамбуле договора, «собственность компании… в Лондоне, Париже и Франкфурте-на-Майне состоит из суммы в 500 тысяч ф. ст. или около того», но, очевидно, большая часть данной суммы принадлежала Натану. Договор призван был перераспределить коллективные активы братьев, исключив оттуда некоторые пункты (предположительно недвижимость). Около 200 тысяч ф. ст. в форме простых векселей по 50 тысяч фунтов каждый переходили от Натана четырем братьям. В результате доли в общем (теоретически) капитале в 336 тысяч ф. ст. составляли: Натан — 27 %; Амшель и Соломон — по 20 % каждый; Карл и Джеймс — по 16 % каждый. Более того, решено было оплатить все расходы из доходов Лондонского дома и делить чистую прибыль в равных долях в конце каждого года.

За три года действия данного договора капитал братьев вырос с феноменальной скоростью — с 336 тысяч до 1 млн 772 тысяч ф. ст. Поскольку большей частью роста они были обязаны необычайно успешным спекуляциям Натана с консолями, хотя пропорции общего капитала более или менее остались неизменными, братья согласились перераспределить прибыли в его пользу. По мнению Карла, «Натану следует получать больше пятой части. У него большая семья, ему нужно больше. Что бы вы ни решили, я дам свое согласие… Ты сам говорил мне, что Натану следует дать [некоторые] прерогативы. Мы обязаны ему всем, поистине всем. Он спас нас. Мы хотели прыгнуть раньше [то есть продать. — Авт.], а он нас удержал».

Итак, технически существовали «три совместных коммерческих учреждения, [руководимых] под… взаимной ответственностью» пятью партнерами: «Н. М. Ротшильд» в Лондоне, «М. А. фон Ротшильд и сыновья» во Франкфурте и новый банкирский дом Джеймса в Париже, «Братья де Ротшильд». Впредь половина всех прибылей Лондонского дома отходила Натану, в то время как его братья получали по одной восьмой каждый; кроме того, он получал четыре шестнадцатых от прибылей двух других домов, а его братья получали по три шестнадцатых с каждого. В договоре 1818 г. зафиксирована новая система, по которой каждый из партнеров получал 4 % своих индивидуальных капитальных акций в год посредством дохода, который должен был покрывать их расходы (и деловые, и домашние); все единовременные выплаты, которые тратились на наследство детям, дома или загородные поместья, вычитались из капитала братьев. Вдобавок, «чтобы сохранить регулярность в бухгалтерских книгах и счетах… решено было, что в текущих операциях трех совместных предприятий, хотя они образуют всего один общий совместный концерн, каждый соответственно заведует обменом, брокерскими операциями, почтовыми отправлениями, марками и процентами при положительном и отрицательном балансе со ставкой в 5 %». Для усиления духа коллективной общности оговаривалось, что каждый банкирский дом должен еженедельно извещать остальных об операциях, которые он проводит.

Хотя изначально действие договора было рассчитано на три года, на деле он оставался в силе до 1825 г. Однако неверно было бы на этом основании полагать, будто братья во всем соглашались друг с другом. Если не считать периодически возникавших споров, описанных в предыдущих главах, однажды четыре брата, жившие в континентальной Европе, почувствовали необходимость заключить между собой отдельный договор, условия которого предполагают серьезную брешь между ними и Натаном[105]. Примечательно, что в договоре 1825 г. восстанавливалась система 1815 г., по которой прибыль распределялась в равных долях, отражая тот факт, что капитал и Франкфуртского, и Парижского домов вырос столь стремительно, что превзошел капитал Лондонского дома. С другой стороны, личная доля Натана по-прежнему составляла более четверти совместного капитала, который тогда составлял более 4 млн ф. ст. Более того, хотя Соломон и Карл на более или менее постоянной основе обосновались в Вене и Неаполе, их банкирским домам не предоставили равного статуса с первыми тремя; к ним продолжали относиться просто как к «филиалам» Франкфуртского дома. До 1828 г. у них не было отдельного капитала — да и впоследствии он был сравнительно невелик. Возможно, такие условия призваны были ограничить центробежные тенденции, о которых упоминалось выше. Теперь партнеры обязывались «взаимно информировать друг друга… обо всех проведенных операциях, какого бы рода они ни были», но не еженедельно, а ежемесячно.

В договоре 1825 г. также прослеживаются первые шаги, предпринятые с целью постепенного введения в управление компанией представителей следующего поколения. Так, там отражено решение принять в партнеры Ансельма, сына Соломона, после его женитьбы на Шарлотте, дочери Натана. Братья впервые задумались о том, что они смертны: в документы 1825 г. включен пункт, позволяющий Амшелю выйти из дела, «если работа станет для него слишком тяжела». Данный пункт словно предвосхищал возможные споры о наследстве: наследники каждого из партнеров обязаны были принять то, что составляло их долю, не обращаясь в суд. Особо оговаривалось, что, если наследники умершего партнера обратятся в суд с иском против партнеров, оставшихся в живых, треть доли капитала покойного будет конфискована и передана в пользу бедняков Франкфурта, Лондона и Парижа![106]

Перечисляя все эти условия, легко забыть о тайне договоров, которую подобные меры как раз и призваны были сохранить. В августе 1828 г., когда братья встретились во Франкфурте после трех сравнительно неудачных лет, на встрече присутствовали жена Натана и двое его сыновей — правда, от переговоров их отстранили, как и восемь лет спустя. «Папа и его братья с Ансельмом почти постоянно заняты совещаниями об устройстве своих дел, — сообщала Ханна. — Они сидят в башне в саду и окружены полной тайной». Единственное, что она могла сказать, — «все вопросы, касающиеся семьи, как будто решаются единогласно». Наверное, Ханна восприняла такое единодушие с облегчением, поскольку отчеты, составленные в 1828 г., показывают, что, хотя личные доли партнеров официально оставались прежними, сравнительная значимость Лондонского дома продолжала снижаться. Его доля от общего капитала составляла уже немногим более 27 % — по сравнению с 42 % в 1818 г. Эта доля лишь немного увеличилась за восемь лет, прошедших до следующей подобной встречи во Франкфурте — до судьбоносного 1836 г., когда во время встречи неожиданно умер Натан. В результате «континентальные» партнеры сумели договориться о новых, потенциально более выгодных условиях распределения доходов. С тех пор Натану причиталось 60 % прибылей Лондонского дома, но всего по 10 % прибылей из Франкфурта, Неаполя и Вены, в то время как каждый из его братьев получал по 10 % прибылей Лондонского дома и по 22,5 % от континентальных домов[107]. Это правило, которое, несомненно, увеличивало сравнительную автономию Лондонского дома, сохранили, несмотря на смерть Натана: все его права просто перешли на четырех его сыновей.

Само собой разумеется, что Ротшильды добились финансового успеха; более того, темпы роста и величина их капитала за период до 1850 г. стали беспрецедентными в истории банковского дела. В таблице 10 а приводятся доступные цифры для общего капитала разных домов в первой половине XIX в.:

Таблица 10 а

Совместный капитал Ротшильдов, 1797–1844 гг. (тыс. ф. ст.)

Примечания: итог 1815 г., возможно, был слишком низким; по договору неясно, составлял ли он 500 тысяч или 336 тысяч ф. ст. Следует отметить также, что в 1815 г. приводятся цифры личных долей, а не долей, ассигнованных отдельным домам. Цифра за 1807 г. дана в пересчете с гульденов в фунты стерлингов по курсу 1 фунт = 10,16 гульдена. Цифра за 1828 г. дана в пересчете с гульденов по курсу 1 фунт =12 гульденов.

Источники: CPHDCM, 637/⅓; 637/1/6/5; 637/1/6/7/7-14; 637/1/6/32; 637/1/6/44, 45; 637/1/7/48-52; 637/1/7/53-69; 637/1/8/1-7; 637/1/9/1-4; RAL, RfamFD/3; AN, 132 AQ 1.

Сам размер средств Ротшильдов трудно переоценить: если взять всего один год — 1825-й, — их совместные средства в девять раз превосходили капитал банкирского дома «Братья Бэринг» и в 11 раз — капитал Лаффита, главного конкурента Джеймса в Париже. Они даже превосходили капитал Банка Франции (который в то время составлял около 3 млн ф. ст.). Сохранившиеся цифры, относившиеся к отдельным домам, обрывочны, особенно до 1830 г. Сохранились гроссбухи Лондонского дома начиная с 1809 г., но до 1828 г. в них отсутствует счет прибылей и убытков.

10.6. «Н. М. Ротшильд и сыновья», среднегодовая прибыль в процентах от капитала, 1830–1849 гг.

На ил. 10.6 приведены «итоговые» данные за период вплоть до 1850 г.: ежегодные прибыли в процентах от капитала на начало года. Цифры выдают ряд важных сведений: во-первых, сильные колебания результативности; она варьируется от весьма успешной (1834), когда прибыли приближались к четверти капитала, до совершенно катастрофичной (1847), когда компания лишилась почти трети капитала. В среднем прибыли на самом деле оставались довольно непримечательными, хотя это отчасти отражает тот факт, что все расходы вычитались до подсчета чистой прибыли, а не выплачивались из прибыли. Цифры прибылей (или убытков) просто прибавлялись к прошлогоднему капиталу (или вычитались из него); такая система совершенно не похожа на ту, что применялась Бэрингами, одними из главных конкурентов Ротшильдов. Бэринги стремились подсчитывать валовую прибыль и распределять ее между партнерами. Наверное, самое большое различие между Ротшильдами и их конкурентами заключалось в том, что Ротшильды реинвестировали свою чистую прибыль, чтобы их капитал накапливался, в то время как Бэринги сохраняли капитал более или менее постоянным и стремились максимально увеличивать прибыль, на которую они впоследствии могли жить. В 1829–1846 гг., в то время, как капитал фирмы «Н. М. Ротшильд» увеличился на 90 %, капитал братьев Бэринг увеличился всего на 50 %.

Другой дом, в котором сохранились подробные отчеты, — Неаполитанский, гораздо меньший. Учитывая его размер, деятельность Неаполитанского дома можно считать вполне успешной, особенно в первое десятилетие его существования. В среднем за период 1825–1829 гг. его годовая прибыль составляла более 30 тысяч ф. ст., когда его капитал лишь немногим превышал 130 тысяч ф. ст.; а в 1830-е — 1840-е гг. его прибыль в среднем составляла 20 тысяч ф. ст. в год. В отличие от Лондонского и Парижского домов Неаполитанский дом как будто никогда не знал убытков, несмотря на финансовые кризисы 1825, 1830 и 1836 гг. Возможно, современники и считали Карла наименее одаренным из пяти братьев, и его письма кажутся довольно скучными. Однако в его финансовой смекалке сомневаться не приходится.

К сожалению, полных данных о прибылях Парижского, Франкфуртского и Венского домов за тот период не сохранилось. Что касается Франции, единственные сохранившиеся цифры относятся к 1824–1828 гг., и они показывают лишь размер ущерба, который причинил Джеймсу кризис 1825 г. (когда его убытки составляли не менее 356 тысяч ф. ст.), и скорость, с какой он оправился от потрясения (его прибыль в последующие два года составляла 44 и 124 тысячи ф. ст. соответственно). Однако возможно вывести среднегодовую прибыль для всех домов из совместных счетов капитала (см. табл. 10 б), хотя разные периоды, которые проходили между договорами, делают такие цифры лишь приблизительными ориентирами. Судя по ним, можно сделать довольно неожиданный вывод: на самом деле Лондонский дом оказался наименее успешным в экономическом плане из трех главных домов Ротшильдов; в 1818–1844 гг. и во Франкфурте, и в Париже среднегодовая прибыль была выше. Братья Натана — и особенно Амшель — часто проигрывали в сравнении с человеком, которого они считали своим «главнокомандующим»; но даже в период главенства Натана Франкфуртский дом приносил больше прибыли, чем Лондонский. И Венский дом также оказался высокорентабельным, принимая во внимание его небольшой основной капитал.

Таблица 10 б

Среднегодовая прибыль пяти домов Ротшильдов,1818–1844 гг. (тыс. ф. ст.)

Источник: см. таблицу 10 а.

Конечно, остается вопрос, законно ли проводить такие сравнения, если партнеры по-прежнему считали дома неразрывно связанными. В переписке Ротшильдов есть указания на то, что отдельные дома извлекали значительную часть своей прибыли из коллективной стратегии, основным «архитектором» которой до 1836 г. был Натан. В противном случае братьям не нужно было бы так часто и так подробно писать друг другу. И их главный принцип распределения прибыли не продержался бы долго, если бы отдельные партнеры не продолжали ощущать свою зависимость друг от друга. Отчеты Неаполитанского дома позволяют со всей вероятностью предположить, насколько неразрывной была деятельность всех пяти домов: в период 1825–1850 гг. доля его активов, которую составляли деньги, одолженные ему другими домами Ротшильдов, редко составляла меньше 18 %, а иногда доходила и до 30 %. Судя по всему, так же обстояло дело и в других домах. В 1828 г. около 31 % активов

Парижского дома составляли кредиты другим Ротшильдам, главным образом Натану.

Как именно братья получали прибыль? До сих пор мы главным образом рассматривали операции Ротшильдов с государственными облигациями, поскольку (судя по их письмам) до 1836 г. именно эта сфера деятельности интересовала их больше всего. Кроме того, именно эта сфера их деятельности производила самое сильное впечатление на современников в силу ее очевидных политических последствий. В таблице 10 в приводятся цифры общей номинальной стоимости займов, выпущенных Лондонским и Франкфуртским домами за тот период (к сожалению, похоже, для других домов такие списки не сохранились).

Таблица 10 в

Номинальная стоимость займов, выпущенных Лондонским и Франкфуртским домами, по десятилетиям в период 1820–1859 гг. (ф. ст.)

Источники: Ayer, Century of finance, p. 16–81; Berghoeffer, Meyer Amschel, p. 29–42, 206–228.

Эти цифры подтверждают, что Ротшильды (и особенно Лондонский дом) в тот период были главной силой в области международных эмиссий. В 1815–1859 гг. Лондонский дом эмитировал 50 займов, главным образом государственных. Их номинальная стоимость составляла около 250 млн ф. ст. — приблизительно 1/10 от всех заграничных активов Великобритании в 1850-е гг. Для сравнения, банкирский дом «Братья Бэринг» выпустил в тот же период всего 14 займов номинальной стоимостью в 66 млн ф. ст. В таблице 10 г приводится региональное распределение займов — в том числе небольшое количество довольно крупных займов, сделанных частным сектором, — в которых принимал участие Лондонский дом в 1818–1846 гг. Эти цифры показывают, что тогдашнее представление о Ротшильдах как «банкирах Священного союза» было преувеличенным; самыми крупными клиентами Лондонского дома были Франция и Великобритания, а Пруссия, Россия и Австрия значительно им уступали.

Таблица 10 г

Займы, выпущенные Лондонским домом, 1818–1846 гг. (по получателям)

* Пруссия, Россия, Австрия и Неаполь.

** Голландия, Греция и Дания.

Источник: Ayer, Century of finance, p. 14–42.

Сравнительно легко определить долю государственных займов в балансовых отчетах различных домов. Судя по самому раннему сохранившемуся балансовому отчету Лондонского дома (от 1828 г.), очень большая доля активов банка — более четверти — была вложена в государственные облигации Великобритании. Пропорция увеличивается до 37 %, если добавить пакет датских государственных облигаций. В том же году 35 % активов Французского дома составляли трехпроцентные французские рентные бумаги. «Счет государственных ценных бумаг» составлял в точности ту же пропорцию в активах Венского дома, что предполагает, что Ротшильды, хотя бы примерно, стремились сохранять пропорцию (предположительно) «ценных» бумаг в районе У. Однако гораздо труднее подсчитать прибыль, полученную от таких эмиссий. Комиссионные и другие расходы значительно варьировались от случая к случаю; кроме того, при ряде крупных эмиссий банки даже теряли крупные суммы (например, в случае французского займа 1830 г.). Во всяком случае, почти вся прибыль, полученная братьями на рынке облигаций, поступала не за счет выпуска новых облигаций, а за счет спекуляции уже существующими облигациями. Здесь сложно привести слишком точные цифры. Судя по сохранившимся записям, счета составлялись главным образом для того, чтобы подсчитать прибыль в каких-то конкретных операциях и позаботиться о том, чтобы не было расхождений в расчетах между самими Ротшильдами. Подобно гроссбухам большинства банков XIX в., в бухгалтерских книгах Лондонского дома операции не группировались по типу: покупки и продажи всех типов перечислялись по мере поступления, а затем суммировались в конце года. Теоретически возможно сложить прибыль, полученную от покупки и продажи государственных облигаций, но это чрезвычайно утомительное занятие, за которое автор не брался. В Неаполитанском доме вели «счет рентных бумаг», но в нем также существовали раздельные счета для операций с другими государственными ценными бумагами — неаполитанскими, римскими и т. д. В силу того, что там постоянно менялись полугодовые традиционные правила бухгалтерского учета, а новые счета создавались по мере поступления, деятельность Неаполитанского дома можно оценить лишь очень приблизительно. Во всяком случае, можно сказать, что львиная доля прибыли поступала с 5–10 совместных счетов, которые велись либо с другими домами Ротшильдов, либо с итальянскими банками; кроме того, источником прибыли были комиссии от операций с третьими сторонами, а также проценты по различным неуточненным займам.

Конечно, это не имело бы значения, занимайся Ротшильды только облигациями государственных займов. Однако на самом деле их банковские операции были разноплановыми, а со временем их спектр лишь расширялся. Государственные финансы стали их первой любовью. Однако сравнительно такой же важностью (в смысле масштаба деловых операций, если не достижимого размера прибыли) обладали классические для «торгового банка» операции Лондонского дома: акцептование коммерческих [товарных] или переводных векселей. Выражаясь языком Акта о переводных векселях 1882 г., который придал законную силу практике, восходящей более чем на три столетия назад, — переводной вексель был «безусловным письменным приказом, адресованным [и подписанным] одним лицом (векселедателем, или трассантом) другому лицу (трассату)… с требованием… чтобы трассат, который, когда подписывает вексель, становится получателем, заплатил в установленный… в будущем срок сумму… конкретному лицу, или предъявителю векселя». Иными словами, продавец некоторых товаров обращался к покупателю, выдавая ему кредит на оговоренное время (часто на 3 или 4 месяца), таким образом позволяя ему отложить платеж до тех пор, пока товар не придет и не будет продан фабриканту или оптовому торговцу. Роль торговых банков была двоякой: с одной стороны, они выступали получателями векселей от имени покупателя (за что взималась комиссия за акцепт) или покупали их у векселедателя ниже номинальной цены (взысканный процент). Кроме того, дисконтный дом мог переучесть вексель, продав его центральному банку, например, и добавив свою подпись или передаточную надпись. Банкир, который акцептовал вексель, эффективно «продавал использование [своего] имени», то есть своего доброго имени, кредитоспособности.

Такая покупка-продажа коммерческих векселей была одним из главных видов деятельности Натана Ротшильда. Степень ее значимости можно примерно вычислить по сохранившимся балансовым отчетам: в 1828 г. «векселя и акцепты к получению» составляли четверть всех активов Лондонского дома; «векселя и акцепты к уплате» составляли 5 % его задолженности. Такая сфера деятельности имела не столь большое значение для континентальных домов, что отражало больший объем международной торговли, которая в XIX в. велась через Лондон. Как выразился Натан, давая показания Банковскому комитету в 1832 г., «эта страна в целом — банк для всего мира… все операции в Индии, в Китае, в Германии, во всем мире ведут сюда и решаются через эту страну». Тем не менее, как объяснял Натан, другие дома Ротшильдов по-прежнему играли важную вспомогательную роль в таких операциях:

«Я покупаю на бирже векселя, выписанные в Ливерпуле, Манчестере, Ньюкасле и других местах, которые приходят ко всем лондонским банкирам и купцам. Я покупаю векселей на 6 или 7, а иногда и на 10 тысяч фунтов в неделю и пересылаю их на континент, в мои дома; мои дома на них покупают векселя, выписанные на нашу страну, выданные за покупку вина, шерсти и других товаров. Если бы не достаточное предложение за границей векселей, выписанных на нашу страну, мы были бы обязаны принимать золото из Парижа, Гамбурга и других мест».

Он довольно точно обрисовал картину происходящего. Ротшильды не стремились получать прибыль от комиссий, которые они назначали за акцептование векселей (более того, известно было, что Натан требовал на ½ % меньше, чем другие банки); скорее их целью было получить прибыль на основании разницы в обменных курсах между различными европейскими рынками. В переписке Ротшильды постоянно ссылаются на такие арбитражные операции: была ли цена «Лондона» (сокращение для счетов, выписанных на Лондон) достаточно высока в Париже или Франкфурте, чтобы оправдать посылку Натаном большого их числа Джеймсу или Амшелю? В типичном для 1832 г. письме Джеймс сообщал: «А теперь, дорогой Натан, я снова начинаю заниматься операциями с переводными векселями и прошу тебя оценить [точно], что ты нам посылаешь. Здесь мы покупаем Лондон по 25,65 франка и 3 %, что составляет 25,84 ½ франка; ты посылаешь нам на 21 тысячу фунтов Парижа по 26,07 ½ [и] 4 %, что составляет 25,79, то есть с потерей 1/5 без комиссионного вознаграждения. Я привлекаю к этому твое внимание лишь потому, что мы не хотим работать себе в убыток, когда занимаемся переводными векселями».

Из письма можно понять, насколько сложными были расчеты и насколько мала разница, которую братья стремились эксплуатировать. Будучи многонациональной компанией, они обладали уникальными возможностями для ведения подобных операций.

В то время как на рынке облигаций Ротшильды занимали главенствующее положение, их положение на рынке векселей было не столь господствующим. В своем влиятельном труде «Ломбард-стрит», посвященном лондонскому Сити, Уолтер Бэджет называл их «величайшими… маклерами по работе с иностранными векселями»; но эту похвалу по праву следует отнести к Бэрингам. В 1825 г. акцепты Натана составляли 300 тысяч ф. ст. — для сравнения, акцепты банка «Братья Бэринг» составляли 520 тысяч ф. ст. 25 лет спустя акцепты на Нью-Корте поднялись до 540 тысяч ф. ст., но соответствующая цифра у Бэрингов составляла 1,9 млн; разрыв увеличивался еще больше во второй половине столетия, когда в игру вступили новички вроде Кляйнвортов. Помимо очевидного факта, что Ротшильды отдавали первое место государственному финансированию — подобные операции в личной переписке братьев почти всегда обсуждались перед торговыми операциями, — это по сути служит отражением того, что большая часть операций с векселями порождалась трансатлантической торговлей, а не торговлей Великобритании со странами континентальной Европы, для финансирования которой Ротшильды занимали лучшее положение. Как мы увидим, предпринимались попытки увеличить долю Ротшильдов на американском рынке, однако они оказались прерывистыми; всю первую половину XIX в. превосходство в Америке принадлежало Бэрингам.

Операции с векселями, естественно, вели к многочисленным связанным с ними сферами деятельности. Международный рынок слитков золота и серебра стал одной из таких важнейших сфер. Как заявлял Натан в своих показаниях в 1832 г., часто существовал зазор между общим количеством векселей, представлявших британские статьи импорта, и векселями, представлявшими экспортные товары; выражаясь языком тогдашней классической экономики, торговый дефицит или излишек механически влекли за собой перемещение слитков в Лондон или из Лондона при условии, что партия была достаточно большой, чтобы покрыть издержки на перевозку и страховку, а также, в случае необходимости, переплавку и чеканку. Когда обменный курс достигал так называемых «золотых точек», выгодно было ввозить или вывозить золото (или серебро в некоторых странах). Для Ротшильдов перевозка золота из Англии на континент стала жизненно важной вехой на пути к прямому участию в английских военных финансах до 1815 г. И в дальнейшем братья не теряли интереса к слиткам, проводя многочисленные операции с Английским банком и Банком Франции. Вот на что ссылался Натан, когда надменно говорил представителям одного гамбургского банка: «Мои дела… состоят всецело из правительственных транзакций и банковских операций». Здесь также задействованы сложные расчеты, особенно когда монеты переплавлялись в слитки, чтобы их заново отчеканили на другом рынке. «А сейчас, дорогой Натан, — писал Джеймс еще в одном типичном письме, — [когда я думаю купить] серебра по 11 гран золота, где ты можешь считать остальное прибылью, многое будет зависеть от анализа, так как ½ грана эквивалентны 7/8 за цент. Таким образом, при 59 1/8 это эквивалентно 25,82 франка, и здесь возможно получить прибыль, если все хорошо проанализировать, поэтому я настоятельно не рекомендую тебе упускать такую возможность». «Подвода, нагруженная слитками серебра», которая перегородила князю Пюклеру дорогу в Нью-Корт, не была редким зрелищем: судя по письмам братьев, партии слитков на десятки тысяч фунтов регулярно перемещались между Парижем и Лондоном.

Еще одним связанным полем деятельности было прямое участие в торговле собственно товарами. Покупка и продажа товаров, а не бумаг, конечно, была неотъемлемой частью занятий Майера Амшеля, и сам Натан начинал свой путь в Великобритании как торговец сукнами (позже он расширил дело и стал торговать еще «колониальными товарами»). Однако, судя по переписке партнеров, к 1820-м гг. интерес Ротшильдов к такой деятельности как будто ослабел и возобновился лишь после 1830 г. В отличие от Бэрингов, которые торговали широким ассортиментом товаров, Ротшильды предпочитали узкую специализацию, стремясь утвердиться в главной роли на избранном количестве рынков. Ключевыми товарами, которые привлекли их внимание, были хлопок, табак, сахар (главным образом из Америки и с Карибских островов), медь (из России) и, самое главное, испанская ртуть, о чем ниже будет рассказано подробнее. Лишь время от времени они пробовали свои силы с другими товарами, например железом, шерстью и вином. Следовательно, враждебно настроенный карикатурист, который изобразил «Блаушильда» в виде бродячего торговца, торгующего «всевозможными товарами», ошибался: Ротшильды никогда не брались за все подряд (см. ил. 10.7). Вот хотя бы один пример: хотя их родственники, братья Ворм, основали на Цейлоне чайную плантацию — которую даже назвали «Ротшильд», — Ротшильды никогда всерьез не занимались чаеторговлей.

10.7. И. Нуссгиг. По мотивам Г. Гайслера «Коммивояжер» (1825)

Последней областью операций, в которую вошли Ротшильды в результате своей торговой деятельности, было страхование. В первую половину XIX в. страхование переживало подлинный расцвет: в Лондоне и повсеместно основывались многочисленные страховые компании. Участие Натана в основании страховой компании «Альянс» в 1824 г. — единственной акционерной компании, к какой он проявил серьезный интерес, — объяснялось по-разному, но все объяснения показались нам неудовлетворительными. Согласно официальной истории компании, все решилось на неофициальной встрече Натана с зятем, Мозесом Монтефиоре; другие предполагали, что отчасти он стремился устроить на должность актуария своего родственника Бенджамина Гомпертца, математика, получившего хорошее образование. Выдвигалась и третья версия, согласно которой уже существовавшие к тому времени страховые компании ущемляли интересы представителей еврейского делового сообщества. На самом деле к тому времени Ротшильды уже давно интересовались страхованием, что вполне объяснимо в свете высоких премий, которые вынуждены были платить они сами до 1815 г., страхуя поставки в континентальную Европу. Уже в 1817 г. Джеймс сообщал о «неплохой прибыли», полученной от неназванной французской страховой компании. В 1823 г. появился еще один стимул после просьбы о помощи со стороны герцога Саксен-Кобургского, чьи заявки на новый полис страхования жизни отвергли две существующие лондонские компании, в том числе недавно основанная «Гардиан». Но главное, создается впечатление, что Натану хотелось одержать верх над картелем «Ллойда» (расположенного прямо над ним, на втором этаже Королевской биржи), Лондонского страхового общества и Королевской биржи, которые монополизировали страхование морских перевозок в Лондоне. Всего через несколько дней после того, как была основана «Страховая компания „Альянс“ по страхованию жизни и от пожара в Великобритании и за рубежом» с капиталом в 5 млн ф. ст., член парламента Томас Фауэлл Бакстон, один из аудиторов новой компании, внес в палату общин законопроект, призванный покончить с монополией на страхование морских перевозок. В то же время Натан пытался заручиться поддержкой своего старого друга Херриса (тогда финансового секретаря казначейства).

«Целью данного общества, — писал он, подражая характерной пышной риторике биржевого жаргона 1820-х гг., — является развитие всех видов национальной промышленности путем развития благоприятных условий в продвижении капитала, а также защита коммерсантов и общества в целом, предоставляя страховки [так!] на перевозки и все виды собственности, подверженной рискам. Есть и другие цели, равно благотворные, к которым будет стремиться работа компании; все они дадут стимул промышленникам, привлекут и задержат в своих портах все ветви международной торговли.

В настоящее время такова… политика… всего Европейского континента: повсюду предпринимаются усилия, дабы усилить дух коммерческого предпринимательства, оживить торговлю там, где она находится в застое, и открыть новые каналы, куда ее можно направить… Прошу вас представить данный вопрос на рассмотрение милорда Ливерпуля, который, несомненно, усмотрит в изложенных фактах дополнительные основания для верности тому либеральному принципу, в согласии с которым действует его величество, устраняя все препятствия с пути открытой, свободной и не скованной ограничениями торговли».

После тщательно продуманного призыва к экономическому либерализму последовало самое главное. По словам Натана, существующим компаниям, которые занимались страхованием морских перевозок, недоставало «той энергии и тех либеральных… взглядов, которые необходимы в наше время для того, чтобы сохранить преимущества, которые они до тех пор монополизировали. Уверен, что меня поддержат в том мнении, что, если страхование будет ограничено старомодным мышлением и поступками, во всех частях Европы будут возникать учреждения сходного характера и постепенно вырвут у них из рук то дело, которым они теперь единолично управляют».

Очевидно, ему удалось убедить членов правительства, так как в июне король одобрил представленный законопроект. Однако одному из акционеров новой компании, который был также гарантом у «Ллойда», удалось добиться пункта, который не позволял «Альянсу» участвовать в страховании морских перевозок на том основании, что морские перевозки не заявлены первоначальной целью компании. В результате пришлось создать вторую компанию, «Компания „Альянс“ по страхованию морских перевозок», также с капиталом в 5 млн ф. ст.

Перевоплощение Ротшильдов в страховщиков вначале встретили с известным скепсисом. На карикатуре того времени («Каминный экран в Нью-Корте» работы «Дилетанта») изображен дилижанс, в котором сидят провинциальные инвесторы и лежат их мешки с деньгами. Дилижанс остановился перед «Конторой „Священного союза по страхованию от пожара и страхованию жизни“» (см. ил. 10.8). У конторы три входа: один под вывеской «Домик немецкого привратника», один — «Домик английского привратника» и один, посередине, перед которым три человека (Ротшильд, Монтефиоре и Гомпертц) беседуют по-французски. Натан объявляет: «Ма fois, c’est entre nous». Монтефиоре отвечает: «C’est bien fait pour mon beau père», а Гомпертц бормочет: «Опыт делает людей мудрее». Еще одна вывеска слева гласит: «Без выходных, кроме мертвого сезона и 5 ноября», в то время как на другой стороне конторы обозначены часы работы: «С восхода до лунного света».

10.8. «Дилетант». Каминный экран в Нью-Корте (1824)

Над средней дверью имеется вывеска: «Принимаются только пустоголовые с полными карманами». Английский привратник говорит только что прибывшим инвесторам: «Нет! Все занято по завышенной цене, с премией», — но его немецкий коллега кричит: «Нет! Нет! Открой дверь, чтобы можно было с удобством принять в долю наших друзей!»

Однако такая циничная оценка была беспочвенной. В отличие от многих акционерных обществ того времени компания «Альянс» была не просто орудием для обмана наивных инвесторов, но надежно основанным предприятием, которое ждало долгое и процветающее будущее. Просуществовав два года по соседству с Домом Ротшильдов по адресу: Нью-Корт, 4, общество переехало на Бартоломью-Лейн. «Альянс» не был и единственным достижением Ротшильдов в области страхования. В 1839 г. они приняли участие (хотя и не столь прямое) в стремительно развивающемся рынке в Рейнской области, оказав поддержку обществу страхования от огня «Колония», основанному Оппенгеймами и другими. Эта связь пережила бурные события 1840-х гг., в том числе большой гамбургский пожар 1842 г., который едва не истощил средства компании. В 1852 г. Лондонский, Франкфуртский и Парижский дома снова стали мажоритарными акционерами в «Кельнской перестраховочной компании».

Сеть Ротшильдов

Растущий объем операций Ротшильдов, диверсификация их финансовой деятельности и расширение географии их интересов все больше опережали возможности пяти братьев. Обычно одному из партнеров можно было совершать личные поездки в Брюссель, Гаагу, Берлин или Мадрид, когда велись переговоры о крупных правительственных займах. Но если они хотели вести в этих столицах дела на постоянной основе, приходилось устраиваться по-другому. Сходным образом, покупать и продавать такие товары, как хлопок, табак, сахар, медь и ртуть, невозможно было без эффективного и надежного представительства на ключевых рынках: в Нью-Йорке, Новом Орлеане, Гаване, Санкт-Петербурге и Мадриде. В 1820-е — 1830-е гг. было необходимо не только увеличивать число партнеров, вводя в правление пяти домов представителей молодого поколения, но и увеличивать число служащих во всех пяти домах, а также нанимать избранную группу агентов на жалованье, которые должны были заботиться об интересах Дома Ротшильдов на таких новых рынках. Линии сообщения с этими агентами, исходившие из Лондона, Парижа, Франкфурта, Вены и Неаполя, образовали сложную новую сеть, значительно увеличившую не только объем корреспонденции, но и объем операций, которые стало возможно проводить от имени Ротшильдов. Официально эта сеть влиянием не обладала; с ней сравнима более крупная, но более свободная сеть связей с другими банками, а также с биржевыми маклерами, центральными банками и финансовыми газетами. Если считать каждого отдельного человека или фирму, которые вели регулярную переписку с Ротшильдами, частью их сети, она в самом деле была огромной.

Расширение компании, призванное включить сыновей Соломона, Натана, Карла и, наконец, Джеймса, было достигнуто при сравнительно небольших трениях. Старшие представители следующего поколения — Ансельм и Лайонел — как будто без замечаний приняли свое наследственное призвание. Они, не жалуясь, проходили все стадии ученичества, принятого у Ротшильдов: работа в банке отца, затем — в банке у того или иного дяди и, наконец, самостоятельная работа за границей. Ансельма официально сделали партнером в 1826 г.; но лишь в 1830 г. братья согласились поручить ему важные переговоры в Берлине. Правда, даже тогда его склонный к тревожности отец засыпал его типичными для Ротшильдов советами «слушать и помалкивать»: «Теперь ты полномочный представитель всех братьев… и [точно так же] всем братьям придется одобрить все, поскольку в основе своей дело подразумевает значительный риск, не пиши слишком мало… трудись усердно, и во всех начинаниях полагайся на Всевышнего, который пошлет тебе удачу и Свое благословение».

На самом деле вскоре уверенность в себе выросла у Ансельма настолько, чтобы начать оценивать свою предположительно равную власть как партнера. Не прошло и года, а он уже критиковал инвестиционную стратегию дядей после Июльской революции, а еще чуть позже Джеймс попросил его о помощи в Париже, «так как у него поистине есть характер». Его проницательность оправдалась: когда по Европе пронесся следующий, гораздо более мощный революционный кризис, Ансельм сыграл решающую роль в минимизации ущерба всех пяти домов — пусть даже за счет чувств родного отца.

Годы ученичества Лайонела, старшего сына Натана, также прошли весьма успешно. В 1828 г. его официально «приняли в фирму», назначив «генерал-лейтенантом», пока Натан ездил во Франкфурт для встречи с братьями. «Теперь ты командуешь по своему усмотрению, — писал ему Джеймс, добродушно поощряя племянника, — и ты, несомненно, подойдешь к делу очень тщательно». «Проведи несколько красивых операций, как мужчина, — добавлял он же через несколько дней. — Докажи, что ты — умный и хороший бизнесмен». Через три года, стараясь оставаться на плаву после революции 1830 г., Джеймс отзывался о нем уже не так покровительственно: «Если тебе, милый Натан, он [Лайонел] не понадобится, ты знаешь, какое мне доставит удовольствие, если он побудет здесь с нами. Всегда лучше работать в паре, чем в одиночку. Несмотря на то что у нас, к сожалению, очень мало дел, тем не менее всегда полезно действовать в паре. Если же отпускать его сюда слишком неудобно, был бы тебе весьма признателен, если бы ты прислал ко мне еще кого-нибудь из твоих сыновей, к которым я всегда отношусь как к собственным детям. Надеюсь, что у Лайонела нет причин жаловаться на меня и что он сюда вернется».

Когда Лайонела послали в Брюссель, Джеймс выразил тревогу из-за того, что его оставили «в одиночестве» в Париже. В 1833 г. Лайонел показался своей сестре «совершенным деловым человеком»: «[Он] утром заходит засвидетельствовать свое почтение, и мы не видим его до самого ужина в семь». Его поездку в Мадрид в 1835 г. сочли успешной; судя по всему, в 1836 г. он без труда занял место своего отца.

В отличие от Лайонела его младшие братья не так охотно шли в банкиры. Энтони пришлось сократить первый период ученичества во Франкфурте из-за романа, к которому его отец отнесся неодобрительно; с тех пор Энтони затаил сильную неприязнь «к этому вонючему городу» (чувство, которое разделяли его братья). По сравнению с Парижем и Лондоном Франкфурту почти нечего было предложить в смысле злачных мест; хуже того, дядя Амшель работал дольше, чем привыкли его племянники: с 8 утра до 7 вечера, шесть дней в неделю. (Натан просто не перегружал своих сыновей работой так, как в свое время перегружал себя.) Даже очутившись в более благоприятной обстановке Парижа, Энтони не выдержал испытания. Как тактично выразился Джеймс, хотя он «усердно трудился», ему не удалось «провести операции, которые, в конце концов, останутся в памяти потомства». Дядюшки делали для него что могли. Джеймс поощрял его «следить за работой всего механизма», когда он вел переговоры по какой-либо крупной сделке; Соломон хотел «научить его определенной жесткости, которая, с одной стороны, отучит молодого человека от излишней вздорности, а с другой стороны, — от излишней горячности». Но Энтони так и не удалось избавиться от ярлыка «ненадежного»: в 1840-х гг. его брат Нат вынужден был возражать против «слишком грубых выражений» в его письмах. «Не хочу, чтобы он помыкал мною, как будто я его слуга, — жаловался он Лайонелу. — Я не считаю себя обидчивым, но можно сказать о чем-то очень оскорбительно, и наш добрый братец Билли [домашнее прозвище Энтони] иногда именно так себя и ведет».

Нат по характеру был гораздо миролюбивее, но и он, похоже, жаловался на притеснения во время своего ученичества. «Ты должна знать, — признавался он сестре Шарлотте, — что я в Лондоне уже около месяца, я регулярно хожу в контору с папой и стараюсь, как могу, стать настоящим бизнесменом, что мне, однако, представляется довольно трудной задачей». Когда его послали в Неаполь, там ему понравилось еще меньше, как он жаловался брату Лайонелу: «Сейчас мне придется коснуться довольно щекотливого вопроса, а именно себя самого. Я часто пишу тебе о том, как мне не нравится Неаполь; уверяю тебя, моя неприязнь растет с каждым днем, и хотя я не возражаю против того, чем я занимаюсь, я боюсь, что толку от меня мало и мне было бы гораздо лучше в Лондоне, где я наверняка изучил бы все основы дела в двадцать раз быстрее и в двадцать раз лучше, чем здесь… Прошу тебя, милый Рабби, напиши папе — пусть он позволит нам вернуться домой».

В конце концов дело снова решил Джеймс; за год он обучил Ната основам, как любого другого ученика, чтобы тот знал, «как держать книги в порядке». Нат, как Джеймс уверял Натана, «очень милый мальчик… и я гарантирую, что, если он будет внимательно слушать, он станет самым искусным из всех». В самом деле, Нат, похоже, стал любимым племянником Джеймса: скоро он уже писал, что хочет «научить молодого человека всему, что я знаю сам».

К 1833 г. Джеймс решил, что его протеже готов для заграничного задания, хотя место назначения, возможно, было выбрано не самое легкое — Константинополь, во время продолжительной борьбы за греческий заем. В конечном счете Нату пришлось почти всю жизнь жить и работать в тени своего парижского дяди; он по-прежнему считал себя английским джентльменом в изгнании. Ната раздражало политическое непостоянство французов; он втихомолку считал долгие часы, которые вынужден был провести в «вонючей конторе».

Почему, имея столько сыновей — всего двенадцать, — Натан и его братья не последовали примеру своего отца и не послали хотя бы некоторых из них в новые финансовые центры? Ответить на этот вопрос не так просто. Пока сыновья были еще молоды, братья, возможно, и думали об учреждении новых банкирских домов в Мадриде и Санкт-Петербурге. И позже время от времени велись разговоры о посылке кого-то из представителей младшего поколения в Соединенные Штаты. Но замысел «шестого дома» по ту сторону Атлантики так и остался «воздушным замком». Лучше всего это можно объяснить тем, что они достаточно доверяли пятерым сыновьям — Ансельму, Лайонелу, Майеру Карлу, Адольфу и Альфонсу, — чтобы растить из них своих преемников, а остальным недостаточно доверяли для того, чтобы поручить им ответственное задание учреждения новых банкирских домов. Ибо, если Энтони и Нату недоставало финансовых способностей и преданности делу, чего ждали от них дяди, в их способностях, по крайней мере, никто не сомневался. Особенно ярко проявлялся контраст с младшим сыном Натана Майером, будущим сельским сквайром, или ревностным религиозным фанатиком Вильгельмом Карлом. Похоже, еще одним препятствием стала вдова Натана Ханна, которая решительно высказалась против того, чтобы ее младших сыновей отправляли за океан.

Вот почему вместо сыновей и племянников Ротшильдам приходилось полагаться на небольшую группу платных агентов. Конечно, еще во время своего пребывания на Юденгассе Ротшильды нанимали служащих, не принадлежащих к семье. Мы почти ничего не знаем об этих призрачных письмоводителях и счетоводах, кроме того, что партнеры предпочитали не допускать их к управлению: к ним относились как к трутням, которые должны были усердно работать. Им хорошо платили — и не спускали с них глаз. К некоторым относились лишь чуть лучше, чем к слугам. Таким, видимо, был жизнерадостный Якоб, пострадавший во время столкновения карет в 1814 г., когда он доставлял партию золота в Варшаву («Лучше потерять ноги, чем золото», — шутил он). Среди служащих Ротшильдов были одаренные лингвисты и бухгалтеры. В 1818 г. во Франкфуртской конторе служили не менее девяти клерков. Радиус и Кремм отвечали за бухгалтерию; Беренд вел переписку и гроссбух по всем операциям Франкфуртского дома; Гайгер занимался операциями, связанными с купонами; его отец вел текущие счета; Хамбург переписывался с титулованными клиентами; его брат ведал письмами за границу; Хайслер занимался векселями. Кроме того, в конторе служил Кайзер, который ведал внутренними делами. В бухгалтерии имелись также курьер и ученик-переписчик. Однако для Карла все они были «молодыми людьми»; размышляя об операционных расходах конторы (150 тысяч гульденов в год, что составляло примерно 14 тысяч ф. ст.), он подозревал их в «жульничестве» — несомненно, вспоминая Хирша Либманна, который служил у его отца. Парижский дом был еще меньше (и обходился дешевле): примерно в то же время Джеймс подсчитал, что он тратит 34 тысячи франков (1700 ф. ст.) в год на восемь клерков, швейцара, курьера, двух слуг и кучера.

Клерками часто становились молодые люди из больших семей, сходных с Ротшильдами. В Вене важную роль играла семья Гольдшмидт, выходцем из которой были старший клерк Соломона Мориц Гольдшмидт, в 1803 г. переехавший вместе с Соломоном из Франкфурта в Вену, и его сыновья Юлиус, Якоб и Александер, которые работали, соответственно, в Вене, Франкфурте и Париже. Родственники Гольдшмидтов также считались надежными: один из племянников Морица работал на Ротшильдов в Амстердаме, но умер молодым. Еще один племянник (также Мориц) 18 лет служил в Лондонском доме, а третьего (Игнаца Бауэра) послали в Испанию в помощь Вайсвайлеру.

Естественно, чтобы справиться с растущим объемом операций, необходимо было увеличивать количество персонала, поэтому к 1830-м гг. в одном только Лондонском доме служили от 30 до 40 человек. Они зарабатывали 50–500 фунтов в год. Однако патерналистское отношение партнеров преобладало. «Пусть клерки хорошо пообедают, — писал Лайонел в 1836 г. в письме, посвященном своей свадьбе, — и пусть все напьются, если захотят… по-моему, они могут устроить прием Гринвичу; если некоторые из них слишком горды, пусть устроят два приема и приводят с собой жен». Кроме того, клеркам выплачивали поощрение: «…когда нам поручают подряды на английские и зарубежные займы, [мы] обычно выплачиваем клеркам небольшой процент, в дополнение к наградным на Рождество, какие они получают последние годы». Когда стало очевидно, что и Нату, и Энтони, скорее всего, придется уехать соответственно из Лондона и Парижа, чтобы сидеть у смертного одра отца, семья испугалась: впервые за всю историю пришлось выписать генеральные доверенности старшим клеркам обоих домов. Прежде такую ответственность доверяли лишь членам семьи. В Лондоне долго думали, кому можно доверить такие полномочия, учитывая отсутствие в конторе официальной иерархии. Отчасти проблема заключалась в том, что, вследствие монополии Натана на принятие решений, его собственные служащие не проявляли инициативы — им не нужно было принимать трудных решений, а премии они получали почти гарантированно.

Вот почему Ротшильды столкнулись с трудностями, когда речь зашла о представлении их интересов в таких отдаленных городах, как Мадрид, Санкт-Петербург или Нью-Йорк. Пришлось положиться на людей, которые прежде служили клерками. Естественно, к таким агентам нельзя было относиться как к простым курьерам, которые ежедневно выполняли поручения партнеров и не несли никакой подлинной ответственности. Сколько бы писем ни посылали из Нью-Корта, агенты «на местах» всегда лучше разбирались в положении в тех городах, где они находились. Иногда им приходилось принимать решения быстро, так что консультации с Лондоном или Парижем проходили лишь задним числом. И как бы часто им ни напоминали, что они — всего лишь агенты великих Ротшильдов, такие агенты, естественно, во многом работали в своем праве, поскольку распоряжались солидными ресурсами. Последнее Ротшильдам было крайне трудно переварить. Они постоянно подозревали своих самых ценных агентов в предательстве, в частности в том, что они торговали «на свой счет», — и без конца жаловались на их лень, самостоятельность и некомпетентность. Так, в 1829 г., узнав о переправке крупной партии серебра в Россию, Джеймс писал Натану: «Я заметил, что Гассер [санкт-петербургский агент] совсем не интересуется нашими делами… Другой на его месте, узнав о скором прибытии такого количества серебра, сказал бы: „Я сразу же переведу вам деньги“, но нет, ему такое и в голову не пришло. Он предложил мне в письме… завести с ним общий счет на три месяца, что придаст ему храбрости для ведения дел. Мне пришлось послать туда одного из наших, человека, который демонстрирует больше лояльности нашему дому… Слава Богу, твои сыновья скоро вырастут».

Гассер то и дело становился объектом такой критики. В 1838 г. Джеймс угрожал перестать платить ему жалованье (4 тысячи рублей в год), которое он считал чрезмерным, и вместо того платить ему четверть процента «от всех операций, какие мы с ним ведем». Гассера часто обвиняли в том, что свои интересы он ставит выше интересов фирмы. «Ни при каких обстоятельствах не пиши Гассеру ни единого слова, — предупреждал Джеймс год спустя. — Этот упрямец, который рад распоряжаться твоими деньгами, сам не неся никаких расходов, причиняет тебе больше ущерба, чем мог бы принести прибыли». Даже Лазара Рихтенбергера — которого еще в 1832 г. назначили в Брюсселе первым полноправным агентом Ротшильдов — время от времени обзывали «ослом». Несмотря на то что он был дальним родственником и держался с Ротшильдами подобострастно, даже он иногда подвергался нападкам, если действовал, не дождавшись распоряжений Джеймса.

Наверное, самым важным агентом Ротшильдов в 1830-е гг. считался Даниэль Вайсвайлер, работавший в Мадриде. Его назначение на этот пост обсуждали еще в 1834 г. Вайсвайлер, очевидно, заслужил во Франкфуртском доме репутацию «делового человека», и его многолетняя переписка отличается чрезмерной подробностью. Но вскоре и его заподозрили в том, что он пренебрегает интересами своих хозяев. К 1843 г. пошли даже разговоры о том, чтобы заменить «этого молодого человека, чьи претензии [по мнению Ансельма] с каждым годом становились все неприятнее» [так!]: «По моему мнению, он спятил и считает себя крайне важной персоной… С сегодняшней почтой… я напишу отцу о Ландау: пусть готовится ехать в Мадрид… Лучше всего, если бы в Мадрид смог или пожелал поехать кто-нибудь из нас… но не сомневайся, я не стану даже заикаться о Майере в письме в Лондон, так как наша добрая мама хочет, чтобы он оставался в Англии. По-моему, Ландау в Мадриде прекрасно справится, как только изучит обстановку, он очень умен… а поскольку он родом из весьма почтенной семьи, он никогда не станет высказывать такие нелепые претензии, как… Вайсвайлер… и будет работать усердно».

Впрочем, угрозы оказались тщетными. Возможно, Вайсвайлер и не был лишен «доли тщеславия», но он сделался более или менее незаменимым. Поэтому решено было послать Майера в Мадрид всего на несколько месяцев, пока Вайсвайлер уезжал за границу, чтобы жениться; как выразился Нат, «в отсутствие Вайсвайлера Тап [домашнее прозвище Майера] вынужден будет проявить себя и сразу станет хозяином, пока В. не вернется; тогда Майеру проще окажется сразу же указать ему его место». Когда Энтони захотел призвать Вайсвайлера к порядку, ему почти не удалось добиться успеха: «Он, как обычно, жаловался и был холоден, как лед, пока я в самых простых словах не объяснил ему: мы ничего не изменим до тех пор, пока он удовлетворительно ведает нашими делами в Мадриде; но, если он и дальше будет позволять себе лишнее и считать нашу благодарность недостаточной, он больше не сможет оставаться в Мадриде, и один из нас обязан будет поехать туда… Он необычайно умен… ему трудно будет подыскать замену, но я… никогда не видел более хладнокровного и расчетливого агента с таким дурным характером. Его тщеславие непомерно».

Еще одного агента, Ганау, отправили в Соединенные Штаты, где он почти сразу же навлек на себя неудовольствие партнеров тем, что слишком торопился провести операции. Правда, можно предположить: трать он больше времени на то, чтобы изучить обстановку, его критиковали бы за медлительность. Только Ротшильды могли обвинить агента в том, что он «слишком много внимания уделяет изучению всех операций, которые он мог бы провести для нас».

Для того чтобы исправить одно давнее недоразумение, необходимо заметить, что существовало четкое различие между агентами на жалованьи, такими как Вайсвайлер, и ассоциированными банками, с которыми Ротшильды регулярно переписывались и вели дела на льготных условиях. Перечислять все такие банки долго и скучно: к концу 1840-х гг. такие ассоциированные банки имелись у Ротшильдов в Амстердаме, Балтиморе, Берлине, Кельне, Константинополе, Флоренции, Гамбурге, Милане, Одессе, Риме и Триесте — здесь названы лишь некоторые из самых важных городов. Иногда двух знаменитых впоследствии немецких банкиров, Варбурга и Бляйхрёдера, ошибочно называют агентами Ротшильдов в начальные годы. На самом деле они возглавляли два из многих ассоциированных банков, и до 1848 г. не было ничего необычного в той скромной роли, какую они играли в банковской сети. Тем не менее два последних случая представляют особый интерес, так как демонстрируют, какую ценность более мелкие банки (особенно в Германии) придавали налаживанию связей — пусть и слабых — с Ротшильдами.

Варбурги начали лоббировать интересы Ротшильдов в Гамбурге уже в 1814 г., хотя регулярные операции они проводили лишь в 1830-е гг., а до 1860-х гг. предпочтение по-прежнему отдавалось банку Карла Гейне (дяде поэта Генриха Гейне)[108]. Примерно так же Самуэль Бляйхрёдер пытался вытеснить Мендельсонов с роли привилегированного банка Ротшильдов в Берлине. Лишь в 1860-е гг. его сыну Герсону удалось упрочить дружбу с Ротшильдами. В основном он получил «особый статус» благодаря своей дружбе с Бисмарком и возможности передавать важные политические новости «из первых рук». Даже тогда с ним по-прежнему обращались с долей презрения: «Бляйхрёдер? — якобы восклицал Джеймс в присутствии Герберта Бисмарка. — Что такое Бляйхрёдер? Бляйхрёдер — один процент от того, что я позволяю ему взять». Многие другие банки играли ту же роль в операциях Ротшильдов: они принимали участие в размещении крупных выпусков облигаций, помогали переправлять большие партии слитков и время от времени принимали участие в арбитражных операциях. Среди прочих такую роль играли банк Оппенгеймов в Кельне, банк Шрёдеров в Лондоне и «Банк де Бордо». В тот период все три банка считались мелкими игроками.

Для сравнения, гораздо больше времени Ротшильды уделяли тем более крупным банкам, которые они считали в первую очередь своими конкурентами, но в чьем сотрудничестве они нуждались для проведения очень крупных операций. К таким относятся банки Бэрингов, Томаса Уилсона и Гольдшмидта в Лондоне; Лаффита, Оттингера и Малле в Париже; Греймюллера, Сины и Эскелеса в Вене; Бетмана и Гонтарда во Франкфурте. Совсем не желая конкурентам ничего дурного — как было в десятилетие ожесточенной конкуренции после 1814 г., — Ротшильды все чаще готовы были мириться с их существованием, лишь бы никто не подвергал сомнению их положение primus inter pares — первых среди равных. В 1830-е — 1840-е гг. во всех крупных финансовых центрах то и дело возникали неформальные синдикаты и временные банковские коалиции. В то же время, благодаря своим масштабам, Ротшильды все больше утверждались в мысли о том, что они несут значительную долю ответственности за стабильность банковской системы в целом. Этим объясняется их нежелание видеть неудачи конкурентов. В 1820-е гг. они наблюдали за крахом Пэриша с равнодушием, граничащим с бессердечием. Зато в последующие десятилетия они ради финансовой стабильности все чаще выручали конкурентов из беды. Так происходило в случае с Лаффитом в 1831 и 1838 гг. Весьма показательны доводы Соломона о помощи Геймюллеру в 1841 г.: «Сидеть в стороне и наблюдать за банкротством 65-летнего человека — банка, который просуществовал так долго, который находился здесь в первых рядах, — и не иметь возможности помочь… было попросту невозможно… Что было бы за положение, если бы Штайнеру и Геймюллеру пришлось приостановить платежи! Какое впечатление сложилось бы за границей, а также во Франкфурте и на других немецких рынках — двум банкам пришлось бы отклонить векселей и счетов на несколько миллионов — по крайней мере, на 3 или 4 миллиона — гульденов».

В том случае над Соломоном одержали верх братья и племянники. Но его чувство ответственности за финансовую стабильность в целом также повлияло на отношение Лайонела к продолжительным дебатам о финансовой политике Англии. В 1839 г. он сообщал дяде о «мерах, которые необходимо принять по отношению к акционерным банкам» (новое поколение которых множилось с середины 1820-х гг.) и их возможном «действии на наши внутренние финансовые вопросы». «Вопрос», выражаясь его словами, заключался в том, «как удержать этих господ от того, чтобы они слишком жирели и ввергали себя и страну в неприятности, не слишком сковывая денежное обращение».

Рассуждая на эти темы, Ротшильды все чаще мыслили категориями, в основе своей присущими центральным банкам. Удивляться не приходится. В первой половине XIX в. центральные банки Англии и Франции по-прежнему были во многом частными учреждениями, хотя доля государства в них постепенно увеличивалась в результате принятых законодательных актов. Что касается финансовых ресурсов, только центральные банки способны были сравниться с Ротшильдами, хотя, конечно, они были национальными, в то время как банк Ротшильдов был интернациональным, и Ротшильды не испытывали никакого желания противостоять их монополизации денежной эмиссии. Таким образом, отношения Ротшильдов и европейских центральных банков почти всегда были близкими и иногда симбиотическими. Выше описано, как в 1820-е гг. Натан прибегал к помощи Английского банка для краткосрочных займов; как, в свою очередь, он пришел Английскому банку на помощь в 1825 г.; и как Английский банк выручил Джеймса золотом в 1830 г. Ничего удивительного, что его отзывы об Английском банке на заседании Банковского комитета в 1832 г. были такими положительными: «Я чувствую руководство и знаю, что оно хорошее». После кризиса 1830–1832 гг. Джеймс, судя по всему, вступил в такие же отношения с Банком Франции; а дружба Соломона с Австрийским национальным банком была еще теснее.

Биржа

В 1836 г. Джеймс дал племянникам несколько советов, как продавать ценные бумаги на Парижской фондовой бирже: «Когда вы покупаете или продаете рентные бумаги, старайтесь не смотреть на прибыль. Вашей целью должно быть приучение брокеров к мысли о том, что им необходимо прийти к вам… Приходится идти на некоторые жертвы, чтобы позже люди приучались приходить к вам, мои дорогие племянники… как говорится, вначале необходимо рассыпать сахар, чтобы потом поймать птичек».

Историку легко упустить из виду толпу брокеров, привлеченных «сахаром» Ротшильдов, по той простой причине, что почти все операции обговаривались устно, а не путем переписки. Однако в XIX в. брокеры были незаменимыми рабочими муравьями в области финансов. Точно так же, как с банками, с которыми они вели дела, среди брокеров у Ротшильдов также имелись свои фавориты: например, лондонская фирма «Мене и Казнев». Только в 1834 г. они продали для Ротшильдов на 2 млн ф. ст. иностранных ценных бумаг, а в следующем году — на 1,4 млн ф. ст.; кроме того, следует упомянуть компанию, основанную Джоном Хелбертом Израэлом и его племянником Джоном Ваггом. Однако даже с ними обращались скорее как с нанятыми к случаю грузчиками: Альфред Вагг вспоминал, как «раз в две недели, в дни выплат, дед или отец приходили в Нью-Корт с бухгалтерским балансом, на котором барон Лайонел надписывал „500 фунтов“ или „1000 фунтов“ — такой гонорар он по своему усмотрению нам назначал. Суммы различались в зависимости от его настроения». Как бы там ни было, тактически Ротшильды действовали грамотно, ведя дела со многими брокерами. Прежде всего это вызывалось необходимостью некоторые операции проводить тайно.

Называя Натана «владыкой биржи», современники не очень преувеличивали. В конце 1820-х гг. за всеми предпринимаемыми им шагами пристально следили игроки помельче, которые — не без причины — считали, что он обладает превосходящими их сведениями и интуицией. Это означало, что предпринятые Ротшильдом неприкрытые операции по покупке или продаже могли породить небывалый спрос на те или иные бумаги или, наоборот, отказ от них. Братьям, в общем, не нравилось поощрять такую цепную реакцию. Ходит много рассказов о приемах, с помощью которых Натану удавалось «отделаться» от подражателей. «Если он получал новости, на основании которых акции должны были вырасти, он поручал брокерам, действовавшим от его имени, [вначале] продать на полмиллиона». «Для этого могущественного спекулянта обычным делом было содержать две команды. Одна продавала, а другая покупала одни и те же акции, так что невозможно было понять, что же на самом деле служило целью его маневров»[109]. В Вене Соломон передал почти все свои операции на фондовой бирже маклеру, торговавшему ценными бумагами за собственный счет, которому платил «фиксированные 12 тысяч гульденов помимо огромных комиссионных»: «Этот человек обычно каждый день с раннего утра ждал Ротшильда; они вместе составляли планы операций на день. У маклера имелись свои клиенты и покупатели не только на бирже, но и в „Логове пандуров“ [так называлось кафе на Грюнангергассе, считавшееся своего рода неофициальной биржей, где проходили торги после закрытия биржи], которым он продавал и у которых покупал ценные бумаги. В его распоряжении имелись многочисленные гонцы, чьей единственной обязанностью было бегать туда-сюда от него к Ротшильду и сообщать о колебаниях котировок».

В тот период росло значение прессы как дополнительного источника финансовой информации (и дезинформации). Можно подумать, что распространение газет в XIX в. должно было подрывать те преимущества, какие Ротшильды умели извлекать из своей частной системы сообщения; до некоторой степени так оно и было. С другой стороны, существование финансовых разделов в газетах предоставляло новые возможности для влияния на рынки, которыми Ротшильды поспешили воспользоваться. Вначале им пришлось не просто: как мы видели, в 1820-е гг. Ротшильды чаще выступали в роли мишеней для критики, чем манипулировали средствами массовой информации. Кроме того, многочисленные радикальные и реакционные издания неизменно относились к Ротшильдам с крайней враждебностью. Однако постепенно выделилась группа газет и журналов, на которые Дом Ротшильдов имел хотя бы какое-то влияние. Мы уже заметили, как Соломону удавалось, через посредство Генца, оказывать давление на немецкую газету «Альгемайне цайтунг». То, что корреспондентом газеты в 1830-е гг. служил Генрих Гейне, также помогало сравнительно позитивно (пусть и в сатирических тонах) освещать деятельность Джеймса. Сам Джеймс, похоже, постоянно наращивал свое влияние на такие издания, как «Монитер универсель» и «Журналь де деба». «Вчера в одной из газет появилась неодобрительная статья, речь в которой шла о нас, — писал Джеймс Натану в 1832 г. — Если подобную статью перепечатают в какой-нибудь из центральных газет, мы опубликуем опровержение». «Итак, — говорил он племянникам пять лет спустя после одних щекотливых переговоров в Испании, — я договорился о выходе нескольких газетных статей, ибо это произведет впечатление в Мадриде и Лондоне, потому что ваши английские газеты часто идут по стопам наших французских газет. Всегда неплохо, если можно регулировать общественное мнение». В 1839 г. он с уверенностью обещал племяннику, что «позаботится» о том, чтобы на французское правительство «нападали во всех газетах», если ему хватит безрассудства возражать против его планов, связанных со строительством железных дорог. «Если нельзя сделать так, чтобы тебя любили, приходится сделать так, чтобы тебя боялись, — заявил он, повторяя любимый принцип Майера Амшеля. — Газеты способны оказать сильное влияние».

И Натан почти сразу отреагировал на нападки в прессе, завязав прочные отношения с самой влиятельной из всех английских газет — «Таймс». В 1820-е гг. его постоянно критиковали в «Морнинг кроникл». Например, в 1829 г. там утверждалось, что «Курьер», издание-конкурент, воспользовалось информацией из достоверных источников, близких к министерству иностранных дел, о смене кабинета министров во Франции как основе для биржевой спекуляции совместно с Натаном. По их сведениям, редактор «сказал Монтефиоре, Монтефиоре сказал Ротшильду, и успешная биржевая операция прошла с молниеносной скоростью». На самом деле гораздо чаще именно Натан снабжал газеты новостями — особенно политическими, доставляемыми его братьями из Вены и Парижа.

Более того, Ротшильдов и «Таймс» отчасти объединял общий интерес к ускорению сообщения: в конце 1830-х гг. они сообща пользовались услугами почтовой голубиной службы для доставки корреспонденции из Булони в Лондон. Что еще важнее, Натан подружился с Томасом Массой Алсагером, который поступил в «Таймс» в 1817 г. в качестве корреспондента в Сити. Алсагер был одним из ведущих финансовых репортеров «Таймс» до 1846 г.[110] Хотя дружбу эту не следует преувеличивать (временами Алсагер выражал озабоченность в связи с масштабами британского экспорта капитала, чему Натан способствовал больше остальных), тем не менее радикалы и чартисты, называвшие газету «еврейским рупором», выдумывали не все. В 1842 г. Ансельм писал кузенам, приложив новый «законопроект, который прусское прав-во намеревается издать относительно бедных евреев»: «Король Пруссии, весьма тщеславный, обижен на „Журналь де деба“ и англичан, которые осуждают его прав-во. Поэтому желательно, чтобы эти газеты время от времени помещали статьи в поддержку евреев. Поскольку вы хорошо знакомы с руководством „Таймс“, вы легко добьетесь от них согласия на публикацию ряда статей, а я затем пришлю вам кое-какие немецкие статьи, которые можно будет перевести».

Разумеется, подобное манипулирование средствами массовой информации продолжается и в наши дни, и трудно винить Ротшильдов в том, что они стремились оказать влияние на часто враждебную прессу. Современному читателю трудно судить о финансовых уловках того времени, когда официально мало что регулировалось, а стремительный рост новшеств в финансовой сфере оставлял далеко позади существовавшие на то время законы. Не приходится и говорить о том, что Ротшильды всецело пользовались преимуществом изменчивого финансового окружения; но было бы анахронизмом уравнивать задним числом их методы с обвинениями в «инсайдерской торговле» или в других современных видах мошенничества, которые тогда были неизвестны. В «Человеческой комедии» Бальзака утверждается, что Нусинген — банкир немецко-еврейского происхождения, «списанный» с Джеймса, — нажил состояние благодаря череде фиктивных банкротств. Такие операции описаны в многочисленных — и занимательных — подробностях, но с точки зрения экономики смысла в них мало. Они никак не соотносятся с реальными операциями Ротшильдов. Более того, против Натана выдвигалось несколько обвинений в якобы финансовых махинациях, и только в одном случае истцам удалось выиграть иск. В 1823 г., например, подписчик на неаполитанский заем 1823 г. утверждал, что Натан хотел удержать его депозит в размере 1255 ф. ст., не передав ему взамен соответствующее количество облигаций. В иске отказали, так как оказалось, что на самом деле недобросовестно действовал истец, лондонский торговец зерном по фамилии Хеннинге. Он отказывался платить в то время, когда облигации падали в результате вторжения Франции в Испанию, а затем, когда они начали выправляться, попытался внести деньги задним числом.

Единственный иск, который рассмотрели не в пользу Натана, подал в 1829 г. человек по фамилии Брукмен. Он утверждал, что Ротшильды якобы намеренно дали ему плохой совет по инвестициям, и обвинил их в продаже и покупке ценных бумаг, которых на самом деле не было. В 1818 г., по словам Брукмена, Натан посоветовал ему продать французские рентные бумаги на 20 тысяч франков и вложить деньги в новый прусский заем, номинированный в фунтах стерлингов, который тогда эмитировал Лондонский дом Ротшильдов. Совет оказался не только неудачным — рентные бумаги выросли на 10 %, а прусские облигации упали на 7 %, — он также был неискренним, так как вместо того, чтобы продать рентные бумаги Брукмена третьей стороне, Натан оставил их у себя. Вопреки распоряжениям Брукмена, он затем продал прусские облигации, посоветовав клиенту снова купить рентные бумаги на 115 тысяч франков. «Как и в предыдущих случаях, как только истец покупал, бумаги, в которые он вкладывал деньги, падали, и ему советовали продавать… Как только бумаги истца были проданы, они шли вверх». Тогда Брукмен попросил заново вложить его деньги в рентные бумаги, но вскоре после того снова решил их продать. Согласно отчетам Парижского дома, со счета Брукмена «регулярно списывались комиссионные, проценты, комиссия за обмен» за каждую операцию; однако на самом деле рентные бумаги не покупались и не продавались, так как они все время оставались в руках Ротшильдов. Адвокат Натана возражал, что Брукмен — просто «ветеран-маклер», что счета, о которых шла речь, урегулированы десять лет назад и что такие операции, которые существуют лишь в бухгалтерских книгах, — дело обычное; однако доводы защиты не произвели впечатления на суд. По язвительному замечанию младшего судьи канцлерского суда, Натан виновен в «показаниях, вводящих в заблуждение». Ему приказали выплатить Брукмену «все суммы, которые тот потерял или должен был получить» плюс еще пять процентов плюс издержки. Как и следовало ожидать, после процесса появилась еще одна карикатура на Натана, «Человек, который умеет заключать сделки». На ней Натан изображался маклером в лохмотьях, который тащит на спине мешок с надписью «Французские рентные бумаги на 20 тысяч фунтов» (см. ил. 10.9).

10.9. «Снайпер». Человек, который умеет заключать сделки (14 июля 1829)

Однако такой пример явного «нусингеновского» поведения достоин упоминания именно потому, что он, судя по всему, уникален.

На самом деле в тот период Ротшильды чаще становились жертвами мошенничества — не говоря уже об откровенном грабеже, — чем преступниками. В 1824 г. некий француз по фамилии Долоре — он также безуспешно подавал на Натана в суд в связи с неаполитанским займом — мошенническим образом приобрел в Лондонском доме векселей на 9670 ф. ст., выписанных на его имя на Парижский дом. Год спустя один из клерков украл у Джеймса некоторое количество банкнот (предположительно на 1,5 млн франков), тайно вынеся их из конторы в специально сшитом поясе. Сходная кража произошла в Лондонском доме в 1838 г., когда сбежал 18-летний клерк по имени Сэмюел Грин с чеком на 2900 ф. ст. В 1839 г. настала очередь Парижского дома. Шесть лет спустя из отделения в Мадриде украли еще более крупную сумму: пропало золота и ценных бумаг примерно на 40 тысяч ф. ст. И еще семь ящиков с испанскими пиастрами на сумму около 5600 ф. ст. украли из кареты Ротшильдов по пути из Лондона в Париж в 1845 г. Ротшильдам приходилось мириться не только с мошенничеством и грабежами. В 1863 г. некий молодой человек, потерявший деньги на бирже, пытался вымогать деньги у Джеймса, посылая ему письма с угрозами. Такие преступления, наверное, были неизбежной ценой, какую Ротшильдам приходилось платить за свою известность. Видимо, в XIX в. для воров и мошенников не было жертвы более привлекательной, чем всемирные банкиры.

Глава 11

«Он умер» (1836)

Сидония предвидел… что после двадцатипятилетней войны Европе понадобится капитал, чтобы жить в мире. Он получил должную награду за свою мудрость. Европа в самом деле нуждалась в деньгах, и Сидония готов был ссудить их Европе. Сколько-то хотела Франция; Австрия хотела больше; Пруссия немного; Россия несколько миллионов. Сидония мог снабдить всех… Нетрудно догадаться, что после такой карьеры, за которой мы следили около десяти лет, Сидония стал одним из самых значительных персонажей в Европе. Он поселил братьев или близких родственников, которым он мог доверять, в самых главных столицах. Он был властелином и повелителем денежного рынка всего мира и, конечно, практически властелином и повелителем всего остального. Он буквально держал в закладе доходы Южной Италии; монархи и министры всех стран искали его совета и руководствовались его советами. Жизнь его достигла расцвета; он был не просто машиной для наживания денег. Он обладал общим умом, равным его положению, и ждал того времени, когда некоторое освобождение от огромных предприятий позволит ему направить силы на великие цели общественного блага. Но в расцвете своего огромного процветания он внезапно умер.

Дизраэли. Конингсби

Свадьба и похороны

15 июня 1836 г. во Франкфурте состоялась свадьба. Карл выдавал замуж свою дочь Шарлотту. Всего за два дня до свадьбы ей исполнилось пятнадцать лет, и, по общему мнению, она была настоящей красавицей. Даже будущая свекровь — придирчивая судья — нашла ее «такой красивой, как говорили родственники, а ее манеры приятными», «простыми и милыми». Ее хвалили не просто из семейной гордости. Когда Бенджамин Дизраэли на следующий год впервые увидел Шарлотту, он был поражен ее «высоким ростом, изяществом, смуглой и ясной» красотой: «…живописно одетая в платье из желтого шелка, шляпку с перьями, с чем-то вроде „севинье“ [обруча] под великолепными жемчугами», она напоминала «картину Мурильо», и «все ею восхищались». Позже Шарлотта послужила прообразом для двух персонажей его романов, Евы Бессо в «Танкреде» и миссис Невшатель в «Эндимионе». Обе они экзотические красавицы, особенно первая: «Это лицо представляло идеал восточной красавицы; такая… была в Эдеме, такую иногда можно найти среди избранных рас в избранном климате… Лицо ее было овальным, однако голова маленькая. Цвет лица не белый и не смуглый; она отличалась ослепительностью севера, лишенной северной сухости, и мягкостью, свойственной детям солнца, однако без южной влажности. Для нее характерны были приглушенные и спокойные тона… хотя кожа была так прозрачна, что иногда можно было заметить жилку, как пятнышко на кожуре красивого плода. Вместе с тем глаза и брови дугой свидетельствовали о ее восточном происхождении…»

Женихом был кузен Шарлотты Лайонел, старший сын Натана. Ему исполнилось двадцать семь; он уже был опытным бизнесменом. Незадолго до свадьбы он очень помог своему отцу в проведении сложных финансовых операций в Испании. Судя по его письмам, он был довольно важным и серьезным молодым человеком, уже в то время сознававшим свою огромную ответственность. Как старший сын, он обязан был сохранять и приумножать значительные финансовые достижения отца. Кроме того, Лайонел все больше проникался идеей еврейской эмансипации не только в Англии, где он родился и вырос, но и во всей Европе. Хотя его трудно было назвать красивым, он выглядел вполне представительно и был к тому же довольно влюбчивым.

На протяжении многих недель представительницы франкфуртской ветви семьи готовились к великому событию: Гутле, бабушка жениха и невесты, которой к тому времени исполнилось 82 года; Ева, жена ее старшего сына Амшеля; Адельгейд, мать невесты, а также еще одна Шарлотта, старшая сестра Лайонела, которая десять лет назад вышла замуж за своего кузена Ансельма и теперь растила трех их детей и ждала четвертого. Дома Ротшильдов во Франкфурте тщательно «мыли и чистили», готовясь к череде семейных званых ужинов. В число этих домов входили: особняк Амшеля с его любимым садом на северной окраине города; элегантный городской особняк на Цайле; недавно приобретенный Ансельмом «дворец» на Нойе-Майнцер-штрассе; и более скромный дом на той же улице, где жили Карл с семейством, когда приезжали во Франкфурт из Неаполя. Первый дом семьи на бывшей Юденгассе, где упрямо продолжала жить Гутле, несмотря на огромное богатство сыновей, похоже, не считался подходящим местом для празднеств.

Из лондонских Ротшильдов первым, судя по всему, прибыл Лайонел; его младший брат Майер к тому времени уже находился во Франкфурте, так как завершал свою учебу в Германии. Их отец выехал из Лондона в начале июня в обществе жены и двух незамужних дочерей, оживленной Ханны Майер и музыкально одаренной Луизы. В Лондоне остался третий сын Натана, Нат, — ему поручили управлять конторой в Нью-Корте. Еще один сын Натана, Энтони, находился в Париже, где должен был играть такую же роль заместителя, поскольку его дядя Джеймс также отбывал во Франкфурт. Джеймс уехал 4 июня; его жена Бетти и четверо их детей, старшая, 11-летняя Шарлотта, Альфонс, Густав и малыш Соломон Джеймс, поехали еще раньше. Они прибыли во Франкфурт через восемь дней. Перед самым их приездом из Вены прибыли брат Джеймса Соломон и его сын Ансельм. Хотя они, естественно, остановились в доме на Нойе-Майнцер-штрассе, где их ждали жена Ансельма Шарлотта с детьми, не такие частые гости во Франкфурте вынуждены были жить в отелях; лондонские Ротшильды поселились в «Рёмише Кайзер», парижские Ротшильды остановились в «Руссише Хоф», а Монтефиоре, дважды связанные с Ротшильдами по браку, — в «Энглише Хоф». К тому времени, как съехались все гости, во Франкфурте оказалось около 36 Ротшильдов. Наверное, не приходится удивляться тому, что «неродственных» гостей было мало: единственными «чужаками», на которых ссылаются в сохранившейся переписке, были наставник Майера доктор Шлеммер и композитор Джоакино Россини, друг Джеймса и Лайонела, чья роль заключалась в том, чтобы «расшевелить наше сборище».

Энтони, впервые оставленному во главе парижского отделения, было не по себе, хотя больше от скуки, чем от груза ответственности. «Настроение плохое, — жаловался он брату Нату, оставшемуся на такой же роли в Лондоне. — Ничего нет хуже, чем оставаться одному. Все на удивление скучно… Как ты развлекаешься в одиночестве? Тебе лучше, чем мне, потому что здесь все уехали и заперли дом, поэтому я каждый день ужинаю в „Кабаре“ [таверна]». Парижский рынок переживал традиционное летнее затишье, и советы дяди Джеймса из Брюсселя, куда они с Натаном ненадолго заехали по делам, едва ли способны были подвигнуть племянника на новые дела: «По моему мнению, тебе лучше оставить все в покое до возвращения твоего батюшки, а если кто-нибудь сделает тебе предложение, отвечай, что сначала ты должен посоветоваться с отцом. Тем самым ты выиграешь время, мир и покой. Не принимай ничего близко к сердцу, послушай моего совета, береги деньги и не трать их».

Нат, наоборот, находился под сильным давлением, так как его отец предпочитал, чтобы в его отсутствие сыновья были заняты делом. Не успел он приехать во Франкфурт, как отправил характерное для него беспокойное письмо, в котором не только побуждал Ната покупать одни ценные бумаги и продавать другие, но и опосредованно давил на его брата в Париже: «Ты всегда должен поощрять Энтони продавать, так как он склоняется к „быкам“ и не продает, пока ты не сделаешь несколько покупок… следовательно, когда цены низки, можно немного купить и поощрить Билли [Энтони] приступать к делу. Напиши ему в то же время, что ты рад и доволен его переводами и всем, что он делает. Я написал ему, что он каждый день должен что-нибудь делать, какова бы ни была цена, — и то же самое можешь написать ему ты».

Через несколько дней — до того, как во Франкфурт приехал сам Джеймс, — Натан написал Энтони напрямую, веля ему «не лениться» и «все время чем-нибудь заниматься». Ни Энтони, ни Нату не нравилось получать такие противоречивые распоряжения от отца и дяди.

Лайонел также был слегка раздосадован. Ему не терпелось поскорее жениться. Хотя брак устроили родители и в первую очередь он призван был укрепить связи между лондонской и неаполитанской ветвями семьи — и заодно предотвратить попадание в чужие руки драгоценного семейного капитала, — Лайонел влюбился в свою будущую жену или, по крайней мере, убедил себя в том, что он влюблен. Кроме того, ему не терпелось поскорее уехать из Франкфурта. Как он объяснял брату Энтони, он «рад от всей души, что скоро настанет день, когда я покину прекрасный Франкфурт». Подобно всем молодым Ротшильдам, выросшим в Англии, Лайонел находил родной город отца не только скучным и провинциальным, но и неприятным местом. Франкфуртские евреи по-прежнему подвергались законодательной дискриминации, гораздо большей, чем в Лондоне или Париже, хотя сам Лайонел и его родные служили в некотором смысле исключением. Его беспокойство лишь усиливал запоздалый приезд отца из Брюсселя и все последующие отсрочки.

Помимо самой свадьбы, имелось еще две причины для большого семейного сбора, одного из крупнейших и важнейших съездов Ротшильдов в XIX в. Женитьба Лайонела на Шарлотте не была первым эндогамным браком в семейной истории: как мы видели, в 1824 г. их дядя Джеймс женился на собственной племяннице Бетти; а через два года Ансельм женился на своей кузине Шарлотте. В дальнейшем таких браков будет еще много. Единственный вопрос, по словам Лайонела, заключался в том, «как сочетаются младшие ветви семьи», точнее, кого на ком женят. Вот какова была истинная причина присутствия во Франкфурте многочисленных молодых родственников: они оценивались на потенциальную совместимость. Предварительно сын Карла, Майер Карл, предназначался в мужья

Луизе, младшей сестре Лайонела; Луиза Монтефиоре обсуждалась в качестве возможной жены для Энтони; Джозефа Монтефиоре с презрением отвергли и Ханна Майер, и Луиза, а Шарлотта, дочь Джеймса, не пожелала выходить за их брата Майера. Судя по всему, «брачный рынок» был гораздо интереснее матерям, чем дочерям; Ханна Майер жаловалась на «ужасно скучные длинные ужины каждый день», которые перемежались уроками немецкого и вышивания. «Ты только представь, — писала охваченная ужасом Луиза своему брату в Лондон, — каково сидеть за столом, как иногда сижу я, между гроссмуттер и тетей Евой, когда тебя пичкают едой так, что невозможно дышать». Скуку нарушали лишь ее ежедневные уроки музыки с Россини.

Третьей — и самой главной — причиной для семейного сбора стали дела. Как ни привыкли пять братьев принимать важные решения на основе регулярной переписки, даже они понимали, что иногда необходимо встречаться лицом к лицу. До 1836 г. Джеймс часто пересекал Ла-Манш, чтобы встретиться с Натаном, и Натан иногда наносил ответные визиты; Соломон, самый мобильный из пяти братьев, часто наезжал в Париж, а также совершал регулярные поездки из Вены во Франкфурт и обратно. Карл делил время между Неаполем, где вел дела, и Франкфуртом, где предпочитал обучать своих детей. Однако регулярность подобных челночных поездок с годами снижалась — братья старели и все больше привязывались к тем местам, где они проживали. До 1836 г. все пять братьев встречались в 1828 г.

Самым важным вопросом в их повестке дня в тот раз стали ни больше ни меньше их будущие взаимоотношения. Как мы видели, с 1810 г. Дом Ротшильдов был компанией, основанной главным образом на подробном, продуманном договоре, а также на завещаниях всех партнеров, которые определяли, как доли в фирме будут переходить представителям следующих поколений. Каждые несколько лет Ротшильды обычно пересматривали и обновляли договор о сотрудничестве: именно так возникли договоры 1815, 1818, 1825 гг. — тогда в компанию приняли Ансельма, сына Соломона, хотя он активно не участвовал в делах. Он стал полноправным партнером лишь в 1828 г. С тех пор в компанию вступили три старших сына Натана — Лайонел, Энтони и Нат, чтобы пройти финансовую подготовку. В 1836 г. Натан понял, что его старший сын уже готов стать полноправным партнером на тех же условиях, что и Ансельм; братья встретились главным образом для того, чтобы согласовать условия его повышения.

Если не считать нового договора о сотрудничестве, имелись и другие вопросы, которые братьям необходимо было обсудить. 1836 г. был отмечен сложными операциями с Испанией, где бушевала кровавая гражданская война; кроме того, Ротшильды вели крупные операции в Греции, Неаполе и Бельгии, то есть в тех странах, где у братьев имелись финансовые интересы. Вдобавок трое из братьев с недавних пор открыли для себя совершенно новую сферу деятельности: финансирование железнодорожного строительства. Джеймс больше других участвовал в схватках за контроль над быстро развивающейся французской сетью железных дорог — областью, которая до некоторой степени зависела от его доступа, через Натана, к более крупному британскому рынку капитала. Однако было совсем не очевидно, что сам Натан одобрял это новое направление деятельности фирмы. Первая британская железнодорожная «мания» в 1836 г. достигала своего пика — лицензии получили не менее 29 новых железнодорожных компаний. Натан, как и другие крупные лондонские банкиры, кроме одного, в этом не участвовал. Он отдавал предпочтение расширению деятельности банкирского дома в Соединенных Штатах, по-прежнему сосредотачиваясь на предоставлении государственных займов и финансировании торговли, а не на промышленных инвестициях. И эти вопросы также надлежало обсудить, не в последнюю очередь из-за надвигающегося финансового кризиса по ту сторону Атлантики, первые признаки которого начали проявляться (в форме денежного дефицита в Лондоне) буквально накануне встречи братьев.

Переговоры между партнерами проходили в обстановке строгой секретности: все остальные члены семьи на них не допускались. «Теперь они все собрались, — докладывал Лайонел брату, — то есть четверо сидят в комнате [папы], а нас туда не пустили. Кажется, папа что-то говорил о том, что мы должны получать долю от лондонских прибылей. Похоже, остальные склонны позволить ему делать то, что он хочет. Не знаю… не думают ли они перехитрить его добрыми словами и лестью». «Семейные дела продвигаются очень дружественно, — считала его мать. — Не возникает никаких разногласий». 12 июня оказалось, что Натан поступил по-своему без «разговора на повышенных тонах», чего опасался его сын: «Папа предложил, чтобы нам выделили половину прибыли Лондонского дома. Тогда он согласен всего на половину той прибыли, которую приносят другие. Все сразу же согласились, не говоря ни слова. Меня в комнате не было, но сегодня утром я это слышал… Не сомневаюсь, ты обрадуешься, узнав, что все они довольны друг другом и никаких споров между ними нет… Они все очень довольны состоянием своих наличных счетов; они не ожидали, что все дома будут так процветать».

«Все стороны» как будто «склонны были сохранять мир». Очевидно, такая братская гармония считалась чем-то необычным. «До сих пор, хвала небесам, между братьями не было произнесено ни одного сердитого слова, — с явным удивлением писал Лайонел. — Они проводят время в [комнате папы] и в конторе, а ужинают вместе в одном из трех домов, совсем по-семейному…» Был один из редких случаев, когда пять братьев соответствовали первому из трех идеалов в принятом ими девизе: «Concordia (Согласие)». Франкфуртский художник Мориц Даниэль Оппенгейм запечатлел это состояние гармонии на портретах всех пяти братьев, которые ему заказали по случаю той встречи.

Только одна тень омрачала переговоры братьев и приготовления к свадьбе. Натан Ротшильд умирал. Точнее, он был тяжело болен; никто и помыслить не мог, что человек, который после смерти отца в 1812 г. стал бесспорным главой Дома Ротшильдов, может умереть в расцвете сил. Еще в Брюсселе Натан пережил рецидив прежней болезни — скорее всего, у него был парапроктит. Как выразилась его жена, к нему «снова явился самый неприятный гость, ужасное жжение в самом неудобном месте, которое очень беспокоит его, особенно когда он сидит». Сын выражался прямее: «У папы сильно печет зад, отчего он очень страдает. Он пока не может встать из постели, и ему очень больно. Воспаление обострилось после поездки в карете, так что сейчас ему вдвойне нужен отдых».

Последняя болезнь и смерть Натана Ротшильда ярко иллюстрируют недостатки тогдашней медицины. Конечно, немецкие врачи хотели облегчить страдания больного (в первую очередь они стремились вскрыть абсцесс), однако их манипуляции причиняли ему мучительную боль, не приглушаемую какими-либо видами анестезии. Вскоре после приезда Натана во Франкфурт абсцесс вскрыли, но рядом образовался другой нарыв, который «причиняет такую же боль, как первый, и не дает двигаться». «Это, милый Энтони, — писала обезумевшая от горя жена Натана, — очень огорчительно, так как причиняет такую боль… правда, доктора уверяют, что никакой опасности нет. Ты знаешь, как раздражителен папа, когда он болеет, — поспешила заключить она, — поэтому я должна идти к нему». «Операция по вскрытию, — писал Лайонел 13 июня, — прошла великолепно; есть надежда, что еще в одной операции не будет нужды. Утром приходил профессор Челиус и осмотрел обе раны; по его мнению, они в гораздо лучшем состоянии, чем ему представлялось; более того, он доволен тем, как идет заживление. Он уверяет нас, что со временем папа совершенно поправится». Его мать также успокоил «прославленный профессор из Гейдельберга, который сочетает в себе спокойные манеры и непрерывное внимание с замечательными способностями» и его «заверения, что больше ничего не образуется, а рана заживает хорошо».

Не приходится и говорить, что болезнь Натана омрачила приготовления к свадьбе. Хотя родители невесты решили не отменять бал, который они наметили на 13 июня, сама невеста была так «расстроена», что не могла туда пойти. Однако Натан, — проявив феноменальную решимость, свойственную ему всю жизнь, — отказался откладывать свадьбу из-за своей болезни. Более того, он настоял на том, что непременно будет на ней присутствовать. В день свадьбы, как написала его жена, «он набрался храбрости в 6 часов утра, встал и пошел к Шарлотте, что перенес терпимо, а потом оделся — и пошел к Чарлзу [Карлу], чтобы присутствовать на церемонии». «Все сошло просто замечательно, — с облегчением сообщал жених в тот же день братьям, которые не присутствовали на его свадьбе. — Папе стало настолько лучше, что он пришел… а поскольку он жалуется только на боль, потребовалась всего лишь малая решимость, которой, как вам известно, у папы хватает. Церемония длилась всего полчаса и была очень торжественной… Все прошло необычно хорошо, так как там был папа, и наш семейный круг был полон». Более того, похоже, Натан приложил все силы для того, чтобы преуменьшить свою болезнь «разнообразными шутками… чтобы сократить речь достойного раввина и подбодрить присутствующих». Натан, конечно, притворялся. Сразу же после церемонии «у него начался сильнейший приступ боли, который обычно начинается около 2 часов и длится 6 часов». В отель он не вернулся; его уложили в постель в доме его дочери. Пока новобрачные отбыли в короткое свадебное путешествие в Вильгельмсбад, продолжавшееся всего 24 часа[111], все более раздражительному Натану снова пришлось лечь под нож хирурга. Хотя он выносил «все операции и перевязки без единого стона», он настолько встревожился, что настоял, чтобы позвали его врача и ближайшего соседа по Нью-Корту, Бенджамина Траверса.

На протяжении шести недель члены семьи тщетно ждали выздоровления Натана. К концу июня ему настолько полегчало, что он снова начал диктовать Лайонелу распоряжения для Ната. И все же окончательные переговоры по договору о сотрудничестве были отложены — к явному раздражению Джеймса, который жаловался на боль в глазах и мечтал поехать на воды. Такое же нетерпение проявлял и Лайонел. «Папа поправляется хорошо, но медленно, — писал он братьям. — Каждый день у нас семейный ужин, долгий и скучный, а весь день они перебегают из одного дома в другой, ничего не делают и ни о чем не говорят». Врачи продолжали вскрывать и прочищать раны от «затвердений», «материи» и «волокон», а многострадальный пациент почти не испытывал улучшения. Он утешался лишь «содовой водой, лавандой, апельсинами, марантой и фруктами», которые ему доставляли из Англии с курьером. «Вторую [рану] вскрыли сегодня утром, — сообщал Лайонел 9 июля, через месяц после того, как его отец приехал во Франкфурт. — Папа перенес операцию очень мужественно и все время шутил. Вторая рана больше, чем первая, так как нарыв углубился и, должно быть, причинял ему огромную боль». Так все продолжалось; назревавший финансовый кризис, как ни странно, отражал состояние больного.

Наконец, 24 июля у Натана началась «сильная лихорадка», и его состояние признали «опасным». Возможно, у него началось заражение крови. На следующий день, пребывая в том же лихорадочном состоянии, почти в бреду, он вызвал к себе сына.

«Он сию минуту позвал меня, — писал Нату встревоженный Лайонел, — чтобы я передал тебе: он хочет, чтобы ты продолжал продавать английские ценные бумаги и казначейские векселя, а также еще на 20 тысяч фунтов индийских акций. Кроме того, ты должен прислать отчет о различных бумагах, которые у тебя имеются. Не уверен, что понял его правильно, но мне не хотелось просить разъяснений. [Кроме того, он] сказал, чтобы ты продал… ценные бумаги, которые дало нам правительство Португалии в счет денег, которые они нам должны, правда, он не упомянул, о каких бумагах идет речь — одно- или двухпроцентных».

Для Лайонела такой приказ и возможная потеря двух процентов показались столь нехарактерными, что были почти непонятны. Внезапно сообразив, что отец умирает, Нат и Энтони приготовились ехать во Франкфурт[112]. Но 28 июля, до того, как они успели приехать, братья Натана, его жена и два сына собрались вокруг его смертного одра — в чем теперь никто не сомневался.

В истории компании настал решающий, страшный миг: глава семьи умирал до того, как был подписан новый договор о сотрудничестве. Как Соломон написал Меттерниху менее чем через две недели после смерти брата: «Договоры между нами на следующий трехлетний период были составлены, оговорены по всем пунктам и готовы к подписанию, ибо мы еще верили, что наш покойный брат, с Божией помощью, выздоровеет. Однако этого не произошло, судьба распорядилась иначе». И все же Натану хватило сил на последнее проявление своей деспотической воли. По словам Соломона, «за три дня до смерти он поверял мне все свои мысли и желания, которые намерен был включить в завещание, составленное тотчас же, и которые я подробно записал по его требованию». Натан уже не всегда выражался связно; братья вспоминали, как он переходил от «более решительных требований» к «высказываниям запутанным и затемненным его страданиями». Правда, общий смысл того, что он собирался передать братьям, оставался вполне внятным. Братья должны были сохранять «гармонию, постоянную любовь и прочное единство» — он сознательно повторял последние слова их отца. То, что это означало на практике, он выразил с характерной для него точностью.

Во-первых, Натан велел своим сыновьям «и дальше управлять в согласии и мире банкирским домом, основанным мною под моим именем в Лондоне». Во-вторых, он подчеркнул, что при управлении банком им надлежит советоваться с его вдовой: «Моя милая жена Ханна… должна сотрудничать с моими сыновьями по всем важным вопросам и иметь право голоса при всех консультациях. Мое недвусмысленное желание заключается в том, чтобы они не приступали ни к какой важной операции, предварительно не испросив у матери совета…» В-третьих, Натан выразил «серьезное пожелание, чтобы продолжался союз моей фирмы в Лондоне, которой теперь руководят четыре моих сына, и другими домами, которыми управляют четыре моих дорогих брата, чтобы они по-прежнему оставались партнерами… Таким образом, я рекомендую сыновьям в делах всегда с готовностью следовать советам и рекомендациям моих братьев…».

Наконец, по воспоминаниям братьев, Натан предложил ряд поправок к новому договору о сотрудничестве: «Находясь на смертном одре, Натан просил меня обновить договор с участием его… сыновей, при том условии, что срок его действия не будет окончен в течение пяти лет… Таким образом, фирма [„Н. М. Ротшильд“] остается неизменной, все сыновья совместно получают в компании один голос. В течение последующих пяти лет оборотный капитал четырех братьев и покойного Н. М. Ротшильда нельзя трогать, и никто не имеет права изымать никакую долю оборотных средств, в то время как мы сокращаем процент, который мы берем индивидуально, с четырех до трех процентов, чтобы компания в целом, с Божьей помощью, за пять лет еще упрочила свое положение, так как пропорция средств, которые можно тратить, была сокращена, чтобы молодым людям не было нужды заниматься спекулятивными операциями».

Эти пожелания были должным образом внесены в поспешно составленное приложение к первоначальному договору.

Изложив таким образом конкретные условия на будущее, Натан высказал прощальный совет: «[Он] поручил старшему сыну, а через него всем тем, кто не присутствовал при его кончине, прикладывать все усилия, чтобы сохранять собственность фирмы в целости и не участвовать ни в каких рискованных предприятиях. Он дал им много мудрых советов, велел избегать дурной компании и не сходить с пути истинной добродетели, религии и праведности. Мой покойный брат предупредил их, что теперь мир попытается нажиться на нас, так что им надлежит быть еще осторожнее, и он заметил, что ему все равно, получит ли какой-либо сын на 50 тысяч ф. ст. больше или меньше. Самое главное — чтобы они держались вместе и были едины».

«Он умер, — писал Соломон, — в полном сознании; за десять минут до смерти он сказал, получив последние религиозные утешения, которые у нас в обычае: „Мне совсем не обязательно так много молиться, ибо, поверьте, в соответствии с моими убеждениями я не грешил“. <…> [Затем], обратившись к моей дочери Бетти, когда она с ним прощалась, он поистине в британском духе сказал: „Спокойной ночи навсегда“».

Через пять дней почтовый голубь из Булони доставил в Лондон новость в одном предложении, состоящем из трех слов по-французски: «II est mort» («Он умер»).

Наследие и легенда

Можно сказать, что в XIX в. мало чья смерть так повлияла на экономику, как смерть Натана Ротшильда. Когда за год до него скончался австрийский император Франц II, на Венской бирже началась небольшая паника и австрийские государственные облигации резко подешевели. Рынки спасло тогда вмешательство Ротшильдов. После же смерти Натана казалось, что из-под всех рынков выбили опору. Финансовая пресса передавала подробные сводки о состоянии Натана почти за неделю до того, как официально сообщили о его смерти. 27 июля в «Таймс» сочли нужным (ошибочно) сообщить, что его состояние «вовсе не опасно». 2 августа там же категорически опровергали сообщения других газет о его смерти. Но, как подтвердилось в колонке «Денежный рынок и сведения из Сити», в Сити настроение было не таким оптимистическим: «Опасное состояние, в каком оставался м-р Ротшильд, по сообщениям из Франкфурта, сегодня снова повлияло на испанские и португальские ценные бумаги; они упали еще на 1 ½ %… По общему мнению, компания изымет из обращения все займы, авансированные этими ценными бумагами м-ром Ротшильдом; поэтому заемщики спешат избавиться от своих акций, чтобы удовлетворить спрос на них. Сегодняшние продажи шли хорошо, но, судя по слабости рынка, фактически удалось реализовать лишь ограниченное количество… на рынке акций дела идут весьма вяло. Консоли частично оправились после спада, пережитого в субботу, вследствие вышеупомянутых сводок из Франкфурта, но в целом они выглядят не слишком прочно».

Когда на следующий день наконец подтвердилось известие о смерти Натана, на бирже, как ни парадоксально, было зафиксировано временное улучшение, которое предполагает, что рынки не приняли событие в расчет: «Государственные ценные бумаги всех видов, но особенно те, что находятся на зарубежных рынках, в течение недели падали в цене в преддверии данного события, но его подтверждение возымело противоположное действие, возможно, благодаря сознанию того, что компания под руководством его сыновей продолжит работу как обычно».

Стабилизация оказалась лишь временной. Смерть Натана совпала с началом международного финансового кризиса, который развивался во время его болезни, а возможно, и обострила его наступление.

С мая 1834 по июль 1836 г. наблюдался период общей финансовой стабильности. Консоли лишь на несколько недель опускались ниже 90, а последние полгода указанного периода они держались выше 91. Но начиная с первой недели августа, когда сообщили о смерти Натана, и до конца года консоли продолжали падать. Низшей точки (87) они достигли в ноябре (см. ил. 11.1). Всего за несколько дней до того, 21 июля, учетная ставка Английского банка (по сути, ссудный процент Английского банка) выросла впервые за девять лет с 4 до 4,5 %; 1 сентября она выросла еще на полпункта. Счет прибылей и убытков самих Ротшильдов показывает, что в 1836 г. Лондонский дом понес первые потери — в размере более 4 % капитала — после революционного 1830 г. Скорее всего, убытки возникли во второй половине года.

Автор некролога Натана в «Таймс» — возможно, его друг Томас Масса Алсагер — не преувеличивал, когда назвал смерть Натана «одним из самых важных событий для города, а может быть, и для всей Европы»: ибо его «финансовые операции, конечно, распространялись на весь континент и, можно сказать, за прошедшие годы оказывали более или менее сильное влияние на денежные дела любого рода». «Всевозможные ценные бумаги и резкие колебания их курсов, — отмечал Александр Бэринг, — …усилились после смерти Натана. В конце концов свободный денежный рынок станет благом, но внезапное прекращение деспотического правления способно вызывать такие симптомы». Сходные взгляды выражались несколько месяцев спустя в памфлете Давида Соломонса по денежным вопросам, в котором смерть Натана называлась «событием, сыгравшим важную роль в нарушении денежного обращения в стране»: «Хорошо известно, с каким искусством этот выдающийся человек управлял биржами; как он гордился, распределяя свои огромные средства так, чтобы ни одна его собственная операция не влияла продолжительный период времени на средства Английского банка; и, хотя иногда требовалось, чтобы он поддерживал биржи искусственно и потому в конечном счете не вызывал никаких хороших последствий, внезапный отказ от такой искусственной помощи в неподходящее время… лишь усугублял те недостатки, которые… ранее сдерживались благодаря его энергии и расторопности.

11.1. Заключительная еженедельная цена трехпроцентных консолей в 1836 г.

Трудности, с которыми мы столкнулись после его смерти, наводят меня на мысль, что никто… не демонстрировал величайшей способности уравновешивать биржи; и многое из последнего возмущения я приписываю прекращению той силы, ревностности и предприимчивости, какие он всегда выказывал во времена финансовых затруднений… хотя его банкирский дом продолжает операции, невозможно сразу восполнить то нравственное влияние, которое общепризнанный здравый смысл главы этой процветающей фирмы установил для себя не только в Великобритании, но и во всем коммерческом мире».

11.2. Эдуар Моне. Тень великого человека, опубл.: J. Knight, Standidge and Lemon (6 августа 1836 г.)

Вполне понятно, что финансовый мир провожал Натана в последний путь с небывалыми почестями. Как написано в «Таймс», кортеж на похоронах Натана, которые проходили утром 8 августа, в понедельник, «возглавлял отряд городской полиции по четыре в ряд, за которым верхом следовал инспектор; далее за ним шли некоторые другие городские чиновники, а сразу за ними следовал катафалк. Сыновья и близкие родственники покойного ехали в траурных каретах; всего их было 40. На похоронах присутствовали представители многочисленных ветвей таких семейств, как Голдсмиды, Коэны, Сэмьюелы и Израэлы. За траурными каретами следовали личные экипажи покойного и двух его сыновей, а за ними — кареты лорда-мэра, шерифа Соломонса и вереница экипажей иностранных послов и аристократов, общим количеством 35».

Похороны были соответствующим образом увековечены. Появилась литография «Тень великого человека», на которой изображался хорошо известный силуэт Натана перед его любимой колонной на Королевской бирже; он держал в руке четыре ключа, символизирующие четверых его сыновей (см. ил. 11.2). Этот образ воспроизвели несколько различных художников, в том числе один из клерков, работавших у Натана (см. ил. 11.3).

Всего через два дня после похорон один посредственный сочинитель, Уильям Хеселтин, опубликовал свои «Размышления на могиле Н. М. Ротшильда, эсквайра». К трафаретным похвалам «Крезу» примешивалась толика реализма:

…Властители Европы в трудный час

Искали и находили твою помощь.

Больше, чем их мечи, сделало твое золото,

Одержав много бескровных побед,

И много паник остановило…

На трудном жизненном пути

Смешались свет и тень,

Тяжелый труд, тревога и борьба

Вели к конечному триумфу!

В постоянной борьбе

С корыстолюбцами, неискренними льстецами

Возобладал твой дух…

Хотя холодное, на взгляд незнакомца,

Твое сердце было щедрым,

И не травил ты ядом, как анчар,

Кусты, окружавшие тебя;

Но друзья, защищенные рядом с тобой,

Росли с тобой и процветали В мире и покое:

Ты пришел, как спаситель, в Египет

Для всех, кто гордится именем Израиля.

Изготовили траурные кольца и броши, а также медаль с лицом Натана. Существовал также шелковый траурный шарф, на котором Натан снова изображался у своей колонны; шарф был снабжен довольно сжатой надписью (на четырех языках): «Равно выдающийся благодаря своему коммерческому искусству, предприимчивости и склонности к милосердию и благотворительности». Ниже был приведен список самых его знаменитых займов и перечень общего богатства. Судя по многоязычной надписи на шарфе, подобные памятные знаки предназначались для международной аудитории. Копии шарфа продавались в Вене; вирши Хеселтина вызвали появление сходных произведений в Германии. Некрологи появились не только в английской прессе, но и в «Журналь де деба» и (по подсказке Соломона) в «Альгемайне цайтунг».

Разумеется, кончину великого человека оплакивало не только финансовое сообщество. Как написали в «Таймс», на похоронах Натана Ротшильда присутствовало множество представителей дипломатического корпуса и политиков: послы Пруссии, России, Австрии и Неаполя, а также лорд Стюарт и — согласно одному репортажу — герцог Мальборо. И конечно, пришли представители еврейской общины. «Большое количество евреев… собралось задолго до того, как назначили час похорон», а перед гробом шла специальная делегация детей из бесплатной еврейской школы. Процессия остановилась у Большой синагоги на Дьюк-Плейс, где проповедь прочел главный раввин Соломон Хиршелл. Натана похоронили в северо-западном углу еврейского кладбища на Уайтчепел-Роуд. Целый год после смерти Натана семь членов общины Большой синагоги ежедневно посещали Нью-Корт, чтобы образовать необходимую группу из 10 человек («мипьяп») для чтения кадигиа, традиционной поминальной молитвы.

Чем объясняется такой необычайный интерес общества к смерти банкира-еврея, выходца из Германии? Судя по всему, Натан Ротшильд был самым богатым человеком в Великобритании, а может быть, учитывая ведущую роль британской экономики в то время, почти наверняка богатейшим человеком в мире. Ко времени смерти его доля в общем капитале пяти домов, которым он управлял совместно с братьями, составляла 1 млн 478 тысяч 541 ф. ст. (четверть от общей суммы, составлявшей свыше 6 млн ф. ст.). Кроме того, перед смертью Натан по завещанию подарил детям около 800 тысяч ф. ст.; в целом он отказал им и другим членам семьи еще 1 млн 192 тысячи 500 ф. ст. Соответственно, общее состояние Натана — за вычетом недвижимости на Пикадилли и в Ганнерсбери-Парк, но включая те деньги, которые он передал детям перед составлением завещания, — оценивалось приблизительно в 3,5 млн ф. ст.

11.3. Р. Каллен. Тень покойного Н. М. Ротшильда, эсквайра (1837)

Такое состояние значительно превосходило состояние ближайших конкурентов Ротшильдов в Лондоне, братьев Бэринг, чей капитал в год смерти Натана равнялся всего 776 650 тысяч ф. ст. Кроме того, капитал Натана значительно превосходил капиталы тогдашних фабрикантов и крупные наследственные состояния богатейших британских аристократов-землевладельцев. По данным Рубинштейна, до 1858 г. нельзя найти точные цифры относительно состояний, превышавших 1 млн ф. ст.; и все же маловероятно, чтобы кто-либо из остальных 11 личностей, упомянутых за период 1810–1856 гг., оставил своим наследникам столько же, сколько Натан. Ближайшим к нему оказался банкир Уильям Дж. Денисон, который в 1849 г. оставил наследникам 2,3 млн ф. ст., в том числе недвижимости на 600 тысяч ф. ст. До 1859 г. никто не оставлял наследникам больше, чем Натан; лишь в 1859 г. его превзошел оптовый торговец текстилем, банкир англо-американского происхождения Джеймс Моррисон, который оставил наследникам от 4 до 6 млн долларов. Натан не только умер более богатым человеком, чем фабрикант железных изделий Ричард Крэшо и хлопчатобумажные магнаты Роберт Пил и Ричард Аркрайт; он также оставил наследства больше, чем герцог Куинсберри, герцог Сазерленд и герцог Кливленд.

Конечно, совсем нелегко сравнивать состояние Натана, которое в основном находилось в форме финансовых активов, с состоянием крупных землевладельцев. Зато можно сравнить их доходы. Судя по доступным цифрам, горстка аристократов имела доходы сравнительно большие, если не слегка большие: герцог Нортумберленд, граф Гровнер, маркиз Стаффорд и граф Бриджуотер, как сообщается, все в 1819 г. получали годовой доход в размере 100 тысяч ф. ст., «свободных от всего»; к ним приближались герцоги Бедфорд, Ричмонд, Сазерленд и Баклю, маркизы Вестминстер и Бьют, графы Дерби, Лонсдейл, Дадли и Лестер. Так, шестой герцог Девонширский примерно в то время, когда умер Натан, имел доход от 80 до 100 тысяч ф. ст. По сравнению с ним доход Натана за последние пять полных лет его жизни (учитывая среднюю прибыль Лондонского дома) в среднем 87 623 ф. ст. в год.

Однако эти цифры не учитывают один важный фактор, благодаря которому Натан с финансовой точки зрения превосходил своих современников-аристократов. У Натана были должники; у аристократов были долги. В 1830-е гг. живший на широкую ногу герцог Девоншир перезаложил свои имения; сумма закладных выросла с 593 до 700 тысяч ф. ст.; выплаты процентов по этим долгам поглощали добрую половину его дохода, и еще 36 тысяч ф. ст. в год составляли расходы на содержание дома в Четсуорте. Более того, многие крупные землевладельцы в то время, когда умер Натан, стремительно разорялись. В 1844 г. долги герцога приближались к миллиону фунтов, и для того, чтобы удержаться на плаву, он вынужден был распродавать свои земли. В 1848 г. обанкротился герцог Бекингем; по закладным на его имения требовалось выплатить 1,5 млн ф. ст. Поэтому известие о том, что Натан Ротшильд умер, «оставив недвижимости на 5 миллионов фунтов», само по себе стало поводом для пересудов, если не сказать «изумления»; вот почему известие об этом даже поместили на траурном шарфе. Возможно, цифра на шарфе слегка преувеличена, однако преувеличение вполне извинительно. В том, что касается чистого богатства, Натану не было равных.

Еще примечательнее сравнить состояние Натана Ротшильда перед смертью с тем временем, когда он только прибыл в Великобританию. По его собственному признанию, он приехал в Англию всего с 20 тысячами фунтов. Более того, он пробился на верхушку Сити, занимая вначале непрестижное положение торговца тканями в Манчестере. Про него вернее, чем про большинство богатых евреев XIX в., можно сказать, что он проделал путь «из грязи в князи». Как таковой, он идеально воплощал развивавшийся в XIX в. идеал человека, который сделал себя сам. И конечно, Натан был не единственным богатым Ротшильдом. По данным Мюлынтайна, Джеймс в то время, возможно, уже был богатейшим человеком во Франции. Амшель, Соломон и Карл, жившие не в таких процветающих европейских странах, еще больше обогнали своих конкурентов. Вместе Ротшильды, бесспорно, были богатейшей семьей в мире.

Необычайный взлет Натана «из грязи в князи» производил особенно сильное впечатление на бедных евреев. Его история приобретала для них почти мистическое значение — отсюда в еврейском фольклоре легенда о «еврейском талисмане», якобы магическом источнике удачи Ротшильда. Эта невероятная история, опубликованная анонимным автором всего через четыре года после смерти Натана, — один из самых странных примеров того, что можно называть «мифом о Ротшильдах». Хотя автор истории, скорее всего, еврей, вполне возможно, что, как и в случае с гораздо более известными «Протоколами сионских мудрецов», за ней стоит антисемит-провокатор. Более того, легенда о «еврейском талисмане» стала предшественницей гораздо более причудливых измышлений о Ротшильдах, которые появлялись во враждебных Ротшильдам французских памфлетах 1840-х гг.

Легенда рассказана от имени таинственного духа, который, по его словам, «ненавидит… последователей Назарянина самой пылкой и священной ненавистью», за что «мститель из Назарета» приговорил его «к многовековым мучениям и тяжкому труду». Дух — попечитель талисмана, который наделяет своего держателя волшебными силами. «Могу ли я повелевать золотом? — Да… Разве нет у меня талисмана? Разве не знаю я непроизносимых слов? Разве не могу я купить всю злую расу, от лжепророка до самых низших злых гениев? Разве не могу я призвать их полуночным песнопением, и вот! Разве не возрадуются души моего народа на рассвете?» Духу поручено передать талисман «ревностному ненавистнику назарян, — человеку, жаждущему добиться их упадка и уничтожения… который стремится отомстить за несправедливости, причиненные Израилю».

Прибыв во Франкфурт в годы его оккупации Наполеоном, рассказчик видит, как французские войска грабят город. Чаще всего их жертвами становятся франкфуртские евреи. В одной разграбленной конторе в центре еврейского квартала дух видит молодого человека «с красными… от слез глазами, с лицом бледным и исхудалым от горя и долгих бдений». Затем в контору врывается французский солдат и требует деньги. «Бог Авраама, Исаака и Иакова! — воскликнул он [молодой человек], упав на колени и воздев дрожащие руки к востоку, — сколько еще, о, Боже? Сколько еще? Долго ли… неверные будут торжествовать, а твой народ останется презренным посмешищем?» Не тронутый его слезами, француз хватает последнюю ценность — семейного терафима, фигурку домашнего божества. После его ухода молодой человек «проклял назарян и пылко молился, чтобы у него хватило сил подавить их; он дал обет непроизносимым именем Иеговы, что приложит все усилия к уничтожению их богатства и подавит, нет, даже изуродует их черные, жадные и неверующие сердца». «Вот, — восклицает рассказчик, — слуга, подходящий великому господину, — вот поборник великого дела! Из-за причиненного ему зла… он станет верным и ревностным врагом назарян любой нации. Вот, наконец, человек, на которого давно надеялись, которого давно искали; он построит храм Господина и добьется того, что Израиль и Иудею будут бояться во всех частях света и будут повиноваться им».

Дух-рассказчик становится видимым («облаченный в струящиеся восточные одежды», он «мертвенно-бледен, как труп… с убеленными сединой волосами и бородой» и «большими черными глазами, которые горят огнем, — ни один смертный не может смотреть на него, не трепеща»). «Я произнес слова силы, и талисман снова вручен человеку моей преследуемой расы», в этот раз в виде «кольца, на котором висят ключи от его ограбленных ящиков». «Я наделил кольцо властью и силой перстня мудрого Соломона. Сделав это, я приказал молодому человеку высказать какое-либо пожелание для его немедленного осуществления; и вот он трижды, по моему распоряжению, повернул кольцо на указательном пальце, и послышались шаги». Входит человек (позже оказывается, что это принц), сгибающийся под тяжестью большого мешка с золотом, который он вручает молодому человеку. Наверное, не нужно говорить, что в мешке «именно та сумма, которую вслух пожелал молодой человек, когда впервые испытывал силу талисмана». Далее рассказчик, наконец, раскрывает личность избранного:

«Люди проклятой и ограбленной расы! Вы, чье имущество вскоре окажется в его руках; вы, чьи экипажи, ливрейные лакеи, которых я видел недавно у его безвременной могилы, сын Израиля, которому я приказал победить вас в самом уязвимом месте, — проклятые и ненавистные назаряне, — молодой израэлит, которому я передал Талисман и который так рано и в такой полноте применил его могущественную власть, — он, который годами лишал вас золота, которое вы наживали для себя, которому поклонялись, как кумиру… человек, перед которым вы лебезили, ненавидя его и зная, что он вас презирает, — этот человек был НАТАН МЕЙЕР [так!] РОТШИЛЬД. [Он] стал богатым, гораздо богаче тех, кто был до него; его богатства поражали неевреев, которые вполне справедливо говорили: невозможно столько скопить одному человеку за такой короткий срок человеческими силами — они были правы, тут действовала сила Талисмана…»

Затем следует краткий, но классический мифологический пересказ истории о возвышении Натана на руинах ограбленного Франкфурта, о его взлете к славе и богатству. «Он пришел под моим руководством в этот рай берущих взаймы и спекулирующих глупцов и стал левиафаном денежных рынков Европы… подрядчик займов, игрок, ссужавший деньги королям неевреев». Когда Наполеон (поощряемый рассказчиком) напал на Россию, «Ротшильд поспешил добиться его гибели крайней и неизбежной — невосстановимой». Когда император вернулся с Эльбы, «кто попрал его надежды?.. Натан Мейер [так!] Ротшильд, вооруженный Талисманом». Британскому правительству деньги требовались не только для того, чтобы платить армии Веллингтона при Ватерлоо, но и для подкупа «генералов и сенаторов Франции», чтобы те предали Наполеона. «Всего один человек на земле и МОГ, и хотел добыть миллионы золотых фунтов, нужные для решения насущных задач английского министра. Этим человеком был РОТШИЛЬД. По моим указаниям он позволил министру получить золото…»

И все это, оказывается, служило высшей цели: Натан ссужал деньги «лишь при одном условии… восстановлении царства Иудейского — чтобы заново отстроить твои башни, о, Иерусалим!»:

«История, самая затейливая из всех дурных шуток, свидетельствует о том, что еврей Ротшильд ссудил назарянину по имени лорд Ливерпул под 25 процентов сумму, необходимую для того, чтобы сокрушить Наполеона Бонапарта… В этом случае историки, как обычно, солгут… Ротшильду приказали ссудить деньги… в обмен на возвращение Иудеи нашей древней расе; Англия должна дать гарантии независимости Иудейского царства… Через двенадцать часов миллионы находились во владении министра, а тайный договор, гарантированный собственноручной подписью члена королевской фамилии, перешел в руки Ротшильда. Иудея будет восстановлена в течение 21 года после того дня, когда Наполеон наконец будет изгнан из Франции».

Далее история делает неожиданный поворот:

«В этот самый год моя задача должна была быть выполнена; она была бы выполнена… но он, Ротшильд… в последний миг оказался лжецом… Долгий период успеха (беспрепятственного, кроме одного раза: я укорил его за самонадеянность, когда он потерял сто тысяч фунтов в течение одного дня на испанской бирже)… делал его все более и более высокомерным… и я скорее горестно, чем с удивлением услышал от него самого, что он изначально променял договор о восстановлении Иудеи на обещание мелкого английского закона об эмансипации нашего народа и мелкого звания английского пэра для себя. Эта восхитительная работа, эта возвышенная сделка должна была быть завершена в последующие годы, к каковому времени этот жадный, надменный ренегат рассчитывал стоить 5 миллионов. Он уже стоил больше четырех…»

Естественно, предав хозяина, Ротшильд мог распрощаться со своими тщеславными мечтами. «Его Талисман исчез, и я позаботился о том, чтобы он понял: он исчез навсегда. Он больше никогда не должен был играть на бирже; в противном случае писец, который составлял его завещание, сэкономил бы много сил и времени».

«Неужели я вручил ему Талисман, чтобы позволить ему, как Самсон Гидеону, возвысить свою семью и получить пэрство у норманнов? Или приглушить угрызения совести весом богатства? Или смягчить ее показной благотворительностью? Ни один израэлит не может положить руку на плуг его великих трудов, оглянуться и жить!»

В этой странной сказке смерть Натана становится его наказанием за отказ выполнить обещание и вернуть Палестину евреям; рассказчик далее сообщает, что ищет для Талисмана нового «избранного небом поборника». Подобно еврейской версии саги о Нибелунгах, с волшебным кольцом, которое не только наделяет властью, но и портит, история о «еврейском талисмане» живо иллюстрирует ту таинственность, которая уже в 1840-е гг. начала окутывать Натана Ротшильда и его братьев.

Для распространения подобных историй характерно следующее. Вскоре после смерти Натана одна американская газета — очевидно, не еврейская — сообщала: «После погребения на могилу поставят дополнительных сторожей, чтобы предотвратить совершение какого-либо святотатства по отношению к покойному. Мы предполагаем, что это намек на то, чтобы „наш народ“… держал свои руки подальше от того, кто прикарманил миллионы. Ходит слух, что назначили огромную сумму за один его глаз — в надежде, что „глаз еврея“ стоит целое состояние».

После смерти Натана Ротшильда родился миф, который оказался очень живучим и опасным, как и все мифы XIX в.

Преемники

К кому же на самом деле перешел «талисман» Ротшильдов после смерти «главнокомандующего»? Традиционно считалось, что это место немедленно занял Джеймс, самый младший из пяти братьев. По крайней мере, так считал его друг Гейне. «После смерти его выдающегося брата в Англии все политическое значение „Дома Ротшильдов“ сосредоточилось в его руках, — писал он вскоре после похорон. — Глава, точнее, мозг этой семьи — барон Джеймс, человек примечательный…» Нетрудно понять, почему Гейне пришел к такому выводу. В более раннем сочинении (март 1841 г.) он изобразил Джеймса полуиронически как своего рода финансового императора, который буквально держит королевский двор на улице Лафит, в центре «лабиринта коридоров, в лачуге, набитой богатствами». Более того, он заметил, что Джеймс — в подражание брату Натану — начал украшать свой кабинет «бюстами всех европейских монархов, которые занимали деньги в его банке». Джеймс — также подобно Натану — производил устрашающее впечатление в своей естественной среде обитания. «Этого человека надобно уважать, — продолжал Гейне, — хотя бы только из-за почтения, какое он внушает другим… мне больше всего нравится навещать его в конторе его банкирского дома, где я могу философски наблюдать, как люди — не только избранные, но и другие — кланяются ему и пресмыкаются перед ним. Там можно видеть, как многие изгибают спины лучше самых искусных акробатов. Я видел людей, которые дергались, словно в припадке, когда подходили к великому барону, как будто они дотронулись до гальванической батареи. Уже подходя к двери его личного кабинета, многие испытывают благоговейный трепет, подобный тому, что испытывал Моисей на горе Хорев, когда он понял, что стоит на священном месте. И, как Моисей тогда снял обувь, многие брокеры или агенты, которые осмелились войти во внутреннее святилище Ротшильда, добровольно сняли бы сапоги, если бы не боялись оскорбить хозяина ароматом своих ног».

«Это внутреннее святилище — поистине примечательное место, — продолжал Гейне, — оно внушает возвышенные мысли и чувства, подобные зрелищу океана или звездного неба. Здесь можно созерцать ничтожность человека и величие Бога».

Конечно, Гейне позволил своему комическому воображению разыграться, когда описывал, как «биржевой спекулянт» почтительно снимает шляпу перед «могущественным» ночным горшком Джеймса или как неназванный друг предлагает «отдать полноса, чтобы купить» честь отобедать с бароном. Но воспоминания одного мелкого биржевика, Эрнеста Фейдо, подтверждают квазикоролевский статус, какой занимал Джеймс в Париже, статус вспыльчивого деспота, который восседает в центре своего шумного двора, осаждаемом с девяти утра до закрытия биржи в четыре пополудни вереницей брокеров-подхалимов, игроков и всевозможных прихлебателей. Джеймс, вспоминал Фейдо (который в 1850-е гг. регулярно заходил на улицу Лафит), «считал своим долгом принимать всех этих замкнутых, занятых людей, иногда тошнотворно банальных, почти всех подобострастных, скучных в своих настойчивых просьбах, раболепных в своей лести. Откинувшись на спинку кресла, он рассеянно брал котировки, предлагаемые им каждым из его неинтересных посетителей, которые гуськом проходили от одной двери к другой перед его столом. Он едва удостаивал их взглядом, иногда позволяя себе злорадное удовольствие швырнуть котировки в мусорную корзину. Обыкновенно он возвращал их тому, кто принес их, и переходя к другому».

День за днем вышагивая в этой веренице, Фейдо не уставал удивляться «поистине инфернальному шуму, ошеломляющему беспорядку, посреди которого барон умел управлять — каждый день, без передышки — самыми колоссальными финансовыми операциями». Его кабинет «был наполнен оглушительной и непрекращающейся какофонией, непрестанным шумом: хлопали двери, входили и выходили служащие, которые приносили ему депеши или просили поставить подпись. Назойливость биржевиков и маклеров, которым нужны были инструкции, также немало добавляли шума в общую обстановку, что придавало кабинету „месье барона“ сходство с Вавилонской башней. Здесь говорили на всех языках мира, в том числе на древнееврейском. Толпа друзей всех трех полов — мужчины, женщины и нищие — шла сплошным потоком целый день, и всем нужны были новости. Ювелиры раскрывали чемоданчики с драгоценными камнями перед нездоровыми глазами барона, торговцы фарфором и произведениями искусства предлагали самые изысканные свои товары. Хорошенькие женщины пробивались к нему, упрашивая дать им сведения или что-нибудь другое. И посреди этой безжалостной и непрекращающейся процессии, когда мозг усиленно работавшего миллионера, должно быть, дымился под давлением цифр и расчетов, время от времени в кабинет врывался самый младший из его сыновей — самый толстый и круглолицый ребенок, какого только можно себе представить. Он катался на отцовской трости, как на лошадке, и дул в свою трубу, как ангел в долине Иосафата.

А бедный барон не проронил ни слова жалобы, даже не нахмурился».

У него «даже не было права есть и спать спокойно. С пяти утра зимой и летом его дверь осаждали те, кто приносил новости, и те, кто хотел их получить… Когда того требовали дела, он ужинал со всей семьей в маленькой комнате рядом с кабинетом, приправляя трапезу биржевыми котировками, в то время как брокеры с безжалостным упорством вышагивали вокруг его обеденного стола». Более того, временами Джеймс казался Фейдо не столько королем, у которого есть свой двор, сколько узником собственного трудового воспитания. Чем еще, кроме «единственно тирании привычки, а также похвального стремления к профессиональному честолюбию, можно объяснить желание человека, который и без того богат, работать в таких ужасающих условиях?».

Однако, в конечном счете, Джеймса не жалели, а скорее ненавидели за его тиранию по отношению к другим — в том числе к самому Фейдо: «Одна из [его] злонамеренных привычек… заключалась в том, что он не говорил ни слова, даже не поднимал глаз, чтобы посмотреть на посредника, и тот со смущенным видом, со шляпой в руке, переминался с ноги на ногу и передавал свои котировки по очереди всем членам семьи, которые обращали на них столько же внимания, сколько он. Однажды, когда он и ко мне применил свою гнусную уловку, и я, несмотря ни на что, проявил нетерпение, он вынужден был оказать мне любезность — успокоив меня по-своему, в благотворительных целях. Шел январь, и на столе стояло блюдо с крупной белой клубникой. Вилкой он подцепил самую аппетитную ягоду, которая лежала на верхушке кучи и, протягивая ее мне, как мог бы протянуть попугаю, спросил: „Хотите?“

Фейдо, естественно, оскорбило такое унизительное обращение, тем более что свидетельницами той сцены, судя по всему, стали жена и дочь Джеймса. Однако он попытался сделать хорошую мину при плохой игре.

„Вы бесконечно добры, — ответил я, делая шаг назад, — но я предпочел бы услышать ваши распоряжения“.

Барон оставался невозмутимым. Он грубо поманил меня пальцем и велел: „Купите пять акций „Норзерн“ за наличные“.

Тогда цена пяти акций компании „Норзерн“ составляла около 50 франков, и прибыль, которую я мог получить от такой привлекательной операции, составляла всего 12 франков 50 сантимов».

Такое жестокое обращение с подчиненными было, по мнению Фейдо, весьма обычным (эту точку зрения подтверждает А. Герцен, который описывает свой визит на улицу Лаффита в 1849 г.[113]): «Вы меня раздражаете! Это непрафда! Оставьте меня в покое!» — с такими любезностями он ко мне обращался… Необходимо помнить, что из-за своеобразного языка, каким он изъяснялся, и его акцента понять его было не всегда легко.

Однажды, из-за цены на фондовой бирже, которая его раздражала, он так разозлился, что разорвал мою котировку пополам, из-за чего я вынужден был снова ее составлять, и назвал меня «проклятым тураком!».

К другим — даже к соплеменникам-евреям — Джеймс относился так же плохо: «А! Фот фы где, проклятый фор, немецкий ефрей!» — сказал он однажды одному из своих единоверцев, маклеру, когда тот вошел к нему в кабинет… Несчастный стоял подавленный, униженный, бледный, утративший дар речи. Может быть, он принял эти слова за комплимент. Случай, когда брокер по имени Мануэль осмелился высказать Джеймсу, что он думает, вошел в мифологию биржи. «Добрый день, барон, — сказал он, войдя в кабинет к Джеймсу. — Как ваши дела?

— Фам-то што са тело? — сварливо спросил Джеймс.

— Вы совершенно правы! — воскликнул Мануэль. — Можете упасть мертвым у меня на глазах, и мне будет не больше дела, чем если бы умерла собака».

Нет ничего удивительного в том, что многие парижане считали Джеймса наследником Натана.

Однако совсем неясно, обладал ли Джеймс такой же властью внутри семьи Ротшильдов, что и его брат. Несомненно, после смерти Натана он попытался навязать свою власть племянникам. Одно из первых писем, написанных Лайонелу и его братьям при новом руководстве в 1836 г., было составлено вполне недвусмысленно: «Сердечно прошу вас, дорогие племянники, уделять моим письмам немного больше внимания, потому что, откровенно говоря, сегодня я очень зол: мне очень бы хотелось по-прежнему работать с Лондоном так же, как я работал в прошлом с вашим покойным отцом, а не доказывать свою точку зрения в письмах, ибо компанией можно управлять хорошо лишь в том случае, когда обращаешь столько же внимания на более мелкие операции, как и на крупные».

За этим он перечислил три конкретных случая, когда представители Лондонского дома, по его мнению, были повинны в грехе бездействия. В течение последующих десяти лет такие выговоры делались довольно регулярно. Как правило, Джеймс упрекал племянников в том, что они слишком поглощены охотой и не успевают читать его письма, не то что отвечать на них. Кроме того, намеки на то, что раньше, при жизни Натана, все было лучше, регулярно высказывали не только Джеймс, но и другие братья. «Теперь вы видите, как я был прав, — покровительственно писал Соломон в сентябре 1837 г., — когда писал вам о коммерческих сделках. Теперь вам придется признать это, дорогие дети… Мы должны пробить операцию с векселями… Именно так всегда выражался ваш покойный отец. Всякий раз, как он замечал, что нас хотят оттеснить, он писал мне: „Дорогой брат, мы должны пробить это дело“. И не важно, получим ли мы прибыль или понесем убытки — мы не должны, не имеем права позволять другим идти по нашим головам, иначе нас просто столкнут с дороги. Надеюсь, что вы прислушаетесь к моему совету, милые племянники; получаем ли мы прибыль или несем убытки, мы должны пробиваться вперед».

Вскоре после того Джеймс вынужден был указать, «что при жизни ваш дорогой папа обычно давал нам векселя со скидкой в 2У_2 процента… а поскольку хорошие векселя сейчас можно свободно дисконтировать в Лондоне по 3 процента, другие банки этим пользуются… так что, если вы хотите, чтобы мы могли конкурировать с ними и получать прибыль, вы должны предоставлять нам векселя на тех же условиях». Амшель играл на тех же струнах. В 1839 г. они с Джеймсом согласились, что «потеря нашего дорогого брата Натана стала тяжким ударом; трудно ждать от молодежи того же почтения, страха и доверия, что и от старшего поколения».

Однако — на что намекает просьба Джеймса о предоставлении скидки — самое серьезное недовольство «континентальных» Ротшильдов вызывало то, что Лондонский дом пренебрегал их интересами; как мы видели, то же самое подразумевалось в ряде случаев и до смерти Натана. В самом деле, в пользу того, что сыновья Натана успешно отстаивали свою относительную автономию, говорит то, что такие жалобы начались снова спустя год с лишним после его смерти. Впоследствии они повторялись часто. Например, в сентябре 1839 г. Джеймс обвинил Лондонский дом в том, что он забирает половину прибыли от операций в Испании, хотя все риски несет Парижский дом. «По-моему, вполне законно и справедливо, — брюзгливо жаловался он, — чтобы мы распределяли доходы от остальных коммерческих сделок, при которых Парижский дом рискует так же, как и Лондон, чтобы ни у одного дома не было преимущества перед другими, ибо, как только один дом замечает подобное поведение у другого, возникает недоверие, а в результате все может просто рухнуть, Боже упаси». Через неделю он повторил свой упрек. «Пока я жив, — писал он Нату, — я никогда не буду довольствоваться тем, что один из наших домов станет искать преимущества над другим или допускать несправедливость [по отношению к другому дому]». Но, «когда вы [Лондонский дом] видите, что операция идет гладко, вы говорите: „Давайте оставим все здесь“, когда же операция не идет гладко, вы делитесь невзгодами с Парижским домом. Мой милый и добрый Нат, подобное отношение… лишь порождает неприязненные письма». Такие мелкие разногласия в связи с расчетами между домами учащались. Трения возникали и в 1840, и в 1841 гг., когда и Джеймс, и Амшель обвиняли племянников в том, что они посылали векселя в конкурирующие банки в Париже и во Франкфурте.

Молодых Ротшильдов, в свою очередь, раздражали старики. «Поверь, очень досадно договариваться с людьми, которые так любят читать назидания в денежных делах, — жаловался Энтони Лайонелу в то время, когда все четыре дяди воспылали чрезмерным интересом к планам его женитьбы. — Имей в виду, хотя дядя Карл твой тесть, чем меньше иметь дела с этим господином, тем лучше». Еще одним источником для недовольства стало завещание Амшеля, которое он постоянно изменял в надежде получить некий рычаг давления на племянников.

На самом деле в том, что касается активов, Лондонский, Парижский и Франкфуртский дома примерно сравнялись и ни один из них не находился в том положении, чтобы диктовать свою волю другим, как когда-то диктовал Натан. «Милые мои племянники, — вынужден был извиняться Джеймс после ссоры в марте 1838 г., — я очень доволен вами и страстно прошу вас не воспринимать мои слова буквально, потому что здесь мы вынуждены мириться с такими притеснениями, что иногда нервы не выдерживают… и я легко выхожу из себя». И положение Джеймса было не таким, чтобы доминировать над братьями. Когда Амшель в очередной раз пригрозил отойти от дел по причине слабого здоровья, Джеймс поспешил во Франкфурт; однако бремя ответственности, естественно, легло на Соломона, его сына Ансельма и Майера Карла, старшего сына Карла, что отражало более тесную сплоченность Франкфурта, Вены и Неаполя. Зимой 1838/39 г., когда сам Джеймс серьезно заболел, ему пришлось отказаться от всякой мысли о том, чтобы играть роль «главнокомандующего». Более того, до 1848 г. у него почти не было случая открыто противостоять пожеланиям старших братьев. Как заметил Нат, когда Соломон потребовал для себя больший пакет акций железных дорог и облигаций государственного займа, «здесь мы привыкли уступать Франкфурту».

Как и в прошлом, старшие Ротшильды стремились противодействовать центробежным тенденциям, взывая к священному принципу братского «согласия». «В чем была до сих пор наша сила? — убеждал Джеймс в 1839 г., когда снова не сошелся в мнении с племянниками. — Только в том, что все знали, что один дом поддержит другой… Как вам хорошо известно, благосостояние нашей семьи ближе моему сердцу, чем что-либо другое». В 1841 г. Амшель так забеспокоился из-за междоусобных распрей, что разослал всем братьям и племянникам страстный призыв к семейному единству, призывая воспоминание о Майере Амшеле: «Давайте снова делать дела в мире и согласии и не ссориться друг с другом, — умолял Джеймс на следующий год. — Если между нами царит мир, это лишь пойдет нам на пользу… и мы и вы ни в чем не будем знать недостатка».

В том же году, когда партнеры встретились в Париже, было принято благоразумное решение оставить договор 1836 г. без изменений. Как писала Ханна, «старшие братья как будто довольны тем, как обстоят дела, и не требуют перемен». Впрочем, она многозначительно добавляла: «Поскольку каждая контора… имеет собственный капитал, она должна быть независимой, и нужно регулировать доходы каждой стороны, чтобы все заинтересованные стороны были равны… так как капитал старших партнеров намного больше, у них больше прав голоса». Так же считали ее старшие сыновья. Два года спустя Лайонелу удалось внести изменения в договор о сотрудничестве в соответствии именно с этими принципами. Официально изъяв 340 250 ф. ст. из их личной доли в совместном капитале, он и его братья привели свои доли — и, следовательно, объем получаемых ими годовых процентов, которые они рассчитывали как 3 % от этой доли, — в соответствие с долями их дядей, покончив с положением, по которому Натан был самым крупным «акционером».

Можно подумать, что вследствие подобных действий Лайонел отказывался от преимущества. На самом деле он отказался от большего, оставив без изменений систему распределения общих прибылей 1836 г., по которой оговаривалось, что 10 % прибыли континентальных домов отходило Лондонскому дому. «…Я был совершенно уверен, что это породит ненужные споры и обсуждения, — сообщал Лайонел братьям, — и по моему мнению, мы бы ничего из-за этого не выиграли… разумеется, я не сказал ни слова о том, что мы получаем большую долю прибылей; слава Богу за то, что у нас есть, и пусть нам будет что делить в таком же размере в следующий раз, когда мы встретимся». Однако главным образом целью Лайонела было сохранить относительную автономию Лондонского дома. Он одержал еще одну крупную победу, отклонив предложение Джеймса, выдвинутое еще тридцать лет назад, чтобы сотрудничество пяти домов стало общеизвестным.

«Дядя Джеймс хотел включить в договор такое соглашение о сотрудничестве — без упоминания о наших денежных делах, — чтобы его можно было показать в Париже на тот случай, если пожелают узнать, кто партнеры… — но, поскольку мы в Лондоне всегда говорили, что наш банкирский дом не имеет ничего общего с остальными, мы… хотим избежать появления любого документа, который может увидеть кто угодно… Конечно, о договоре с упоминанием денежных дел речь не идет, но то, что предлагалось, без труда могли бы предать огласке, и потому его нельзя включать… все сразу же согласились с моими замечаниями».

Благодаря Лайонелу точный характер взаимоотношений между пятью домами оставался окутан тайной, секретом, который знали лишь партнеры и их адвокаты. Такая скрытность была в традиции Ротшильдов; но кажется разумным заключить, что Лайонел уже в то время предпочитал иметь не такие тесные связи с четырьмя другими домами.

«Слава Богу за то, что у нас есть»: такое отношение было типично для сыновей Натана. И Нат, и Энтони за несколько месяцев до того употребили почти точно такую же фразу: «Мы должны возблагодарить Бога за то, что у нас есть, и постараться это сохранить». Более того, соблазнительно объяснять разногласия 1830-х — 1840-х гг. «разрывом поколений» в подходе к предпринимательской деятельности. Не приходится и говорить, что с финансовой точки зрения Нью-Корт стал местом более уравновешенным, чем при Натане. Например, там меньше занимались спекуляциями на рынке облигаций и больше занимались посредничеством в операциях с векселями. «Мы предпочитаем в целом получать немного меньше прибыли тому, чтобы иметь на руках очень большой пакет акций и придерживать его, вздувая цены», — писал Нат братьям из Парижа, излагая один из многих деловых постулатов, которые он доверил бумаге. Поскольку его, так сказать, отправили в ссылку на другой берег Ла-Манша, он склонен был истолковывать разногласия между Нью-Кортом и улицей Лаффита как национальные по своей сути. «Чем больше я вижу, — заявил его младший брат, посетив Париж в 1846 г., — тем больше убеждаюсь, что никакое место не сравнится с нашим старым Нью-Кортом. Где были бы сейчас „мусорные“ французские акции, если бы мы их не поддержали? По-моему, мы имеем полное право немного задрать нос и считать себя такими же великими людьми, как прочие». Трудно представить, чтобы нечто подобное говорил Натан. Хотя Джеймс был старше своего племянника Лайонела всего на 16 лет, их отношение к делам разделяло нечто большее. Джеймс и его братья по-прежнему оставались беспокойными, неуверенными уроженцами франкфуртского гетто. «Всякий раз, когда мы пишем вам, что другие внимательнее к тому, что происходит, и работают прилежнее, вы сразу же обижаетесь, считая, будто мы пытаемся затеять с вами ссору, — писал

Джеймс племянникам в 1845 г. — Однако, уверяю вас, мои дорогие племянники, ничего подобного у меня в мыслях нет, но сердце у меня разрывается, когда я вижу, как все стараются вытеснить нас из [всех] операций. [Даже] камень на стене нам завидует и наш враг». Подобное стремление воспринимать любую конкуренцию как угрозу не передалось по наследству следующему поколению.

Возможно, трения между пятью домами учащались бы даже без подобной разницы в подходе, ибо такова была неизбежная цена успеха. К середине 1830-х гг. все пять домов Ротшильдов надежно закрепились в качестве превосходящей силы в государственных финансах тех стран, где они находились. Скорее всего, после революционного кризиса 1830–1833 гг. великие державы несколько умерили аппетиты. За исключением займа 1835 г. в возмещение рабовладельцам Вест-Индии, Великобритания, Франция и Австрия не занимали крупные суммы до 1839–1841 гг. Тем не менее революционные потрясения начала 1830-х гг. укрепили связи между тремя главными домами Ротшильдов и государствами, где они находились. Судя по всему, Лайонел и его братья до известной степени отождествляли себя с Англией. И Соломон, под влиянием растущей дружбы с Меттернихом, все больше склонен был учитывать имперские амбиции Австрии. Даже Джеймс, несмотря на все свое презрение к министрам Луи-Филиппа, не мог совершенно не принимать в расчет национальные интересы Франции. Такая национальная идентификация не играла сколько-нибудь заметной роли, когда в Европе царил мир. Но когда интересы великих держав противоречили друг другу, как происходило периодически, Ротшильдам все труднее было сохранять нейтралитет.

Столкнувшись с сокращением потребности в капитале со стороны великих держав, Ротшильды, естественно, проявляли все больше интереса к операциям в других местах. Однако к тому времени в мире почти не осталось таких уголков, куда не проникли бы великие державы и где их амбиции не противоречили бы друг другу. В четырех областях — на Пиренейском полуострове, в Америке, в Нидерландах и на Ближнем Востоке — очень сложно было выработать такую политику, которая отвечала бы интересам всех Ротшильдов, даже когда национальные интересы их «местных» государств конфликтовали. Сложности возникали даже в то время, когда «главнокомандующим» был Натан; после его смерти урегулирование разногласий стало почти невозможным.

Часть третья

Дяди и племянники

Глава 12

Любовь и долг

То самое общество, которое ты считаешь современным, отвергает тебя, потому что ты не очень дружелюбно отнесся к нему из-за сестры, поступившей наперекор пожеланиям семьи, то же самое общество отнесется к тебе дружелюбно и будет еще больше тебя уважать, если поймет, что ты верен своим принципам…

Джеймс — Нашу, 16 июля 1839 г.

29 апреля 1839 г. Ротшильдов постигла катастрофа — во всяком случае, так в то время казалось членам семьи. Меньше чем через три года после скоропостижной смерти Натана его вторая дочь, Ханна Майер, отреклась от иудаизма, чтобы выйти замуж за христианина.

Во всех остальных отношениях достопочтенный Генри Фицрой мог бы считаться превосходным, даже желанным супругом для дочери немецко-еврейского иммигранта, обязанного своим богатством «торговле». Правда, он был младшим сыном лорда Саутгемптона и потому едва ли мог унаследовать титул или земли; с другой стороны, в 32 года (после оксфордского Магдален-колледжа и кембриджского Тринити-колледжа) он уже стал заместителем главы судебной и исполнительной власти в графстве Нортгемптоншир и членом парламента от Льюиса. Его перспективы в политике были вполне радужными. Правда, Ханна Майер, скорее всего, об этом не думала. Примерно в 1838 г. она влюбилась в темноволосого и голубоглазого молодого человека. Она совершила отступничество, за которое ее так никогда до конца и не простили.

Преступление и наказание Ханны Майер

В классических романах XIX в., как правило, аристократы не одобряли браки с выходцами из купеческих семей. Родственники Фицроя безусловно не одобряли его брак; ему урезали пособие. Однако аристократы протестовали далеко не так пылко, как Ротшильды. Уже не в первый раз у Ханны Майер развилась привязанность к нееврею: по некоторым сведениям, еще до смерти отца ей в Париже делал предложение князь Эдмон де Клари. Тогда Натан наотрез отказался дать свое согласие; а когда его брат Джеймс услышал о новом романе Ханны Майер с Фицроем, он отнесся к нему нисколько не сочувственнее: «Мой милый Лайонел, твои письма, в которых ты рассказываешь о несчастных обстоятельствах романа твоей сестры Ханны Майер, разбивают нам сердце. Можешь себе представить наше состояние… ничто не может быть более пагубным для нашей семьи, для нашего процветания… для нашего доброго имени и для нашей чести, чем такое решение, Боже сохрани. Не хочу даже упоминать об этом. Отказаться от нашей религии, религии нашего [отца] раввина Майера [Амшеля] Ротшильда, да благословенна будет его память, от религии, которая, благодарение Богу, так нас возвеличила».

Впрочем, Джеймс с самого начала не питал иллюзий относительно того, что ему удастся во второй раз помешать племяннице. Дело было не в том, что ему недоставало патриархального авторитета Натана; в своем завещании Натан особо оговорил, что его младшие дочери имеют право выходить замуж только с согласия матери и братьев, а в случае разногласий решающее слово остается за его братьями. Настоящим препятствием стало то, что финансовые санкции, которые могли бы подкрепить запрет, оказались недостаточным сдерживающим средством. По смерти отца Ханна Майер получила 12 500 ф. ст. — а до того получила столько же по достижении совершеннолетия, а также еще 50 тысяч ф. ст., которые были вложены в семейный банк под 4 % годовых. Если бы она вышла замуж с согласия родственников, получила бы еще 50 тысяч ф. ст. в приданое; но, очевидно, она считала, что сможет обойтись и без этих денег. Джеймс посоветовал племянникам сообщить о намерениях Ханны дяде Соломону, но сомневался, сумеет ли Соломон «достичь в данном вопросе больше меня». Он также вызвался приехать в Лондон до 20 февраля, чтобы попытаться лично разубедить племянницу.

«Конечно, — мрачно писал он, — я не могу ручаться за успех своей поездки и не знаю, какое впечатление она произведет на публику, а также обратит ли Ханна Майер внимание на наш добрый совет, поскольку она прекрасно понимает, что единственной целью нашего приезда в Лондон служит попытка расстроить ее любовную интрижку. Я более склонен полагать, что ввиду независимого характера девушки мы, вероятно, лишь ожесточим ее еще больше, а не убедим ее бросить эту злосчастную любовь. Однако я ничего больше не желаю, чем благополучия нашей семьи, и ничто не помешает мне приехать в Лондон… я крайне озабочен».

На самом деле приступ болезни помешал Джеймсу приехать в Англию. Вместо этого он предложил, чтобы Ханна Майер, под присмотром матери, приехала к нему в Швейцарию, где он поправлял свое здоровье. Однако предполагаемое «отвлечение внимания» опоздало. В тот самый день, когда Джеймс послал приглашение, состоялась свадьба в церкви Св. Георгия на Ганновер-сквер. Из родственников невесты на церемонии присутствовал только ее брат Нат; мать проводила невесту лишь до церковных ворот. Через несколько недель скандал попал на страницы «Таймс»: «Достоверно известно, что условием брака мисс Ротшильд с достопочт. м-ром Фицроем стал ее переход в христианство. Это первый случай, когда член семьи Ротшильд отказывается от веры своих отцов; данное обстоятельство произвело глубокое впечатление в их родном городе [Франкфурте], где Ротшильды славятся своей приверженностью иудаизму. Говорят, что дяди невесты выражают свое крайнее недовольство браком, вследствие которого потребовалось сменить веру».

Последняя фраза была явным преуменьшением. «Не скрою, — писал из Парижа разъяренный Джеймс, — после статьи о Ханне Майер я так заболел, что мне не хватило сил взять перо и самому написать обо всем. Она, к сожалению, опозорила всю нашу семью и причинила нам непоправимый вред… Ты уверяешь, мой милый Нат, что она обрела все, кроме религии. Однако я считаю, что [религия] означает все. Вера определяет наше благосостояние и наше благополучие. Поэтому мы должны стереть ее из нашей памяти… больше никогда в жизни ни я, ни другие члены семьи не будем ни видеться с ней, ни принимать ее у себя. Желаем ей всего наилучшего и стираем ее из нашей памяти, как будто ее никогда не было».

Даже родная мать Ханны Майер разделяла эти чувства. «Первые впечатления и сожаления, испытанные в связи с недавней свадьбой, — писала она сыну Нату, — превосходит лишь желание избежать сходных обстоятельств, которые так противоречат нашим обычаям и склонностям». Хотя она признавалась, что «будет очень рада получать ежедневные сводки о семейной жизни, а также другие известия, которые меня сильно волнуют, если появятся новости от той особы, которая до сих пор мне небезразлична», хотя «эта особа» безвозвратно «отделилась от меня». Нат — и только он один — остался на стороне Ханны Майер. В июльском письме Джеймсу он уверял, что его сестра всего лишь «вышла за христианина в христианской стране». Ответ, которого удостоил его дядя, заслуживает того, чтобы привести его подробно, так как он проливает свет на отношение старшего поколения к этому вопросу. «С самого начала, — бушевал Джеймс, очевидно давно копивший гнев, — я предсказывал, что… это прискорбное происшествие… расколет нашу семью, и могу тебе сказать, что из-за случившегося мне так плохо, что… я могу его не пережить».

«Я хотел бы знать, на что еще способна особа, отказавшаяся от собственной веры и публично объявившая, что с пятнадцати лет она ни о чем другом и не помышляла… Мой милый Нат, и как твой друг, и как твой дядя хочу высказать тебе свое откровенное и честное мнение… Мы решили, что, пока Всевышний дарует нам хорошее здоровье, ни мы, ни мои дети больше не станем общаться с Ханной Майер, потому что дело не только в том единственном ее поступке [, который привел нас к такому решению], но во многом, чему я могу посвятить бесчисленные страницы».

Отчасти доводы Джеймса относились к структуре власти внутри семьи и послушанию, с каким младшее поколение обязано относиться к старшим:

«Какой пример видят наши дети, если девушка говорит: „Я выйду замуж против воли родных?“ Сейчас я даже не принимаю в расчет вопрос веры… И что же, после всего прикажешь мне привечать и занимать такую девушку, как будто ничего не произошло? Зачем моим детям или детям моих детей слушать родителей, если ослушников не наказывают?»

И все же «главным вопросом», как он выразился, была «религия»: «Я и остальные члены нашей семьи… всегда с самого раннего детства внушали отпрыскам, что их любовь должна ограничиваться членами семьи, что их привязанность друг к другу не позволит им даже помыслить о том, чтобы жениться на ком-то, кроме члена семьи, чтобы состояние оставалось в семье. Кто даст мне гарантию, что мои собственные дети поступят так, как я им велю, если они видят, что никакого наказания не последовало? Что, если моя дочь после замужества скажет: „Я несчастна, потому что я не вышла за герцога, хотя у меня достаточно денег, чтобы это сделать… с другой стороны, несмотря на то, что эта женщина отказалась от своей веры, и несмотря на то, что [она] вышла замуж против воли родных, тем не менее [родственники] ее принимают. Значит, со мной поступили бы так же?“ Ты в самом деле думаешь, что все тщательно задуманные планы [осуществятся] — то есть Майер женится на дочери Ансельма, дочь Лайонела выйдет замуж за юношу из другой ветви семьи, чтобы большое состояние и имя Ротшильдов и далее было в почете и передавалось [будущим поколениям] — если этому не положить конец?»

Наконец, Джеймс размышлял о социальных последствиях такого брака (очевидно, в ответ на доводы, выдвинутые Натом): «Не сомневаюсь, можно предпринять кое-какие шаги, чтобы такого не случилось, но общество, скорее всего, посмотрит на подобные меры неодобрительно. Возможно, так оно и есть, но я этого мнения не разделяю… То самое общество, которое ты считаешь современным, отвергает тебя, потому что ты не очень дружелюбно отнесся к нему из-за сестры, поступившей наперекор пожеланиям семьи, то же самое общество отнесется к тебе дружелюбно и будет еще больше тебя уважать, если поймет, что ты верен своим принципам и тебя не оскорбят пустые слова. Честный и добродетельный человек всегда оценит человека такого же характера. Adieu».

Правда, Джеймс добавил к своему гневному письму оговорку. Нату «следует понимать, что это мои, и только мои мысли и чувства, и не думать, что я каким бы то ни было образом хочу повлиять на твою мать или других членов семьи. Это будет недостойно, чего я вовсе не хочу. Все имеют право делать что хотят». Но это были пустые слова. В заключение Джеймс просил Ната показать письмо его старшему брату Лайонелу, «и я уверен, что он разделяет мое мнение». Впервые после смерти Натана Джеймс рассуждал как новый глава семьи, уверенный, что большинство родственников так же охвачены ужасом, как и он, если не больше. Письмо от Энтони, написанное на следующий день, — во время кризиса Энтони находился в Париже — подтверждает это впечатление: «Они хотят, чтобы мы пока не принимали Х[анну] М[айер], что вполне можно понять. Они говорят: сестра вышла замуж вопреки согласию своей семьи; если через два месяца ты примешь ее, какой пример ты подашь остальным? Они говорят: неужели моя дочь, которая видит, что кузину, вышедшую замуж против воли всей семьи, по-прежнему принимают, захочет выйти за того, кого выберу ей я? — нет, она тоже влюбится в христианина, а уж как поступят мальчики — одному Богу известно… Рекомендую… ради твоего же блага, а также ради того, чтобы сохранить между нами единство, — не принимать пока X. М.».

Нат сделал последнюю попытку заступиться за сестру, но дядя его решительно осадил.

Самым поразительным в ответе Джеймса, конечно, является то, что он уравнивает «веру» с эндогамией: если понимать его слова буквально, «гордость своей верой» означала родственный брак в пределах семьи Ротшильд, «чтобы состояние оставалось в семье». Можно задаться вопросом, какое вообще отношение этот явно практический принцип имеет к «вере». Суть доводов Джеймса сводилась не к тому, что младшие Ротшильды должны заключать браки только с другими евреями; она сводилась к тому, что они должны заключать браки только с другими Ротшильдами. Поощряя других членов семьи поступать по велению сердца, бунт Ханны Майер подверг опасности «все тщательно задуманные планы… — то есть что Майер женится на дочери Ансельма, дочь Лайонела выйдет замуж за юношу из другой ветви семьи». В «Конингсби» Дизраэли о младшем Сидонии говорится, что «никакие мирские соображения не способны подвигнуть его осквернить чистоту расы, которой он гордится», женившись на христианке. Однако в действительности «мирские соображения» в глазах некоторых Ротшильдов значили столько же, сколько и соображения расовой или религиозной исключительности. Джеймс почти признал это в своем письме: «Не воображай, мой милый Нат, что я решил сыграть роль человека религиозного, но должен признать, что я очень горжусь своей верой и очень хочу, чтобы и мои дети поступали так же». Его слова вполне согласуются с тем, что нам известно о его религиозности: как прекрасно знал Нат, Джеймс вовсе не строго соблюдал все религиозные предписания. Как и его братья, он, как подобает, исполнял свои обязанности по отношению к еврейской общине. В 1843 г. он поддержал Общество помощи бедным [евреям], а в 1847 г. спросил министра образования, «почему ни один еврей не назначен в ученый совет Бордо». Он энергично, как и все Ротшильды, боролся за предоставление гражданских прав еврейским общинам за пределами Франции (где с 1830 г. утвердилось полное религиозное равенство). Но по сути его приверженность религии была клановой: немногие евреи, если вообще кто-то из них, могли сравняться с Ротшильдами; тем не менее всем Ротшильдам необходимо было быть евреями.

Призыв Джеймса приняли во внимание. Когда — через несколько месяцев после замужества Ханны Майер — Энтони заподозрили в том, что он питает такие же намерения, его дядя Амшель настоятельно потребовал, чтобы он подчинился «тщательно составленному плану» и женился на одной из кузин Монтефиоре, Луизе. На сей раз давление возымело успех, не в последнюю очередь потому, что Энтони был не таким романтичным и более послушным, чем его сестра. «Дядя А. регулярно докучает мне вопросами, когда я женюсь, — жаловался он братьям, — и пишет дяде С., что я жду его смерти, чтобы жениться на христианке… я коротко ответил: если тетя Генриетта [Монтефиоре] даст нужную сумму, я готов жениться… он сказал, что, конечно, не советует мне [так поступать], если у Луизы не будет такого же состояния, что и у Джозефа и Натаниэля. Поэтому я ответил: прекрасно, и я считаю, что он сам им написал — потому что впоследствии мы с ним стали настоящими друзьями». Очевидно, Джеймс меньше беспокоился из-за Энтони, чем Амшель. «Я абсолютно убежден, — писал он из Неаполя в письме, которое доказывает, сколько внимания начали уделять дяди брачному вопросу, — что Энтони не собирается жениться на этой девушке. Хотя он очень слабохарактерен, мне не кажется, что даже на миг ему в голову придет такая глупая затея. Он слаб и легко подчиняется… уверяю тебя, я отношусь к данному вопросу совсем не легкомысленно. По возвращении в Париж я сделаю все, что в моих силах, чтобы положить конец его интрижке. Когда я был в Париже, мы с ним часто об этом говорили, но, как ты прекрасно понимаешь, мой милый Амшель, люди куда с большей готовностью ложатся в расстеленную и подогретую постель. К сожалению, происходящее кажется ему довольно [забавным??]. Кроме того, как ты, наверное, сам понимаешь, сейчас уже нельзя говорить молодежи, что делать, как раньше. Поскольку наш добрый [брат] Соломон тоже едет в Париж, с Божьей помощью, мы решим задачу… Рад видеть, что переговоры с сыном нашего брата Карла успешно завершились и все, с Божьей помощью, будет хорошо».

Последняя ссылка относилась к параллельному замыслу женить Майера Карла на Луизе, младшей сестре Ханны Майер.

В должный срок уверенность Джеймса была доказана с лихвой. «С радостью заметил, милый Энтони, что ты так влюблен», — одобрительно писал он в ноябре 1839 г.; через несколько дней объявили о помолвке Энтони и Луизы Монтефиоре. В феврале они поженились, и их осыпали многозначительными теплыми поздравлениями. Через три года — как и планировалось — Майер Карл женился на кузине Луизе в Лондоне. В августе того же года Нат женился еще на одной кузине, дочери Джеймса Шарлотте. Контраст между двумя последними пышными церемониями и жалкими свадьбами 1836 и 1839 гг. не мог быть более разительным: «Церемония состоялась [в Ферье], в маленькой часовне, воздвигнутой для этой цели в саду, дорога к ней была усыпана лепестками роз. После церемонии одни вернулись в Париж, но большая часть осталась для игр в вист, на бильярде, прогулок в саду и т. д. <…> Мы с Билли выпили бутылку шампанского. В 7 поужинали в красиво убранной оранжерее. Произнесли много тостов. Твой дядя Джеймс предложил тост за здоровье короля в очень хорошей речи».

Установился — точнее, восстановился — образец, которому следовали до 1870-х гг.

Насколько счастливыми были такие устроенные родителями эндогамные браки — вопрос спорный. Женитьба Джеймса на Бетти многим современникам казалась браком красавицы и чудовища. «Она красива — он вульгарен» — так отзывался о новобрачных британский дипломат лорд Уильям Рассел в 1843 г.; других поражали утонченные манеры Бетти и ее высокая культура. Примерно так же расценивал пару Генрих Гейне, хотя он никогда не недооценивал интеллекта Джеймса; и такая оценка недалека от изображения Бальзаком Нусингена и его жены — хотя Бальзак подчеркивал изначальную грубость мадам Нусинген. Впрочем, судя по письмам Бетти, она питала неподдельную и глубокую привязанность к мужу, и нет никаких свидетельств семейных раздоров между ними.

Лайонел и его кузина Шарлотта, которые поженились в 1836 г. в Лондоне, также казались людям посторонним плохой парой. Лайонел был человеком трудолюбивым, добросовестным, преданным отцовской компании и делу еврейской эмансипации. Однако он не отличался страстностью и утонченными культурными запросами. Говоря о Сидонии: «…он был восприимчив к глубоким чувствам, но не для отдельных людей», возможно, Дизраэли имел в виду Лайонела. Она же, наоборот, была не только очень хорошенькой, но и одной из самых интеллектуально одаренных Ротшильдов своего поколения. Судя по часто язвительному, чтобы не сказать злорадному, тону ее многочисленных писем и дневников — с тревожным подтекстом, который свидетельствует о разочаровании и скуке, — трудно поверить, что ее совершенно устраивала роль «баронессы де Ротшильд», жены, матери, хозяйки дома и благодетельницы человечества. «С тех пор как я стала твоей женой, — писала она мужу в редком порыве откровенности, — я вынуждена была делать то, что хотят другие, и никогда — то, чего хочу я. Надеюсь, я получу компенсацию на небесах». Дизраэли намекает на такое положение, описывая отношения супругов Невшатель в «Эндимионе»: «Адриан женился, будучи очень молодым. Невесту ему подобрал отец. Выбор казался хорошим. Она была дочерью видного банкира, и сама, хотя это не имело особого значения, владела большим состоянием. Она была женщиной способной, высокообразованной… И все же миссис Невшатель не была довольна; и, хотя она ценила выдающиеся качества своего мужа и относилась к нему не только с привязанностью, но и с почтением, она почти не способствовала его счастью, как полагалось ей по статусу. И по этой причине… миссис Невшатель усвоила не просто презрение к деньгам, но абсолютную ненависть к ним… В одном отношении союз Адриана и его жены нельзя было назвать несчастливым… Адриана… так поглощали собственные великие дела, он был в то же время человеком такого безмятежного темперамента и такой превосходной воли, что самые утонченные фантазии его жены не оказывали ни малейшего влияния на ход его жизни».

Однако, какие бы частные невзгоды ни возникали вследствие браков между родственниками — а о них мы можем лишь гадать, — все заинтересованные стороны ощущали или постепенно начинали ощущать клановое коллективное единство, к чему и стремились представители старшего поколения семьи. Лучше всего подобный подход иллюстрирует то, как остальные члены семьи, не в последнюю очередь Шарлотта, относились к Ханне Майер.

Ханну Майер не навек подвергли остракизму. К 1848 г., если не раньше, она и ее муж были уже в таких хороших отношениях с ее старшим братом, что он передавал подарки для их детей, Артура и Бланш, и приезжал к ним в гости в Гарболдишем. Что еще удивительнее, Бетти в 1849 г. сообщала сыну, что она «помирилась с ХМ» и «приглашала ее к нам домой», когда Фицрои приезжали в Париж. Но в семейном кругу к Ханне Майер всегда относились с таким же презрением, с каким викторианское общество относилось к «падшим женщинам». Как самые настоящие представительницы викторианского общества, сестра Ханны Майер Луиза и ее кузина и невестка Шарлотта склонны были истолковывать все несчастья, постигшие Ханну Майер, как своего рода божественную кару. В 1852 г. они с мрачным удовлетворением отмечали «ярость» Ханны Майер, когда ее мужа обошел лорд Абердин, получивший пост секретаря адмиралтейства. Когда через шесть лет умер сын Фицроев Артур (он упал с пони), даже их племянница Констанс, которой тогда было всего пятнадцать, «невольно подумала, что все несчастья и огорчения, которые постигли бедную тетю Ханну Майер, стали наказанием за то, что она отреклась от веры своих отцов и вышла замуж без согласия матери. Все горе, какое она причинила своей матери, она теперь вдвойне испытывает сама». Смерть на следующий год самого Генри Фицроя почти довершила образ Немезиды. Теперь недоставало такого же ужасного конца для самой Ханны Майер и ее дочери Бланш. Этого оставалось ждать недолго — во всяком случае, так казалось Шарлотте де Ротшильд, в письмах которой к младшему сыну Леопольду подробно, с показным сочувствием, но плохо скрываемым злорадством, описан каждый шаг на пути болезней и упадка Фицроев.

В феврале 1864 г. Ханна Майер серьезно заболела: Шарлотта сообщала, что у нее «огромная опухоль на спине, похожая на верблюжий горб», и «она выглядит просто ужасно — лицо белое, ввалившееся, изборождено глубокими морщинами, с выражением крайнего страдания. Сердце разрывается, когда видишь, как ей больно. Опухоль на спине у нее просто огромна и доставляет ей сильные мучения. Однако, хотя она вся дрожит от боли, она не желает говорить ни о чем, кроме светских приемов. Ее мысли постоянно вертятся вокруг свадьбы». Кажется, единственное, что занимало тогда Ханну Майер, — необходимость найти подходящего мужа для дочери. Как не преминули заметить все ее родственники из семьи Ротшильд, все рассматриваемые «кандидаты» были христианами; более того, возникло очевидное расхождение между ее идеалом — «она не желала и слышать» о лордах Лоуборо, Сефтоне и Ковентри, хотя маркиза Бландфорда считала вполне приемлемым — и действительными кандидатами. Пусть Бланш была хорошенькой и одаренной в художественном смысле, однако она не считалась выгодной партией. С одной стороны, она была отрезана от своих родственников Ротшильдов; с другой стороны, по неофициальной иерархии Фицроев, она считалась низкорожденной.

В конце концов Бланш вышла замуж за художника и архитектора сэра Куттса Линдси. На первый взгляд он процветал, но вел богемный образ жизни и был вдвое старше невесты. Он владел имением в Шотландии, получал доход в размере десяти тысяч фунтов в год, подозрительно близко дружил с леди Вирджинией Сомерс. Его окружала целая свита любовниц плебейского происхождения и незаконнорожденных детей. Когда Шарлотта нанесла один из бесчисленных наполовину покровительственных, наполовину злорадных визитов в дом невестки на Аппер-Гроувенор-сквер — якобы для того, чтобы поздравить ее, — она «нашла ее очень больной, раздираемой самыми противоречивыми чувствами; она плакала и рыдала, почти крича, и ее в самом деле стало так жаль, что поздравления замерли у меня на губах. Строго между нами, она не совсем довольна замужеством дочери, поскольку жениху сорок лет и у него седые волосы; возможно, она, по своему тщеславию, метила выше и предпочла бы видеть своим зятем аристократа с важным титулом».

По иронии судьбы, Бланш последовала примеру самой Ханны Майер, которая за двадцать пять лет до нее выбрала себе мужа по любви и вышла за него вопреки пожеланиям матери. Хотя последняя старалась сделать хорошую мину при плохой игре — она настаивала, что сэр Куттс «самый очаровательный человек, какого я когда-либо встречала», — Шарлотта, описывая жениха Бланш, не упустила ни одного недостатка (она называла его «колоритным», «кривобоким», его подарки невесте она сочла жалкими и т. д.).

Однако это был еще не конец «наказания» Ханны Майер. С самого дня помолвки Бланш все больше отдалялась от своей больной матери и почти полностью отрезала себя от Ротшильдов. По словам Шарлотты, которая сочувствовала невестке и одновременно разжигала неприязнь к новоиспеченной «леди Линдси», Бланш навещала больную мать очень и очень нечасто. Шарлотта называла Бланш «крайне бессердечной», «бессердечной невестой», «бессердечной змеей», «жеманной и сентиментальной», «ледышкой», «ужасной притворщицей и бессердечной лицемеркой», «этой бессердечной, непостижимой женщиной», «жестокой дочерью» и «этой ужасной Бланш». Та, кого так порицали, была «необычайно счастлива оттого, что стала леди Линдси… и потому совсем не тревожилась за свою страдающую и, возможно, умирающую мать». Когда Шарлотта нанесла ей визит, она обнаружила, что «бессердечное создание хихикает, ухмыляется и жеманится, когда ее спрашивают об умирающей матери, как будто у бедной страдалицы обычная простуда».

К середине ноября всем стало очевидно, что конец близок. «Замужество и вдовство бедной тети X. М. стали одной цепью такого непрерывного горя и страданий, — писала Шарлотта сыну, — что, ради ее же блага, невольно не желаешь, чтобы ее дни продлились. Ну, а Бланш… ее жалеть совершенно не нужно. Она либо чудовище, либо скрывает свои чувства. Предполагать последнее не так неприятно…» «Мне очень грустно, — продолжала Шарлотта на следующий день, — когда я думаю о ее жизни, полной мучений, и о таком одиноком умирании. Бланш приезжает в 5 часов вечера, сидит с матерью пять минут и уезжает. Никому не рассказывай о таком бессердечном поведении, поскольку это настоящий позор для нашей семьи; представляю, как потрясены слуги, которые должны хранить верность своей хозяйке». И так далее, и тому подобное. «Под предлогом того, что страдалица слишком слаба, что не выносит даже ее обожаемого присутствия дольше пяти-шести минут в день, [она] не появляется в доме раньше пяти вечера, до того, как вечерние тени не положат конец ее рисованию в студии сэра Линдси; потом она сидит с романом в руке, пока ее несчастная мать ведет неравный бой с болезнью и смертью».

В ночь на 1 декабря 1864 г. Ханна Майер наконец скончалась. Ее жизнь, писала Шарлотта, старательно подбирая слова, была «затянувшейся пыткой»; более того, в последние недели жизни она иногда выглядела «как одна из красивых мучениц, которыми принято восхищаться в итальянских картинных галереях и храмах». Но Шарлотта, как и ее дядя Джеймс, не ограничивалась падением Ханны Майер в чисто религиозном смысле: ее раздражало, что в завещании невестки не указывались 7 тысяч фунтов на сберегательном счете, которые поэтому по умолчанию переходили к Линдси. Мысль о том, что деньги Ротшильдов перейдут в чужие руки, по-прежнему была неприятной даже через четверть века после того, как Ханна Майер стала отступницей. Наказание продолжалось даже после смерти; Шарлотта не упускала ни одного проступка со стороны Бланш Линдси, главными из которых стали отсутствие на похоронах матери (где «герцог Графтон, лорд Чарлз Фицрой и лорд Саутгемптон, который так мало знал и видел покойную… ни разу не упомянули о ней, а говорили о железных дорогах, лошадях и т. д.») и попытка продать портреты, которые достались Бланш в наследство от деда и бабки Ротшильдов («продать бабку и деда; это неслыханно!»). Все ее недостатки — и печально известные прерафаэлитские платья, и расширяющаяся талия, и ухудшающееся зрение — были, по мнению Шарлотты, следствием «первородного греха», совершенного ее матерью. А когда ее семейный корабль разбился о рифы многочисленных измен Линдси, сын Ансельма Фердинанд предсказал, что она «в конечном счете… раскается» в своем решении «покинуть брачное ложе». Похоже, даже в 1882 г. преступление Ханны Майер, хотя и наказанное, не забылось.

Город и деревня

Отношение Ротшильдов к Ханне Майер ярче всего свидетельствует об их необычайной семейной сплоченности в XIX в. Парадокс заключается в том, что гонения на Ханну Майер совпали с ускорением общественной и культурной ассимиляции семьи. И все же Ханна Майер не просто вышла замуж за христианина. Она и сама перешла в христианство, преодолев один из немногих барьеров, которые еще отделяли Ротшильдов от европейской общественной элиты, и, может быть, единственный барьер, который желали сохранить сами Ротшильды.

В своей сатирической «Книге снобов», опубликованной в «Панч» в 1846–1847 гг., У. М. Теккерей называл «семейство Шарлахшильд в Париже, Неаполе, Франкфурте и т. д.» «образцовыми „банковскими снобами“», которые «принимают весь мир в свой круг», расточают «имперское гостеприимство» и «развлекают всех… даже бедняков, на своих пирах». Его слова были недалеки от истины. За десятилетие, предшествовавшее смерти Натана, Ротшильды стали уделять значительно больше времени и сил общественным и культурным мероприятиям. В авангарде находился Джеймс. Во-первых, их резиденции и в городе, и за городом становились все более пышными и многочисленными. В 1836 г. Джеймс заказал архитектору, дизайнеру и театральному продюсеру Шарлю-Эдмону Дюпоншелю перестроить и отремонтировать его отель на улице Лаффита. Денег на ремонт не жалели. Результатом стал типичный дворец миллионера, в котором экстравагантные псевдоисторические декорации сочетались с наисовременнейшими удобствами. Среди самых живописных штрихов, внесенных Дюпоншелем, можно назвать обитый деревом салон в стиле Возрождения, главное место в котором отводилось серии картин Жозефа-Николя Робера-Флери на темы Ренессанса (в том числе «Карл V Испанский», «Лютер на молитве» и «Генрих VIII на охоте»), в которой герб Ротшильдов искусно сопоставлялся с гербом Медичи. Имелась также бильярдная с фресками в так называемом помпейском стиле работы Франсуа-Эдуара Пико. Однако историзм сочетался с самыми современными удобствами. В салоны и в столовую первого этажа провели центральное отопление, соорудив в погребе четыре кирпичных печи; на всех этажах имелся водопровод. Вода подавалась из цистерн на верхнем этаже. Имелись также четыре большие закрытые цистерны для отходов в погребе, не говоря уже о газовом освещении: фонари, замаскированные под факелы, держали усатые статуи. Так же переоборудовали дом Соломона, который находился по соседству, и новый отель «Талейран», который Джеймс приобрел в 1838 г. на более модной улице Сен-Флорентен в 8-м округе.

Видимо, дома производили сильное впечатление. В 1836 г., после бала, устроенного Джеймсом после театра (ему не терпелось похвастать отремонтированным домом на улице Лаффита), Гейне восхищенно описывал то, что он называл «Версалем абсолютной монархии денег»: «Здесь сочетается все, что способен изобрести дух шестнадцатого и деньги девятнадцатого веков; здесь гений изобразительного искусства соперничает с гением Ротшильда. Над дворцом и его обстановкой неустанно трудились целых два года; говорят, на ремонт потрачены громадные суммы. Месье де Ротшильд только улыбается, когда его об этом спрашивают… Однако гостям следует восхищаться вкусом, с каким все сделано, а также дороговизной».

Статья в парижском журнале «Бонтон» была еще более хвалебной: два соседних дома «как будто воплотили в жизнь сказки „Тысячи и одной ночи“. Такая роскошь внушает благоговейный трепет тем, в чьем распоряжении нет бирж Неаполя, Парижа и Лондона». «Каминные полки покрыты золоченым бархатом, — с восхищением вспоминал виконт де Лоне. — На креслах кружевные салфеточки; стены обиты чудесной парчой, усыпанной блестками; ткань такой толщины и прочности, что может стоять и, если нужно, поддержит то, что она закрывает, если стены пошатнутся. Очень красивы двойные и тройные шторы; они висят по всему дому… Вся мебель позолочена; на стенах тоже есть позолота». На австрийского дипломата Аппоньи, который посетил тот же бал, что и Гейне, произвести впечатление оказалось труднее: он нашел стиль Возрождения новых интерьеров «не подходящим для парижского отеля; он был бы более уместным в шато». Но даже ему пришлось признать, что «невозможно добиться лучшей имитации»: «Картины на золотом фоне выполнены прекрасными художниками, камины покрыты восхитительной резьбой. Стулья из позолоченной бронзы, с очень высокими спинками, увенчаны статуями, держащими эмалевый герб дома Ротшильдов. Ковры, канделябры, люстры, драпировки с тяжелыми золотыми и серебряными кистями — короче говоря, все выдержано в одном стиле; есть эмалевые часы, украшенные лазурью, вазы из цельного золота, инкрустированные драгоценными камнями и жемчугом. Словом, это роскошь, которая превосходит всякое воображение».

Позже то, чем восхищались гости, начали называть «стилем Ротшильдов» — стилем, выражаясь словами позднейшего критика, «который сочетал в себе богатейшие элементы всех предшествующих стилей… Тяжелые золотые карнизы, парчовые гобелены, занавеси генуэзского бархата с бахромой и кистями, мрамор и паркет… Ничто… не было новым, кроме газовых ламп».

В XX в. могло показаться, что вся эта освещенная газовым светом позолота слишком давит; в XIX в. она была последним писком моды. «Он бесконечно лучше дома его невестки, — сообщала герцогиня де Дино, увидев „храм“ Соломона, — благодаря более возвышенным пропорциям… его роскошь поражает воображение, однако все сделано со вкусом, настоящий Ренессанс, без примеси других стилей… В главном салоне кресла не из позолоченного дерева, а из позолоченной бронзы и стоят по тысяче франков за штуку». Ей вторил молодой Дизраэли: «Превыше всех зрелищ, — писал он в 1843 г. сестре Саре из Парижа, — был бал у б[арона] Соломона де Ротшильда — отель по обстановке превосходит все дворцы Мюнхена — огромная толпа слуг и ливрейных лакеев, более пышных, чем в Тюильри… ананасы во множестве, как черника. Вкус этого не имеющего себе равных дворца равен его пышности и богатству украшений». Позже он отдал дань дворцам Ротшильдов, увековечив их в романе «Конингсби», в абзаце, где описывается парижская резиденция Сидонии, которая «пережила в его руках такие обширные изменения, что… не сохранилось… ничего из первоначальной обстановки… Мраморная лестница, которая начиналась в обширном дворе, вела в зал огромных размеров, который одновременно служил оранжереей и галереей скульптур. Зал освещался ярким, однако мягким и приглушенным светом, который сочетался с красивыми неподвижными статуями и экзотическим ароматом, который витал в воздухе. Галереей можно было попасть во внутренний зал совершенно другого рода — причудливый, мерцающий, раскрашенный в разные тона, заполненный странными картинами и великолепными вещами.

Резная позолоченная крыша напоминала медовые соты, как то принято у сарацин; стены были обиты кожей с тиснеными узорами… пол был выложен мозаикой; повсюду стояли статуи негров в человеческий рост с лицами, на которых застыло дикое выражение; в вытянутых руках они держали серебряные факелы, которые пылали почти ослепительным светом.

Поднявшись из этого внутреннего зала по двойной беломраморной лестнице, гость попадал в главную анфиладу комнат.

Эти салоны, большие, просторные и многочисленные, были украшены главным образом энкаустикой работы самых прославленных мюнхенских художников. Три главных помещения отделялись друг от друга только колоннами, покрытыми богатыми гобеленами, сегодня откинутыми в стороны. Обстановка каждой комнаты соответствовала ее назначению. На стенах бальной залы нимфы и герои танцевали на фоне сицилийских пейзажей или лазурных берегов Эгейского моря. С потолка красивые божества кидали гостям венки… Большой салон изобиловал диванами и мягкими креслами…»

Кроме того, Джеймс тратил значительные суммы на свой замок (шато) в Ферьере в окрестностях Парижа, превратив его в современное загородное поместье в английском стиле. Архитектор Жозеф-Антуан Фрелихер пристроил псевдотюдоровскую прачечную. В 1840 г. Джеймс решил завести у себя образцовую ферму; он даже посылал управляющего в Англию, чтобы тот обучился полезным навыкам. Позже в поместье появились молочная ферма, а также печь для обжига кирпича и английские станки, на которых изготавливали водопроводные трубы для нужд усадьбы. В Ферьере имелись также конюшня, школа и тропы для верховой езды, не говоря уже об оранжерее и новом саде, разбитом Пласидом Массеем. В 1842 г., когда Ферьер посетила Ханна, невестка Джеймса, поместье «произвело на нее сильное впечатление». Как то случалось и прежде, не так легко было произвести впечатление на гостей-аристократов вроде Аппоньи и княгини Ливен, которые два года спустя приезжали в Ферьер погостить. По отзыву Аппоньи, в котором угадывается намек на аристократическую иронию, — самое сильное впечатление на княгиню произвела «великолепная прачечная», которую Джеймс и Бетти приказали соорудить в парке, «настоящий шедевр в своем стиле, живописная и очень удобная». Однако, когда княгиню проводили в ее комнату — некогда отведенную покойному герцогу Орлеанскому, — она пожаловалась на «жесткий и сырой» матрас, так что постель пришлось «менять, сушить, выбивать, стелить и перестилать». Сам Аппоньи высмеивал конюшню, которую построил Джеймс, «превосходное и крайне помпезное сооружение в стиле Людовика XIII». «Возможно, оно немного слишком красивое, — продолжал он, — так как этот дворец в чем-то подавляет сам замок». Кроме того, надменный дипломат усмотрел недостаток и в том, что пруд «слишком близко расположен к дому», и в отсутствии симметричного сада и клумб. «Парк и сад не разделены, — неодобрительно замечал он, — так что дичь может заходить прямо во внутренний двор замка». Однако даже самым придирчивым гостям пришлось согласиться, что интерьеры «не оставляют желать ничего лучшего»: «Все выполнено с безупречным вкусом и очень величественно. Там есть красивые картины и бесконечное множество всевозможных красивых вещей, доспехов, статуэток, графинов из серебра, слоновой кости или золота, украшенных жемчугом и драгоценными камнями, столиков из бронзы, железа, серебра, покрытых старым лаком… есть всевозможные вазы, украшенные драгоценными камнями… старинные шкафчики, инкрустированные слоновой костью, серебром и флорентийской мозаикой. Гостевые комнаты обставлены удобно, без излишней роскоши, но с хорошими коврами, удобными диванами, креслами, зеркалами, превосходными кроватями, умывальниками со множеством полотенец…»

Кроме того, гостям показывали парки при других замках Ротшильдов — в Булони и Сюрене. В Булони парк значительно расширили, а столовую соединили с оранжереей, где можно было обедать летом. Кроме того, Джеймс пристроил ложную ферму с коровами, курами и овцами экзотических пород. Несмотря на то что Соломон проводил за городом мало времени, на свой замок в Сюрене он денег не жалел. Замок отремонтировали, сменили в нем обстановку, окружили его тщательно продуманными стеклянными галереями. Подобно младшему брату, Соломон также играл в фермера, построив молочную ферму и купив большое стадо пернатой дичи; но его настоящей любовью стал сад, который он расширял всю жизнь, позже добавив теплицы и систему полива. Как сообщал лорд Уильям Рассел, посетивший Сюрен в 1843 г., «природа вынуждена была уступить деньгам и приносить летние плоды и цветы весной». Через два года пошли слухи, что Джеймс «перевозит большое количество очень больших тисов в цвету» из Мелёна в Сюрен, предположительно в подарок Соломону. «Каждое дерево, — сообщалось в „Таймс“, — настолько велико, что надобны 11 лошадей, чтобы тащить его. Так Людовик XIV выращивал парк в Версале». Как мы видели, подобное сравнение уже приходило в голову Гейне; и он, и другие неоднократно возвращались к нему.

Английские Ротшильды также вкладывали немало денег в свои городские и загородные резиденции, хотя и не по таким бурбонским меркам. Когда Дизраэли в 1843 г. посетил прием, который устроила в Ганнерсбери вдова Натана Ханна, он восхищался «красивейшими парком и виллой, достойными итальянского князя, хотя и обставленными со вкусом и роскошью, достойными… французских финансистов прежних времен… с красивым парком, беседками и освещенными дорожками». Если интерьер загородного дома Сидонии в «Танкреде» (1847) был отчасти списан с Ганнерсбери, тем не менее кое-что в романе противоречит образу резиденции французских Ротшильдов:

«После мраморной приемной Танкреда провели в помещение, которое было чем-то средним между салоном и библиотекой; на полках стояли не слишком многочисленные, но тщательно подобранные тома; сами полки были встроены в стены, так что они украшали комнату, не уменьшая ее. Стены, отделанные энкаустикой, по цвету сочетались с потолком, богато украшенным в том же стиле. Штора из фиолетового бархата, если нужно, закрывала большое окно, выходящее на балкон, полный цветов, и тенистый парк; эксминстерский ковер, который по цвету и стилю сочетался с обстановкой комнаты; масса роскошных сидений; большой стол маркетри слоновой кости, на котором стоял резной серебряный колокольчик, некогда принадлежавший папе римскому; наяда, чья золотая урна служила чернильницей; кинжалы для разрезания бумаги и только что прибывшие французские книги; несколько красивых ваз, недавно извлеченных из египетской гробницы, расставлены на малахитовом треножнике; портрет государственного мужа, бюст императора и пылающий огонь — вот что делало комнату и любопытной, и удобной…»

«Литературный» дом намеренно сделан более уютным, чем парижский дворец в псевдоренессансном стиле с его пятизвездочной роскошью. Англичанину отели на улице Лаффита казались чересчур помпезными. «Когда его переделают, — писала отцу Луиза в 1830 г., после визита в дом номер 17, который только что купил Соломон, — по-моему, он будет очень величественным, он огромен, в нем смогут разместиться почти три семьи». Лайонел испытывал двойственные чувства, купив незадолго до свадьбы примерно такой же дом в Париже: первый этаж, как говорил он своей будущей жене, «способен… соперничать с любым дворцом; в Париже человек богатый, будь он банкиром или принцем, может себе позволить подобную роскошь, хотя во всех других местах такое жилище покажется нелепым. Второй этаж, где шла повседневная жизнь семьи, почти так же роскошен, там столько золота, что первые дни ходишь ослепленный». «Здешние дома великолепны, — писал Нат Лайонелу два года спустя, — ты в них разбираешься. Комнаты [тети] Бетти очень красивы и, пожалуй, чересчур вычурны».

Существовали и различия между английскими и французскими загородными резиденциями. Джеймс почти всю жизнь старался не отдаляться от Парижа: и Ферьер, и Булонь находятся сравнительно близко к столице. Его английские племянники, наоборот, через пять лет после смерти отца начали подыскивать имения, которые находились «в большей глуши», чем пригородное поместье Ганнерсбери. Ганнерсбери по-прежнему подходило для определенных общественных мероприятий, и семья по-прежнему любила его: Ханна докупила еще 33 акра земли вдобавок к 76, унаследованным ею от мужа, а Лайонел в 1840–1873 гг. расширил поместье не менее чем на 620 акров. Но, как писал Дизраэли в «Эндимионе» о литературном аналоге Ганнерсбери, Хейно-Хаус, это поместье считалось «немодным». По мнению владельцев, оно находилось слишком близко к Лондону, чтобы можно было заняться там любимой забавой Викторианской эпохи — охотой. Стоило им расширить Ганнерсбери, как они начали искать поместья дальше от Лондона. Возможно, их фантазию подхлестывали яркие описания поместий Девоншира и Фицуильяма в Дербишире, сделанные их матерью. Конечно, со стороны «обитателей Сити» было бы непрактично покупать землю так далеко от Лондона; но Бекингемшир, как им казалось, представлял все преимущества подлинно сельской жизни при сравнительно небольшом удалении от столицы. Первые шаги в этом направлении были сделаны в 1833 г., когда Натан снял на лето поместье Тринг. Через три года Ханна купила землю возле Ментмора, к северо-востоку от Эйлсбери, а в 1842 г., увидев объявление в газете, Майер скупил несколько ферм в приходах Ментмора и Уинга, заложив основу того, что впоследствии станет крупным анклавом Ротшильдов в сельской местности. Его старший брат Энтони, который в то время уезжал по делам в Париж, позавидовал ему: «Не вредно вкладывать деньги в землю. Знай я какой-нибудь красивый уголок, я бы поступил так же… надеюсь, когда-нибудь у меня будет то же самое».

Вопреки тому, что иногда говорят, покупка Ротшильдами земли в сельской местности не символизировала ни растворения их капиталистического «духа», ни компромисса с «феодальным» старым режимом. Лайонел не склонен был восхищаться аристократами, когда бывал у них в гостях. Замок Хауард он называл «довольно приятным местом, но ничего чудесного. На самом деле он такой же, как Бленхейм, только гораздо меньше… в целом он не стоит того, чтобы ехать туда и смотреть на него». Зато в 1840-е гг. он и его братья активно приобретали сельскохозяйственные угодья; в свойственной для них манере они считали свои приобретения, по крайней мере отчасти, выгодным вложением капитала. Не приходится сомневаться, что Лайонел долго торговался, когда семья захотела приобрести еще одно поместье в Креслоу. «Я не против, — говорил он братьям в 1844 г., — так как покупка 33 процентов принесет мне 3 процента, а вокруг еще много маленьких ферм, покупка которых может стать выгодной, так что все вместе можно считать удачным вложением». В самом деле, поместья к югу от Ментмора, которые в конце концов купили Лайонел и его брат Энтони после банкротства герцога Бекингема в 1848 г. и смерти сэра Джона Дашвуда годом позже, стали типичными ротшильдовскими приобретениями: их приобрели по самой низкой рыночной цене. Кроме того, как мы увидим, существовали вторичные, но такие же практические обоснования для покупки нескольких усадеб в одном графстве: в соответствии с британской системой местного самоуправления и представительства в парламенте такая концентрация земли становилась полезным источником политического влияния. Согласно одному отчету, именно поэтому агенты по недвижимости Хорвуд и Джеймс советовали Ротшильдам покупать землю в одном месте. Однако лишь в 1850-х гг. братья начали потакать своим пристрастиям, построив собственные «помещичьи дома».

За пределами Франции и Англии Ротшильды как евреи не имели права приобретать недвижимость сверх оговоренной в законе. После 1830 г. эти ограничения начали ослабевать. В 1841 г. Карл приобрел виллу Пиньятелли в окрестностях Неаполя, которую его дочь с теплотой вспоминала как «рай на земле, с видом на бухту и на острова, на прославленный Везувий, самой оживленной улицей и Виллой Реале, неаполитанским Кенсингтонским парком». Однако в Вене Соломону приходилось труднее. Он по-прежнему вынужден был только арендовать отель «Цум Рёмишен Кайзер» на Реннгассе. Конечно, у него имелась недвижимость в других местах, в Париже и во Франкфурте. Но на карту был поставлен принцип — во всяком случае, на этом настаивал Соломон в «особой просьбе», с какой он обратился к Меттерниху в январе 1837 г. относительно «судьбы моих единоверцев… надежд стольких отцов семей и стремлений тысяч людей». Когда правительство в очередной раз отказалось сделать общее послабление в вопросе о дискриминации — чтобы «публика… вдруг не пришла к выводу, что собираются провести полную эмансипацию евреев», — Соломон столкнулся с дилеммой: Меттерних поведал ему, что император, добровольно и в знак особой привилегии, пожелал даровать отдельным евреям разрешение владеть домами в Вене. Повторялась старая история о князе и придворном еврее, посредством которой правительство «подкупало» еврея-банкира, от которого оно зависело, особыми льготами. Соломон не поспешил воспользоваться выгодным предложением; он сдался лишь через пять лет, в 1842 г. Просьбу разрешить ему владеть недвижимостью в Вене удовлетворили, и он наконец купил отель на Реннгассе, а также соседний дом, который он снес и на его месте построил новый. По его признанию, это — вместе с предоставлением почетного гражданства, которое сопровождало покупку недвижимости, — сделало его «привилегированным исключением в среде моих единоверцев, которые… должны были иметь такие же права, как и те, кто принадлежал к другим религиозным конфессиям».

Можно подумать, что этот компромисс противоречил позиции, занимаемой другими членами семьи в связи с вопросом о еврейских гражданских правах; но, как и Майер Амшель до них, большинство Ротшильдов, похоже, считали, что общие права и индивидуальные привилегии не противоречат друг другу, а дополняют друг друга: если нельзя получить права для всех, следует добиваться индивидуальных привилегий. Соломона не осуждали за то, что он принял предложение Меттерниха. Более того, прежде, чем он дал свое согласие, один из его английских племянников поощрял его «поскорее получить разрешение от князя Меттерниха на покупку поместья в Богемии». В 1843 г. Соломон воспользовался советом племянника, хотя на самом деле он просил у императора позволения не только купить в соседней Моравии поместье, но и иметь возможность передать его своим наследникам. Он снова вынужден был выступать в роли скромного, но достойного просителя, «придворного еврея». В прошении он перечислял свои различные финансовые вклады «как достаточное доказательство его непоколебимой преданности австрийской монархии» и выражал «свое самое горячее желание владеть недвижимостью в стране, чьи правители выказали ему столько замечательных знаков своей благосклонности». Петиция снова была удовлетворена, хотя и с оговорками, связанными с моравскими имениями. Как выразился один чиновник, «положение Соломона в обществе настолько исключительно, что он очень далек от обычного положения своих единоверцев; его выдающиеся качества и редкий ум позволяют в данном случае закрыть глаза на строгие ограничения, накладываемые на других евреев». Лорд-канцлер граф Инзаги выразился откровеннее: по его словам, «крайне желательно, чтобы барон Ротшильд был теснее связан с Австрийской империей, вложив деньги в недвижимость в этой стране; и… за границей возникнет странное впечатление, если его особое желание постоянно обосноваться в этой стране, где он столько лет был активно занят и сотрудничал с правительством в более обширных и важных операциях, чем когда-либо раньше… не будет удовлетворено после того, как ему предоставили особые знаки отличия».

В дополнение к поместью, которое в конечном счете приобрел Соломон в моравских Коричанах, что, вместе с его недвижимостью в Вене, довело стоимость его владений в Австрии до 2 млн гульденов, он также приобрел недвижимость в Пруссии, купив в 1842 г. замок Шиллерсдорф. В связи со спором из-за прав на данное поместье Гейне в 1846 г. предупреждал, что «прусским аристократам захочется воспользоваться лапой плебея, чтобы поколебать общественное мнение против „исключительной семьи“ (данный термин постоянно использовался при ссылках на Дом Ротшильдов в документах, касающихся права опеки над Шиллерсдорфом и Хюльчином)».

Как ни странно, несмотря на упорные усилия городских властей вернуть еврейскую общину в гетто после 1814 г., «исключительная семья» почти не сталкивалась с проявлениями враждебности, когда ее представители пожелали приобрести новые владения во Франкфурте. Возможно, это стало отражением изменившегося политического климата в городе после 1830 г. В 1831 г., после долгих раздумий, Амшель, наконец, поручил Фридриху Румпфу, учившемуся в Париже, отремонтировать и расширить дом в его любимом саду на Бокенгеймер-Ландштрассе. Румпф превратил первоначальный, довольно скромный, кубический в плане дом в центральный павильон виллы в неоклассическом стиле, пристроив два крыла с коринфскими колоннами в три четверти и переделав сам сад в строго симметричном стиле. Эта смесь барокко и ренессанса была довольно типична для домов, которые любили тогдашние представители нееврейской городской элиты, что свидетельствует о росте уверенности Амшеля — какой контраст с тем его настроением, когда он приобрел дом с садом! В последующие годы его привязанность к дому не угасала: навещая в 1844 г. замужних дочерей Шарлотту и Луизу, Ханна сообщила им, что в саду построили «красивую и очень большую оранжерею и посадили несколько величественных деревьев разных пород».

Ротшильды еще больше приблизились к Бетманам и Гонтардам в 1834 г., когда Амшель купил большой четырехэтажный дом за номером 34 на престижной улице, называемой Цайль. В том же году Ансельм приобрел примерно такой же «дворец» (более того, построенный тем же архитектором) на расположенной неподалеку Нойе-Майнцер-штрассе (номер 45). Его резиденция превосходила роскошью близлежащий дом за номером 33, купленный Карлом в 1818 г. Благодаря Румпфу, который переделал фасад в стиле ренессанс, дом казался еще более величественным. В 1846 г. Майер Карл поручил тому же Румпфу расширить купленный им дом на берегу Майна; но к тому времени простое подражание больше не являлось целью Ротшильдов. «Унтермайнкай, 15» — сейчас по этому адресу находится Еврейский музей Франкфурта — был построен в 1821 г. и стоял в конце элегантного ряда домов в неоклассическом стиле. Изначально дом предназначался банкиру Йозефу Исааку Шпайеру и уже выделялся среди соседних домов благодаря своему стилю в духе итальянского Возрождения. Румпф сделал его еще более выдающимся. Хотя он сохранил некоторые изначальные черты, особенно многоугольный вестибюль, выступающий из боковой стены, он удвоил его длину и добавил некоторые явно восточные черты (в частности, два новых закрытых балкона с мавританскими угловыми колоннами и резными балюстрадами). В результате дом, пусть и не слишком нарочито, стал доминировать над всей улицей, служа символом упрочившегося превосходства Ротшильдов в экономической жизни города.

В тот же период времени Ротшильды приобретали загородные имения в окрестностях Франкфурта. В 1835 г. Амшель купил загородный замок («шлосс») в Грюнебурге, а через два года Карл приобрел такое же владение, Гюнтерсбург. Буквальный перевод («замок») слегка преувеличивает размеры оригинальных домов, да и земельные участки размером около 150 акров были достаточно скромными. Впрочем, в одном отношении франкфуртские Ротшильды оказались тщеславнее своих родных, ибо они стали первыми членами семьи, которые не просто обновляли уже существующие здания, а строили себе новые загородные резиденции. Такая склонность вызвала эстетические дискуссии в пределах семьи, в которых «англичане» (представленные во Франкфурте женой Ансельма Шарлоттой и женой Майера Карла Луизой) категорически проиграли.

В 1840 г. Майер Карл поручил Румпфу построить новую «загородную резиденцию» в Гюнтерсбурге. По дизайну загородный дом напоминал особняк на Унтермайнкай, с дорическими колоннами на первом и втором этажах и коринфскими колоннами на верхних этажах в двух боковых проекциях. «Дом большой, и когда его закончат, он станет величественной резиденцией, — сообщала его свекровь Ханна, — хотя парк и сад не соответствуют английскому вкусу». Сын разделял мнение матери: дом получится «очень величественным и таким большим, что вместит нас всех», и сад будет «красивым», но «очень жаль, что такой большой дом находится не на 10 000 акрах земли милях в десяти от города»[114]. Спор продолжился, когда Ансельм решил построить новый «садовый дом» в поместье Грюнебург[115]. Несомненно, вспоминая детство в Ганнерсбери, его жена Шарлотта настояла, чтобы по стилю новый дом был «идеально английским», и просила братьев прислать образцы дизайна из Лондона. «Я не могу решить, какой стиль выбрать — елизаветинский или сельский», — писала она матери. «Она хочет нечто среднее между готическим, елизаветинским и всеми прочими стилями, — писал слегка обескураженный Лайонел. — Не дворец, но хороший, большой дом». Судя по всему, родственникам удалось уговорить Шарлотту, и она уступила. В конце концов они с мужем остановились на длинном прямоугольном доме в стиле замка на Луаре. Дом вышел эклектичным — с башнеподобными выступами в углах, отделкой из песчаника на первом этаже, балюстрадами, обелисками, волютами и трубами. Единственной уступкой Шарлотте стала высокая кирпичная башня в неоготическом стиле в северном конце парка — явно английская черта.

Элитные занятия

Такие споры об архитектурных стилях знаменуют важную перемену в положении Ротшильдов после смерти Натана. До 1836 г., как мы видели, он и его братья подходили к приобретению более просторных резиденций в сугубо утилитарном свете: если не считать того, что они просто были удобнее для проживания, в них лучше было принимать великих мира сего, угощать и развлекать их, а также узнавать полезные новости или заключать выгодные сделки. После 1836 г. традиция бесконечных званых ужинов и балов продолжилась. Бал в марте 1836 г., который устроил Джеймс, чтобы показать отреставрированный отель, возможно, не был нетипичным: «Как на всех суаре Ротшильдов, — писал Гейне, — гости представляли собой избранное общество аристократов, способное произвести впечатление по причине известной фамилии, высокого титула или (в случае дам) красоты и изящества». Современники склонны были с этим соглашаться: хотя до 1830 г. некоторые вельможи эпохи Реставрации еще не принимали приглашений Джеймса, с приходом «буржуазной монархии» у обитателей Сен-Жерменского предместья было меньше поводов демонстрировать враждебность. «Общество всей парижской элиты», — лаконично описывал Дизраэли гостей, приглашенных на бал к Соломону, который он посетил в 1843 г. Список гостей на званых ужинах у Джеймса был примерно таким же.

И в Лондоне гостеприимство Ротшильдов становилось все щедрее и экстравагантнее. В июле 1838 г. Лайонел устроил пышный летний бал в Ганнерсбери, на который пригласил 500 с лишним гостей, в том числе герцогов Кембриджа, Сассекса, Сомерсета и Веллингтона. После концерта, в котором участвовали ведущие музыканты и певцы, подали ужин, за которым, по словам Мозеса Монтефиоре, последовал «грандиозный бал… в величественном шатре, воздвигнутом для этой цели». Кембриджи снова ужинали в Ганнерсбери в сентябре того же года; и через пять лет они снова присутствовали там на балу, вместе с герцогиней Глостер и Эрнстом I Саксен-Кобургским, отцом принца Альберта, — внушительное трио королевских родственников. Даже во Франкфурте казалось, что пали последние барьеры. Так, в 1846 г. сестра Лайонела Шарлотта дала «великолепный бал». Среди гостей, которые в тот период бывали на ужинах у франкфуртских Ротшильдов, можно назвать короля Вюртембергского, принца Лёвенштайна и принца Витгенштайна. Снова подходящая цитата из Дизраэли (на сей раз он запечатлел подобный великосветский прием в «Эндимионе»): «Через очень короткое время на пирах в саду в Хейно, на балах и банкетах, на концертах в Портленд-Плейс можно было найти не просто жен послов и государственных министров, но и переменчивое и капризное модное общество, которое сдалось, как сказочная страна, завоеванная внезапно. Визиты к Невшателям вошли в моду; все напрашивались к ним в гости, причем некоторые тщетно».

Судя по частоте отзывов о приемах у Ротшильдов, широта и размах их гостеприимства не переставали изумлять современников — особенно таких литераторов и политиков, как Дизраэли. В «Танкреде» описан изысканный ужин у Сидонии, когда кушанья подавались «на блюдах севрского фарфора… стоящих на воздушных золоченых этажерках, покрытых искусной резьбой; так, корзинки с солью стояли на муле, или морская нимфа протягивала вам блюдо на раковине, только что выловленной из океана, или вы находили ее в птичьем гнезде; каждому гостю полагалось свое… Внешний вид стола менялся, словно по мановению волшебной палочки, и бесшумно, как во сне». В «Эндимионе» изображен званый ужин в Ганнерсбери. «Воскресенье было великим днем в Хейно; представители королевской фамилии и биржи всегда бывали там широко представлены… им представлялась возможность, которую они высоко ценили, встречаться и разговаривать с некоторыми публичными персонами, известными или многообещающими членами парламента, и время от времени — с секретарем казначейства или тайным советником». За ужином некий литератор-подхалим по фамилии Сент-Барбе — карикатура на Теккерея — рассыпается в похвалах хозяевам.

«Что за семья! — сказал он. — Раньше я понятия не имел, что такое богатство! Вы заметили серебряные блюда? Свое я не мог удержать одной рукой, таким тяжелым оно было. Не думаю, что на всем свете можно найти такие блюда… Но они заслужили свое богатство, — продолжал он; — никто не питает против них злобы. Не скрою, поедая трюфель, я чувствовал жар в области сердца — если это не несварение желудка, то, скорее всего, признательность… Он чудесный человек, этот Невшатель. Жаль, что я не знал его год назад! Я посвятил бы ему роман. Такой, как он, способен сразу же выписать чек… Если вы посвятите роман какому-нибудь лорду, самое большее, что он для вас сделает, — пригласит вас к себе на ужин, а потом, скорее всего, раскритикует ваш труд в одном из обзоров…»[116]

Откровенно говоря, сами Ротшильды по-прежнему считали подобные мероприятия скорее неприятной обязанностью — ранним видом корпоративного гостеприимства, — чем удовольствием. «Здесь у нас вечер за вечером вонючие балы, — жаловался Нат братьям в 1843 г.; — вы и понятия не имеете, как французские старухи пахнут потом после долгого вальса». Да и ежевечерние ужины для дипломатов и политиков вовсе не доставляли им радости: 30 апреля 1847 г., когда в число гостей входили князь Гольштейн-Глюк-сбург, герцог Девоншир и лорд и леди Холланд, Аппоньи не мог не заметить «ужасные невралгические боли», от которых жена Ната кривила лицо. Со временем им надоели и нескончаемые партии в вист, которые были такой характерной чертой общения элиты XIX в. и которые, как кажется, стали главной формой развлечения в Неаполе. Кроме того, многие члены семьи двойственно относились к необходимости каждый год ездить «на воды» в Экс, Бадгастайн, Вильдбад и Киссинген, по обычаю, который завел Джеймс в начале 1830-х гг. Хотя это было делом «решенным», Джеймс редко проявлял энтузиазм относительно «курса лечения»; более того, он, похоже, воспринимал поездки «на воды» как утомительную работу. С возрастом он начал проводить на курортах все больше времени летом, поправляя свое здоровье, но забрасывал племянников и сыновей в Париже безапелляционными письмами и настаивал на том, чтобы его держали в курсе всех дел. В 1841 г. Соломон приходил в восторг от «воздуха, гор, водопадов и целебной воды» в Бадгастайне, а Энтони шутил, что воды полезны для либидо Джеймса; однако реакция Майера на Вильдбад более типична. «Ты и понятия не имеешь, — жаловался он Лайонелу в 1846 г., — как здесь скучно; если бы я не решил принять предписанные мне ванны, я бы скоро отсюда сбежал».

Слово «бегство» намекало на более приятные виды досуга, которые к 1830-м гг. открыли для себя Джеймс и его племянники. И самым первым из них стала охота. Необходимо провести различие между тремя раздельными, хотя и связанными между собой видами охоты, ставшими любимыми видами досуга у Ротшильдов. Во-первых, речь шла о стрельбе, главным образом фазанов, чем Джеймс занимался в Ферьере еще в начале 1830-х гг. Во-вторых, охота на оленей, благодаря которой, в числе прочего, его племянникам так понравился Бекингемшир в 1840-х гг. Наконец, Ротшильды увлеклись скачками, занятием, которое казалось им близким к охоте, хотя и требовавшим более тщательно выращенных и подготовленных лошадей — не говоря уже о профессиональных жокеях.

Из всех этих забав охота на дичь считалась самым «светским» времяпрепровождением. В сентябре 1832 г., когда еще ощущались последствия Июльской революции, Лайонел «сопровождал Монталиве и Аппоньи на охоту, что в любое другое время, кроме нынешнего, было бы очень забавным, но теперь едешь с этими великими личностями скорее для того, чтобы послушать, что происходит, чем ради развлечения». Такая практичность вполне соответствовала интересам дяди Джеймса. Он сам применял подобный подход на протяжении всего десятилетия, особенно в 1835 г., когда на охоте с участием герцога Орлеанского было убито 506 серых куропаток, 350 зайцев и 110 фазанов. Ту охоту можно считать образцом «корпоративного гостеприимства» в его самом гротескном виде, когда несчастные птицы и звери закупались специально к случаю и каждому из выдающихся гостей выделили егеря, собаку и ружье. Естественно, самые опытные охотники неодобрительно отнеслись к подобной резне. Особенно страстно осуждал охоту в Ферьере Капфиг: «Плохая псарня, плохие гончие, взмыленные лошади после первого галопа, жадный егерь, дичь распродана, оленина жесткая, слуги хмурые и нерасторопные». Даже родные племянники Джеймса понимали, что здесь много что нуждается в усовершенствовании. В 1843 г., тщетно пытаясь перевоспитать дядю, они пригласили его пострелять куропаток в Шотландию. «Охота там отличается от того, что мы привыкли видеть, и особенно от того, как заведено у нашего дядюшки в Ферьере, где всю дичь ему подгоняют, а ему остается лишь перестрелять ее», — язвительно писал Лайонел.

«Здесь нам надо идти за собаками и искать дичь, что гораздо интереснее и в то же время утомительнее. Вначале барон был весьма энергичен и очень хорошо шел за собаками; ему повезло — он застрелил около 15 куропаток, но вскоре устал, тогда и мне удалось немного пострелять, и я настрелял столько же… Прогулка немного утомительна, так как во многих местах вереск доходит до колен».

Очевидно, младшему поколению нравилось приводить «барона» в замешательство: и Нат, и Ансельм радостно представляли, как Джеймс вернется в Париж одетый «как настоящий шотландский горец, в килте, со старинным палашом в руке, демонстрируя крепкие ноги и икры».

«Английские» племянники Джеймса предпочитали верховую охоту на оленей с гончими. Возможно, по наущению Майера, в 1839 г. они начали охотиться со сворой шотландских борзых в долине Эйлсбери; они снимали конюшни и псарни в Тринг-Парке. Именно стремление охотиться более чем что-либо другое побудило их через три года купить Ментмор. К 1840 г. охота на оленя влекла в Бекингемшир не только Ротшильдов-мужчин, но и их жен, хотя лишь пять лет спустя они сумели устроить публичную охоту. Самые страстные воспоминания об охоте и радости погони исходили, что характерно, от Ната, «сосланного» в Париж. Его первые письма полны ссылками на охоту. «Какие здесь чудесные кожаные бриджи! — писал он домой в 1842 г. — Так и хотелось натянуть их и проскакать галопом по Булонскому лесу — старина Тап [Майер] наверняка воскликнул бы: „Вперед, кокни!“» Пишите больше об охоте, о том, удалось ли старине Тапу свалиться в грязные сточные канавы, как Г. Фицроя вынудили охотиться с шотландскими гончими — все интересно нам, беднягам, которые могут охотиться лишь на колонках «Беллз лайф». И в том же году: «Сегодня мы едем к леди Эйлсбери. Я бы скорее пробежал за 40 минут через долину, чем смотрел на ее уродливое лицо без вуали». В 1841 г. сэру Фрэнсису Гранту заказали портреты всех четырех братьев в полный рост верхом, блистательных в своих алых фраках и цилиндрах. На самом деле всем четверым редко удавалось поохотиться вместе.

Получив такие свидетельства, соблазнительно прийти к выводу, что охота на оленей стала лишь данью гедонизму со стороны богатых молодых людей, черты, которую позже увековечат Сёртис и Зигфрид Сассун. Однако одна фраза Ната намекает на то, что в этом увлечении видели нечто большее. «Скачите во весь опор, — убеждал он братьев в 1840 г., — и пусть придворные не считают нас портными!» Как и в Париже, охота была не просто времяпрепровождением. На ней можно было пообщаться с представителями знати, в том числе придворными. Многие из них, особенно мужчины, были искусными наездниками. Беря преграды и перескакивая через живые изгороди в Бекингемшире, сыновья торговца сукном Натана Ротшильда доказывали, что они не «портные». Помимо всего прочего, охота была хорошей тренировкой — занятием, в котором их деду, вынужденному ютиться в пределах Юденгассе, отказывали вовсе, а отцу позволяли со скрипом. Вполне понятно, что сидячий образ жизни старших Ротшильдов вел к различным болезням вроде той, которая убила Натана. С другой стороны, то, что Нат получил серьезную травму, упав с лошади, подтверждало давнее предупреждение его отца о несовместимости банкиров и лошадей.

То же самое относилось к первым вылазкам братьев на скачки. От Бакстона известно, что Натана раздражала любовь сыновей к арабским скакунам. Лайонел откровенно признавал себя «экстравагантным», так как много тратил на лошадей, пока проходил период ученичества в Париже. Около 1840 г. Энтони начал разводить скаковых лошадей; в том же году одна из его лошадей выиграла скачки на Марсовом поле в Париже. В некотором смысле та победа стала вершиной тогдашних общественных притязаний Ротшильдов, так как выдающимся хозяином парижского события был не кто иной, как герцог Орлеанский. После его смерти в июле 1842 г. в результате несчастного случая — лошади понесли, и он выпрыгнул из коляски — ниша какое-то время пустовала. Как писал Дизраэли в октябре того же года, «Энтони наследует герцогу Орлеанскому в покровительстве над полем и дарит дорогие кубки на состязаниях, в которых обычно побеждают его лошади». Нат, по-прежнему мечтавший о долине Эйлсбери, не одобрял увлечения младшего брата и предупреждал его: «Скаковые лошади — дело рискованное; очень приятно заниматься ими, когда они побеждают, и все наоборот, когда они проигрывают… Милый Тапус, лучше уж алый фрак, чем шелковый жилет, это гораздо полезнее для здоровья и не так затратно». Но Майер, очевидно вдохновленный успехом Энтони, вскоре после этого основал конюшню для скаковых лошадей в Ньюмаркете; именно он в 1843 г. (поиграв с более ярким сочетанием янтарного, сиреневого и красного) зарегистрировал темно-синий и желтый в качестве цветов Ротшильдов.

Инвестиции в искусство

После 1830 г. Джеймс и его племянники открыли для себя не только радости спорта. Еще более важным новым источником вдохновения и престижа стало покровительство изобразительным искусствам; и здесь можно ясно видеть, что Ротшильды не просто «подражали» аристократам.

Естественно, многие ошибочно принимали Джеймса де Ротшильда за обывателя. «Мне бы деньги Ротшильда!» — восклицает Гумпелино в черновом варианте «Луккских вод» Гейне, написанном около 1828 г., за три года до того, как поэт уехал из Германии в Париж.

«Но что ему от них пользы? Ему недостает культуры, в музыке он разбирается как новорожденный теленок, в живописи — как кошка, в поэзии — как Аполлон (так зовут моего пса). Когда такие люди теряют деньги, они перестают существовать. Что такое деньги? Деньги круглые и катятся, а образование остается… Если бы я — боже сохрани — лишился денег, я по-прежнему остался бы великим знатоком искусства, живописи, музыки и поэзии».

Через пятнадцать лет, когда Гейне довольно близко познакомился с Джеймсом, он переменил свои взгляды на него, хотя комплименты, как часто бывает у Гейне, очень двусмысленны. Джеймс, признавал Гейне, «обладает способностью находить, пусть не всегда судить, ведущих исполнителей во всех сферах деятельности. В силу такого дара его сравнивают с Людовиком XIV; по правде говоря, в противовес его здешним парижским коллегам, которые любят окружать себя посредственностями, герр Джеймс фон Ротшильд всегда дружит со знаменитостями в любой области; даже если он сам в чем-то не разбирается, он знает, кто наиболее преуспел в той или иной сфере. Может быть, он не понимает в музыке ни единой ноты, но другом его семьи всегда был Россини. Ари Шеффер — его придворный художник… Герр фон Ротшильд не знает ни слова по-гречески, но благоволит к ученому эллинисту Летронну… Поэзия, французская и немецкая, также весьма ярко представлена в числе пристрастий герра фон Ротшильда; хотя мне кажется, будто… герр барон не так любит поэтов нашего времени, как великих поэтов прошлого, например Гомера, Софокла, Данте, Сервантеса, Шекспира, Гете — чистых мертвых поэтов, просвещенных гениев, которые свободны от всех земных нечистот, удалены от всех мирских нужд и не просят у него акции Северной железной дороги».

Далее станет ясно, что последнее замечание служило многозначительным намеком на собственные отношения Гейне с Джеймсом; но, вынеся их за скобки и сделав скидку на сатирическое преувеличение, можно видеть, что вышеприведенный абзац (опубликованный в 1843 г. в «Аугсбургер цайтунг») едва ли мог быть написан о человеке, который совершенно не интересуется искусством. Даже если сам Джеймс не был в чем-то специалистом, он восхищался познаниями в той или иной области, что совсем не похоже на обывателя. Годом ранее, когда еще один тщеславный молодой литератор (также выкрест, как Гейне) впервые познакомился с Джеймсом на ужине в Париже, он попал прямо в точку. «Он кажется мне, — писал Бенджамин Дизраэли сестре, — счастливой смесью французского денди и разносчика апельсинов. Он заговорил со мной без церемоний, начав с фразы: „Кажется, вы знакомы с моим племянником“». «Разносчик апельсинов» в Джеймсе сильнее всего проявлялся в сильном франкфуртском акценте, с каким он говорил по-французски, и во властных манерах, общих с его лондонским братом; но «французским денди» он был в глубине души — ему нравилось общество художников, музыкантов и писателей. Одна англичанка, посетившая Париж в 1850-е гг., тоже это заметила, когда нанесла визит «мадам де Рот… чье поэтическое обиталище больше похоже на дворец богатого художника, чем на дом миллионера». Несмотря на грубые манеры, Джеймс в глубине души был эстетом — даже представителем богемы, — хотя он осторожно потакал этому своему пристрастию, окружая себя красивыми вещами и вводя одного-двух самых занятных создателей таких вещей в свое во всем остальном скучное окружение. Нечто подобное можно сказать и о его английских племянниках, чья любовь к охоте была всего лишь одной гранью их широкого кругозора за стенами конторы.

Наверное, очевиднее всего такое «окультуривание» проявилось на других стенах — особенно на стенах их домов, которые постепенно закрывались картинами высочайшего качества. Первой примечательной картиной, купленной Ротшильдом, была «Молочница» французского художника Жана-Батиста Грёза — типично наивноромантическое произведение позднего рококо, — которую Джеймс приобрел еще в 1818 г. Грёз был любимым художником Ротшильда; в 1845 г. Джеймс купил еще одну его картину, «Девочка с букетом», на аукционе в поместье кардинала Феша, а его племянник Лайонел начал свою коллекцию в 1831 г. с приобретения на аукционе Филлипс его «Сюжета V» («Оскорбленная добродетель»). Позже он приобрел еще четыре картины этого художника, в том числе «Прощальный поцелуй». Еще две картины Грёза принадлежали его брату Энтони, в том числе «Детская». Такие картины дополняли многочисленные предметы старинной мебели и украшений, приобретенные членами семьи, — например, секретер Марии-Антуанетты и коллекцию севрского фарфора, которую собирал Джеймс. Еще одним любимым художником Ротшильдов был испанский живописец XVII в. Бартоломе Эстебан Мурильо, чье творчество Лайонел, скорее всего, открыл во время поездки в Мадрид в 1834 г. Тогда, как он откровенно признавался, он проводил «все свободное время… гоняясь за картинами, которых здесь во множестве, а хороших очень мало». К концу 1840-х гг. картины Мурильо имелись и у него самого, и у его дяди, и у матери.

Однако самым привлекательным семья находила искусство Голландии XVII в. В 1840 г. Джеймс купил «Знаменосца» Рембрандта из коллекции Георга IV; он повесил картину в большом салоне на улице Лаффита; кроме того, ему принадлежал «Портрет молодого человека» того же живописца (картина висела в гостиной) и «Портрет мужчины» Франса Халса, а также произведения Антона Ван Дейка, Питера Пауля Рубенса, Якоба ван Рёйсдаля и Филипса Вауэрманса. В 1836 г. во Франкфурте Лайонел купил «Туалет дамы» Герарда Терборха, а годом позже добавил четыре картины Вауэрманса из коллекции герцогини де Берри, а также три картины Яна ван дер Хейдена, в том числе «Замок Розендал» и «Вид на Харлем». В 1845 г. он купил еще две картины Вауэрманса и Питера де Хоха из коллекции Джорджа Люси. Примерно в 1850 г., когда к нему на Пикадилли приехал специалист по немецкому искусству Густав Вааген, его коллекция включала три картины кисти Мейндерта Хоббема, три — ван Рёйсдаля, одну — Паулюса Поттера, одну картину кисти Карела Дюжардена, одну — Адама Пейнакера, две — Яна Вейнантса и одну Исаака ван Остаде. Позже он добавил две картины Николеса Берхема, пять произведений Альберта Кёйпа, в том числе «Вид на замерзшую реку»; шесть картин ван Мирисов, отца и сына, две — Гаспара Несшера, три — Герарда Терборха и семь — Давида Тенирса Младшего, а также натюрморты Яна Давида де Хема, Яна ван Хейсума, Рашель Рюйш, Яна Веникса и Петера Гейселса. Очевидно, его вкусы разделял брат Энтони: в 1833 г. он купил портрет няни с ребенком, играющим с козлом, который, как оказалось, носит подпись Рембрандта (позже, когда выяснилось, что подпись поддельная, авторство приписывали Николасу Масу). К 1850 г. в его коллекции появились картины Вауэрманса, Тенирса, Ван Дейка, Рубенса и ван Остаде.

Совсем не удивительно, что в тот период складывалось нечто вроде коллективного «вкуса Ротшильдов», так как семья и в этой сфере во многом действовала согласованно. Родственники предупреждали друг друга о крупных аукционах и действовали в интересах друг друга на различных рынках. В 1840 г. Джеймс попросил Энтони «избавиться от Рембрандта, если это можно сделать с выгодой», но, «поразмыслив», решил не покупать Мурильо через племянника. Он и его племянники стремились добиться того, чтобы в 1841 г. большая римская коллекция пошла с аукциона в Париже, а не в Лондоне. «Мы должны заняться этим вместе, — писал Джеймс. — Может быть, мы купим несколько красивых картин». Что характерно, в 1843 г., когда на аукционе в Париже выставили две картины Мурильо, Нат решил купить их для матери, хотя в конце концов оставил их для Каролины, жены Соломона. Ко времени своей смерти Ханна являлась владелицей картин Мурильо, Кёйпа и Тенирса; вероятно, все они были куплены для нее сыновьями. Общим было и естественное для них стремление предпочитать светские сюжеты религиозным, — может быть, это лучшее объяснение того, что в их коллекциях много работ голландских мастеров, — хотя такая склонность вовсе не была правилом. Что любопытно, Ротшильды покупали не только сцены из Ветхого Завета (например, картину Поля Делароша «Моисей в камышах»), но и произведения исключительно христианской иконографии. В 1840 г. Лайонел приобрел у лондонского торговца картинами произведение Мурильо «Младенец Христос — добрый пастырь»; позже он купил «Голову Магдалины» Доменичино и «Мадонну с младенцем» Андреа дель Сарто; Джеймсу принадлежали «Шартрская Мадонна» Яна ван Эйка и Петруса Кристи, а также «Богоматерь с младенцем» Луини. В 1846 г. тесть подарил Энтони картину Ван Дейка «Аббат Скалья, поклоняющийся Богородице с младенцем».

Однако не стоит и преувеличивать однородность коллекций Ротшильдов даже в ранний период. Когда Нат купил «Даму с веером» Веласкеса, он заметил, что «картины похожи на женщин, ими любуются и выбирают их по своему вкусу… Она не всем понравится, так как лицо у нее некрасивое, хотя выписано замечательно». Джеймс не разделял любовь Лайонела к английским художникам XVIII в. (его вкусы и в Великобритании во многом опередили свое время). В 1846 г. он приобрел на аукционе Кристи «Портрет мастера Браддила» Джошуа Рейнольдса, а вскоре купил еще несколько картин кисти того же мастера («Портрет миссис Ллойд», «Портрет мисс Мейер в виде Гебы» и «Змею в траве»). Позже он увлекся Томасом Гейнсборо, купив в 1871 г. его «Портрет достопочтенного Фрэнсиса Данкома» за 1500 ф. ст., а на следующий год на аукционе Кристи — «Портрет миссис Шеридан». Кроме того, ему принадлежали «Портрет Эммы» и «Леди Гамильтон» Джорджа Ромни, картины сэра Уильяма Бичи и Джона Хоппнера. Такая любовь к относительно недавним портретам людей, которые не являлись ни родственниками, ни, скорее всего, даже знакомыми Ротшильдов, особенно удивительна, хотя позже они вошли в моду и пользовались огромным успехом. Младший брат Лайонела Майер тоже владел картиной Гейнсборо, на которой изображалась охота на лис, но он также собирал произведения Кранаха и Тициана, которые не представлены в коллекциях других Ротшильдов того периода.

Франкфуртские Ротшильды снова демонстрировали совершенно другие вкусы. Например, трудно представить, чтобы такая картина, как «Гете в Кампанья-ди-Рома», которую Майер Карл купил в 1846 г., висела в Париже или Лондоне. Во всяком случае, Майера Карла гораздо больше интересовали золотые и серебряные украшения, чем картины. Хотя его английские кузены тоже коллекционировали предметы искусства, — среди ценимых Лайонелом приобретений была так называемая «чаша Ликурга», александрийский или византийский стеклянный кубок, — их коллекции не отличались особой системой. К 1870-м гг. Майер Карл собрал ослепительное «сокровище» из 5000 предметов, среди которых выделялись такие жемчужины, как «Меркелевское столовое украшение» работы Венцеля Ямницера, шедевр немецкого Возрождения, и посеребренный рог слоновой кости в том же стиле — блестящая, хотя и современная подделка работы Райнхольда Вастерса.

Очевидно, Ротшильды мало интересовались современным им искусством, хотя мифотворцы преувеличивали это равнодушие. Рассказ о том, что Джеймс восстановил против себя двух художников, Жадена и Ораса Верне, в попытках получить портрет по сниженной цене, не соответствует истине; не может быть, чтобы Верне отомстил ему, изобразив Джеймса в образе трусливого еврея на картине «На пути в Смалу», потому что фигура, о которой идет речь, совершенно не похожа ни на него, ни на кого-либо из Ротшильдов. Правда, что, за некоторыми исключениями, единственными современными произведениями живописи, которыми владели члены семьи, были портреты, которые они заказывали сами: например, портрет Лайонела кисти Альфреда де Дре (1838), портреты четырех братьев на охоте кисти сэра Фрэнсиса Гранта (1841), портрет дочери Джеймса Шарлотты кисти Ари Шеффера и портрет его жены Бетти кисти Морица Даниэля Оппенгейма (1848). Кроме того, есть многочисленные изображения членов семьи, созданные Морицем Даниэлем Оппенгеймом, и портреты Джеймса кисти таких художников, как Шарль-Эмиль Шанмартен, Луи-Ами Кроклод и Ипполит Фландрен.

Было бы ошибкой списывать все это исключительно на семейный (или индивидуальный) «вкус». «Старые мастера» привлекали Джеймса и Лайонела по причинам не только чисто эстетическим. Если не считать их ценности как «статусных символов», в XIX в. известные картины считались такой же формой капиталовложения, как и в наши дни. То, что вся коллекция Джеймса была застрахована на 10 млн франков (400 тысяч ф. ст.), свидетельствует о размере инвестиций, предпринятых в тот период: в 1844 г. такая сумма была эквивалентна четверти доли Джеймса в совместном капитале всех пяти домов. Более того, рынок был оживленным, по нему еще проходила рябь, вызванная Великой французской революцией: после изгнания многих аристократических семей многочисленные частные коллекции стали доступны для новых покупателей, и весь XIX в. продолжалась практика продавать их на аукционе вместе, en Ыос. Еще одна, Июльская революция 1830 г. в конечном счете привела к продаже коллекции герцогини Беррийской, ставшей одним из первых источников коллекций Ротшильдов. После 1848 г. прошел большой аукцион Стоу. Несмотря на частоту подобных распродаж, спрос на старых мастеров часто превышал предложение. Достаточно характерно, что такую картину, как «Дама с веером» Веласкеса в 1843 г. Нату продали за 12 700 франков, в три с лишним раза больше, чем заплатил за нее банкир Агвадо всего за шесть лет до того.

Учитывая их огромное богатство, можно сказать, что Ротшильды могли себе позволить назначить цену выше, чем остальные, и некоторые члены семьи как будто питали склонность к подобным эскападам. Как сказал Майер, покупая итальянскую скульптуру в 1846 г., «всегда нужно покупать самое лучшее… и не обращать внимания на цену» на том основании, что «самое лучшее» все время растет в цене. Правда, события 1848–1849 гг., когда рынок произведений искусства «просел» так же резко, как финансовые рынки, поставил такой вывод под сомнение. Позже Джеймс всегда уступал картину другому участнику аукциона, если считал цену непомерной. В 1860 г. он предложил 3 тысячи гиней за Рубенса, но картина ушла к другому за 7500. «Сказочные цены, — заметил Джеймс, — у меня нет денег, чтобы платить десять тысяч гиней за Мурильо» (особенно учитывая, что картина «Христос как добрый пастырь» за двадцать лет до того стоила немногим более трех тысяч). Конечно, деньги у него были; но хотя он иногда совершал необдуманные покупки, ему претила мысль приобретать вещь на пике ее рыночной цены.

Уроки фортепьяно

В то время искусство считалось не только капиталовложением, но и своего рода украшением. Объяснить любовь Ротшильдов к музыке, видимо, не так легко. Хорошо известно, что Ротшильды покровительствовали некоторым из самых знаменитых композиторов и исполнителей XIX в.; и самой очевидной причиной служит то, что музыканты были необходимым условием для успешного званого вечера или бала. Так, в январе 1828 г. Натан после званого ужина «угощал» своих гостей выступлением Игнаца Мошелеса, наставника Феликса Мендельсона. Годом раньше, когда у Джеймса ужинал маршал де Кастеллане, главным исполнителем был Россини, с которым Соломона за пять лет до того познакомил Меттерних на Веронском конгрессе. Говорят также — хотя историки сомневаются в подлинности рассказа, — что карьера Шопена в Париже началась с выступления на улице Лаффита в 1832 г. Он снова выступал там в 1843 г. вместе со своим учеником Карлом Филчем, чьим исполнением Джеймс, по отзывам, «восхищался». В числе других известных исполнителей, которые играли в домах у Ротшильдов, были сам Мендельсон, Ференц Лист, пианист и дирижер Карл Халле и скрипач Йозеф Иоахим.

Однако еще важнее роли исполнителей была их роль учителей. Особую значимость такая роль приобретала для женщин из семьи Ротшильд, которых с юного возраста поощряли совершенствоваться за клавиатурой (фортепьяно в XIX в. было, наверное, ближайшим аналогом телевидения, с той разницей, что для того, чтобы управляться с ним, требовались особые навыки). Не приходится удивляться, что Натан и его братья приглашали к своим дочерям лучших наставников, каких можно было нанять за деньги. В гостевой книге Шарлотты, куда она просила своих учителей записывать музыкальные произведения, есть много великих имен: там есть автографы Мошелеса, Мендельсона, Винченцо Беллини (который записал песню Dolente immagine di Fille mia, сочиненную им в 1821 г.), Луи Шпора (записавшего вариацию своей песни Nachgefuhl), Россини, который записал одну из многих вариаций Mi lagnero tacendo, и Джакомо Мейербера, предложившего песню под названием «Редкий цветок». В 1840-е гг. в число тех, кто писал в альбоме Шарлотты, были пожилой Луиджи Керубини (он записал арию Армиды из оперы «Армида отверженная») и Шопен, который записал версию мазурки (оп. 67, № 4). Кроме того, Россини написал сольную пьесу для фортепьяно на шести страницах, Petit Souvenir. Сестра Шарлотты, Ханна Майер, была также хорошей арфисткой. Она брала уроки у Пэриш-Алварса, который посвятил ей серенаду (оп. 83); а когда у младшей сестры, Луизы, проснулся музыкальный талант, уроки пения ей предложил давать сам Россини. Он, как Луиза сообщала отцу, «очень добродушен и всегда приходит в тот день и час, когда я хочу». Когда через три года они вдвоем поехали во Франкфурт, Луиза брала у него уроки каждый день. И Шопен давал уроки многим женщинам из семьи Ротшильд: не только дочери Натана Шарлотте, но и ее дочери Ханне Матильде, и еще одной Шарлотте, дочери Бетти. Более того, членам этой семьи он посвятил две свои пьесы: вальс (оп. 64, № 2) и балладу (оп. 52). С таким источником вдохновения неудивительно, что и сами девушки пробовали свои силы в искусстве композиции: младшая Шарлотта опубликовала четыре коротких пьесы для фортепьяно, а Ханна Матильда сочиняла фортепьянные пьесы, вальс для оркестра и шесть циклов песен, в том числе на произведения Виктора Гюго, Теофила Готье, Гете и Лонгфелло — самую удачную из них (Si vous n’avez rien a me dire) исполнила в Парижской опере сопрано Аделина Патти.

Ротшильды нанимали музыкантов не только для исполнения и обучения; они также встречались с ними на различных светских мероприятиях и радовались их обществу. Мейербер, например, в 1833 г. ужинал у Бетти и Джеймса, а Россини в 1836 г. пригласили на свадьбу Лайонела в первую очередь как друга, — «чтобы добавить живости нашему собранию», — а не для развлечения и не как учителя. Как выразился он сам, «целью было… посетить во Франкфурте свадьбу Лайонела Ротшильдта [так!], моего очень близкого друга». Они с Джеймсом дружили всю жизнь. И Шопен, как говорили, «любил дом Ротшильдов, и этот дом любил его»; после его преждевременной кончины в 1848 г. его ученица Шарлотта хранила «трогательное воспоминание о нем» — подушку, которую она сама для него вышила. Такая близость с музыкантами была делом не совсем обычным. Когда чета Россини ужинала у Натана на аристократическом приеме незадолго до свадьбы, леди Гренвилл презрительно заметила, что это было «по-моему, первое… появление мадам Россини в приличном обществе». Но композитор и его жена оказались там отчасти для того, чтобы оживить прием. Рассказ Энтони о частном сольном концерте, который Лист давал в 1842 г., проливает свет на то, как Ротшильды получали удовольствие не только от игры, но и от общества самых ярких звезд эпохи романтизма XIX в.

«Интересно было не только слушать самого необычайного исполнителя в мире, — писал он жене, — но и смотреть на него; его длинные волосы иногда падали на лицо, потом он отбрасывал их назад, запрокидывая голову; его дикий взгляд, которым он то и дело обводил присутствующих, словно спрашивая: „Разве я не чудо?“ —

Становилось ясно, что он наслаждается собственной игрой. Дорогая моя, он очень занимателен и словоохотлив в обществе и, несомненно, приятный и милый собеседник».

Музыканты учили и развлекали — и не только своей игрой. В ответ члены семьи с радостью предоставляли своим фаворитам толику финансовой помощи — обычно в виде персональных банковских услуг. Гастроли Иоганна Штрауса-старшего в Англии в 1838 г. частично финансировал Лайонел; после 1842 г. Россини держал свои вклады в парижском банке братьев де Ротшильд; Никколо Паганини с помощью Ротшильдов послал подарок в виде 20 тысяч франков Гектору Берлиозу; а Аделина Патти однажды заняла более 4 тысяч ф. ст. в Парижском доме, когда ездила с гастролями в Аргентину. Даже самый известный антисемит из всех музыкантов, Рихард Вагнер, который демонизировал влияние «еврейства в музыке», можно сказать, держал деньги в банке Ротшильдов: у его второй жены Козимы был счет в Парижском доме. Бенефициарии получали больше привилегий, чем, возможно, сознавали сами: Ротшильды обычно предлагали такие услуги только членам королевской семьи и представителям политической элиты. Таким образом, они подчеркивали ценность своих связей с музыкальным миром; возможно, дружба рождалась из сознания сходства. Точно так же, как миллионера, который «сам себя сделал», почитали благодаря его деньгам, в XIX в. придумали боготворить звезд музыки за их виртуозность. И те и другие часто считались выскочками (к тому же многие из них были иностранцами): к Натану часто относились так же, как к чете Россини на вышеупомянутом ужине. Более того, многие самые одаренные музыканты XIX в. — достаточно вспомнить Мейербера и Иоахима, — как и Ротшильды, пользовались привилегиями еврейской эмансипации.

Литераторы

Музыканты давали частные уроки и концерты. Писатели XIX в., наоборот, писали для растущей публики; предполагалось, что они тем самым освобождаются от традиционных оков частной финансовой поддержки. Однако и литераторы также получали милости Ротшильдов. Самые известные из них — Генрих Гейне и Оноре де Бальзак. Оба они были тесно связаны с Джеймсом в 1830-х — 1840-х гг. (В силу политической значимости аналогичные отношения Лайонела и Дизраэли рассматриваются отдельно, во II томе.)

На первый взгляд удивительно, что богатейший банкир в Париже, поверенный королей и министров, мог иметь что-то общее с кем-то из двух литераторов. В политическом смысле оба считались экстремистами: Гейне выслали из Германии за его либеральные взгляды; до конца жизни он восторженно прославлял революцию и национализм. Бальзак, напротив, был романтиком-консерватором, который в 1831–1832 гг. хотел занять выборную должность как легитимист, сторонник династии Бурбонов. Всю свою жизнь он изображал общество периода Июльской монархии в совсем не лестном свете. В финансовом смысле оба были безнадежны; несомненно, они имели корыстные мотивы для поддерживания хороших отношений с Ротшильдами. Но главное, они периодически выводили Джеймса в своих сочинениях в таком виде, что человек не такой толстокожий давно подал бы на них в суд. Однако, судя по всему, Джеймсу они оба нравились; и если отношения, которые у него с ними завязались, нельзя назвать совершенно чистой дружбой, похоже, к этому он стремился. Вот еще один штрих к пониманию сложной личности Джеймса.

На страницах этой книги уже приводились некоторые весьма проницательные замечания Гейне о природе власти Ротшильдов до и после Июльской революции. Настало время рассказать о взаимоотношениях Гейне с семьей Ротшильд. Племянник гамбургского банкира Соломона Гейне, он, по мнению его матери, должен был стать банкиром; судя по всему, в 1827 г. в Лондоне он познакомился с Натаном — «толстым евреем с Ломбард-стрит, Сент-Суизинс-Лейн». Более того, возможно, Натан был тем самым «знаменитым купцом, у которого я бы охотно поучился тому, как стать миллионером» и который сказал ему, что «у него нет таланта для бизнеса». Однако в 1834 г. у Гейне завязались совсем другие отношения с французскими Ротшильдами. Ходит немало историй, в которых Гейне выступает в роли шута при дворе барона Джеймса. Когда австрийский драматург Грильпарцер ужинал с Гейне (и Россини) у Ротшильдов, он был потрясен: «Было очевидно, что хозяева боялись Гейне, и он эксплуатировал их страх, лукаво подшучивая над ними при каждой возможности. Но недопустимо ужинать у людей, которых ты не любишь. Если ты презираешь человека, тебе не следует у него ужинать. В сущности, после такого наше знакомство не продолжалось».

Отпуская колкие замечания вроде тех, на которые ссылался Грильпарцер, Гейне выставлял Джеймса в виде бестолкового простака и тугодума. «Доктор Гейне, — якобы спрашивал Джеймс, — скажите, пожалуйста, почему это вино называется „Лакрима Кристи“?» — «Все, что вам нужно сделать, — это перевести, — отвечает Гейне. — Христос плачет, когда богатый еврей может себе позволить такие хорошие вина, в то время как столько бедняков страдают от голода и жажды». «Comment trouvez-vous mon chenil?» — говорит Джеймс, приглашая кого-то к себе в гости. «Разве вы не знаете, что chenil означает „псарня“? — вмешивается Гейне. — Если вы такого низкого мнения о себе, по крайней мере не трубите об этом повсюду!» Ротшильд беспокоится из-за того, как грязна Сена, и замечает, что исток реки вполне чист; Гейне отвечает: «Да, месье барон; а я слышал, что ваш покойный отец был честнейшим человеком». Некто выражает желание познакомиться с Джеймсом. «Он только потому хочет с вами познакомиться, — насмешливо замечает Гейне, — что он вас еще не знает».

Такие анекдоты кажутся вполне правдоподобными — ведь в своих статьях Гейне тоже не жалел Джеймса и изображал его в сатирическом ключе. Однако, судя по сохранившейся переписке, их отношения носили другой характер; чем дальше, тем больше Гейне приходилось играть роль скромного просителя и надеяться на великодушное покровительство Джеймса. Одно из самых ранних упоминаний Джеймса встречается в очерке Гейне «Людвиг Бёрне», где он предположил, что развитие Джеймсом рынков капитала сделало его таким же «революционером», как Ришелье и Робеспьера. Хотя подобное сравнение довольно скандально, оно отнюдь не было оскорбительным; наоборот, оно преувеличивало степень влияния Джеймса. Удивительно, но факт: Гейне так волновался из-за тех вольностей, которые он себе позволил, — судя по всему, в очерке он процитировал свою довольно долгую беседу с Джеймсом, — что в виде предосторожности перед публикацией послал корректуру его жене Бетти. «Теперь в ваших руках состав преступления, что внушает мне некоторое беспокойство, — писал он. — Могу ли я появиться у вас? <…> Может быть, вы простите меня с радостной улыбкой. Со своей стороны я осыпаю себя нескончаемыми упреками за то, что говорил — без злого умысла, но в неподобающей манере — о семье, которая таит в себе столько благородства чувств и столько благожелательности».

За несколько месяцев до того Гейне публично отрицал, что является автором язвительных замечаний об устроенном Джеймсом бале, которые приписывались ему газетой «Котидьен». В статьях, выходивших в «Аугсбургер цайтунг» в начале 1840-х гг., он неоднократно делал все возможное, чтобы хвалить Джеймса, проводя сравнения в его пользу с другими банкирами, например с Бенуа Фульдом, и восхваляя его благотворительность. Самые неумеренные, хотя и несколько игривые похвалы Джеймсу встречаются в статье, которая вышла в июне 1843 г. (позже она была включена в «Лютецию»), где Джеймс сравнивался с Людовиком XIV за способность разглядеть талант в других: «Чтобы быть совершенно уверенным в том, что я никого не обижаю, сегодня я сравню месье де Ротшильда с солнцем. Я могу так поступить, во-первых, потому, что мне это ничего не стоит; и, во-вторых, в наше время я вполне могу оправдаться: ведь сейчас все отдают должное месье де Ротшильду в надежде погреться в его золотистых лучах». Через несколько месяцев Гейне удалось уже не просто похвалить Джеймса: издатель Юлиус Кампе послал ему рукопись в высшей степени критической истории Ротшильдов — книги радикального республиканца Фридриха Штайнманна «Дом Ротшильдов: его история и операции». Гейне написал, что рукопись надо конфисковать и что тем самым он лишь отплатил бы за услуги, «которые Ротшильд выказывает мне последние 12 лет, тем более что это можно сделать честно».

Многие критики считали — в то время Гейне относился к Джеймсу очень любезно по причинам главным образом финансовым. Однако до 1845 г. нет записей, свидетельствующих о том, что Джеймс оказывал Гейне какую-либо финансовую помощь, по той простой причине, что до того времени Гейне в такой помощи не нуждался. Именно это, в сущности, и сказано в том абзаце в «Лютеции», который следует за сравнением Джеймса с Людовиком XIV, где Гейне недвусмысленно отрицает стремление примкнуть к орде попрошаек, которая окружает Джеймса: «Если можно говорить по секрету, это неумеренное благоговение весьма печалит бедное солнце, которое не знает передышки от своих обожателей… Я искренне верю, что деньги для него — скорее проклятие, чем благословение; будь у него каменное сердце, он испытывал бы меньше неудобств… Советую всем, кто нуждается в деньгах, идти к месье де Ротшильду; не для того, чтобы взять у него взаймы (сомневаюсь, что просителя ждет успех в этом предприятии!), но чтобы утешиться зрелищем тех несчастий, какие способны причинить деньги».

Джеймс, уверял Гейне, мучается, «потому что у него слишком много денег, потому что все деньги на свете стекаются в его огромный космополитический карман, и потому что он вынужден таскать с собой такую ношу в то время, как к нему постоянно протягивают руки толпы голодающих и воров. И что это за ужасные, что за опасные руки!» Затем Гейне рассказывает анекдот совсем другого рода, в котором простак — он, а Джеймс — мудрец. «Как дела?» — спросил однажды немецкий поэт у г-на барона. «Я схожу с ума», — ответил последний. «Не поверю, — говорит поэт, — пока вы не начнете швырять деньги из окна». Барон перебил его вздохом: «Мое безумие в том и состоит, что я иногда не швыряю деньги из окна».

Однако десять лет спустя, когда Гейне перерабатывал свои статьи для сборника «Лютеция», он сумел добавить (в «Ретроспективном объяснении») своего рода постскриптум к той шутке. Тогда ему повезло; сейчас все по-другому.

«Люди нуждающиеся, которым я намеренно помогал, смеялись надо мной, когда я говорил, что в будущем мне не хватит на мои собственные нужды. Разве не связан я со всевозможными миллионерами? Разве [Ротшильд], генералиссимус всех миллионеров, миллионе-риссимус, не называл меня своим другом? Однако я никогда не мог убедить своих клиентов в том, что этот великий миллионериссимус называл меня своим другом только потому, что я никогда не просил у него денег. Поступи я так, вскоре нашей дружбе настал бы конец. Дни Давида и Ионафана, Ореста и Пилада в прошлом. Бедные болваны, которые хотели моей помощи, думали, что легко получить этот товар у богачей. Они никогда не видели, как видел я, ужасные замки и решетки, на которые заперты их огромные сундуки с деньгами».

Чтобы оценить важность этого заявления, необходимо кое-что пояснить о финансовых обстоятельствах Гейне. До смерти дяди Соломона Гейне в декабре 1844 г. поэт получал от своего богатого родственника ежегодное содержание в размере 4 тысяч марок. В завещании Соломон Гейне оставил поэту единовременную сумму в 8 тысяч марок, но кузен Карл тут же сократил ежегодное содержание вполовину, из-за чего последовала долгая тяжба, которая разрешилась лишь в 1847 г. Именно тогда Гейне впервые начал нуждаться в Ротшильдах не только ради их дружбы, но и ради их денег. Вначале он просто советовался, куда вложить деньги, но по мере того, как ухудшалось его здоровье, отношения все больше приобретали характер благотворительности. В 1846 г. Джеймс привлек Гейне к спекуляции железнодорожными акциями, что принесло ему 20 тысяч франков. На следующий год Джеймс предложил предоставить своему «другу» «режим наибольшего благоприятствования» в новом французском государственном займе. Впрочем, к 1852 г. в интонациях Гейне обнаруживаются явные просительные нотки: «Всякий раз, как фортуна особенно благоприятно улыбалась вашим колоссальным операциям, вы позволяли не только ближайшим друзьям вашего дома, но также и большому ребенку — поэту — откусить от пирога. В этот миг, когда вы снова играете главную роль в огромном предприятии и с победой и прибылью выходите из революционных бурь, я беру на себя смелость напомнить, что я еще не умер, хотя мое состояние едва ли можно назвать „жизнью“».

Когда просьба была удовлетворена, Гейне выражал бурную признательность «за это последнее доказательство вашей доброты… Благословение Божие воистину на вас… всякое общение с вами приносит удачу». Через три года он так же просил Ансельма об акциях в новом австрийском банке «Кредитанштальт»: тогда ему выделили 100 акций. Благодарственные письма Гейне — то льстивые, то смущенные — свидетельствуют о том, что ему трудно было выступать в роли просителя. Меньше чем через два месяца его не стало.

Важную роль в отношениях Гейне с Ротшильдами играла Бетти, жена Джеймса, с которой Гейне в 1830-е гг. изящно флиртовал. Они познакомились в имении Джеймса в Булони; много лет спустя, вспоминая прошлое, Гейне писал о «солнечном дне в Булони, когда вы впервые… окружили меня своим волшебным обаянием». Должно быть, их знакомство состоялось незадолго до 1834 г., когда он послал ей экземпляр своей новой книги «Салон», подписавшись: Ihr ergebener Schutzling («Ваш верный протеже»). Год спустя в письме знакомому он называл Бетти своей «самой первой покровительницей в Париже». Когда он в письмах обещал навестить ее, он неизменно добавлял, что ее «хорошенькое, улыбающееся лицо» «постоянно в его памяти». Гейне не ограничивался только личной перепиской; он восхвалял Бетти в одной из своих статей 1830-х гг., называя «не только одной из самых первых парижских красавиц, но и женщиной, отмеченной интеллектом и глубокими познаниями». Для историка совершенно бессмысленно пытаться определить степень подобного влечения, тем более истинную природу их отношений, по нескольким письменным отрывкам; но они кажутся не просто официальными комплиментами жене покровителя. «Позавчера я случайно обнаружил, — писал Гейне в 1840 г., приложив гранки „Людвига Бёрне“, — что красавица, которую я считал только умной и добродетельной, также обладает большой душой. Барон Джеймс поистине богатейший из людей — но не благодаря деньгам… Уверяю вас, г-жа баронесса, что интерес, какой я питаю к вашему дому, не обычного свойства; и примите мои заверения в полной преданности до конца моих дней». Однако примерно с середины 1840-х гг. их дружба начала блекнуть. Гейне по-прежнему посылал ей свои книги: в 1847 г. — экземпляры «Атта Тролля» и стихотворения под названием «Ангел», которое, возможно, было навеяно ею; в 1852 г. — экземпляр «Романсеро»; через два года — Vermische Schriften, а в 1855 г. — «Поэмы и легенды». Но они мало виделись — возможно, из-за болезни Гейне. Он называл ее «Фомой неверующим»; кроме того, Гейне не одобрял роль Ротшильдов в революционных событиях 1848 г.[117] Вполне вероятно, что их дружбу, как и предвидел Гейне, испортила его потребность в деньгах.

Противоположность отношений с Ротшильдами Гейне и его современника Бальзака бросается в глаза; более того, они словно зеркальные отражения друг друга. В то время как Гейне боялся, что Джеймса могут обидеть его статьи, Бальзак с радостью изображал его в карикатурном виде, убирая лишь самые явные признаки сходства. В то время как Гейне благопристойно флиртовал с женой Джеймса, Бальзак буквально пытался подсунуть ему одну из своих старых любовниц. И в то время, как Гейне мучился, не в силах решить, принимать или не принимать пакеты акций от Ротшильдов, Бальзак с радостью брал у Джеймса в долг и не спешил возвращать деньги. В знаменитом авторском отступлении Бальзак описал встречу Гейне и Джеймса на улице в 1837 г., назвав их «духом и деньгами евреев». Последнее интересовало его больше первого, хотя, с характерным для него эгоцентризмом, он упорно писал фамилию Джеймса неправильно: «Ростшильд».

Джеймс и Бальзак познакомились в Эксле-Бене летом 1832 г. Джеймс сразу же почувствовал симпатию к живому, подвижному писателю, который сочетал в себе плотские аппетиты Байрона с плодовитостью Диккенса. Джеймс сразу же предложил помочь Бальзаку в его замысле посетить Италию: он написал рекомендательное письмо к Карлу и предоставил в его распоряжение своих курьеров. Через несколько месяцев, не получив никаких вестей от Бальзака, Джеймс написал ему сам, напомнив о своем предложении и пригласив его на ужин. В письме он дружески укорял писателя за то, что тот не заглянул к ним после своего возвращения в Париж. Два года спустя в Вене Бальзак воспользовался знакомством, заняв у Соломона 500 франков против векселя, выписанного на имя ничего не подозревающего парижского издателя. Кроме того, похоже, что в ноябре того же года он просил Бетти о какой-то гарантии во время переговоров с другим издателем.

В середине 1840-х гг. отношения Бальзака и Ротшильда были самыми сердечными. В 1842 г. Бальзак предложил Джеймсу билеты на свою провальную пьесу «Надежды Кинолы» (речь в ней, что характерно, шла о кораблекрушении), а два года спустя посвятил комедию «Делец» «Барону Джеймсу де Ротшильду/генеральному консулу Австрии в Париже, банкиру»[118]. В ответ Джеймс переправлял его письма польской графине (Эвелине Ганской), за которой ухаживал Бальзак, и помог ей пройти таможню, когда она приехала в Неаполь. Что еще важнее, в 1846 г. Джеймс предоставил Бальзаку 150 акций новой Северной железной дороги; оплатив первый выпуск, писатель тут же занял у Джеймса 17 тысяч франков, предложив акции в залог. Вскоре он занял еще около 50 тысяч франков, заложив польское имение своей невесты, чтобы купить большой дом на улице Фортуны. В 1846 г., собираясь ехать в Польшу, Бальзак даже просил Джеймса помочь ему устроить его бывшую экономку (и любовницу) на почту, для чего требовалась лицензия. Отчет Бальзака о переговорах стоит процитировать ради того, чтобы понять, что и Джеймсу не чужда была раблезианская ирония:

«Ротшильд… спросил меня, хорошенькая ли она и обладал ли я ею.

— Сто двадцать один раз, — ответил я, — и, если хотите, я ее вам подарю.

— Есть у нее дети? — поинтересовался он.

— Нет, но подарите ей их.

— Простите, но я защищаю только женщин с детьми. — Это был его способ отказаться. Будь у нее дети, он наверняка ответил бы, что не поощряет аморальность.

— Барон, вы в самом деле придираетесь к мелочам! Я — акционер Северной железной дороги! Я выпишу вам вексель, и вы позаботитесь о моем предприятии, как будто это железная дорога с 400 тысячами акций.

— Каким образом? — спросил он. — Если вы заставите меня это сделать, я тем более буду вами восхищаться.

— Вы это сделаете, — сказал я, — иначе я напущу на вас вашу жену, чтобы она лучше за вами присматривала.

Он расхохотался и откинулся на спинку кресла, сказав: „Я сдаюсь только от усталости; дела меня убивают. Выписывайте ваш вексель“.

Я выписал его и отправился навестить мадам Джеймс».

Вероятно, полное собрание своих сочинений, которое он послал Бетти в том же году, Бальзак считал достаточным возмещением за все услуги.

Но, как будет показано ниже, после 1847 г. Джеймс уже не мог себе позволить быть снисходительным по отношению к своим должникам, какими бы мелкими и незначительными ни были взятые ими суммы и как бы его ни забавлял сам должник. В октябре 1840 г. Бальзак, укрывшийся в имении Верховня, с ужасом узнал от матери, что Ротшильды отказались принять чек на 2500 франков, выписанный ему другим банкиром. Решив, что Джеймс намерен потребовать ко взысканию 17 тысяч франков, которые он был должен, и боясь, что он будет вычитать деньги из всех новых переводов, получаемых Бальзаком, писатель попытался грубо смошенничать: вместо того чтобы деньги выплачивались ему, он договорился о том, чтобы 31 тысячу франков выплатили его матери, причем указал в документах ее девичью фамилию. Очевидно, обман раскрылся, и в феврале 1849 г. Бальзак попытался перевести очередной платеж за акции Северной железной дороги при помощи чека, выписанного другим банкиром. «Вы и понятия не имеете, — раздраженно писал он матери в марте того же года, — как сильно сковывает меня долг в 17 тысяч франков Ротшильду], как он затрудняет все мои передвижения». Не то чтобы Бальзак принимал дело близко к сердцу, — хотя он был настоящим транжирой, он всегда понимал точку зрения кредитора. «Ротшильд, — объяснял он, — как бобр после грозы, должен заниматься латанием дыр, причиненных катастрофами 1848 года всем его финансам». Летом 1850 г., когда Бальзак вернулся в Париж, возобновилась нормальная выплата процентов: 11 июня, всего за два месяца до смерти, Бальзак договаривался с Ротшильдами о приобретении 100 акций Банка Франции. За его гробом, вместе с Виктором Гюго, Александром Дюма и массой парижских литературных поденщиков и литераторов, как будто спрыгнувших со страниц «Человеческой комедии», шел Джеймс. Тридцать два года спустя Ротшильды оказали Бальзаку еще одну, последнюю, услугу, когда купили у его вдовы дом на улице Фортуны вдесятеро дороже первоначальной покупной цены.

Современные ученые-литературоведы часто спорят о том, служил ли Джеймс прообразом для вымышленного Бальзаком барона Нусингена. Они указывают на очевидные различия: так, Нусинген называется выходцем из Эльзаса, он сын выкреста, у него нет братьев, он слишком стар (в 1829 г. ему шестьдест лет), чтобы быть Джеймсом, у него только одна дочь и так далее. Однако сам Бальзак в 1844 г. признавался будущей жене, что Джеймс — «верховный барон финансового феодализма» — является «Нусингеном до мозга костей и даже больше». При внимательном прочтении соответствующих отрывков ясно видно, как много в Нусингене от Джеймса. Ни один другой финансист того времени так не подходит на роль прототипа; пусть Нусинген и вымышленный персонаж, он настолько похож на Джеймса де Ротшильда, что Бальзак ни за что не мог бы создать Нусингена, не будь он знаком с Джеймсом.

Впервые Нусинген появляется в «Отце Горио» (1834–1835) как муж одной из двух эгоистичных дочерей обедневшего «вермишельщика» Горио. Он — «банкир немецкого происхождения, который стал бароном Священной Римской империи», говорит с ярко выраженным немецким акцентом… и живет на улице Сен-Лазар, в доме «в пошлом стиле, с тонкими колонками, с дешевыми портиками, со всем тем, что в Париже зовется „очень мило“, — типичном доме банкира, со всяческими затеями, с гипсовой лепкой и с мраморными мозаичными площадками на лестнице». В этом первом эпизоде — как и во втором, в «Истории величия и падения Цезаря Бирото» (1833–1837), — Нусинген изображается грубым и безжалостным дельцом. Когда обанкротившийся парфюмер Бирото с трудом добивается у него аудиенции — снова описаны «великолепная лестница» и «роскошные апартаменты», — его подвергают оскорбительному допросу и переправляют к другому банкиру, дю Тийе, который на самом деле и стоял за его падением. И снова Бальзак подчеркивает ужасный французский язык Нусингена: «Проницательный барон, чтобы уметь изменять своему слову, данному хорошо, но плохо сдержанному, сохранил ужасное произношение немецких евреев, которые льстят себе, что они умеют говорить по-французски».

Намеки на мошенничество содержатся в повести «Банкирский дом Нусингена» (1837–1838), в которой обсуждаются происхождение и способы ведения дел Нусингеном. Ключ к успеху Нусингена, намекает Бальзак, — череда фиктивных банкротств, когда он заставляет своих кредиторов принимать в уплату обесцененные акции. Проделав так в 1804-м, а затем в 1815 г., он готов приступить к осуществлению своего третьего и самого амбициозного плана, мошенничества за счет (в числе прочих) молодого аристократа и вдовы и дочерей одного эльзасского банкира, у которого он нажил свое первое состояние. Естественно, понимая, что бросает тень на репутацию, Бальзак старается избавиться от сходства своего персонажа с Ротшильдом. Так, Нусинген называется сыном «какого-то еврея, который крестился… из тщеславия», и, как говорят, «втайне завидует братьям Ротшильд». И все же сходство бросается в глаза: например, во второй мошеннической операции он скупает ценные бумаги перед сражением при Ватерлоо. Описание внешности Нусингена также весьма характерно: «…коренастый и тучный, грузный, как мешок, невозмутимый, как дипломат. У Нусингена тяжелая рука и холодный взгляд рыси. У него не показная, а глубокая проницательность: он скрытен и нападает врасплох». Сам размер финансового влияния Нусингена также наводит на определенные мысли: «Он — гений всеобъемлющий. Этот финансовый кит готов продать депутатов правительству и греков — туркам. Коммерция для него… — сумма разновидностей и единство разнообразий». В одном месте Бальзак даже сравнивает своего Нусингена с Наполеоном — как в свое время сравнивали Натана. О сходстве недвусмысленно свидетельствует и фраза о том, что пэром и великим офицером ордена Почетного легиона его сделала Июльская революция. Последний знак отличия Джеймс в самом деле получил от Луи-Филиппа.

Главного персонажа в повести «Банкирский дом Нусингена», конечно, нельзя назвать реалистическим портретом Джеймса де Ротшильда. Прежде всего, повесть — сатира на изменчивые финансовые рынки 1830-х гг., которые персонаж доводит до абсурда. «Мораль» повести в том, что «должник сильнее, чем кредитор», а в самом запоминающемся абзаце приводятся «истинные принципы золотого века, в котором мы живем». Становится понятно, почему «левые» после смерти Бальзака стремились провозгласить его своим: «Некоторые самовольные акты считаются преступными, если отдельный человек совершает их в отношении своего ближнего. Но они теряют преступный характер, если направлены против массы людей, подобно тому как капля синильной кислоты становится безвредной в чане воды».

В повести «Банкирский дом Нусингена» барон появляется не в последний раз. В романе «Блеск и нищета куртизанок» (1838–1847) Бальзак показывает его совсем в другом свете. Там Нусинген — пресытившийся старик, влюбившийся в куртизанку, которую он мельком увидел в Венсенском лесу. Эстер — любовница безнравственного и тщеславного Люсьена Шардона, порабощенного Вотреном, похожим на Мефистофеля гением преступного мира; все трое стремятся вытянуть из влюбленного Нусингена три миллиона франков. Бальзак снова пользуется случаем, чтобы со своей романтической точки зрения покритиковать капитализм: «…всякое состояние, быстро составленное, является делом случая, следствием открытия либо узаконенного воровства… Конституция 1814 года провозгласила господство денег; преуспеяние тем самым становится верховным законом атеистической эпохи». Однако опять примечательно, сколько здесь неожиданно возникает аллюзий с Ротшильдом. Нусинген называется «Людовиком XIV от биржи». Более того, роль Нусингена как покровителя Бальзак описывает словами, которые почти точно совпадают со словами Гейне в «Лютеции» (настолько, что можно заподозрить писателя в плагиате): «Г-н Нусинген, банкир, и только банкир, лишенный, как и большинство его собратьев, какой-либо изобретательности вне круга своих расчетов, верил лишь в реальные ценности. У него хватало здравого смысла при помощи золота обращаться к знатокам во всех областях искусства и науки, приглашая лучшего архитектора, лучшего хирурга, самого тонкого ценителя живописи и скульптуры, самого искусного адвоката, как только ему требовалось построить дом, позаботиться о здоровье, приобрести какие-либо редкости или поместья».

Стоит также заметить, что в последнем произведении Нусинген изображен гораздо более сочувственно — возможно, на это повлияла крепнущая дружба Бальзака и Джеймса. Нусинген понимает, что выставляет себя на посмешище: «Если счастье — единственное оправдание для влюбленного старика, согласитесь, что я играю смешную роль». После того как куртизанка с презрением отвергает его ухаживания, он с достоинством отвечает ей в изящном и трогательном письме — на безупречном французском языке.

Позже Нусинген ненадолго появляется в «Дельце» (1845) и «Кузине Бетте» (1846): здесь он — последняя надежда доведенных до отчаяния заемщиков вроде Максима де Трая, расточителя Дероша, похожего на самого Бальзака, и барона Юло, бедного чиновника-бонапартиста, которому нужно приданое для дочери. К тому времени крайности его собственного финансового положения, очевидно, занимали в мыслях писателя первое место; таким образом, посвящение Джеймсу книги о кредиторах с сомнительной репутацией накануне собственной просьбы Бальзака о финансовой помощи можно считать своеобразной шуткой. Даже сумма, которую Юло пытается занять у Нусингена, почти равна той сумме, которую Бальзак занял у Джеймса в том же году, когда вышла «Кузина Бетта». Историки обычно не склонны приводить литературные произведения в качестве доказательства; но, если искусство так хорошо имитирует действительность и в процессе проливает немного света на покрытую мраком личную жизнь такого человека, как Джеймс де Ротшильд, жаль было бы не обращать на это внимания.

Глава 13

Ртуть и Гикори (1834–1839)

…не понимаю, почему, если мы просим вас пока не делать то или другое… именно это и случается, ведь каждый должен понимать, что лучше всего там, где он живет.

Джеймс — английским племянникам, октябрь 1836 г.

Разработанная Ротшильдами система эмиссии и торговли европейскими государственными облигациями оказалась необычайно выгодной. Кроме того, благодаря ей у семьи появлялся реальный рычаг политического давления. Однако у системы имелись свои границы. В 1830-е гг., когда Ротшильды попытались распространить свое влияние на новые регионы, они столкнулись с трудностями. Историк, обладающий преимуществом «взгляда из будущего», понимает, что одним из крупнейших упущений того периода была неудачная попытка основать прочную и надежную базу Ротшильдов в Соединенных Штатах Америки. Для того чтобы разобраться, почему этого не произошло, необходимо распутать сложный узел проб и ошибок, который коренился в крайне нестабильных финансах Испании и Португалии. Дело в том, что путь, который вел Ротшильдов в Северную и Южную Америку, начинался именно там.

Иберийские дилеммы

В то время как вся Европа была охвачена революциями, на Пиренейском полуострове бушевали династические гражданские войны. На первый взгляд противоречия были идеологическими: как и в других местах, там противостояли ультраконсервативные клерикалы, умеренные конституционные либералы и более радикальные демократы. Однако по сути политика Испании и Португалии в 1830-е — 1840-е гг. имела больше общего с Войной Алой и Белой розы. С точки зрения банкира, нет ничего априори плохого в гражданской войне, которая ведется в чужой стране. Как и в любых войнах, гражданским войнам требуются деньги, а если к тому же внутренняя система налогообложения находится в беспорядке, деньги приходится занимать. Хотя Ротшильды были осторожнее других банкиров, они выразили и готовность, и желание ссудить деньги любой стороне, которая, по их мнению, одержит победу — как в Португалии, так и в Испании. Их главной заботой на первом этапе участия было не допустить втягивания в конфликт других держав. Ротшильды давно боялись общеевропейской войны как страшного сна. К счастью для них, до общеевропейской войны дело не дошло, хотя косвенно в дела Пиренейского полуострова стремились вмешиваться и Великобритания, и Франция, и Австрия. Настоящей проблемой можно считать то, что в отсутствие решительной зарубежной интервенции гражданская война на полуострове никак не завершалась. Следовательно, в конце 1830-х гг. проценты по займам, взятым всего несколько лет назад, уже не выплачивались. В результате испанские и португальские облигации в 1830-е гг. играли на рынке облигаций ту же роль, что и латиноамериканские облигации в 1820-е гг.: Джеймс недвусмысленно (и неоднократно) называл их «мусором».

Совпадение не случайно. Более ранние события в Латинской Америке не только ускорили возвращение в Европу закоренелых смутьянов вроде дома Педру; они также в целом ослабили финансовые системы Португалии и Испании, которые сильно зависели от доходов, получаемых с заокеанских владений. Таким образом, Португалия и Испания были не просто политически нестабильны; во многом то же самое можно было сказать и о Франции, где после 1830 г. казалась возможной такая же династическая междоусобица. Проблема Пиренейского полуострова заключалась в хронической национальной несостоятельности. Получить прибыль в двух странах, которые то и дело балансировали на грани банкротства, оказалось не так легко, как вначале думали самые оптимистически настроенные Ротшильды.

Из двух историй менее сложной является португальская; кроме того, она оказалась менее выгодной. Как мы помним, в 1820-е гг. Натан вкладывал средства в Португалию и ее «дочернюю» Бразилию, устроив для обеих стран займы; он не беспокоился, зная, что там — традиционная сфера интересов Великобритании. Попутно он, сам того не подозревая, ссужал деньги обоим участникам будущей гражданской войны: Мигелу, чей переворот он поддержал в 1828 г., и его брату Педру, бразильскому императору и отцу Марии II, королевы Португалии, свергнутой Мигелом. В апреле 1831 г. Педру вынужден был отречься от бразильского престола в пользу своего сына; он сразу же отплыл во Францию, намереваясь посадить свою дочь на португальский престол. По не вполне понятным причинам французские либералы (и некоторые британские виги) решили, что Педру — родственная душа, что отводило Мигелу роль португальского Карла X. Таким образом, Педру без труда получил деньги в Париже и армию в Лондоне и в июле 1832 г. смог захватить власть в Порту. Однако в отсутствие народной поддержки ему удалось одержать верх над Мигелом лишь в мае 1834 г. Главным образом, победы он добился благодаря помощи, полученной от английского капитана Чарльза Нейпира. Через четыре месяца Педру скончался; он прожил ровно столько, чтобы восстановить на престоле свою дочь.

Однако на том политические трудности Португалии не закончились. Найти Марии подходящего мужа оказалось труднее, чем ожидалось, когда ее первый консорт, герцог Лейхтенбергский, умер через четыре месяца после свадьбы, а его преемника — Фердинанда Саксен-Кобургского, племянника короля Бельгии, — нашли только в 1836 г. Что еще серьезнее, сторонники Марии вскоре раскололись на две соперничающие фракции: умеренных «чартистов» (сторонники конституции 1826 г.) и более радикальных «сентябристов», которые мечтали вернуть более либеральную конституцию 1822 г. Вскоре после брака Марии и Фердинанда последняя фракция захватила власть насильственным путем. Чартисты попытались сделать то же самое в 1837 г. и добились успеха пять лет спустя. В 1846 г. произошла еще одна революция, вызвавшая на следующий год англо-испанскую интервенцию.

Ротшильды наблюдали за гражданской войной в Португалии со смешанными чувствами. Им не хотелось упускать новое выгодное дело, но они беспокоились из-за возможной эскалации конфликта. К 1832 г. Джеймс начал в виде пробы принимать участие в операциях испанского финансиста Хуана Альвареса Мендисабаля, который годом ранее разместил в Париже заем на 2 млн ф. ст. для Педру. Это была азартная игра: хотя Педру негласно поддерживали и Великобритания, и Франция, нельзя было списывать со счетов и Мигела, которого поддерживала Австрия. Более того, Мигелу в том же году удалось договориться в Париже о займе в 40 млн франков. Вот почему Джеймс с самого начала испытывал такой пессимизм по отношению к «португальскому мусору». Он считал, что только гарантии со стороны Великобритании и Франции способны превратить португальский заем в «выгодное дело»; однако проницательный Палмерстон таких гарантий не давал. Поэтому вполне разумно предположить, что в 1835 г., когда Джеймс и Натан разместили заем в 4 млн ф. ст. для восстановленной в правах Марии II, они сознательно торговали тем, что в наше время называют «мусорными облигациями». Хотя Педру умер, а Мигел находился в ссылке, вероятность того, что Португалия будет и дальше выплачивать проценты по этим облигациям, была низкой. Тех, кто покупал эти облигации, Джеймс считал, мягко говоря, наивными людьми. «У нас есть множество ослов, которые покупают это дерьмо», — откровенно сообщал он Натану в начале апреля. Трехпроцентные облигации, которые Ротшильды выпустили по 67,5, какое-то время пользовались спросом, но через несколько месяцев они резко упали в цене, так как обстановка в Лиссабоне по-прежнему была нестабильной. За год облигации упали до 55, а к 1839 г. они шли всего по 25. Позже Джеймс объяснял, почему Ротшильды все же приняли участие в выпуске этих облигаций: они были «единственной вещью, на которой можно играть и спекулировать, ибо что можно получить на французской ренте? Ничего. Поэтому сейчас мир спекулирует этим мусором. Можно вести с ними азартную игру, но держать их у себя нельзя». Иными словами, эти высокодоходные облигации никогда всерьез не рассматривались в качестве активов для долгосрочных инвестиций. Они были чисто спекулятивными.

Трудность при продаже «мусора» заключается в том, что, когда прекращается выплата процентов, некоторые наивные инвесторы — или неудачливые спекулянты — неизбежно останутся с большими пакетами на руках; едва ли такие неудачники сохраняют высокое мнение о первоначальном продавце. Ради спасения своей репутации и, следовательно, своей способности успешно размещать облигации в будущем Ротшильды были заинтересованы в том, чтобы Португалия избежала дефолта. Уже в марте 1835 г. Джеймс испуганно предлагал, чтобы Ротшильды «послали кого-нибудь туда [в Лиссабон] за два месяца до срока выплаты процентов, чтобы помочь правительству. Мы слишком глубоко завязли в этом деле, чтобы не оказать им посильную помощь». В мае стало очевидно: даже после смены министра финансов в стране не хватит наличных денег, чтобы выплатить причитающиеся годовые проценты. «По-моему, платить проценты придется нам, — мрачно заключал Джеймс. Однако недостатком такого шага было то, что держатели облигаций могли „привыкнуть к мысли, что вам [всегда] придется протягивать руку помощи и в конце концов вам уже не удастся отступить“».

Однако, как оказалось, предложение Натана выдать 1 млн фунтов авансом было отвергнуто в пользу более щедрого предложения Гольдшмидта, после чего Лондонский и Парижский дома Ротшильдов в отместку начали продавать португальские облигации. «Сейчас нам не с руки поддерживать рынок, поскольку в португальские дела вмешались другие, — злорадствовал Лайонел, сидя у смертного одра отца во Франкфурте. — Мы можем скупать неликвид по сниженной цене, учитывая лишь нашу собственную прибыль». Джеймс был вне себя, узнав о поведении португальского правительства: «Жалкий португальский министр хочет перегрызть горло собственному кредиту, чтобы невозможно было хотя бы с какой-то уверенностью объявить, что проценты будут выплачены, поэтому он притворяется, будто хочет перенести остаток на следующий год». «От ваших португальцев у меня поднялась температура, — писал он в Лондон в декабре 1836 г. — Еще никогда в жизни я так не расстраивался. Эти люди — самые отъявленные отбросы общества». Теперь он считал своей единственной целью «убедить публику в том, что они… определенно решили покончить с кредитом и что мы, с нашей стороны, делаем все, что в наших силах, чтобы этому помешать». «Мы должны выйти из этого дерьма как можно скорее, — повторял он на следующий день, — потому что здесь мы имеем дело с крайне недостойными людьми и с министром, который спекулирует на страданиях своей родины».

Однако, когда та же проблема возникла в 1837 г., у Лайонела не оставалось иного выхода, кроме как снова предложить выручить правительство: в конце концов, облигации, по которым подходил срок выплаты процентов, два года назад выпустили сами Ротшильды. И Джеймс понимал, что у них единственный выход — еще один краткосрочный заем. Тем более после женитьбы Фердинанда на Марии на сцену вышли старые друзья Ротшильдов, Саксен-Кобурги. В 1837 г. стратегия Ротшильдов заключалась в том, чтобы сделать Лиссабону еще одну, последнюю, инъекцию наличными, «чтобы никто не мог сказать, что Ротшильды не платят по кредиту», а затем выйти из игры. Даже эта попытка минимизации ущерба не имела успеха, что привело к долгому и в высшей степени неприятному судебному разбирательству с правительством Португалии[119]. Лайонел стремился логически обосновать случившееся: пусть португальские облигации упали с 75 до 25, но «наше имя еще не потеряно». Его дядю такие доводы не убеждали. «Не желаю больше тратить деньги на этот мусор», — примерно таким было его последнее слово на тему Португалии. Последующие попытки заинтересовать Ротшильдов португальскими финансами всякий раз наталкивались на твердый отказ. И конкуренты не позволяли им забыть о фиаско. В 1846 г., когда за займом обратились к Бэрингам, один из партнеров настоятельно не советовал участвовать в займе на том основании, что «португальский кредит запятнан из-за ненадлежащего управления им евреями и спекулянтами… и отношение к нему нежелательно для любого банкирского дома, который желает оставаться на хорошем счету».

В политическом смысле Испания не очень отличалась от своей соседки, хотя в экономическом смысле она могла предложить больше, чем Португалия. И в этой стране в основе конфликта лежали династические разногласия. Применим ли в Испании салический закон — правило престолонаследия, по которому предпочтение отдавалось мужской линии? Если да, то законным наследником Фердинанда VII считался его брат Карлос. По мнению других, трон следовало передать его единственному ребенку, Изабелле, рожденной в 1830 г. С формальной точки зрения позиция Изабеллы была сильнее: хотя салический закон приняли в 1713 г., в 1789 г. Карлос IV ограничил его, хотя и тайно, подписав так называемую Прагматическую санкцию. Фердинанд из предосторожности решил предать дело огласке за пять месяцев до рождения дочери. С другой стороны, в 1832 г., когда он заболел, стало очевидно, что его брату Карлосу хватит силы (если не прав), чтобы оспорить правомерность притязаний Изабеллы; он вынудил свою мать Марию-Кристину временно приостановить действие Прагматической санкции. После неожиданного выздоровления Фердинанда Карлос вынужден был бежать в Португалию, но гражданская война стала неизбежной. В сентябре 1833 г., когда король неожиданно умер, Карлос объявил, что не собирается признавать регентство Марии-Кристины; через десять месяцев, вернувшись в Испанию, он начал собирать вокруг себя сторонников. Как и в Португалии, династический спор имел идеологическую окраску: Карлос был испанским домом Мигелом, реакционным «злым дядей», в то время как его невестка Кристина (после первоначального заигрывания с реформаторами абсолютизма в лице Сеа Бермудеса) объединилась с «умеренными» либералами вроде Мартинеса де ла Росы и тем самым получила временную поддержку со стороны более «прогрессивных» демократов, которые грезили о революции 1820 г. Кроме того, война имела и религиозную подоплеку: хотя сторонники Карла были сильнее всего в Наварре и Стране Басков, Изабелла больше импонировала бюрократам в Мадриде и финансистам в главных коммерческих центрах страны.

Для того чтобы предложить помощь правительству молодой королевы, имелись четыре причины. Как и в случае с Португалией, можно было получить прибыль за короткий срок, продавая новые, высокодоходные облигации инвесторам, которым надоели «скучные», предсказуемые консоли и рентные бумаги; но, разумеется, такие облигации можно было с такой же легкостью выпустить для дона Карлоса. Решение поддержать Изабеллу отчасти было дипломатическим. Четверной союз 1834 г. между Великобританией, Португалией, Испанией и (позже) Францией как будто требовал недвусмысленной зарубежной поддержки для режима Изабеллы со стороны двух держав, которые по традиции оказывали наибольшее влияние на Пиренейском полуострове. Однако еще важнее, что Испания (в отличие от Португалии) обладала активами особого рода, которые оказались весьма привлекательным обеспечением для любых займов, чтобы Ротшильды им заинтересовались. Речь идет о ртутном месторождении Альмаден к западу от Сьюдад-Реаль. В то время Альмаден был почти единственным (одним из двух главных) источником ртути в мире. На протяжении трех с лишним столетий ртутные копи играли центральную роль в международной денежной системе благодаря применению ртути для обогащения латиноамериканских серебра и золота. Уже один этот фактор делал ртутное месторождение привлекательным для банкиров. Но самым важным было то, что по традиции испанское правительство продавало права на разработку копей и на продажу продукции частным компаниям. Так, в XVI в. ртутные копи были отданы в залог аугсбургскому банку Фуггеров. Естественно, на протяжении почти всей гражданской войны месторождение охранялось войсками Изабеллы. Наконец, несмотря на резкое сокращение своих американских владений, Испания по-прежнему поддерживала выгодные для нее торговые связи с оставшимися колониями, особенно с Кубой и Филиппинами. Куба также представляла интерес для Ротшильдов благодаря ее важному месту в торговле табаком.

С другой стороны, любым финансовым операциям с Испанией сопутствовали три трудности. Первой и самой главной была неразбериха, порожденная длительной и безрезультатной гражданской войной. Лишь в 1839 г. — через полгода после смерти Фердинанда — сторонники Карлоса были наконец побеждены. В тот период в Мадриде неоднократно менялось правительство: верх поочередно одерживали «умеренные» и «прогрессисты» (как эти фракции называли себя позже). Последние стояли на антиклерикальных позициях и требовали предоставить больше прав парламенту. Еще больше дело осложнялось из-за роста политического влияния ведущих полководцев. Один из них, генерал Бальдомеро Эспартеро, которого поддерживали «прогрессисты», всего через год после того, как он привел партию Марии-Кристины к победе, заставил ее отречься от престола. В свою очередь, Эспартеро свергли в 1843 г., годом позже заменив его соперником, генералом Нарваэсом, который председательствовал в течение десяти лет гегемонии «умеренных» до еще одной революции в 1854 г.

Второй довод против помощи этой нестабильной стране представляли облигации, выпущенные при либеральном режиме 1820-х гг., так называемые «кортесы», то есть парламентские облигации, которые король Фердинанд после подавления революции отказался оплачивать в срок. По закону, принятому в 1831 г., выплата процентов по этим облигациям официально «откладывалась» на 40 лет, что служило слабым утешением для инвесторов, которые их приобрели. Английские держатели облигаций-«кортесов» выступали против новых выпусков испанских ценных бумаг на Лондонской фондовой бирже до тех пор, пока не договорятся о более выгодных условиях. Дальнейшие события показали, как трудно было восстановить международное доверие к Испании, когда воспоминания о дефолте были еще свежи. Наконец, так называемые «северные дворы», то есть Австрия, Россия и Пруссия, поддерживали дона Карлоса активнее, чем Мигела. Хотя Меттерних не мог угрожать прямым военным вмешательством, он все же способен был оказать значительное дипломатическое влияние на события в Испании.

Учитывая все эти факторы, вначале Ротшильды не хотели действовать в Испании в одиночку. Уже в декабре 1830 г. Джеймс и Натан вошли в своего рода «спящее» товарищество (за 2,5 % комиссии с продаж) с компанией, которая в том году брала в аренду месторождение в Альмадене. Предполагалось, что это станет первым шагом к более серьезному вмешательству. «Когда настанет такое время, что правительство захочет сдать его в аренду, — писал Джеймс брату, — ты будешь в нужном месте и точно узнаешь, кто все клиенты, сколько можно продать, и тогда тебе будет гораздо легче сделать предложение на всю сумму». Как оказалось, Джеймс был сторонником более сомнительного варианта: он предлагал Ротшильдам разделить все испанские финансовые операции с консорциумом парижских банкиров, возглавляемым испанцем Агвадо. Это обеспечивало необходимый камуфляж для спекулятивных операций существующими испанскими ценными бумагами (так как облигации-«кортесы» по-прежнему продавались, хотя и упали до 30); но сделка лишала Ротшильдов свободы маневра, поскольку обязывала обсуждать новые операции с испанским правительством. К лету 1833 г., когда крупная операция с табаком зашла в тупик, Лайонел считал договор с Агвадо и его партнерами скорее обузой, чем помощью.

Споры из-за того, увеличить или уменьшить участие в испанских делах, вызывали в семье больше разногласий, чем любой другой вопрос, какой приходилось обсуждать Ротшильдам до 1848 г. Не будет большим преувеличением сказать, что споры угрожали разрушить партнерство между пятью домами. Очевидно, Натан стремился играть более крупную и независимую роль в испанских финансах. Его позицию последовательно поддерживал его племянник Ансельм, а также — хотя и не так последовательно — Лайонел. Джеймс без конца колебался. Он то представлял все преимущества такого шага, а на следующий день видел в нем одни лишь риски: «В этой стране можно получить большую прибыль, но, с другой стороны, можно… потерять репутацию» — вот слова, которые Джеймс повторял в течение 1830-х гг. «Вам известно, милый папочка, каков он [Джеймс], — раздраженно писал Лайонел. — Только что он за, а в следующую минуту — уже против операции». В отличие от собственного сына Соломон в целом был против прямого — точнее, открытого — участия, главным образом из-за сильного давления, которому его подвергал Меттерних. Но и Соломон колебался. «Будьте так добры и прочтите письма дяди Соломона, — язвительно просил Лайонел отца в марте 1834 г., — в первом он за Испанию, во втором против, в третьем за».

Похоже, изначально Натан стремился заключить нечто вроде договора на старые «кортесы» в качестве прелюдии к новому испанскому займу. Однако все испанские участники переговоров, с которыми имели дело Ротшильды, тщательно избегали взятия на себя каких-либо обязательств по данному вопросу. После особенно сложных и длительных переговоров Натан решил не обращать внимания на предостережения Меттерниха, австрийского посла Аппоньи, российского посла Поццо и трех французских министров (Бройля, Риньи и Сульта) — все они настоятельно рекомендовали Ротшильдам не связываться с Испанией[120]. Несмотря на оговорки Джеймса и Лайонела, которые по-прежнему настаивали по крайней мере на совместной и желательно анонимной операции с парижским консорциумом, 18 апреля Натан в одностороннем порядке предложил выдать испанскому правительству заем в 15 млн франков, чтобы оно могло в конце июня выплатить проценты по неотсроченным облигациям. Он так и не получил прочной гарантии со стороны Мадрида, что облигации-«кортесы» будут ревальвированы; пришлось довольствоваться пустым обещанием, что вопрос будет поднят на заседании парламента. Не получил он и никакого обеспечения под свою ссуду, когда 7 июня в Париже был подписан договор с послом Испании и представителем Банка Сан-Фернандо. Как язвительно заметил герцог Веллингтон, настроенный в пользу Карлоса, Ротшильды теперь поистине «в лодке»; и, как предсказывали Меттерних и другие, «лодка» почти сразу же пошла ко дну. Учитывая печально известную череду дефолтов Испании, неудивительно, что решение Натана принять участие в испанских финансах вызвало сатирические комментарии. На двух карикатурах Натан изображается в виде «еврея-пирожника», который стоит у своей любимой колонны и продает рисовые пироги с надписью «Заем» (см. ил. 13.1 и 13.2). «Кому кусочек? Кому кусочек?» — гласит надпись на первой карикатуре. «Горячие! Свежие! Не обожгите пальцы! Пирогов много, но таких, как у меня, больше нет!» Из кармана торчит вексель с надписью «Испания». На второй карикатуре «пирожник» стоит с лотком под мышкой. Пироги распроданы. «Рисовые пироги разошлись прекрасно — надеюсь, они понравятся моим покупателям — я испеку еще».

13.1. Неизвестный автор. № 1. Политика Сити — еврей-пирожник: кому кусочек? (1834 или 1835)

Понять, почему Натан так поступил, непросто. Возможно, его (вместе с Ансельмом) успокоило заявление Четверного союза о том, что опасность гражданской войны ослабеет, хотя ничто не указывает на какие-либо официальные шаги в том направлении со стороны Палмерстона; наоборот, представитель Палмерстона в Мадриде, Чарльз Вильерс, возмущенно обвинял Натана в том, что он «погубил» испанское правительство «невыгодными условиями». Скорее всего, Натан хотел опередить таких конкурентов, как Томас Уилсон или Агвадо, и утвердиться самому (или утвердить Джеймса) на роль «придворного банкира» Марии-Кристины, предвидя крупный новый заем и реструктуризацию после того, как, наконец, соберутся кортесы. Очевидно, он собирался конвертировать старые облигации-«кортесы»; возможно, он также надеялся на краткосрочную спекулятивную прибыль, решив, что объявление о займе, предоставленном Ротшильдами, вызовет резкий рост котировок. Один (судя по всему, враждебно настроенный) австрийский дипломат вспоминает, как Натан говорил: «Я должен предоставить его [заем], потому что, если этого не сделаю я, это сделает кто-нибудь другой». Каким бы ни был его мотив, заем оказался безрассудным шагом, не характерным для Натана. Как и предвидели Джеймс, Лайонел и Ансельм, другие французские банки тут же подали на Джеймса в суд на том основании, что Натан действовал без соответствующего подхода к договору консорциума. Только предложив Агвадо новый договор, по которому будущий заем предлагалось разделить, Джеймс сумел избежать дорогостоящего поражения в суде. Кроме того, обещание испанского правительства представить вопрос об облигациях, платеж по которым был отсрочен, на заседании нового парламента не удовлетворило Комитет Лондонской фондовой биржи. И в Париже замысел Натана не убедил рынки: в конце июня испанские облигации резко упали в цене. Что еще хуже, как только были выплачены 15 млн франков, в Мадриде назначили нового министра финансов, который через месяц отказался исполнять договорные обязательства, утверждая, будто Ротшильды обещали ссудить сумму вдвое больше; и о таком исходе Натана тоже предупреждали заранее.

13.2. Неизвестный автор. № 2. Политика Сити — еврей-пирожник. Рисовые пироги разошлись прекрасно (1834 или 1835)

Наверняка неизвестно, почему министр Торено, о котором идет речь, стал, по выражению Джеймса, «врагом». Отчасти он реагировал на давление изнутри — его призывали иметь дело с испанскими банкирами вроде Ардуина, с которым он договорился об альтернативном займе в размере 4 млн ф. ст.; что еще важнее, Торено настаивал на резком «сокращении» существующего испанского государственного долга — на реструктуризации, которая понизила бы номинал испанских облигаций на 75 %. Последний шаг Ротшильды приравняли к «заявлению о неплатежеспособности». Еще больше усугубило ситуацию то, что назначение Торено совпало с возвращением в Испанию дона Карлоса и эпидемией холеры в Мадриде. После того как Аппоньи, посол Австрии в Париже, обнародовал страшные прогнозы того, чем может кончиться вмешательство Франции, выступавшей против Карлоса, цена испанских облигаций рухнула, вызвав ряд самоубийств и угроз убийства на Парижской бирже. Хотя Ротшильды принимали участие в продаже, они не могли рисковать полномасштабной финансовой «войной» с Торено. Они понимали, что для них самое главное — вернуть как можно больше из 15 млн франков Натана, пусть даже в виде «этих вонючих [облигаций], с которыми он обанкротится». Как выразился

Джеймс, последовала «полная неразбериха». Происходящее очень четко высветило границы финансовой власти Ротшильдов, которым противостояло правительство, не боявшееся международного рынка облигаций. «Я хочу, чтобы вы объявили одно: что мы получим назад свои деньги, а больше я от вас ничего не прошу», — умолял Джеймс представителя Испании. «Мой срок окончился, — отвечал последний. — Меня отзывают». Тщетно Джеймс обращался к послу, к французскому правительству и к самому Торено. «Мой милый Натан, — заявил Торено, намекая на главную слабость Ротшильдов, — у нас нет армии, чтобы заставлять правительство делать то, чего оно делать не хочет».

Помимо всего прочего, Ротшильдам всегда недоставало непосредственных сведений об испанских делах: никто из них не посещал Мадрид, и до июля у них там не было преданного служащего, работавшего на полную ставку. Это объясняет, почему в августе

1834 г. решено было послать туда Лайонела (в сопровождении юриста Адольфа Кремьё), чтобы заключить с Торено своего рода личное соглашение. Искусство молодого человека в ведении переговоров произвело сильное впечатление на посла Великобритании; однако, судя по переписке Ротшильдов, Торено удалось убедить Лайонела в том, что предоставление Испании полномасштабного займа — единственный способ избежать полного банкротства и прихода к власти республиканского правительства. Согласился один Ансельм. Джеймсу и Натану к тому времени хотелось одного: вернуть деньги, одолженные предшественнику Торено. В январе 1835 г. они нехотя согласились взять на 15 млн франков долю в новом займе, который должен был разместить Ардуин. Позже Соломон оценивал понесенные ими убытки в размере 1,6 млн франков.

Однако на переговорах Лайонел добился от Торено уступки, которая позже оказалась более важной. Во время его пребывания в Мадриде заканчивался очередной контракт на Альмаденское месторождение. Как нам известно, месторождение очень интересовало Ротшильдов. В 1834 г. они задумались над тем, как укрепить свой контроль над испанским рынком ртути. Более того, Лайонел предлагал сделать ртутные копи залогом за заем в 15 млн франков. Чтобы заключить договор аренды, он предложил более высокую цену, чем четыре компании-конкурента. Он подкупил Торено и королеву и предложил по новому договору выплатить на 5 % больше, чем предлагал ближайший конкурент. На следующий год переговоры возобновились: Ротшильды стремились выторговать для себя еще более выгодные условия. Это стало началом долгого и взаимовыгодного сотрудничества. По собственным оценкам Ротшильдов, в 1835 г. Альмаденское месторождение давало 16–18 тысяч центнеров ртути в год. По договору 1835 г. они платили правительству гораздо больше (54,5 песеты, или 2,18 ф. ст. за центнер), чем по предыдущему договору (37 песет). Однако в 1835 г. они получили право перепродавать ртуть. В Лондоне они продавали ее за 76–80 песет, а расположенным в Мексике заводам по аффинажу серебра — за целых 150 песет за центнер. В пересчете на фунты стерлингов их прибыль составляла по меньшей мере 13 тысяч ф. ст. в год и была бы еще больше, если бы удалось увеличить выпуск продукции без понижения цен. Когда в 1838 г. выпуск продукции увеличился, ежегодный доход Ротшильдов от ртутных копей вырос до 32 тысяч ф. ст., хотя такой уровень производства оказался неустойчивым. Это более чем на 13 % увеличило общий чистый доход от ртутных копей и не менее чем на 38 % увеличило прибыль Лондонского дома (хотя половина уходила Парижскому дому). К 1840-м гг. Джеймс рассчитывал получать от Альмадена 20 %.

Приобретение прав на ртуть знаменовало собой радикальную смену курса. Отныне вместо того, чтобы размещать испанские облигации против в конечном счете ничего не стоящих ценных бумаг, Ротшильды финансировали хронически ненадежное правительство этой страны, предоставляя ему сравнительно краткосрочные займы за счет тех гонораров, которые им приходилось платить за альмаденскую ртуть. Позже такие же займы предоставлялись под медь и кубинский табак. Для государств с нестабильной обстановкой товары оказались лучшим видом обеспечения займов. Гейне в «Романсеро» шутил, что Мендисабаль (ставший министром финансов в 1835 г.) заложил «…все перлы / Для покрытья дефицита / В государственных финансах». Позже «В Тюильри, в дворцовых залах / Вновь на свет они явились / И сверкали там на шее / Баронессы Соломон». Современники, скорее всего, отождествляли «перлы» с Альмаденским месторождением.

Возможно, испанские власти надеялись, что после операции с ртутью Ротшильды предоставят Испании полномасштабный заем. Но их ждало горькое разочарование. Правда, к весне 1835 г., после успеха займа Ардуина, Джеймс испытывал больше оптимизма в связи с Испанией. Однако его надежды не оправдались, так как казалось, что сторонники Карлоса одерживают верх. Главным вопросом оставалось то, вмешается ли какая-нибудь иностранная держава, чтобы решить исход гражданской войны. Такая опасность существовала всегда. Франция проводила интервенцию в Испанию всего десять лет назад; на волне революции 1830 г. предпринимались и безуспешные либеральные экспедиции. Кроме того, представители Четверного союза туманно намекали на некие возможные действия Великобритании в защиту режима Марии-Кристины (при условии, что виги останутся у власти). Однако лишь после того, как финансовые замыслы Торено потерпели крушение, Натан стал поддерживать идею военной интервенции, как и Лайонел. Джеймс, призванный в Лондон для обсуждения следующего шага, снова колебался. Опыт начала 1830-х гг. заставлял его подозревать более воинствующих французских политиков; он склонен был поддержать Луи-Филиппа, который высказывался резко против планов интервенции Тьера. С другой стороны, ему трудно было возражать старшему брату по испанскому вопросу. Поэтому в конце концов он тоже поддержал интервенцию. Их брат Соломон, который с самого начала сомневался в целесообразности дел с Испанией, наоборот, энергично возражал против доводов Натана в пользу интервенции, в конечном счете отмежевавшись от братьев в переписке с Меттернихом.

Меттерних постоянно был в курсе действий Натана через временно исполняющего обязанности дипломатического представителя в Лондоне Хуммелауэра и младшего чиновника по фамилии Кирхнер, который предположительно помогал Натану с его консульскими обязанностями. Поэтому он знал, что Натан высказывается в пользу британской интервенции; более того, Натан, судя по всему, открыто в том признавался послу Австрии Эстерхази. Чтобы избежать обвинения в соучастии, Соломону поэтому пришлось написать одно из самых необычайных писем. Оно адресовано его старшему клерку в Вене, Леопольду фон Вертхаймштайну, но явно предназначено для Меттерниха. Вначале Соломон утверждал, что крах испанских облигаций после назначения Торено министром финансов был сфабрикован Ротшильдами как «месть» Торено за те убытки, которые он им причинил. Согласно приложенным Соломоном отчетам, Натан продал не меньше чем на 2 млн ф. ст. испанских облигаций, погубив репутацию Торено и доказав, что Ротшильды отныне «закоренелые враги Испании». Кроме того, Соломон и Джеймс отправились к Талейрану, Гизо, Бройлю и самому Луи-Филиппу, чтобы объявить, «что кредит Франции пойдет к дьяволу, если они вмешаются, и что им придется столкнуться со второй и третьей революциями». Поэтому не возникало и вопроса о том, чтобы Ротшильды ссудили Испании еще «хотя бы один фартинг». Как будто желая убедить Меттерниха в своей искренности, Соломон завершает свое письмо, осыпая оскорблениями Натана. «Мой брат, Натан Майер, — писал он, — один из способнейших людей в том, что касается денежных средств и движения цен, но в других вопросах он лишен особой сообразительности… В политике он дитя… [и] считает, что великие державы будут рады интервенции… В вопросах, не связанных с биржей, [он] не особенно умен; он крайне компетентен в своей конторе, но вне ее, между нами, он едва может написать собственное имя. Однако этот мой брат настолько недоволен Испанией, что едва может сдерживаться, как и все мы, только он больше всех, потому что он помнит, что предоставил испанцам заем в 15 млн франков, не посоветовавшись ни с кем из своих партнеров».

Это было еще не все. Далее Соломон предполагал, что ошибка Натана ставит под угрозу будущее сотрудничества братьев:

«Лично я еще не знаю, когда мы, братья, встретимся; посмотрим, вызовет ли раскол дело с испанским займом. Мне шестьдесят, моему брату из Франкфурта шестьдесят два; у меня только двое детей, и, если я буду жить очень умеренно, я смогу прожить на проценты со своего капитала; к счастью, мне нужно обеспечивать только сына, поскольку моя Бетти так же богата, как ее отец. Я не говорю, что собираюсь отойти от дел, я стремлюсь лишь к тому, чтобы иметь возможность спокойно спать. Испанское дело совершенно расшатало мои нервы; и речь не о потере денег — даже если пропадут все 15 млн франков, моя доля в займе составляет всего 3 млн. Главное — неприятности, какие мы пережили в связи с этой операцией. Теперь у Натана Майера Ротшильда четыре взрослых сына, у Карла два мальчика помладше, так что всего их двенадцать и они как-нибудь справятся. Из-за того, что так решил мой отец, нам, вероятно, придется и дальше работать вместе, но должен признаться, что все произошедшее крайне утомило и измучило

Вашего покорного слугу,

С. М. фон Ротшильда».

В том же письме Соломон обвинил посла России Поццо в клевете на Джеймса, потому что его исключили из прибыльного выпуска австрийских облигаций. Это был не просто фарс: в личной переписке Ротшильдов содержатся ссылки на то, как близко к сердцу Соломон принял произошедшее. В 1840 г., после поражения дона Карлоса, Джеймс по-прежнему писал племянникам: «Мы не можем предоставлять Испании заем под нашим собственным именем, если Англия и Франция не дадут гарантий, и… тем не менее уверяю вас, милые племянники, что не хочу иметь с этим ничего общего… Только если правительства снабдят нас необходимыми гарантиями, мы можем предоставить северным державам повод, в противном случае… первое, что сделает мой добрый Соломон, — выйдет из дела. Как по-вашему, прибыль от операции оправдывает нечто подобное?»

В целом принято считать, что в данном вопросе политическая воля Меттерниха возобладала над финансовыми интересами Ротшильдов. Вооруженный качественными разведданными и желанием Соломона приобрести звание австрийского консула для своих сына и племянников, Меттерних, похоже, успешно погубил проект англофранцузских гарантий для займа преемнику Торено Мендисабалю. Как и посол Великобритании в Испании, Мендисабаль полагал, что Ротшильды поддержат такой план, не в последнюю очередь из-за его деловых связей с Джеймсом, совместно с которым он занимался португальскими облигациями[121]. Но Натан — возможно, в ответ на давление со стороны Соломона — предпочел раскрыть англофранцузский план Вене и более или менее намеренно допустил его провал, бросив Мендисабаля в беде. Более того, Натан признался Палмерстону, что не верит в платежеспособность правительства Мендисабаля. Когда министр иностранных дел Великобритании заметил, что планируемая продажа коронных земель принесет прибыль, Натан ответил с характерной для него практичностью: «Да, когда-нибудь потом, но не к выплате майских дивидендов. Все равно что сказать мне в семь часов, когда я хочу ужинать, [что] в поле в полумиле от дома пасется теленок». Вопреки широко распространенному в дипломатических кругах мнению, по которому Ротшильдам не терпелось заняться таким гарантированным займом, на самом деле Натан и Джеймс последовательно избавлялись от испанских облигаций.

Переломный момент в гражданской войне в Испании совпал со «всеобщим сбором» семьи во Франкфурте и смертью Натана. В конечном счете, несмотря на требования французского правительства прийти на помощь Марии-Кристине, Ротшильды продолжали избавляться от испанских облигаций; более того, перед смертью Натан велел сыновьям ликвидировать все авуары. После его смерти чистка продолжалась, и к 1837 г. Ротшильды более или менее ушли с рынка испанских облигаций. Премьер-министром Испании тогда стал «вонючий Мендисабаль», которому Джеймс «никогда не доверял»; испанские облигации, которые упали до 19, назывались просто «грязью» или «дерьмом». Судя по тому, что Соломону вскоре после смерти Натана удалось добыть для Лайонела звание австрийского консула в Лондоне, важную роль во всем сыграло влияние Меттерниха.

Однако, хотя Меттерних победил, судя по личным письмам Ротшильдов, если бы Франция и Великобритания пошли на военную — а не финансовую — интервенцию, Ротшильды, возможно, и возобновили бы крупные кредиты Испании. Бросив Мендисабаля, Натан не просто уступил давлению Вены. Он действовал из своекорыстия, полагая, что любой заем, предоставленный Испании, в отсутствие военной интервенции, скорее всего, окончится неудачей: ни одному испанскому правительству было не по карману выплачивать проценты по внешнему долгу и содержать достаточно большую армию, чтобы победить сторонников Карлоса. Несмотря на все, в чем Соломон уверял Меттерниха, к марту 1836 г. Джеймс втайне желал вмешательства Франции. Как он написал Натану после безрезультатной встречи с Луи-Филиппом и Тьером: «Если бы нам так повезло, что мы здесь решили вмешаться [в Испанию], разница для нас составила бы много сот тысяч фунтов стерлингов, и мы могли бы неплохо заработать, потому что тогда мы могли бы спокойно заниматься векселями, ртутью и всем остальным, но, к сожалению, у меня нет влияния… на короля влияют другие… Надеюсь… что они в самом деле решат вмешаться; тогда можешь себе представить, сколько у нас будет дел. Я так горячо высказываюсь [в пользу интервенции], что язык вываливается у меня изо рта».

В июле, когда вновь обсуждалась возможность французской интервенции, они с Лайонелом ненадолго воспрянули духом, но позже их разочаровала нерешительность принятых мер[122]. То же самое повторилось весной 1837 г., когда Тьеру не удалось переубедить короля в вопросе об интервенции. Не следует полагать, что, отказавшись предоставить полномасштабный заем Мендисабалю, Ротшильды совсем ушли с испанского рынка. Вскоре возобновилась практика предоставления займов под обеспечение ртути с Альмаденского месторождения (несмотря на то, что Соломон уверял Меттерниха в обратном), и испанское правительство иногда получало по 100 тысяч ф. ст. Кроме того, Джеймса все больше привлекали доходы, которые получала Испания от Гаваны. В январе 1837 г. Мендисабаль предложил ему своего рода сделку, которая подразумевала выкуп отсроченных «кортесов» в обмен на векселя, выписанные на Гавану. Любопытно, что Ротшильды — в том числе и Соломон — очень хотели заключить такую сделку при условии, что она останется в тайне. Кроме того, они продолжали платить жалованье испанским дипломатам, которые в то время находились в Париже, — такая практика началась с 1834 г. Граница проходила в вопросе выпуска облигаций. Даже когда выдвинули предложение о займе, обеспеченном кубинскими доходами, Ротшильды не пожелали им заниматься (хотя такая нерешительность, возможно, подкреплялась влиянием американского кризиса 1837 г. на Кубе и одновременными победами дона Карлоса в Испании).

Конечно, трудно было сохранять контроль над ртутью, не делая никаких уступок испанскому правительству. Ротшильды вступили в игру вскоре после падения Мендисабаля, в августе 1837 г., когда кортесы предлагали аннулировать договор аренды на Альмаден под тем предлогом, что два года назад договор был ошибочно изменен. Защитники договора 1835 г. в Мадриде предупреждали: если отобрать у Ротшильдов Альмаденские копи, они могут перейти на сторону дона Карлоса, «ибо они — денежная династия Европы и новое средство воздействия на власть, способное определить успех претендента, склонив чашу весов в его пользу». Ротшильдам удалось сохранить контроль над Альмаденом лишь после того, как они согласились предоставить больше ссуд (и на более крупные суммы) под обеспечение ртутью и гаванскими векселями; им приходилось все чаще предоставлять карт-бланш своему агенту Вайсвайлеру в вопросе таких ссуд, чтобы избежать сходных сложных задач. Они даже закрывали глаза на то, что Вайсвайлер основал компанию совместно с комендантом королевского двора Мануэлем Гавириа. Больше всего их положению в Испании угрожал банкир Агвадо, который снова размахивал морковкой крупного займа перед носом нового правительства Эспартеро, собираясь, как подозревали Ротшильды, покуситься на их монополию в Альмадене. Новый министр финансов Алехандро Мон, как мог, старался убедить Джеймса, что без займа в 5 млн ф. ст. Ротшильды потеряют ртутные копи. Но Соломон, в затылок которому дышал Меттерних, по-прежнему был против любого участия в таком займе, если его не провести с таким «прикрытием», как Банк Сан-Фернандо; а Джеймс по-прежнему питал сомнения в связи с чисто экономическими рисками (не в последнюю очередь потому, что в апреле 1838 г. карлистам удалось ненадолго занять Альмаден). Контроль над месторождением снова удалось сохранить с помощью крупных займов — от 200 до 400 тысяч ф. ст. В 1839 г., когда карлистская угроза более или менее отпала, разговоры о займе возобновились, но Ротшильды по-прежнему не хотели в нем участвовать, выказывая гораздо больше интереса к табачной монополии. Как проницательно предвидел Джеймс, поражение дона Карлоса просто развязало руки представителям умеренной оппозиции, которые набросились на Эспартеро. Одна форма политической нестабильности сменилась другой.

Ценой такой стратегии, — которая принесла испанскому правительству столько же денег, сколько и выпуск облигаций, если не больше, — стало раздражение Австрии. Несмотря на все усилия, Ротшильды не могли надеяться на то, что им удастся скрыть свои намерения от Меттерниха (именно тогда они начали понимать, что Кирхнер постоянно и давно шпионит за ними). Однако последствия оказались несерьезными: даже опасения Джеймса, что Лайонел лишится звания австрийского консула, оказались необоснованными. В ходе сменявших друг друга революций, мятежей и государственных военных переворотов в начале 1840-х гг. политика Ротшильдов оставалась последовательной: сохранять за собой Альмаден (хотя и не на таких выгодных условиях), расширить свое влияние на торговлю с Кубой и Филиппинами, но воздерживаться от размещения займов. С политической точки зрения их позиция оставалась двусмысленной: судя по всему, они продолжали выступать в роли банкиров Марии-Кристины даже после того, как ее сверг Эспартеро, в то же время позволяя Вайсвайлеру поддерживать нормальные отношения сначала с Эспартеро, а затем с его более «умеренным» преемником Нарваэсом. Оказалось, что это — единственный способ примирить резко конфликтующие интересы Лондонского, Парижского и Венского домов. Соглашение, достигнутое в 1843 г. с австрийским правительством на импорт 12 млн гаванских сигар, возможно, расценивалось как предложение мира со стороны Ротшильдов, призванное примирить Меттерниха с тем, что они продолжали вести операции с Испанией и ее колониями.

В середине 1840-х гг. возникло дипломатическое осложнение другого рода, когда великие державы начали обсуждать вопрос о браке королевы Изабеллы. Французы хотели выдать Изабеллу за ее ипохондрического кузена Франсиско де Асис Бурбона (как они надеялись, импотента), а ее сестру — за одного из сыновей Луи-Филиппа, герцога Монпансье; Палмерстон, хотя и тешил себя мыслью о том, что когда-нибудь на испанском престоле окажется внук Луи-Филиппа, высказывался в пользу неизбежного Кобурга; Меттерних же выступал за брак Изабеллы и сына дона Карлоса, графа Монтемолина: подобный союз символически преодолевал бы семейный раскол. Как обычно, в таких планах имелся и экономический подтекст: Франция и Великобритания стремились заключить торговые договоры с Испанией. Кроме того, велись обычные переговоры о займах с международной гарантией, а британские держатели облигаций снова надеялись получить так и не выплаченные по ним проценты. В то время вопрос вызывал немало волнений. Так, в Мадриде ходили неподтвержденные слухи, что Джеймс отказывается ссужать деньги Испании до тех пор, пока Изабелла не решит вопрос с престолонаследием и не родит сына. Однако Ротшильды по-прежнему наблюдали за происходящим с большой неохотой. Очень редко они выступали в некоторых операциях посредниками; происходящее лишь укрепляло их в желании бросить испанские облигации. Когда Гизо и его посол в Мадриде истолковали отказ Джеймса предоставить заем правительству Нарваэса и Мона как несогласие с их брачными планами для Изабеллы, они не понимали, что это было лишь продолжение той политики, которую Ротшильды вели целых десять лет. Снова разные устремления великих держав угрожали посягнуть на интересы домов Ротшильдов. Правда, на сей раз Ротшильдам легче было сохранить нейтралитет, поскольку ни один из возможных супругов королевы не представлял угрозы для их монополии на Альмаден. Контроль над ртутным месторождением оставался единственной целью политики Ротшильдов в Испании. Они не впервые сделали шаг в сторону от «чистых» финансов и коммерции в совершенно другую сферу деятельности — добычу (а позже и переработку) полезных ископаемых.

И все же даже передача Альмадена не прошла безусловно. Наоборот, в 1847 г., когда наступил срок продления контракта, Ротшильдам настолько не понравились условия, которые собиралось предложить им испанское правительство, что они задумались о том, как из этого соглашения выйти. Конечно, в то время мировой рынок ртути претерпел изменения. В 1845 г. Лайонел Давидсон подтвердил, что в Мексике существуют значительные месторождения ртути. Можно было надеяться, что такие же месторождения обнаружатся и в других местах Нового Света (цена, которую Ротшильдам приходилось платить за ртутную монополию, неуклонно повышалась. Вначале они платили 54,5 песеты; в 1850 г. цена выросла до 70 песет, в то время как цена, по которой ртуть можно было продавать за границей, начала падать после открытия новых месторождений). Поскольку в период экономического спада 1847 г. спрос на ртуть также упал, Ротшильды не без оснований ожидали, что правительство Испании пересмотрит условия договора. Для правительства, которое остро нуждалось в финансировании, стоял выбор между увеличением дохода от месторождения и гарантией денежных поступлений от Ротшильдов. Выбрав первый вариант, министр к тому же предал свои условия огласке, тем самым исключив дальнейший торг. В результате переговоры зашли в тупик; из-за невыгодных условий по договору на ртуть испанцам решительно отказали в займе 600 тысяч ф. ст. Как выразился Джеймс, «если бы можно было заработать 20 %, я высказался бы за операцию, но, судя по тому, как обстоят дела сейчас, мы получим лишь какую-то мелочь… Не вижу больших доходов от операции и… не понимаю, почему мы должны вкладывать деньги в такое предприятие в нынешние времена». К тому времени, как будет показано далее, Джеймс уже нашел более выгодные финансовые возможности.

«Эта проклятая страна»: Америка

Интересы Ротшильдов в Испании не только способствовали установлению новых связей с Кубой, Филиппинами и Мексикой. Скорее случайно, чем намеренно, они также привели их к учреждению постоянного агентства в стране, которой суждено было стать главной силой по ту сторону Атлантики: в Соединенных Штатах. Однако, несмотря на феноменальный экономический потенциал и бешеный темп развития после 1820 г., Америка — лучше сказать об этом с самого начала — стала для Ротшильдов крепким орешком, с которым они так и не справились.

Причины неудачи ранее не объяснялись. Конечно, Америка находилась далеко, а методы ведения дел там отличались от Европы — «довольно резко и странно», как считали представители Лондонского дома, чей отклик Диккенс увековечил в «Мартине Чезлвите». Но то же самое, пожалуй, можно было сказать и о Бразилии, с которой у Ротшильдов наладились прочные отношения. Считалось, что, задолго до того, как на сцену вышли Ротшильды, американский рынок прочно «застолбили за собой» Бэринги, а позже в Америке появились собственные, доморощенные банкиры, такие как, например, Дж. П. Морган, который в конечном счете затмил Ротшильдов не только в США, но и во всем мире. Однако такое объяснение также будет неполным: в XIX в. Ротшильды во многих случаях доказали, что у них хватит финансовой мощи для того, чтобы вытеснить даже самых мощных конкурентов из тех сфер, куда они хотели проникнуть. Вот почему их неудача с Америкой нуждается в более подробном объяснении.

На самом деле ответ отчасти заключается в особенностях американской демократии. Как мы уже видели, Ротшильды первое место отводили операциям с государственными финансами и редко вели коммерцию в какой-либо стране, не ссужая одновременно деньги ее правительству. Однако в США такой способ не срабатывал. Федеральная система означала, что финансовые потребности центрального правительства были строго ограничены, в то время как некоторые отдельные штаты на протяжении всего XIX в. оказывались в числе наименее надежных кредиторов. Вторым и, в конечном счете, более серьезным препятствием стало традиционное для Америки подозрительное отношение к крупным банкам. В своих международных операциях Ротшильды в целом стремились к тому, чтобы обзавестись надежными партнерами на местах; такими партнерами часто становились центральные или государственные банки вроде Английского банка или Банка Франции. В Испании такую роль играл Банк Сан-Фернандо. Однако в Соединенных Штатах учредить такой банк на долгосрочной основе оказалось невозможно с политической точки зрения. Первый Банк Соединенных Штатов (БСШ), основанный Александром Гамильтоном в 1791 г., прекратил свое существование через двадцать лет, когда конгресс, в котором тогда заправляло республиканское большинство, отказался продлить его права на том основании, что это противоречит конституции. Второй БСШ, основанный в 1816 г. с капиталом в 25 млн долларов, стал центром мощной политической кампании против «власти денег» и в последующие годы обвинялся в дефляционном давлении. Хотя банк со штаб-квартирой в Филадельфии выиграл дело, открытое по иску штата Мэриленд, он пал жертвой президента-популиста Эндрю Джексона, усмотревшего неплохие предвыборные перспективы в нападках на «чудовище», которое он отождествлял со своим соперником, Генри Клеем. Так, в 1832 г. Джексон наложил вето на внесенный президентом БСШ Николасом Бидлом законопроект о продлении лицензии банка (за четыре года до истечения срока предыдущей лицензии). Джексон заявил: «Банк пытается убить меня, но я убью его». Несмотря на попытки Бидла вызвать в отместку финансовую панику, верх одержал «Старый Гикори» (прозвище Джексона). В 1836 г. банк лишился государственного статуса, и ему пришлось получать лицензию штата Пенсильвания. Чутье подсказывало Ротшильдам, что дело нужно иметь с БСШ; однако нападки Джексона роковым образом подорвали положение банка. Следует добавить, что американская традиционная подозрительность по отношению к крупным банкам сочеталась с подозрительностью по отношению к иностранным, особенно еврейским, банкирским домам. Стоило Ротшильдам выйти на американскую сцену, как Макнатт, губернатор штата Миссисипи, принялся поносить «барона Ротшильда» за то, что «в его жилах течет кровь Иуды и Шейлока, и он… соединил в себе черты обоих своих соплеменников».

Ротшильды заинтересовались Соединенными Штатами в начале 1830-х гг., когда появилась возможность организовать выплату миллиона фунтов стерлингов, суммы, которую Франция должна была перевести казначейству в Вашингтоне. Этот удачный ход привел к тому, что Ротшильды сменили Бэрингов в роли лондонских агентов федерального правительства. В то же время Натан и Джеймс проявили интерес к американским государственным займам и коммерческому финансированию. Стремительно рос экспорт американских хлопка и табака в Европу; к середине 1830-х гг. Лондонский и Парижский дома Ротшильдов отводили довольно много времени операциям с векселями, возникшими благодаря такой торговле. Они переводили значительные суммы целому ряду американских банков, особенно банку «Дж. Л. и С. И. Джозеф» (J. L. And S. I. Joseph). Во время американского финансового кризиса 1836–1837 гг. этот банк, как и все остальные банки, с которыми вели дела Ротшильды, столкнулся с серьезными трудностями; именно тогда Ротшильдам пришлось подумать о перспективах своего участия в делах США — и, самое главное, о природе своего представительства за океаном.

«Назначение» Огаста Белмонта (сменившего Шёнберга) на роль агента Ротшильдов в Нью-Йорке произошло по чистой случайности. 15-летний Белмонт поступил во Франкфуртский дом учеником и сделал там стремительную карьеру. Каждый день он вставал в 5 утра, чтобы усовершенствовать французский, английский и арифметику. В 1834 г. он в качестве секретаря одного из партнеров посетил Париж, Неаполь и Рим; а в 1837 г. решено было послать его на ту сторону Атлантики. Однако, вопреки сообщению в газете «Альгемайне цайтунг дес юдентумс», Ротшильды явно не собирались сделать Белмонта нью-йоркским агентом банка. Он получил приказ всесторонне оценить тамошний финансовый кризис — «дать нам знать, что происходит, чтобы мы решили, что делать», — и затем проследовать в Гавану. Такой маршрут доказывает, что, с точки зрения Джеймса, главный интерес для семьи представляла Куба. Как он выразился, если не считать существующих обязательств примерно на 100 тысяч ф. ст., «Испания получает оттуда все свои доходы… и это одно из самых выгодных деловых предприятий». Более того, к концу апреля Джеймсу и его племянникам удалось сократить свои обязательства в США всего до 9 тысяч ф. ст., причем этот остаток Джеймс готов был списать. Конечно, возможность учреждения дома Ротшильдов в Нью-Йорке не сбрасывалась со счетов: Джеймс признавал потенциал американского рынка и был убежден, что какие-то операции можно уберечь от «кораблекрушения», вызванного банковским кризисом; но он, судя по всему, считал, что такая задача Белмонту не по силам. Предполагалось, что его поездка будет краткосрочной; более того, не возникало даже вопроса о том, чтобы Белмонт возглавил отделение в Гаване. На самом деле Джеймс хотел другого: чтобы в Америку поехал кто-то из Ротшильдов.

Но кто? Споры в семье высвечивают основную проблему, которой суждено было еще много лет влиять на политику Ротшильдов по отношению к США: туда не хотел ехать никто из них. Доказательством служат тщетные попытки Джеймса убедить племянников взять эту миссию на себя. Энтони, по его словам, «давно намекал, что хотел бы поехать в Америку… и с радостью воспользуется такой возможностью»: «Настоятельно рекомендую ему так и поступить не откладывая. У нас столько интересов в этой стране и в Гаване, что одному из нас следует незамедлительно туда отправиться. Однако я не считаю, что поехать должен ты, милый Ансельм. Пусть лучше поедет Энтони. Я прекрасно понимаю, что такую поездку не назовешь приятной, но делами надо заниматься, а ты, милый Ансельм, поехать не можешь, во-первых, потому, что мой брат Амшель плохо себя чувствует и следующим летом не сможет остаться во Франкфурте с братом Карлом. Последний также хочет поехать на воды… и, в-третьих, ты человек женатый, в то время как Энтони — холостяк, поэтому я не вижу никаких причин, почему бы Энтони не поехать туда вместо тебя. Кроме того, здесь у меня нет никого, кто говорил бы по-английски… По-моему, в Америке можно будет заработать много денег. Американские государственные ценные бумаги, которые можно продать в Лондоне, в Америке можно купить буквально за гроши, так как ни один банкирский дом не пользуется там доверием, и… можно получить весьма неплохую прибыль… Как только ты прибудешь в Америку, отправляй Белмонта вперед себя в Гавану… Короче говоря, милый племянник, призываю тебя очень тщательно все обдумать, но, что бы ты ни решил, главное — приступай к делу безотлагательно».

По неясным причинам это предложение было заброшено или отклонено — возможно, из-за возражений матери Энтони. Однако через месяц — и через полторы недели после того, как Белмонт доплыл до Нью-Йорка, — Джеймс предпринял новую попытку. «Не думаете ли вы, — немного неискренне спрашивал он племянников, — что Белмонту следует перебраться из Америки в Гавану, так как наши интересы в Америке больше не имеют такого значения? Здесь у меня никого нет, и если вы так пожелаете, я поеду в Америку, а Белмонт тогда может ехать в Гавану, так как поездка в Америку — не слишком важное дело. Это детская игра». Если он собирался своими словами раззадорить племянников, его уловка почти сработала, судя по следующему письму Джеймса: «…милый Нат, ты спрашиваешь, что я имел в виду, написав, что, будь я моложе, я поехал бы в Гавану, — и не пытаюсь ли я таким образом послать тебе тонкий намек. Вынужден поэтому откровенно тебе признаться, каковы мои соображения в связи с данным вопросом. Я бы наверняка сам поехал в Гавану… Лично для меня это была бы поездка, в которую я отправился бы с радостью. Однако, если бы туда пожелал поехать кто-то из моих племянников, я бы всеми силами и всей своей любовью противился такому замыслу и не допустил бы этого, так как [Гавана] слишком далека и слишком опасна из-за жары, и более того, она не настолько важна для наших дел, чтобы подвергаться таким опасностям».

Конечно, таким образом Джеймс просто хотел умаслить племянника. Далее он переходил к главному. «Зато Америка — дело совершенно другое, так как путешествие туда не опаснее поездки из Кале в Дувр, и можно заранее просчитать, сколько дней займет путешествие. Однако вот о чем я хочу тебя спросить. Хотим мы участвовать в деловых проектах американского правительства или нет? Если ты ответишь „нет“, тогда и я скажу, что никому не нужно туда ехать, так как мы не способны покрыть убытки, понесенные Джозефом и Филлипсом, — и никто ничего там не может поделать. Если же, однако, [ты ответишь „да“], в таком случае я скажу: необходимо ближе взглянуть на место, чтобы понять, можно ли вести там дела и как к ним приступить… Между нами, почему бы Энтони не съездить туда? Если же мы решим, что подобное путешествие будет для нас полезным и выгодным, возможно, к нему присоединится Ансельм? Если, боже упаси… Ханна не одобрит поездки, мы не станем даже думать о ней, но трудно возлагать доверие всецело на людей посторонних… Я вовсе не против того, чтобы учредить компанию для ведения дел в Америке, но можно ли осуществить такой замысел, то есть открыть там представительство и нанять агентов, которые на самом деле ни за что не будут отвечать? Разве там не отдадут предпочтение уже известным, почтенным банкирским домам, и разве те, кто согласится к нам присоединиться, не захочет снять все сливки, хотя мы могли бы поступить так же, оставляя себе лучшие куски?»

Ротшильды так и не ответили удовлетворительно на эти вопросы. Несмотря на заверения Джеймса, что они должны будут пробыть в Америке «от трех месяцев до полугода», ни Нат, ни Энтони, ни Майер не поехали в Нью-Йорк. И хотя через несколько лет сыновья Джеймса, Альфонс и Соломон, приезжали в США, они там не задержались. Главное препятствие заключалось в том, что, хотя именно Джеймс больше всех ратовал за ведение дел с Америкой, почти всеми операциями с США занимались его племянники: Великобритания всегда закупала больше американских хлопка и табака, чем Франция. Следовательно, Джеймсу приходилось считаться с мнением племянников, лучше знакомых с американским рынком, пусть даже ему и казалось, что они упускают выгодную возможность. Как он часто признавался, «Америка больше подходит Англии, чем Франции» (такой дисбаланс между Лондонским и Парижским домами также дал повод для постоянных трений из-за распределения прибылей — и убытков).

В результате все решения, призванные определять суть их представительства в Америке до конца столетия, принимались человеком, который находился на месте. Несмотря на неоднократные приказы Джеймса, Белмонт на Кубу не поехал. Вместо того, к сильному, однако бесплодному раздражению хозяев, он приобрел контору по адресу: Уолл-стрит, 78 и объявил об учреждении компании «Огаст Белмонт и Кº», вознамерившись стать американским агентом Ротшильдов. Судя по всему, Джеймс был в ярости, когда писал: «Мы получили письмо от Белмонта, но мне не хватило выдержки его прочесть… Он глупый юнец… кроме того, мы еще не так отчаянно хотим заняться новыми проектами и предпочли бы разобраться с прежними делами, чтобы не было необходимости никому ехать в Америку. Таким было, и остается, наше мнение относительно нашей зависимости от такого мошенника, как Белмонт. Вместо того чтобы ехать в Филадельфию и брать 300 тысяч франков у Коэна, он говорит: „Я останусь в Нью-Йорке“. Такого осла надо держать на коротком поводке».

Тем не менее Джеймс понимал, что у него есть только один выход: ответить. В сентябре между Джеймсом и Белмонтом завязалась регулярная переписка. Когда Белмонт попросил предоставить ему право учитывать векселя (предположительно, на имя Ротшильдов), Джеймс не смог ему отказать: «Он каждый день пишет, что хочет получить полномочия на учет векселей, что я прекрасно понимаю, и он совершенно прав. Сказавши: „А“, надобно сказать и „Б“ [любимый оборот Джеймса], хотя это всегда опасно». Через месяц решено было увеличить Белмонту жалованье до 500 долларов; жалованье платили совместно Лондонский и Парижский дома. К 1840-м гг. Белмонт имел право получать в Лондонском доме льготный кредит до 10 тысяч ф. ст. Прося об увеличении размера кредита, Белмонт пригрозил, что в противном случае начнет проводить операции для других банков.

Ротшильды так и не простили Белмонта за то, что тот взял на себя столь важную инициативу, и не переставали считать его ненадежным (их отношение не улучшилось после того, как он в 1841 г. дрался на дуэли, а позже обратился в христианство, очевидно ради продвижения по общественной лестнице). «Сегодня мы получили письма от Белмонта, — писал Энтони в августе 1838 г., — которые ужасно нас пугают. Неужели ему хватает безумия даже думать о том, что он собирается сделать? <…> Я не против того, чтобы поехать туда самому… если вы считаете, что мое присутствие там будет полезным, я поеду, а Ансельм может приехать сюда… По-моему, нельзя без спроса делать то, что делает он». Через два месяца Джеймс обвинил Белмонта в том, что тот натравливает друг на друга Лондонский и Парижский дома, отдавая предпочтение «сегодня… Английскому дому, а завтра — Парижскому». «Я думаю, что Белмонт — большой осел, — объявил Нат в 1840 г. — Он так легкомысленно относится к делам, что совсем не нравится мне как агент». Он «так искалечен, что не может покинуть Нью-Йорк, и вообще нам не везет во всем, чем бы он ни занимался». Джеймс соглашался с ним: «Я не слишком доверяю этому типу Белмонту, — замечал он, — потому что… он действует лишь в своих интересах». Предпринимались отчаянные попытки заменить Белмонта или по крайней мере лучше контролировать его. Так, узнав, что Белмонт собирался покончить с собой, Ансельм предложил послать в Америку еще одного агента. Наверное, именно с этой целью в 1839 г. в Нью-Йорк отправили Лайонела Давидсона. «Он кажется умным, смышленым малым, — сообщал Нат, намекая на выгодное сравнение с Белмонтом, — и отлично справится, если вам удастся держать его в подчинении». Последняя фраза многое объясняет в отношении Ротшильдов к их агентам. Однако решено было отправить Давидсона дальше, в Мексику и на американский Запад, в то время как Ганау, отправленный в 1843 г., поехал в Новый Орлеан. Белмонт по-прежнему находился в Нью-Йорке и вскоре начал политическую карьеру, которая привела его на командные посты в Демократической партии.

Таким образом, дискуссия о представительстве в Америке выявила существенный конфликт интересов между Лондонским и Парижским домами и определила пределы власти Джеймса над племянниками. Почти не приходится сомневаться в том, кто был прав: отказавшись учредить в Нью-Йорке Дом Ротшильдов, английские Ротшильды совершили, должно быть, единственную величайшую стратегическую ошибку в истории банка. С другой стороны, нетрудно понять, почему они колебались. Даже ограниченное участие в американском рынке, символически осуществлявшееся через Белмонта, на чью роль агента Ротшильды согласились скрепя сердце, дорого им обошлось. И вряд ли Энтони или Нату на месте Белмонта удалось избежать грядущей катастрофы.

До того как Белмонт прибыл в Нью-Йорк, Ротшильдам представилась соблазнительная возможность занять еще одну нишу, освобожденную Александром Бэрингом. Банк Соединенных Штатов поручил банку Бэрингов роль своего европейского агента; но в 1836–1837 гг. их отношения испортились, и Ротшильды поспешили предложить свои услуги. Бидл вынашивал честолюбивые планы, в том числе «дело с гарантией в два миллиона фунтов стерлингов для предоставления ссуд на товары и ценные бумаги», а также план квазимонополии на экспорт хлопка. Джеймсу подобные предложения казались финансовым аналогом брака, совершенного на небесах: он с воодушевлением говорил, что им придется иметь дело с «богатейшими людьми в Америке», «не менее солидными», чем Банк Франции. Он сразу же начал представлять, как «завалит американский рынок» своей испанской ртутью, «и через полгода мы станем хозяевами рынка».

Сначала сотрудничество с БСШ шло неплохо. Ротшильды получали крупные пакеты облигаций, выпускаемых американскими штатами, представленными не только Нью-Йорком, но и более новыми образованиями — Индианой, Алабамой, Миссури и даже Мичиганом, недавно принятым в союз. Кроме того, они получили доли в многочисленных новых банках и компании по строительству канала. Однако в сентябре 1839 г. Джеймс и его племянники начали понимать, почему Бэринги в свое время отказались иметь дело с

БСШ. Лишившись привилегий и государственных операций, БСШ стал чрезвычайно уязвимым; когда в Америке случился неурожай хлопка, оказалось, что его средства исчерпаны, поскольку капитал вкладывался в многочисленные долгосрочные рискованные предприятия. Руководство БСШ рассчитывало на продажу высокодоходных облигаций, краткосрочных векселей (простых векселей, подлежащих оплате через полгода) и иностранных тратт. Чтобы получить деньги от Ротшильдов, Сэмьюел Джаудон, представитель БСШ в Европе, предупреждал, что ему, возможно, не удастся оплатить свои векселя. С тревогой осознав, что ему предоставили ссуды на сумму почти в 300 тысяч ф. ст. — «под ценные бумаги, от которых будет крайне трудно избавиться», — Джеймс и племянники поняли, что у них остается один выход: выручить Джаудона. Они нехотя согласились принять векселя БСШ стоимостью в 5,5 млн франков (220 тысяч ф. ст.), выписанные на банк Оттингера, хотя и надеялись переложить ответственность на других инвесторов, продав долговые обязательства БСШ. Джеймс был против; он считал, что, если БСШ разорится, пострадает репутация Ротшильдов. Лайонел считал, что дядя тревожится напрасно: «Всякий знает, под какое обеспечение выпущены эти долговые обязательства, и если по ним не заплатят, мы не виноваты. Считаю величайшим на свете безумием давать какую бы то ни было моральную гарантию, что выплаты по ценным бумагам, которые должны приносить от 10 до 20 процентов годовых, будут производиться пунктуально… покупатели воспользовались выгодной возможностью, понимая, что подвергаются некоторому риску… [Даже] если допустить самый мрачный исход… я по-прежнему придерживаюсь мнения, что мы неплохо вышли из грязного дела и должны радоваться тому, что мы так легко вернули свои деньги».

Письмо раскрывает определенную безжалостность, которую, как можно догадываться, одобрил бы его отец. Более того, как напомнил Нат, именно Джеймс первым побуждал их участвовать в делах БСШ: «Вы, кажется, забыли, что именно Парижский дом акцептовал векселя на 5 млн 500 тысяч франков [от Джаудона] вопреки нашим письмам и пожеланиям; вы также забываете, что именно Парижский дом, а не мы, поощрял Белмонта вести дела в таком объеме, а теперь, после того, как мы пытаемся [сделать] все, что в наших силах, чтобы вернуть свои деньги, выпустив ликвидные ценные бумаги… вы пишете, что, приняв такую же долю долговых обязательств, вы рискуете потерять доброе имя в том случае, если они не будут возмещены».

Ничто не способно лучше проиллюстрировать конфликт интересов и отношения к американскому вопросу — конфликт, который тянулся весь следующий год.

Однако пессимизм Джеймса оправдался: в октябре 1839 г. БСШ приостановил платежи, а в 1841 г. наконец потерпел крах. Его разорение совпало с чередой дефолтов штатов, в том числе тех, чьи облигации Джаудон передал Ротшильдам в качестве обеспечения. В кильватере такого фиаско, обременившего Лондонский и Парижский дома большим количеством безнадежных долгов, Ротшильды с радостью вернули Бэрингам должность банкиров федерального правительства. «Можете передать своему правительству, — по слухам, говорил Джеймс представителям министерства финансов США, — что вы виделись с человеком, стоящим во главе европейских финансов, и что он сказал вам: вы не можете занять даже доллара, даже единственного доллара». После неудачного опыта с БСШ Джеймс выразил пожелание «никогда не иметь дела с Америкой». В будущем, решил он, если только федеральное правительство не согласится «выступать гарантом всех штатов и производить выплаты через нас», а также учредить официально поддержанный центральный банк, он предпочитает отойти в сторону. Племянники охотно поддержали его точку зрения. В 1842 г. Энтони призывал братьев продавать «Нью-Йорк и все [американские] бумаги, по которым выплачивают проценты»: «Можете быть уверены, то же самое повторится со всеми штатами… ни один не заплатит процентов… поэтому послушайте моего совета: постараемся извлечь из них что можно… с теми же, от которых не удастся избавиться, придется смириться, и все же… послушайте моего совета. Давайте избавимся от этой проклятой страны — насколько это возможно, с прибылью. Это самая проклятая и самая отвратительная страна в мире — и мы должны отделаться от нее и от этого отвратительного Белмонта…»

Конечно, разрыв был не таким резким: одновременно с ликвидацией жалких остатков займа БСШ Ротшильды возобновили операции с американскими хлопком и табаком (отсюда необходимость послать Ганау в Новый Орлеан). В 1848 г. Ротшильды снова обсуждали возможность послать в Соединенные Штаты кого-то из членов семьи. Тем не менее шрамы, оставшиеся после операции с БСШ, пожалуй, лучше всего объясняют, почему в дальнейшем Ротшильды относились к американской экономике с таким недоверием.

Беда на Треднидл-стрит

Однако на том негативные последствия американского кризиса не закончились. Финансовый кризис 1836–1839 гг., помимо всего прочего, подверг испытанию отношения Ротшильдов с Английским банком. Английский банк переживал тогда не лучшие времена, и это еще мягко сказано. Дефляционные тенденции, которые проявлялись в Великобритании начиная с обвала в 1825 г., продолжались и дальше: в 1825–1840 гг. обращение банкнот Английского банка почти без перерыва снижалось, что частично отражало сдерживающее действие металлистической системы в отсутствие новых крупных источников золота. В то же время американский финансовый кризис породил панику в международной платежной системе, вследствие чего и золото, и серебро утекали на ту сторону Атлантического океана. Ротшильды поняли, что разрываются между потребностью сохранять новые американские обязательства и сильным давлением как со стороны Английского банка, так и Банка Франции с целью поддержания ликвидности в Европе.

Проблемы начались во время роковой встречи братьев во Франкфурте в 1836 г. С самого начала американского кризиса Джеймс и больной Натан призывали Ната «не позволять никому обводить тебя вокруг пальца и… не посылать золото [только] потому, что это может вызвать неодобрение управляющего [Английского банка]. Тебе всегда следует принимать в расчет следующее: то, что не сделаешь ты, без колебаний сделают другие. Бэринг без всякого стеснения вывозил золото для Америки». «Посылай золото, пока можно, — вторил им Лайонел, — и не тревожься из-за управляющего Английским банком, а откупись от него». Он намекал на то, что Лондонский дом был должен Английскому банку не менее 300 тысяч ф. ст. — деньги были заняты в декабре 1835 г., однако срок возврата наступал лишь в октябре, как и срок возврата краткосрочной ссуды в 120 тысяч ф. ст., о которой договорились 1 июня, «вследствие давления на денежный рынок». По возвращении в Париж Джеймс сразу же приступил к поставкам серебра для Банка Франции. Одновременно он жестко критиковал управляющего Английским банком за то, что тот допустил такое сокращение своих золотовалютных резервов. И только в конце ноября он приступил к отправке золота в Лондон. Вскоре после этого его встревожили слухи о том, что «ваше правительство хочет попытаться ввести серебряный стандарт… По-моему, это величайшее бедствие для Европы… Если Англия вынуждена будет поступить так же, [золото потечет отсюда] туда, что вызовет общий кризис. По-моему, нам нужно сделать все, что в наших силах, чтобы предотвратить такой шаг».

Он, конечно, имел в виду, что будет величайшим бедствием для Франции, если Англия начнет конкурировать с ней за серебро в качестве резервного металла: летом 1837 г., когда Английский банк действительно начал скупать серебро, Джеймс тут же пригрозил, что прекратит посылать золото в Лондон. С другой стороны, Джеймс обвинял Английский банк в нерешительности, когда там не сразу согласились принимать у него золото (по высокой цене): управляющий, жаловался он, «каждый день меняет свое мнение; завтра он может снова передумать». Хуже того, похоже, он проигнорировал совет Джеймса «ни при каких обстоятельствах не позволять обанкротиться ни одному американскому банку». Тимоти Кертис, тогдашний управляющий Английским банком, написал Джеймсу примирительное письмо, заверяя его в своем «искреннем желании сотрудничать с вашими племянниками во всем, что связано с обменом иностранной валюты» и «стараться действовать во всем в союзе с вашим банкирским домом». Однако он настаивал: «…большой запас серебра не только в наших, но и в ваших интересах». Ущерб был причинен: к марту следующего года Джеймс уже не сомневался, что «ваш Английский банк намерен уничтожить нашу компанию». Положение не исправил даже заем в серебряных долларах, эквивалентный 200 тысячам ф. ст., который сделал Английский банк в Лондонском доме в декабре следующего года.

Ссора достигла точки кипения в 1839 г., когда Английский банк обратился за помощью к Банку Франции в пополнении своих резервов, сокращенных из-за американского кризиса до 3,7 млн ф. ст. Услышав, что управляющий Банком Франции, граф д’Аргу, предлагает Английскому банку свою помощь, Джеймс вначале высказался резко против: «Банк Франции уже давно пытается достичь взаимопонимания с Английским банком, потому что, исключительно из гордыни, они хотят иметь возможность заявить, что Англия у них в долгу, но как будут развиваться события, если, не дай бог, начнется война? Что случится, если деньги понадобятся Франции? Откроет ли Английский банк свои сундуки и придет ли на помощь к Франции? Я читаю в газетах, что два банка пытаются достичь взаимопонимания, и вот почему я пишу вам по этому вопросу. Наши собственные интересы идут вразрез с этим планом, и потому мы должны делать все, что можно, чтобы расстроить его».

Несмотря на заверения заместителя управляющего Банком Франции, что Дом Ротшильдов, «который оказывает важные услуги Английскому банку, должен принять участие в предполагаемой операции», Джеймс и Ансельм были непреклонны. Чтобы заручиться поддержкой лондонских кузенов, Ансельм добавил устрашающую приписку: «Не вступайте необдуманно в крупную операцию. По словам вашей матушки, Херрис в ее присутствии говорил вашему отцу, чтобы тот не доверял банку без гарантий… так как банк сейчас переживает трудности и может внезапно прекратить. Имейте в виду, вы — не ваш добрый отец, у вас нет его влияния, и… он способен был поступать по-другому, не так, как подсказывает вам ваша осмотрительность».

Через несколько дней ему вторила Ханна: «Я бы не давала никакой ссуды Банку, не получив казначейских векселей или любых других государственных ценных бумаг, так как совершенно необходимо хорошо подготовиться и иметь достаточный запас наличного имущества. Я хорошо помню, как в прошлом Херрис также заранее предсказывал прекращение работы Банка».

В самом ли деле Ротшильды считали, что Английский банк способен приостановить платежи? Это кажется маловероятным. Их волновало другое: способны ли Английский банк и Банк Франции разрешить денежный кризис, не прибегая к помощи Ротшильдов. Однако, если Джеймс считал, что бойкота Ротшильдов будет достаточно, чтобы подорвать соглашение между Кертисом и д’Аргу, он сильно заблуждался. Поняв, что договор не остановить и что прибыль будет существенной, он вынужден был развернуться на 180 градусов, решив «войти в дело с Банком, насколько это возможно». Однако решение он принял слишком поздно, и операцию поручили Бэрингам и консорциуму парижских банков[123]. Для Джеймса это стало последней соломинкой: «[В 1825 г.] мы договорились о ввозе больших партий золота и тем самым спасли Банк, а теперь все получает Бэринг. Банку следует по крайней мере разделить [операцию]… надлежащим образом… У вас нет другого защитника в Банке, чем Кертис, а он двуличный мошенник… Если Париж уже не интересуется золотом… я наверняка отдам предпочтение золоту, но [на сей раз] не скажу: „Я не хочу так поступать из-за Банка“. Нет! С одной стороны, я ясно дам понять, что, будь у нас доля в операции, мы сделаем все, чтобы быть полезными Банку, но, с другой стороны, они должны относиться к нам с уважением… Мы останемся на виду, и нас будут бояться, но только в том случае, если мы проявим хитрость и изворотливость. Бэринг не имеет права говорить, что не даст Ротшильдам ничего».

Однако это были пустые угрозы. Хотя Джеймс предлагал испортить рынок для векселей, выписанных на Лондон, которые придется покупать Бэрингу, он прекрасно понимал, что, пока клиентом Бэринга остается Английский банк, «все будут лизать ему зад, чтобы получить свою долю в операции». Никак нельзя было развязать «войну с Банком, по крайней мере сейчас», потому что, как вынужден был признать Джеймс, «они сильнее нас». Он мог лишь с горечью констатировать, что все пошло не так, и вынашивать планы мести: «Что касается Английского банка, когда придет наше время и в нашей власти будет так поступить, мы покажем им, что гораздо лучше поддерживать с нами дружеские отношения. Не знаю, может быть, не стоит писать Кертису, что в следующий раз мы можем и не пролонгировать 5 тысяч фунтов [возможно, ссылка на частный заем Кертиса]. Тут надо хорошенько подумать, потому что все, несомненно, выльется в то, что он затаит на нас злобу. Более того, в недавнем прошлом он и так не был нашим большим другом и, если бы не Английский дом, я бы нисколько не заботился о его дружбе… Наверное, благоразумнее было бы в свое время дать ему небольшой процент… так было бы гораздо лучше, чем все остальное. Он делец, как и мы, но нам не всегда отдают предпочтение только по дружбе».

Хотя ближе к концу года и предпринимались неуверенные попытки восстановить отношения, между ними образовалась трещина. «Я не стану бегать за заместителем управляющего и лизать ему зад», — объявил Джеймс на затянувшихся переговорах из-за БСШ. В 1843 г., после некоторого периода довольно холодных отношений, Лайонел закрыл счет Ротшильдов в Английском банке.

По правде говоря, обе стороны позволили себе безмерно раздуть конфликт; как разумно заметил впоследствии Нат, «по-моему, единственное преимущество [центрального] Банка заключается в том, что оттуда можно забирать деньги когда захочешь, и глупо волноваться из-за того, что скажут люди». Решив во что бы то ни стало одержать верх над Бэрингами и утвердиться на первом месте в Соединенных Штатах, Джеймс упустил эти соображения из виду. Чистым результатом его интереса к Америке — интереса, который никогда всецело не разделяли его племянники, — стало большое количество безнадежных долгов, оставшихся в наследство от второго Банка Соединенных Штатов, и недобрые чувства по отношению к Английскому банку.

Глава 14

Между урезанием расходов и перевооружением (1840)

Месье Ротшильду знакомы все европейские князья и все биржевые придворные. Он держит в голове все их банковские сальдо, и придворных, и королей; он может рассказать, как обстоят их дела, не сверяясь со своими книгами. Он говорит им примерно так: «Ваш счет станет убыточным, если вы назначите этого министра».

Мишле

В беспокойные годы, последовавшие за революцией 1830 г., Джеймс и его братья постоянно призывали великие державы воздерживаться от войн. Утверждать, что они в том преуспели, — значит преувеличивать их влияние на дипломатию великих держав; тем не менее известно, что Ротшильды получили то, что они хотели: мир. Однако пацифизм Ротшильдов по сути своей парадоксален. Тем государствам, правительства которых прислушивались к их советам и избегали международных конфликтов, приходилось урезать военные расходы — и следовательно, им можно было обойтись без новых займов. Это означало, что после 1833 г. все крупные державы фактически переставали быть клиентами Ротшильдов. В условиях мира пять банкирских домов становились не нужны.

Особенно очевидным такое положение было в Пруссии, где необходимость в новых займах более или менее отпала. После образования в 1834 г. нового Таможенного союза (Zollverein) доходы от налогов росли, а расходы не увеличивались или даже сокращались. Пруссия получила возможность вдвое сократить общие расходы на обслуживание государственного долга и выплату процентов по нему: с 22 % в 1821 г. до 11 % в 1850 г. Если ранее государственный долг Пруссии более чем в три раза превышал размер общего годового дохода, к середине столетия он стал превышать его лишь вдвое. Таким образом, в 1844 г., когда возобновились переговоры о конвертировании старого долга 1818 г., номинированного в фунтах стерлингов, в новые облигации, номинированные в талерах, под меньший процент, надежды Ротшильдов на то, что такая операция проложит дорогу к новому займу, не оправдались. Старый друг Ротер перестал в них нуждаться.

И в Великобритании в период до 1848 г. государственные займы сократились почти до нуля. Заем 1835 г. для выплаты компенсации рабовладельцам в Вест-Индии стал последним крупным займом, сделанным правительством Великобритании до Крымской войны. Главным образом, такое положение отражало либерализацию государственных финансов Великобритании, политику, связанную с именем сэра Роберта Пиля, ставшего главой консерваторов. После 1835 г. правительство вигов подвергалось жестоким нападкам со стороны Пиля, хотя, по сравнению с экономическим положением середины 1830-х гг., можно считать, что они допустили довольно мелкий дефицит. Всего за пять лет — в 1836–1841 гг. — чистые займы правительства составили около 4 млн ф. ст. Однако Пиль критиковал правительство за плохое обеспечение займов, а также за то, что почти во всех случаях превышения расходов над доходами можно было усмотреть разнообразные заморские «авантюры». К рассматриваемому вопросу относилась операция по консолидированию долга 1839 г. с привлечением векселей казначейства на 5 млн ф. ст., которую с радостью монополизировали лондонские Ротшильды. Сразу после прихода к власти после сокрушительной победы на выборах в 1841 г. Пиль предложил средство спасения, которое стало плодом 20-летних размышлений о финансовых и денежных последствиях либеральной доктрины. Его программа состояла из четырех пунктов. Во-первых, что было довольно предсказуемо, Пиль произвел конверсию, сократив проценты по ценным бумагам на 250 млн ф. ст. с 3,5 до 3,25. Во-вторых, он пошел на беспрецедентный шаг, добившись возвращения подоходного налога (по плоской шкале в 7 пенсов на фунт на доходы, превышавшие 150 ф. ст.), который до тех пор считался временной мерой, введенной лишь на период войны. В-третьих, разработав концепцию денежной политики, обсуждавшуюся еще на комитете 1819 г., который он возглавлял, Пиль переписал устав Английского банка в попытке усовершенствовать систему металлического денежного обращения. Наконец, следуя примеру Хаскиссона в 1820-е гг. и в соответствии с классическим принципом невмешательства, он увеличил темп либерализации торговли, сократив количество пошлин на импортные товары. Всего в 1842–1846 гг. отменили 605 импортных пошлин и еще 1035 сократили. Логической кульминацией этого процесса стала отмена «хлебных законов». Многие, в том числе однопартийцы Пиля, сочли этот шаг предательством интересов их избирателей, живших в основном в сельской местности.

Оглядываясь назад, можно сказать, что предложенная Пилем реформа оказалась не столь последовательной, как он думал. Если даже вынести за скобки ее политическую саморазрушающую силу (ни в коем случае не уникальную для истории Великобритании XIX в.), ее экономические последствия оказались совсем не удовлетворительными даже по меркам того, что называлось «Веком примирения». Теоретически более низкие импортные пошлины, увеличивая объем торговли, должны были принести стране дополнительный доход. Но такое последствие было маловероятным при том ослаблении экономики, которое наблюдалось в 1840-е гг., что усугублял и Закон о банковской лицензии, ограничивавший хождение отечественных банкнот по мере сокращения золотовалютных резервов Английского банка. В результате подоходный налог, считавшийся поначалу временной мерой, вскоре начал выглядеть как нечто постоянное, хотя идеологический наследник Пиля, Гладстон, никогда не терял надежды его отменить. Не удалось Пилю и развернуть страну в сторону избавления от долговой зависимости, на чем он настаивал: только в 1844–1845 гг. правительству удалось устранить дефицит, а превышение доходов над расходами наблюдалось лишь три года подряд, до того, как кризис 1847–1848 гг. снова вынудил правительство занимать. Тем не менее невозможно отрицать, что для своего времени финансовая система Пиля была «прочной»; более того, она заложила основы финансовой и денежной политики на весь оставшийся XIX в. Трехпроцентные консоли выросли с 87 в октябре 1841 г. до 101 три года спустя — явное указание на то, что в Сити такую политику одобрили.

С другой стороны, банкиры по-прежнему были недовольны прописанной им горькой пилюлей, хотя они и понимали, что в целом лекарство полезно для финансовой системы страны. В этом контексте важно, что уже в 1830 г. Пиль задумал заново ввести подоходный налог как способ «дотянуться до таких людей, как Бэринг, его [Пиля] отец, Ротшильд и другие, а также лиц, живущих за пределами страны, в которой они получают доход… чтобы уравнять низшие классы с высшими и уменьшить бремя налогообложения на бедняков». В 1842 г., когда до Ротшильдов «дотянулись», они были совсем не довольны. Конечно, у них имелись и другие причины для враждебности к правительству Пиля. Тори не только протестовали против предоставления евреям равных прав. Приход к власти правительства тори угрожал новой возможностью союза Великобритании и России против либеральной Франции. С самых первых дней прихода Пиля к власти Ротшильды откровенно сопротивлялись его финансовой политике. Судя по всему, камнем преткновения стал подоходный налог.

Хотя Нат сознавал преимущества сбалансированного бюджета и обоснованно прогнозировал рост консолей, который за этим последует, ему не нравились средства, к которым прибегал Пиль для достижения цели. Например, он предвидел практические трудности в оценке. «Как, — спрашивал он вскоре после того, как Генри Гоулберн, канцлер казначейства (министр финансов) в правительстве Пиля, представил свой первый бюджет, — сборщики налогов будут узнавать реальный доход купцов и банкиров, которые в основном и сами не знают, какой назвать доход, пока не подведут баланс?» Год спустя он откровенно спрашивал братьев, оценивают ли они, составляя налоговую декларацию, «все акции по рыночной цене, и добавляют ли ее… к прибыли», или записывают «нереализованные акции по цене прошлого года» и платят налоги «только с реально полученной прибыли и реальных доходов»? Данный вопрос раскрывает некоторые трудности, неотъемлемо связанные с налогообложением таких людей, как Ротшильды; известно, что они всегда несколько вольно относились к бухучету. «Очень неприятно иметь дело с вашими паршивыми сборщиками налогов, — писал он в начале 1844 г., — особенно если приходится показывать свои книги комиссарам… Сообщите мне, каков ваш баланс. Рекомендую не включать в отчет прибыль по непроданным ценным бумагам».

Не стоит предполагать, что Ротшильды собирались уклоняться от уплаты налогов: наоборот, Нат советовал братьям «показать им [комиссарам по подоходному налогу] точный объем прибыли… несколько сот фунтов расходов в ту или другую сторону особой роли не играют, в то время как ужасно неприятно, если вас оштрафуют или даже предъявят обвинение…». Ротшильды прекрасно сознавали, что «сумма, о которой идет речь», станет «одной из серьезнейших статей дохода для департамента налогов и сборов». Однако их беспокойство скорее вызывалось возможными непреднамеренными побочными действиями нового налога. Больше всего их заботило, что, если начнут облагать налогом прибыль от зарубежных инвестиций, держатели облигаций перейдут к инвестициям на родине — тревожная перспектива для банка, который специализируется на экспорте капитала. «По-моему, милый Лайонел, — писал Нат из Парижа, — тебе нужно подать претензию правительству насчет налогообложения всех купонов с иностранных облигаций, которые подлежат оплате в Лондоне… это очень печальный факт и значительно помешает бизнесу». Судя по всему, необходимость для британских (но не иностранных!) держателей облигаций отныне платить налог с дохода от зарубежных облигаций вылилась в то, что многие клиенты банка Ротшильдов начали проводить операции под вымышленными иностранными именами. Введение подоходного налога — Джеймс боялся, что скоро примеру Великобритании последуют и другие страны, — как будто предвещало конец золотого века, когда государства занимали деньги у капиталистов вроде Ротшильдов и их клиентов, а не облагали их налогом.

Даже в Австрии и во Франции, где такая перестройка финансовой системы виделась лишь в отдаленной перспективе, 1834–1841 гг. стали для Ротшильдов относительно «тощими» годами. В Австрии государственные расходы оставались более или менее постоянными; государство не делало новых займов. Возможно даже стало вернуть долг по «крепостным деньгам», взятым взаймы у Ротшильдов от имени Германского союза в 1831 г. То же самое справедливо и в отношении Франции: хотя Июльская монархия экспериментировала с планами общественных работ, до 1841 г. все подобные прожекты финансировались из налогообложения. Более того, общие расходы в 1839 г. были немного ниже тех, что зафиксированы в 1831 г., а государственный долг сократился на 169 млн франков. Самое большее, что мог предложить Моле, — еще одну реструктуризацию, операцию, к которой Джеймс, помня прошлый опыт, относился без всякого воодушевления.

Совершенно другим было финансовое положение России, хотя суммарное воздействие по сути оставалось, с точки зрения Ротшильдов, тем же самым. Государственные расходы России в 1833–1839 гг. официально продолжали расти, однако до некоторой степени это было исключительно денежным феноменом, так как дефицит бюджета неоднократно покрывался с помощью печатного станка. Возникшую в результате инфляцию остановили — пусть и временно — благодаря денежной реформе Канкрина 1839–1843 гг., когда бумажный рубль был заменен новым, «твердым» рублем, гарантированным золотым и серебряным запасом. Эта реформа увеличила возможность стабилизационного займа для утверждения нового золотовалютного запаса. Джеймс с готовностью предлагал разместить такой заем одновременно в Лондоне и Париже. «Убедить правительство России в преимуществах такого займа труда не составит, — откровенничал он, — не только потому, что заем увеличит их кредит, но еще и потому, что в их собственных интересах добиться того, чтобы все богатые люди [в Англии и Франции] делали значительные капиталовложения в Россию и понесли бы финансовые потери, если бы кому-то пришла в голову неудачная мысль напасть на Россию и развязать с ней войну или подвергнуть критике российские власти… я очень хочу, чтобы эта операция увенчалась успехом, и не из-за прибыли, которую мы должны получить, а скорее потому, что я хочу, чтобы наш дом возобновил прежние отношения с Россией».

Соломон чистосердечно соглашался с братом. По его мнению, заем, предоставленный России, был бы «весьма желательной… даже блестящей операцией»: «Даже не говоря о денежных прибылях, которые он принесет, такой заем очень важен для нас, после него новые, близкие отношения с Россией вернут нас на вершину со всеми [великими державами?] в Европе… кроме того, он поспособствует поднятию духа нашего дома». Таким настроениям вторил и Амшель. Но не впервые попытки Ротшильдов потеснить традиционно влиятельный банк «Хоуп и Кº» в Санкт-Петербурге окончились ничем. Младшие Ротшильды — особенно лондонские — очевидно, питали сомнения в связи с этим замыслом, предложив условия, которые показались Соломону излишне жесткими: «За русские трехпроцентные бумаги вы предлагаете 70, за вычетом 2 % комиссии получается 68! Разумная ли это цена, если вы считаете, что… австрийские трехпроцентные [бумаги] стоят 81, а бельгийские трехпроцентные — 71? Когда облигации государства, которое еще не успело оправиться после революции, предлагались по [таким] ценам? Мы не без оснований опасаемся, что такое предложение, исходящее от Дома Ротшильдов, выставит нас на посмешище. Вдобавок к такой чрезмерно низкой цене вы предлагаете взять [всего] 1 миллион [ф. ст.] для себя, а остальным заниматься лишь за комиссионное вознаграждение, и даже от такого обязательства отказываетесь в том случае, если в течение шести недель [после подписания договора] начнется война между любыми двумя великими державами в Европе или Америке».

Даже в 1841–1842 гг., когда международная обстановка стала спокойнее и вновь заговорили о возможности русского займа на 40 млн рублей, переговоры потерпели горькую неудачу. На сей раз настала очередь Соломона предупреждать остальных об осторожности. Очевидно, получив сведения от Меттерниха, он писал, что заявленные намерения Канкрина вложить заем в железные дороги — всего лишь прикрытие для увеличения расходов на армию. Кроме того, Соломон поддержал Амшеля, считавшего, что заем России не похож на заем другим великим державам: «В случае займа Англии, Франции или Австрии деньги остаются в обращении и быстро возвращаются из государственной казны публике. В России деньги, которые туда попадают, похоронены, смываются в колоссальных европейских и даже азиатских [владениях] империи».

Ротшильды снова выдвинули слишком жесткие требования для того, чтобы нарушить монополию банка «Хоуп и Кº»; они соглашались выкупить лишь малую долю обязательств (на современном жаргоне это называется «форфейтинг») и предлагали взамен продать обязательства на комиссию (с возможностью возврата нераспроданных облигаций). Последовавшие несистематические переговоры с Санкт-Петербургом в 1844 и 1846 гг. также не принесли результата. Когда-то казалось, что Ротшильдам больше не нужны великие державы; в то время создалось впечатление, что великим державам больше не нужны Ротшильды.

Сеть ширится

Как мы увидим, одним из ответов на такое сокращение операций с государствами, к которому с наибольшим воодушевлением отнеслись Джеймс и Соломон, стало участие в финансировании промышленности, особенно в образовании железнодорожных компаний. Альтернативой было завязывание отношений с более мелкими государствами — такой стратегии придерживался Франкфуртский дом. Можно привести лишь самые важные операции того времени из списка Бергхоффера. В 1837–1842 гг. Франкфуртский дом выпустил облигаций на 3,5 млн гульденов для герцогства Саксен-Кобург-Гота и на 9,9 млн гульденов для герцогства Нассау; в 1845 г. — лотерейный заем на 6,7 млн рейхсталеров для старейшего клиента семьи, Гессен-Касселя, а также займы его соседу, Гессен-Дармштадту; кроме того, в том же году Франкфуртский дом разместил заем на 14 млн гульденов для Бадена. Кроме того, в 1835 г. Франкфуртский дом предоставил заем Баварии, после чего Карла и Амшеля сделали «придворными банкирами» и осыпали другими почестями. Так, Ансельм получил звание консула Баварии во Франкфурте. В середине 1840-х гг. были, кроме того, предоставлены займы Вюртембергу и самому Франкфурту. С такой же просьбой к Ротшильдам обратился Ганновер, однако в последнюю минуту операция сорвалась. Ротшильды активно вели операции не только в Западной Германии. В 1835 г. они предприняли попытку оживить старые связи компании с Датским королевством, разместив заем в 3 млн ф. ст. Подобные операции не представлялись бы возможными, будь другие германские государства такими же экономными, как Пруссия. Но Пруссия стала исключением из правила. В домартовский период (до революции 1848 г. в Германии) почти все немецкие государства наращивали долги. В 1825–1850 гг. доля долговых выплат росла в Ганновере, Вюртемберге, Бадене и Баварии; только в Пруссии она снижалась. Наверное, такую разницу в тот период лучше всего можно объяснить растущим участием западногерманских государств в строительстве железных дорог, а также пределом заимствований для Пруссии, установленным Декретом о государственном долге 1819 г.

С позиции Ротшильдов, такие займы даже германским государствам среднего размера считались относительно мелкими операциями. И все же они часто уделяли таким операциям столько же времени, сколько и займам великим державам (в некоторых случаях из-за растущего давления со стороны представительных органов на ранее более или менее автономную финансовую бюрократию). С другой стороны, объем операций, очевидно, компенсировал вложенные силы — отсюда рост рентабельности Франкфуртского дома в тот период. Амшель и племянники, помогавшие ему во Франкфурте, очевидно, были равнодушны к политической составляющей тех немецких государств, с которыми они вели дела: в то время как Баден, например, считался «образцовой» конституционной монархией, Ганновер — после аннулирования его конституции королем Эрнстом Августом в 1837 г. — принадлежал к числу самых консервативных режимов во всей Германии.

С другой стороны, немецким государствам было все труднее занимать деньги, не обращаясь к Ротшильдам, настолько всеобъемлющим стало их влияние на немецком рынке капитала. Особенно это было характерно для Юго-Западной Германии. Не только во Франции, но и в таких коммерческих центрах, как Кельн, Ротшильды по сути заменяли центральные банки: местные жители говорили о «ротшильдовских поставках» денег и «ротшильдовских деньгах». Такое ведущее положение неизбежно вызывало разнообразные слухи, в основном враждебные. Как в 1820-х гг., либералы видели в Ротшильдах сторонников реакционных режимов. «Многие более мелкие немецкие государства, — сообщал один австрийский дипломат, — просят о помощи исключительно Дом Ротшильдов и… не прислушиваются к неудовольствию, часто проявляемому в этой связи их подданными». Такое неудовольствие с годами все больше нарастало. Когда, например, в 1848 г. министром внутренних дел в Ганновере стал либерал Иоганн Штюве, он всячески старался избегать «грязных сделок с Ротшильдами», которые он ассоциировал с эпохой Меттерниха.

Помимо займов, предоставляемых немецким государствам средних размеров, Франкфуртский дом также извлекал неплохую прибыль из займов, предоставленных мелким княжествам (например, они вели дела, в числе прочих, с князем фон Бентхайм-Текленбургом и Виктором цу Изенбургом), а также крупным землевладельцам-аристократам, таким как граф Гуго Хенкель фон Доннерсмарк. Во многом такие операции восходили к временам Майера Амшеля. Однако в 1840-е гг. подобные операции распространились и на негерманские территории империи Габсбургов. В 1843–1845 гг. Соломон и его помощники в Вене выделили 12,3 млн гульденов группе австро-венгерских аристократов, обладателей обширных поместий и не менее обширных политических связей. Все они, кроме одного — эрцгерцога Австрийского Карла Людвига, — были венграми. Самый большой заем, который тогда получил князь Пал Эстерхази, конечно, был не первым, предоставленным Ротшильдами этой влиятельной семье. Но внезапное большое количество займов другим видным венгерским семьям было уже чем-то из ряда вон выходящим. Такие личности, как граф Мориц Шандор, граф Йожеф Хуняди и граф Лайош Сечени, старший брат разносторонне одаренного венгерского реформатора Иштвана Сечени, находились на вершине венгерского общества. В принципе, кредиты, предоставляемые Ротшильдами, мало отличались от кредитов, предоставляемых английским аристократам такими вест-эндскими банками, как «Куттс и Кº». Можно сказать, что у Эстерхази в Англии имелся «двойник» в лице герцога Бекингема, еще одного вельможи, у которого было много земель, но мало наличных денег. Но, как оказалось, операции с венгерской элитой вылились для Ротшильдов не только в политические, но и в финансовые трудности, поскольку всего через два года в Венгрии началась революция.

В Италии Ротшильды следовали той же стратегии диверсификации. Они по-прежнему играли ведущую роль в финансах режима Бурбонов в Королевстве обеих Сицилий, хотя Джеймс и его племянники беспокоились, что тамошние банкиры рано или поздно бросят вызов главенствующему положению Карла. Здесь, как и в Испании, в 1830-е гг. наметился отход от обычной эмиссии облигаций. Например, на Сицилии возможным источником обеспечения, под которое можно ссужать правительству деньги, считались принадлежащие государству серные шахты. Кроме того, там предлагали выпустить лотерейный заем, однако мысль о таком займе не нравилась Джеймсу, потому что на Парижской бирже такие займы были запрещены. Судя по личной переписке, Ротшильды были невысокого мнения о правительстве Неаполя (которое резко критиковал Гладстон в 1850 г.). С другой стороны, они, не испытывая никаких угрызений совести, продолжали вести дела с «его макаронным величеством». «Ваш министр финансов — не тот человек, на кого можно полагаться, — писал Джеймс Карлу, посетив Неаполь в 1839 г. — Он настоящий мерзавец. Он боится говорить с королем, и если хочешь хотя бы чего-то добиться в Неаполе, единственный, кто на что-то способен, — сам король и… министр внутренних дел, весьма смышленый малый».

Отношения с Папской областью носили такой же характер: общее презрение к католическому правительству не служило препятствием к выгодному сотрудничеству. Как и в Неаполе, в середине 1830-х гг. конкуренты пытались нарушить монополию на финансы Папской области, которую Ротшильды установили после 1830 г. Такие попытки успешно отклонялись, и управление долга Папской области по-прежнему оставалось в руках Торлоньи, тамошнего партнера Ротшильдов. Поэтому Ротшильды обладали определенным влиянием на правительство Папской области: по крайней мере в двух случаях Соломон через Меттерниха выражал протест против притеснений евреев в римской общине, подтвердив широко распространенное мнение, что, выражаясь словами Альфреда де Виньи, «теперь еврей правит папой и христианским миром». Однако такой аспект их отношений не стоит преувеличивать; главной заботой была прибыль от папского режима, а не его реформирование.

Оказалось гораздо труднее установить финансовые отношения с королевством Пьемонт-Сардиния, которому впоследствии предстояло наиболее успешно бросить вызов власти Габсбургов в Италии. В 1834 г. правительство Турина пригласило Парижский дом принять участие в размещении займа на 1 млн ф. ст. С самого начала конкуренция была жестокой; в попытке договориться в Турин послали Лайонела. Переписка Лайонела с его дядей Джеймсом в ходе этого задания проливает свет не только на то, какие методы применяли Ротшильды в ведении переговоров, но и на трудности, с которыми им пришлось столкнуться, имея дело по существу с абсолютистским режимом. Найдя пьемонтского министра финансов невозможно тупым, Лайонел стремился заключить закулисную сделку с его секретарем, однако ему не удалось преодолеть предубеждений короля относительно того, как следует разместить заем. Джеймс советовал: «Если наши конкуренты придут к тебе (ибо ты ни в коем случае не должен сам идти к ним) и скажут, что они расположены заняться займом с тобой, надеемся, что ты примешь их предложение и заключишь с ними договор, уступив им четверть или половину бумаг, которыми они вольны распоряжаться, как они хотят… но в таком случае настаивай, чтобы операция проводилась исключительно на наше имя, ведь ты первый там появился, и мы ни в коем случае не согласны оставаться на заднем плане или присоединять наше имя к другому».

Однако, если конкуренты не примут такое предложение, Лайонел должен внести свои коррективы, так как «мы склонны получить операцию если не любой ценой, то, по крайней мере, такой ценой, которая заставит их дорого заплатить, если они нас обойдут… Если дело будет хотя бы в малейшей степени выполнимым, сделай его, даже если оно совсем не принесет нам прибыли, даже если необходимо будет потерять 2 или 3 сотни тысяч франков, чтобы доказать этим госп[одам], что мы не боимся жертв, когда хотим их подавить». Джеймс подробно описал, как Лайонелу следует вести себя с правительством, чтобы превзойти конкурентов:

«Твоей главной целью… должно стать покорение министра; ты должен ясно доказать ему, что заключить контракт с нами, а не с другими в его же интересах, никогда не давай ему последнего слова и позаботься о том, чтобы он ничего не мог подписывать с другими, не позволив тебе покрыть их предложения — а когда ты должен будешь сказать последнее слово, ты должен позаботиться о том, чтобы оно действительно было последним и чтобы твое предложение приняли немедленно и без оговорок.

Однако, если этим господам хватит ума поставить себя в равное или лучшее по сравнению с тобой положение… ты должен заставить их заплатить как можно дороже и оставить им поле только после того, как ты посеешь в нем столько трудностей и шипов, чтобы они не пожали ничего, кроме терниев. В таком случае мы быстро утешимся… бывают случаи, когда победа обходится дороже благоразумного отступления…»

Судя по письму, именно так действовал бы сам Джеймс, окажись он в Турине; и, может быть, он бы добился успеха. Но неопытного Лайонела в конечном счете перехитрила — точнее, обошла, назначив более высокую ставку, — группа французских банкиров, возглавляемых Хагерманном, которую он именовал «черной бандой». И только в 1843 г. Ротшильды попытались возобновить дела с Турином, хотя до 1848 г. отношения оставались в зачаточном состоянии.

Проникновение в новые сферы объясняет, почему в начале 1840-х гг. многие обозреватели усматривали в Ротшильдах не просто союзников европейских государств: казалось, они приобрели собственную уникальную власть, не зависимую от великих держав и почти всемирную. В своем очерке «Ротшильд и европейские финансы» (1844) Александр Вейль, один из многих писателей еврейского происхождения, которых завораживал феномен Ротшильда, выразился недвусмысленно: если раньше «Ротшильду» нужны были государства, чтобы стать «Ротшильдом», теперь он больше в них не нуждается. В 1842 г. историк-либерал Жюль Мишле в своем дневнике записал, что Джеймсу «знакомы все европейские князья и все биржевые придворные» (см. эпиграф к этой главе). Едва ли он преувеличивал. За вычетом двух серьезных неудач — с Португалией и Соединенными Штатами — и исключительного случая в виде Испании, где контроль над государственными ртутными месторождениями оказался важнее размещения займов, список государств, которым Ротшильды предоставляли деньги за десятилетие перед 1848 г., весьма внушителен. Консервативные режимы занимали для того, чтобы избежать влияния парламента на финансовую политику, что часто становилось следствием налоговых реформ. Более прогрессивные государства занимали деньги на оплату общественных работ, особенно на прокладку железных дорог в тех случаях, когда частный сектор не мог или не хотел делать инвестиции. Почти все, по крайней мере, надеялись привлечь Ротшильдов в качестве банкиров и гарантов. Преимущества такого расширения финансовой сети были очевидны. Риски стали ясны лишь в 1848 г.

«Absolument le Maître des Finances de Ce Pays»: Бельгия

Наверное, лучшим примером стратегии Ротшильдов в период до 1848 г. стало их участие в финансах недавно созданного Королевства Бельгия. После отделения Бельгии от Нидерландов в 1830 г. Джеймс и его братья быстро приступили к финансовому закреплению в Брюсселе, предложив молодому правительству спасательный пояс в виде кредита на первые три бурные года его существования. В период относительного затишья, с середины 1830-х до 1838 г., Джеймс энергично защищал и упрочивал положение, какое установили в Брюсселе он и «Сосьете женераль». Ряд операций помогали поддерживать интересы Ротшильдов — в первую очередь государственные займы для финансирования политики экономического развития Леопольда I, венцом которой стало строительство сети железных дорог.

Напрямую участвуя в строительстве железных дорог (и каналов), бельгийское правительство до некоторой степени порывало с порядком, установленным в Великобритании, по которому финансирование железных дорог вначале более или менее целиком возлагалось на частный сектор. Однако Бельгия создала прецедент, которому вскоре последовали другие страны. Бельгийцы оценили стратегическую важность обладания сетью железных дорог. Этим озарением они во многом были обязаны напряженным отношениям с Нидерландами и в особенности необходимостью избежать зависимости от системы каналов и рек в Нидерландах, Бельгии и Люксембурге, которую контролировали голландцы. С точки зрения Ротшильдов, у такой политики имелись очевидные преимущества: им всегда казалось, что размещать акции частных железнодорожных компаний не так рискованно, как эмитировать государственные облигации. Что еще важнее, развитие системы бельгийских железных дорог хорошо сочеталось с планами железнодорожного сообщения между Парижем и Бельгией, к которым Джеймс уже проявлял интерес. С другой стороны, бельгийская стратегия промышленного развития почти не имела бы смысла, если бы не сопровождалась параллельным развитием собственной банковской системы. Создав три новых учреждения в сотрудничестве с «Сосьете женераль» («Сосьете де коммерс де Брюссель», «Сосьете насьональ пур энтрепризес индюстриэль э коммерсьяль» и «Банк фонсьер»), Джеймс сделал все, что в его силах, чтобы сохранить свое главенство. Но Банк Бельгии, учрежденный в 1835 г. в основном на французские капиталы, стал подлинным конкурентом, и Джеймсу пришлось решать, начинать ли с ним войну, пытаясь сохранить свое положение, или объединить усилия. В период бума середины 1830-х гг. Парижский дом тесно сотрудничал с «Сосьете женераль», размещая на Парижской бирже целый ряд ценных бумаг бельгийских горнодобывающих компаний. Но в сфере государственных финансов, как показали неубедительные переговоры о конверсии в 1837 г., даже «Сосьете женераль» следовало рассматривать скорее как конкурента, чем как союзника. Какими бы близкими ни были их отношения с королем Леопольдом, Ротшильдам никогда не удавалось почивать на лаврах «финансистов независимости», тем более что отдельные фракции бельгийского парламента и пресса относились к ним с подозрением. Далее, нельзя было исключать и того, что бельгийское правительство однажды захочет найти военное применение сети своих железных дорог и, более того, деньгам, которые оно занимает, чтобы оплатить такое строительство. В течение 1830-х гг. правительство тратило на создание армии втрое больше средств, чем на прокладку железных дорог.

Все эти противоречивые факторы пришлось принимать во внимание в 1838–1839 гг., когда голландско-бельгийские отношения вновь вернулись в европейскую дипломатическую повестку дня.

По существу, вопрос сводился к тому, подчинится ли правительство Бельгии условиям договора 1832 г. и выведет ли войска из Люксембурга и Лимбурга — в обмен на признание Нидерландами независимости Бельгии. В дополнение к территориальным уступкам договор 1832 г. подразумевал и финансовые жертвы, потому что по нему два государства обязаны были в равной мере нести бремя голландских долгов до 1830 г. Случилось так, что возобновление переговоров совпало с новым бельгийским предложением (и параллельной просьбой голландцев) о займе в размере 36 млн франков, что предоставило Ротшильдам весьма солидный рычаг давления. Несмотря на небольшую сумму, Джеймсу не терпелось заняться новым займом. Возможно, он надеялся на то, что разместить его удастся без труда, но главным образом дело было в том, что после смерти Натана этот заем был первой по-настоящему крупной операцией Ротшильдов. Иными словами, Джеймсу предоставлялся шанс не только подтвердить дальнейшее доминирование Ротшильдов на рынке облигаций, но и доказать собственное главенство в компании. Если условия подойдут, заявил он в мае 1838 г., «я немедленно отвечу согласием, несмотря на все политические проблемы, потому что никакой войны не будет. Бельгии придется подчиниться, а миру так не терпится сделать дело, что здесь в самом деле нужно поторопиться». Бельгийцы могут рвать и метать, считал Джеймс, но без поддержки Франции они мало на что способны.

Очень скоро, после того, как Пруссия оккупировала Люксембург, чтобы заставить бельгийское правительство подчиниться, Джеймс впал в нерешительность: «грохот канонады» оказал обычное действие на Парижскую биржу. Но когда стало понятно, что даже это не спровоцирует французов вмешаться на стороне Брюсселя, он поспешил предоставить заем, намереваясь разместить его как можно быстрее в Лондоне, Париже и Брюсселе до того, как дипломатическое положение еще больше ухудшится. Хотя выпустить на рынок облигации оказалось чуть труднее, чем представлялось Джеймсу, серия разошлась довольно быстро. Возможно, положение Джеймса укрепилось и благодаря тому, что в 1838 г. лопнул «мыльный пузырь» бельгийских угледобывающих компаний, так как внезапное падение промышленных акций едва не разорило Банк Бельгии, и даже «Сосьете женераль» пришлось туго. И именно Джеймс решил выручить оба банка.

Джеймс совершенно верно предчувствовал, что переговоры рано или поздно столкнутся с трудностями, хотя, к счастью для него, этого не случилось до тех пор, пока новые бельгийские облигации не были в основном размещены. В Бельгии (и во Франции) существовала значительная политическая оппозиция против пересмотра соглашения 1832 г. Однако факт остается фактом: бельгийцам не хватало необходимых средств, чтобы сопротивляться, ибо, хотя облигации нового займа уже в основном были распроданы, Ротшильды еще не закончили расплачиваться за него. Чтобы положение стало недвусмысленно ясным, в декабре 1838 г. Джеймс попросил включить в договор о займе условие, по которому «если начнется война или возникнут разногласия, мы были бы вправе аннулировать наш контракт». Настроенные оптимистично бельгийцы продолжали вести с Ротшильдами переговоры в надежде заручиться дополнительными средствами. Они надеялись получить ссуду под казначейские векселя. «Бельгийцы — ослы, — заметил Джеймс, услышав сообщения о военных приготовлениях в Брюсселе. — Мне совсем не нравится, что они сосредотачивают войска, а они способны превратить анекдот в серьезное дело, хотя, пока великие державы против войны, они ничего не могут поделать». В просьбе о ссуде им наотрез отказали. Сыграв, как обычно, на враждебности Меттерниха к «революционным» режимам, Соломон, который во время кризиса находился в Париже, послал Аппоньи копию своих распоряжений Рихтенбергеру, агенту Ротшильдов в Брюсселе: «Мы ни в коем случае не обижены на то, что правительство [Бельгии] сердится на наш отказ предоставить ссуду под казначейские векселя. Этим господам недурно понять: они могут рассчитывать на нас, только пока они будут следовать политике мудрости и умеренности. Мы, разумеется, предоставили достаточно доказательств своих намерений поддерживать и помогать правительству Бельгии, но наша добрая воля заканчивается там, где нас просят предоставить палку, с помощью которой нас же изобьют, то есть предоставить деньги, нужные на войну, которая подорвет доверие, которое мы стараемся поддержать всеми своими силами и средствами. Можете свободно и откровенно передать этим господам все, что я написал, не пропуская ни слова».

Чтобы в Австрии не сомневались в намерениях Ротшильдов, вслед за первым письмом он написал еще одно в свою венскую контору «к сведению князя Меттерниха», где подробно изложил переговоры Рихтенбергера с бельгийским правительством: «Они не получат от меня ни гроша, пока не уступят, и прежде чем уеду, я оставлю такие же распоряжения своему брату Джеймсу… Надеюсь, что теперь Бельгия подпишет „24 статьи“, тем более что им недостает „nervus rerum“ (самого главного). До тех пор, пока „24 статьи“ не приняты, правительство Бельгии не получит от нас ни гроша, хотя они уже много месяцев просят деньги. Как мне ни трудно… отказывать, я буду чувствовать себя удовлетворенным, если Бельгия уступит и восстановится мир, зная, что я сделал все от меня зависящее, чтобы внести свой вклад в такой результат».

Конечно, бельгийцы вынуждены были уступить — и не столько из-за того, что в Париже не господствовали пробельгийские настроения, сколько из-за недостатка 4 млн франков от Ротшильдов. Рычаг давления, какой Ротшильды приложили к Бельгии, еще действовал. Более того, казалось, такой рычаг представил прекрасную возможность консолидировать влияние Ротшильдов на бельгийские финансы. Еще до подписания мирного договора Джеймс сообщал племянникам, что «бельгийские ценные бумаги всегда были ходкими, поэтому предлагаю одному из вас… отправиться в Брюссель и познакомиться с новым министром, чтобы подружиться с ним и дать понять, что вы… готовы предоставить займы и принять казначейские векселя» — в таком им ранее было отказано. Сейчас Джеймса не устраивало ничего, кроме монополии. Он выразился прямо: «После решения бельгийского вопроса им понадобятся деньги, что нам необходимо использовать для того, чтобы стать абсолютными хозяевами финансов этой страны». Даже по меркам самих Ротшильдов дело было трудным; но во многом достигнутое ими в результате положение почти не отличалось от господства в сфере государственных займов, пусть даже главенствующее положение пришлось разделить с «Сосьете женераль». В начале 1840-х гг., когда Джеймс ездил в Брюссель, чтобы обсудить условия нового займа в 60–80 млн франков, он обнаружил правительство «весьма расположенным»: «Они все остались очень довольны моим приездом; я научил их, как лучше закрепиться, по крайней мере на какое-то время. Они вполне довольны тем, что мы ими руководим, после того как я указал на все ошибки, которые они совершили, пытаясь действовать без нас».

После продолжительных дискуссий в ноябре удалось договориться о займе, а два года спустя — еще об одном (на 28,6 млн франков). Шла ли речь о выплате «голландского долга» или о строительстве новых железных дорог, бельгийское правительство, похоже, стремилось занимать деньги, всецело полагаясь на Ротшильдов в том, что они найдут покупателей для их облигаций. Что характерно, когда Джеймс в 1842 г. поссорился с бельгийским министром, он попросил Лайонела «в воскресенье поехать в Виндзор, чтобы повидаться с королем Бельгии»: «Константен написал письмо, которое ты получишь в должный срок, с объяснением того, как обстоят дела в Брюсселе, и ты сможешь передать королю… если нынешний министр останется, белы, облигации не будут продаваться нигде и не будет возможности провести крупную финансовую операцию. Будь осторожен, не говори ни слова против [министра], а только позволь его величеству выяснить твое мнение».

Всего в 1830–1844 гг. Бельгия произвела пять крупных займов на общую сумму номиналом почти в 300 млн франков; почти все займы гарантировались Ротшильдами.

Ротшильды стремились контролировать не только бельгийские финансы. В октябре 1840 г. Ансельму пришлось поехать в Гаагу: нидерландское правительство требовало от бельгийцев возврата всей суммы долга, а не частями по 5 млн франков в год, что было согласовано в 1839 г. После того как голландцы объяснили дефицит своего бюджета тем, что бельгийцы запаздывают с платежами, Ансельм предложил им небольшой заем. Два года спустя, когда с Бельгией договорились о реструктуризации долга в облигации, именно Ротшильды затем предложили их обналичить (со значительной скидкой) для правительства Нидерландов. Выступать в подобных международных трансфертах в интересах обеих сторон было совершенно типичным для Ротшильдов.

И в Бельгии, и в Нидерландах возникла сильная оппозиция той роли, которую играли Ротшильды в государственных финансах. В частности, Ротшильды отождествлялись с неудачным планом французского правительства заключить с Бельгией таможенный союз. Бельгийские протекционисты усмотрели в таком плане зловещий замысел французов по экономической аннексии, хотя на самом деле никаких доказательств того, что Ротшильды поддерживали такой план, не было. В 1841 г. Ансельм боялся таких же нападок со стороны либеральной голландской прессы, когда обсуждалась возможность конверсии бельгийских облигаций, переданных Нидерландам в счет долга. Он жаловался, что нидерландский министр финансов «неплохо к нам относится… но он находится под таким влиянием общественного мнения и газет, которые утверждают, что он продался нам, что ему в самом деле не хватает храбрости заключить с нами контракт, хотя он прекрасно понимает, что ни у кого другого не хватит ни средств, ни кредита, ни влияния, которыми располагаем мы, и никто не обладает властью так повысить государственный кредит страны, как, возможно, мы… Его так пугают все дурацкие газетные статьи, в которых утверждают, что он нам продался, что он сказал мне: „Я искренне хотел бы иметь дело только с вами, если бы только мне удалось спасти свое доброе имя… или доказать, что остальные… не могут… распорядиться так же хорошо, как вы“».

Министр беспокоился не зря; тремя месяцами позже его вынудили подать в отставку под давлением оппозиции.

Хотя Ансельм и мог сохранить контроль Ротшильдов над передачей 40 млн гульденов Нидерландам, и нидерландское, и бельгийское правительства старались не привлекать Ротшильдов андеррайтерами, объявив открытую подписку на бельгийские государственные облигации. Естественно, Ротшильды отнеслись к такому поступку крайне враждебно, боясь прецедента, которому (как британскому подоходному налогу) могли последовать другие государства. Нат рассуждал с типичной для него верой в неотвратимость судьбы: «Боюсь, повсюду люди стали слишком умными, и правительства не станут платить комиссионные, если сумеют без них обойтись». «Если правительство добьется успеха, — мрачно предрекал он в письме брату, — что весьма вероятно, они сумеют обойтись без нас и в настоящем, и в будущем — мы не сможем противостоять им открыто». Но его дядя Джеймс не привык сдаваться без борьбы. «Барон не хочет, чтобы их замысел увенчался успехом, — сообщал Нат, — и потому избегает помогать министру… разумеется, не в наших интересах, чтобы правительство объявляло открытую подписку на заем, и если нам удастся им помешать… наш долг — действовать соответственно».

Похоже, возобладал агрессивный подход Джеймса. «Бельгийскому министру финансов не так легко удастся избавиться от своего займа по подписке, — писал Нат через несколько дней. — По-моему, он в конце концов вынужден будет прибегнуть к нашей помощи, что нас всех очень порадует… Постарайтесь оставить Бельгию… без денег, продав немного облигаций 1840 или 1842 г. на о[бщий] с [чет], неплохо, если в Брюссель отовсюду будут сообщать, что они расходятся вяло». Ротшильды действовали по своей классической схеме — распродавали облигации, чтобы загнать непокорное правительство в тупик. Они хотели, чтобы бельгийское правительство вернулось к Ротшильдам с протянутой рукой. Похоже, что их тактика возымела действие: хотя продажа по подписке 4,5 %-ных бельгийских облигаций шла успешно, вскоре правительству снова пришлось обратиться к Ротшильдам. Тем временем, после затяжных переговоров в Гааге, которые вел Ансельм, новый нидерландский министр финансов решил все же предоставить Ротшильдам право продажи 2,5 %-ных бельгийских облигаций на сумму в 6 млн ф. ст., которые он хотел реализовать. В 1845 г. бельгийское правительство покорно вернулось в объятия Ротшильдов, и Джеймс сумел выговорить жесткие условия для сравнительно скромных займов 1846 и 1847 гг. Без Ротшильдов, сообщал французский посол в Брюсселе, бельгийское правительство «поняло, что никто не даст ему ни гроша ни на одной бирже, ни внутри страны, ни за рубежом». Не следует считать такие слова слишком большим преувеличением. Судя по всему, монополия Ротшильдов в государственных финансах Бельгии была полной, хотя неудачная попытка продавать облигации по открытой подписке намекала на то, как такой монополии может быть брошен вызов в будущем.

Пути в Дамаск

Во многом самой важной стороной бельгийского кризиса 1838–1839 гг. стало его воздействие на Францию. Вместе с предполагаемыми внешнеполитическими просчетами в Испании и Швейцарии нежелание Июльской монархии защитить интересы Бельгии широко критиковалось как уступки старым врагам Франции, консервативной Австрии и вероломной Англии. После революции 1830 г. Ротшильды боялись, что Франция вернется к прежнему сочетанию радикализма внутри страны и агрессивной внешней политики, которая разожгла общеевропейский пожар в 1790-е гг. После еще одного международного кризиса, на сей раз на Ближнем Востоке, когда Франция очутилась в дипломатической изоляции, казалось, что такой сценарий воплотится в жизнь. Тогда начался первый из многих «восточных кризисов», с которыми пришлось столкнуться Ротшильдам. Его исход — падение воинственного правительства Тьера и унижение Франции на международной арене — знаменовал одну из вершин их политического влияния.

На самом деле Джеймс никогда не переставал тревожиться, что международные события могут привести к смене правительства в Париже. «Рентные бумаги упадут в цене, потому что Тьер за политику вмешательства [в Испании]», — предупреждал он в апреле 1837 г., когда поползли слухи, что последний собирается вернуться в правительство, возобновив прошлогодние попытки послать войска на ту сторону Пиренеев. Более того, одной мысли о еще одном кабинете министров, возглавляемом Тьером, хватило, чтобы Джеймс убедился в необходимости «избавляться от [французских] ценных бумаг, так как дело хорошо не закончится». «Хорошим кабинетом министров», по мнению Джеймса, можно считать такой, который будет проводить миролюбивую внешнюю политику и сбалансирует бюджет внутри страны. Ему импонировало правительство Моле, образованное в апреле того же года именно потому, что оно считалось «слабым». В ноябре следующего года, узнав о переизбрании Моле, Джеймс решил, что выборы «прошли хорошо»; и он призывал правительство «сохранять единство и убедиться в том, что они сильны и влиятельны», обещав «прочную и верную поддержку», когда Тьер в декабре 1838 г. вошел в коалицию противников правительства Моле.

Ротшильды испугались после мартовских выборов 1839 г., когда положение Моле наконец пошатнулось. Они боялись правительства, составленного из «партии Тьера» и либералов-доктринеров. «По-моему, это очень плохо, — мрачно пророчествовал Энтони, — король обязан уступать и делать все, что хочет Тьер, — поверьте, мы немного напуганы». Как оказалось, настойчивые требования Тьера проводить более агрессивную внешнюю политику по-прежнему оказались неприемлемыми для Луи-Филиппа; очередное умеренное правительство сформировал маршал Сульт. Впрочем, продержалось оно недолго, и 1 марта 1840 г. во власть наконец вернулся Тьер. Его на первый взгляд непреодолимое возвышение вызвало пессимизм у Джеймса: «После того как сформировали новое правительство, никто больше об этом не думает, особенно летом, но я вынужден с прискорбием сказать, что Франция сумеет вырваться из ее нынешнего тяжелого положения только посредством войны. Пока Луи-Филипп, да сохранит его Господь, останется [на троне], думаю, что сохранится мир, но у его сына, по-моему, не будет иного выхода, кроме войны. Что ж, будь что будет, милые племянники, я намерен сохранять верность своему прежнему мнению и медленно, но верно распродавать нашу трехпроцентную ренту… Просто позор, что невозможно сформировать правительство, а тот, кто в конце концов его возглавит… можно заранее предсказать, что различные партии в палате будут вцепляться друг другу в глотки, но, если ценные бумаги упадут в цене, можно будет купить их снова, потому что народ во Франции такой же, как в Испании, они ожесточенно борются друг с другом, а на следующий день снова дружат как ни в чем не бывало».

После того как премьер-министром стал Тьер, писал далее Джеймс, он «не очень рад общему положению, то есть положению дел внутри страны». Режим «теряет тех друзей, которым мы хранили наибольшую преданность». И хотя вскоре Джеймс, со свойственной ему гибкостью, заговорил о «налаживании… дружеских связей с [Тьером]», его планы оказались нереалистичными.

Обычно считается, что война между Ротшильдами и Тьером началась из-за так называемого «восточного вопроса»: можно ли было сохранить целостность растущей Османской империи, которая теоретически охватывала почти всю Северную Африку, большую часть Балкан и почти весь Ближний Восток? Если нет, что должно занять ее место? Османскую империю характеризовали экономическая отсталость, религиозная разобщенность, развал административной системы и деспотизм. Разумеется, те же черты были свойственны и Российской, и Австрийской империям, но в меньшей степени. Кроме того, последние два государства были христианскими; поэтому в новой истории Турцию последовательно не включают в «пентархию» европейских великих держав. В то время интересы четырех из пяти государств «большой пятерки» устремились в те области, где правление Османской империи приходило в упадок. Австрия и Россия, по объективным географическим причинам, дольше других конфликтовали из-за территорий со своим южным соседом; в то же время регион все больше интересовал Великобританию и Францию по причинам коммерческим, стратегическим и религиозным.

В ходе XIX в. будущее Османской империи все больше зависело от взаимодействия этих держав: постоянная тема, которая объединяет все восточные кризисы, заключается в том, что, хотя у каждого государства имелись собственные четкие цели, ни одно из них не могло достичь их в одиночку. Ротшильды сыграли жизненно важную роль в дипломатии по «восточному вопросу» главным образом потому, что, независимо от того, сохранялся ли статус-кво или создавались новые государственные структуры, для всего требовались деньги. Одной из главнейших проблем в управлении данным регионом была хроническая недостаточность налогообложения. Впрочем, Ротшильды проявляли интерес к делам Османской империи по еще одной причине, имевшей совершенно другую природу: их беспокоило положение живущих там единоверцев.

Как мы видели, впервые Ротшильды приняли участие в «восточном вопросе» после успешного предоставления независимости Греции. Как только дипломаты договорились о границах и конституции греческого государства, Ротшильды охотно помогли добыть средства, нужные для защиты от турок. Они, кроме того, поддержали молодое афинское правительство. С первого взгляда заем казался сравнительно простым делом, поскольку греческие облигации гарантировали три заинтересованные державы: Великобритания, Франция и Россия. Однако Джеймсу в Париже пришлось выдержать настоящую схватку, чтобы ему выделили приличную долю Агвадо и д’Эйхталя (последний рассчитывал играть в операции ведущую роль благодаря своим тесным связям с новым греческим королем, таким же, как и он, уроженцем Баварии). Более того, проведение операции оказалось гораздо труднее, чем казалось вначале. В целом предполагалось выпустить облигаций на 60 млн франков; по трети выпуска гарантировала каждая из великих держав. Из этих денег 11 млн франков через Ротшильдов направлялись в уплату Турции, а остальные передавались греческому правительству через д’Эйхталя.

Однако возобновившаяся в регионе напряженность почти сразу же нарушила эти соглашения. В ноябре 1831 г. египетский паша Мухаммед Али поднял восстание против султана Махмуда II на том основании, что его недостаточно наградили за подавление восстания греков на Балканах. Али — албанец по происхождению — послал своего сына Ибрагима на завоевание Сирии, территории которой он домогался особенно сильно. Через несколько месяцев он овладел Газой, Иерусалимом и даже Дамаском. Вначале султан собирался заручиться британской поддержкой против своего мятежного вассала, но Палмерстон не прислушался к совету Стратфорда Каннинга, посла в Константинополе, и отказал туркам в помощи, стремясь вместо того посредничать в достижении компромисса. Поэтому султан обратился к России и в феврале 1833 г. принял предложение царя о военной помощи. Через пять месяцев, к ужасу Великобритании и Франции, был подписан Ункяр-Искелесийский договор о мире, дружбе и оборонительном союзе между Россией и Турцией. В договоре имелась секретная статья, обязывавшая султана «в случае необходимости» закрывать Босфор для военных кораблей любых стран, кроме России. Дипломатическая победа России дополнялась тем, что Австрия и Пруссия одобрили этот договор в Мюнхенгреце.

Для Ротшильдов все произошедшее вначале казалось всего лишь еще одной из многих угроз для мира в Европе. Соломон поспешил предупредить Джеймса от имени Меттерниха, что Франции не следует мстить за поддержку Мухаммеда Али, чей «наполеоновский» публичный образ в Париже подкреплялся его на первый взгляд прогрессивной экономической политикой в области государственных монополий. Финансовые последствия кризиса, однако, оказались менее ясными, потому что французскую гарантию для греческого займа только предстояло ратифицировать, в то время как подходил срок гарантийного платежа Турции. Вполне понятно, что в такой напряженной дипломатической обстановке операции осложнялись (якобы) техническими трудностями. Так, греки тянули с отправкой необходимых облигаций в Лондон, а турки отказывались принять греческую делегацию в Константинополе, если она прибудет на военном корабле. Нат отправился в Константинополь, мечтая об экзотических наградах, которые он получит от султана в обмен на гарантийный платеж. Однако ко времени своего возвращения он писал, что «сыт по горло турками, их позорным двурушничеством», и крайне сожалел, «что вообще приехал… думая вести дела… в этом отвратительном месте».

В 1836–1837 гг. возникли дальнейшие сложности, когда греческое правительство пригрозило, что не будет платить проценты по займу. Кризис подверг испытанию международные гарантии. При помощи операции, сходной с той, какую Ротшильдам примерно в то же время пришлось проводить для Португалии, выпустили новые облигации, чтобы собрать деньги на выплату дивидендов по уже существующим; но финансовые рынки быстро учились различать греческие облигации, предпочитая те, что гарантировались Великобританией, тем, которые гарантировались Францией и Россией. Проблема сохранялась до 1840 г., поскольку державы-гаранты стремились заплатить лишь проценты, но не комиссию Ротшильдам.

Именно тогда Великобритания и Франция начали расходиться по «восточному вопросу». В 1836–1837 гг. Франция возобновила колонизацию еще одного бывшего османского владения, Алжира; планы, зародившиеся в последние дни режима Бурбонов, получили успешное военное воплощение. С другой стороны, Палмерстон в Великобритании придерживался более протурецкого курса в надежде подорвать влияние России в Константинополе. В апреле 1839 г., когда возобновились военные действия между султаном и Мухаммедом Али, французское правительство, поддержавшее последнего, очутилось в международной изоляции. После сложных дипломатических маневров удалось заключить англо-российский союз, по которому Ункяр-Искелесийский договор заменялся международным соглашением по доступу в Черное море, а Мухаммед Али должен был покинуть Сирию, хотя ему разрешалось сохранить за собой крепость Сен-Жан-д’Акр. В октябре 1839 г. правительство Сульта отклонило это предложение, однако оно почти ничего не могло сделать. Как Парижский дом сообщал в Лондон, правительство Сульта очутилось «в довольно стесненном положении. В сущности… французскому правительству либо придется принять [предложение лорда Палмерстона], либо оно окажется в полной изоляции в связи с восточными делами». Наступившая слишком быстро после вялой реакции правительства на бельгийский кризис, еще одна дипломатическая неудача казалась веским доводом для того, чтобы в большую политику вернулся более агрессивный Тьер.

Вплоть до того времени Ротшильды в основном лишь следили за развитием событий. Но события 5 февраля 1840 г. в оккупированном египтянами Дамаске резко изменили характер кризиса. При невыясненных обстоятельствах бесследно исчезли монах-капуцин с острова Сардиния отец Тома и его слуга Ибрагим. Так как в последний раз их видели в еврейском квартале, поползли слухи о том, что их там убили. Поскольку католики в Сирии официально находились под покровительством Франции, дело расследовал французский консул граф де Ратти-Ментон. Египетский губернатор Дамаска арестовал нескольких евреев и подверг их пыткам. Одного еврея, который якобы видел отца Тома на мусульманском рынке, арестовали и замучили до смерти, как и его слугу. После 500 ударов плетью еврей-цирюльник признался, что он видел отца Тома с двумя раввинами и семью ведущими членами еврейской общины, в том числе с неким Давидом Арари. Всех названных им людей, а также третьего раввина арестовали. После того как арестованные заявили о своей невиновности, несчастного цирюльника снова избили, после чего, в обмен на освобождение, он заявил, что подозреваемые предлагали ему деньги за убийство монаха, а его кровь намеревались замешать в пресный хлеб, который пекут к еврейской Пасхе. Хотя цирюльник, по его словам, отказался совершить убийство, он сознался в том, что был свидетелем «ритуального убийства» отца Тома в доме Арари.

После пыток и обещания, что его освободят, слуга Арари признался в убийстве. Вскоре останки отца Тома «нашли» в сточной канаве. Семерых подозреваемых пытали до тех пор, пока они не оговорили себя, признав свою вину. Один из них — чтобы спасти себя и своих родных, он принял ислам — подтвердил рассказ о ритуальном убийстве: по его словам, слугу отца Тома убили точно так же. Как и во время средневековых «охот на ведьм», чем более нелепой становилась история, тем большее число людей она затрагивала. Арестовали уже около 70 человек; почти столько же детей взяли заложниками, чтобы вынудить сдаться «подозреваемых», которые бежали из Дамаска. Все это время в роли главного «охотника на ведьм» выступал французский консул; он играл не только на антисемитизме местных католиков, но и на социальном расслоении внутри еврейской общины.

Арест Исаака де Пиччиотто, купца-еврея, который оказался австрийским подданным, превратил «охоту на ведьм» в крупный международный инцидент. Решив не подвергать своего соотечественника тем испытаниям, каким подвергались другие жертвы Ратти-Ментона, австрийский консул, Каспар Джованне Мерлатто, заявил протест властям Дамаска и попросил своего начальника в Египте, генерального консула Антона Лаурина, сделать то же самое в Александрии. 31 марта Лаурин, считавший всю историю о ритуальном убийстве фальшивкой, не только пожаловался Мухаммеду Али, но и постарался убедить своего французского коллегу в Александрии обуздать Ратти-Ментона. Одновременно Лаурин предпринял необычный шаг: он разослал копии своих рапортов и некоторые из полученных им от Мерлатто сообщений австрийскому генеральному консулу в Париж. Последний, по предложению Лаурина, должен был нажать на французское правительство, чтобы «консула в Дамаске… примерно наказали» и «призвали к ответу тамошнее правительство… чтобы враждебность нееврейского населения не переросла в реальные преследования евреев».

Австрийским генеральным консулом в Париже и автором процитированного письма был, конечно, Джеймс де Ротшильд, а письмо Лаурина стало лишь одним из многих, присланных ему и другим членам семьи Ротшильд с просьбами помочь дамасским евреям, а также евреям Родоса, которые подвергались таким же гонениям.

15 марта письма с призывами о помощи дошли до главы голландской еврейской общины Хирша Лерена от одного бейрутского еврея. Автор настоятельно просил передать письма Ротшильдам, чтобы те могли «говорить с королями и их министрами». Через два дня Лерен получил еще одно письмо от английского бизнесмена, жившего на Ближнем Востоке, в котором тот просил Лерена написать Джеймсу, заявляя, что только «известная семья Ротшильд… обладает властью спасти своих братьев, страдающих от преследований». 27 марта константинопольская община отправила письма из Дамаска и с Родоса Соломону, Карлу и Лайонелу, взывая к «узам, которые… связывают воедино всю еврейскую общину».

Джеймс сделал так, как предлагал Лаурин. Однако французское министерство иностранных дел просто приказало своему вице-консулу в Александрии расследовать поступок Ратти-Ментона. По мнению Джеймса, такой приказ был лишь «компромиссом, призванным выиграть время… так как вице-консул подчиняется консулу, он не имеет власти призывать последнего к ответу за его действия». «В таком положении, — писал он Соломону 7 апреля, — единственное средство, какое нам осталось, — всесильный здесь способ призвать нам на помощь газеты, что мы сегодня и сделали, предоставив им подробный отчет на основе сообщений австрийского консула [в Дамаске], который мы послали в „[Журналь] де деба“ и другие газеты, а кроме того, позаботились о том, чтобы подробный репортаж о событиях вышел в аугсбургской „Альгемайне цайтунг“».

Решение привлечь прессу отчасти стало ответом на широко распространившуюся в Европе поддержку версии о ритуальном убийстве. Соответствующие статьи появились в «Котидьен» и «Юниверс». Решив, что этому нужно противостоять как можно решительнее, Джеймс обратился к Адольфу Кремьё, который с 1834 г. занимал пост вице-президента «Консистории французских евреев». Кремьё был не только талантливым журналистом, но и не менее талантливым адвокатом. Длинное письмо Кремьё, посвященное «дамасскому делу», на следующий день было напечатано в «Газетт де трибуно» и «Журналь де деба». В ходе последовавших дебатов в прессе Джеймс также поручил Кремьё опубликовать документы, присланные ему Лаурином, — к большому раздражению Меттерниха, который, хотя и выражал свое сочувствие, питал отвращение к тому, что к делу привлекли свободную (по австрийским меркам) прессу.

Так началась возглавляемая Ротшильдами кампания по освобождению дамасских узников. В Лондоне Лайонел (вместе с Кремьё) присутствовал на заседании Совета британских евреев, который обсуждал дело 21 апреля; кроме того, он вошел в состав делегации, которую через девять дней принял Палмерстон. Через шесть недель

Нат предложил Кремьё написать официальное письмо, адресованное Лайонелу и Совету британских евреев, «что предоставит вам возможность обратиться по данному вопросу к лорду Палмерстону»; Нат же предложил Лайонелу «объявить подписку, чтобы оплатить расходы на отправку Кремьё на место [на Ближний Восток]». Следующим шагом стала широко разрекламированная поездка Кремьё и сэра Мозеса Монтефиоре в Александрию. Целью поездки стало выяснить имена заключенных и добиться их освобождения. Ротшильды внесли значительную сумму — не менее 2500 ф. ст. — на оплату дорожных расходов. Кроме того, они стали казначеями Фонда помощи евреям Дамаска. Тем временем в Вене Соломон убедил Меттерниха надавить на Ватикан: ходили слухи о том, что отец Тома на самом деле жив и прячется в монастыре (слухи не подтвердились). В Неаполе Карл доставил на корабль Монтефиоре провизию, дал ему несколько советов о том, как вести переговоры, и позже помогал в его бесплодных попытках убедить католическую церковь стереть надпись с клеветническими обвинениями с надгробной плиты, под которой, как считалось, похоронен отец Тома. В Париже Ансельм регулярно получал письма от Лаурина, в которых тот подробно описывал ход переговоров Монтефиоре в Александрии.

Обычно считается, что, защищая евреев Дамаска, Ротшильды были движимы искренним возмущением по отношению к тому, как обращались с их единоверцами. Гейне, один из тех журналистов, кому Джеймс дал частную информацию, противопоставил альтруизм Джеймса равнодушию других французских евреев, особенно его конкуренту в сфере финансирования железных дорог, Бенуа Фульду. Джеймс, заметил Гейне, «выказал больше благородства духа в своих симпатиях к Дому Израиля, чем его ученый противник». Не приходится сомневаться в том, что все Ротшильды искренне сочувствовали своим единоверцам. Нат назвал произошедшее «неприятным делом, когда… каждому нужно проявить себя, чтобы не распространяли такую клевету на нашу веру и не подвергали таким ужасным пыткам наших несчастных братьев на Востоке». Через несколько дней он добавил: они стремятся «показать людям в целом, что прошли те дни, когда любую религиозную секту можно безнаказанно преследовать». Попытки французского правительства выгородить Ратти-Ментона привели Ната в бешенство: «Когда премьер-министр Франции заявил на заседании, что он считает, будто евреи совершили убийство ради того, чтобы использовать христианскую кровь для иудейской религиозной церемонии… по-моему, такой клевете на всех, в чьих жилах течет еврейская кровь, нужно не просто возражать, но доказать, что это фальшивка». Он и остальные члены семьи вместе со всеми евреями радовались успеху миссии Монтефиоре. Они не только получили 28 августа торжественный фирман от самого Мухаммеда Али, в котором отрицалось ритуальное убийство у евреев, но добились и «почетного освобождения» пленников неделю спустя. Все это противоречило обвинениям, которыми осыпали Ротшильдов в 1830-е гг., когда им приписывали равнодушие к судьбе своих единоверцев. «Кто выйдет и скажет, — писал в 1839 г. редактор „Альгемайне цайтунг дес юдентумс“ Людвиг Филиппсон, — что эти люди сделали что-то важное для иудаизма, для его внешней и внутренней эмансипации, для его гражданского и духовного величия?» Подобно тому американскому писателю, который утверждал, будто Джеймсу «наплевать на бесплодное побережье Палестины», Филиппсону пришлось проглотить свои слова после «дамасского дела» или, наоборот, прийти к выводу, что на них обратили внимание.

С другой стороны, не следует и преувеличивать стремления Ротшильдов покровительствовать еврейским общинам на Ближнем Востоке. До 1840 г. в прессе часто появлялись сообщения, что Ротшильды якобы строят планы вернуть Святую землю еврейскому народу. Еще в 1830 г. в популярном американском периодическом издании («Найлс уикли реджистер») предполагалось, что «денежные неприятности султана» заставят его продать Иерусалим Ротшильдам: «Их богатство превосходит все ожидания, возможно, превосходит даже алчность; и в их положении вполне разумно предположить, что они ищут для себя нечто соответствующее их тщеславию… Утвердившись в праве собственности, возможном за большие деньги, они могут тут же… собрать вместе большой народ, который вскоре получит возможность защищаться, а учитывая прекрасные способности к торговле и условия жизни на Востоке — снова сделать Иудею местом скопления большой доли богатства „древнего мира“. Для султана эти земли не имеют большой ценности; но в руках евреев, под руководством таких, как Ротшильды, чем только она не станет совсем скоро!»

Примерно в то же время один корреспондент спросил Натана напрямую: «Почему ваши родственники, которые обладают таким обширным влиянием, не делают попыток вернуть Палестину, землю ваших праотцев, у Порты, правителя Египта и европейских великих держав?» Как мы видели, на этот вопрос в мистическом смысле отвечал автор памфлета «Еврейский талисман» (1836); один «протосионистский» еврейский литератор в том же году официально предлагал Амшелю купить землю в Палестине. Социалист-утопист Шарль Фурье также считал, что «восстановление евреев в правах великолепно увенчает дело господ из Дома Ротшильдов: подобно

Ездре и Зоровавелю, они могут повести евреев назад в Иерусалим, заново отстроить трон Давида и Соломона и основать династию Ротшильдов». Почти точно такой же образ был создан на другом конце политического спектра, в «Юниверс», в октябре 1840 г.[124] Такая мысль была близка и британским евангелистам. Как заметила леди Палмерстон после «дамасского дела», «фанатики и религиозные элементы… нашей страны… совершенно уверены, что Иерусалим и всю Палестину следует вернуть евреям; это их единственное стремление (восстановить евреев в правах)». Хотя 11 лет спустя Стэнли очень удивился, когда Дизраэли заговорил с ним на эту тему[125], едва ли его мысль была оригинальной. Более того, в подобных предположениях можно усмотреть утопические надежды христиан, согласно которым Ротшильды, возможно, приближают второе пришествие[126]. Однако нет никаких доказательств того, что Ротшильды питали подобные намерения; участие отдельных членов семьи в движении, которое позже получит название «сионизм», — дело более позднего времени.

Более того, ряд членов семьи сдержанно относились даже к шумихе, сопровождавшей освобождение узников в Дамаске. Судя по письмам Ната, Лайонелу было не по себе из-за «суматохи», поднятой Кремьё и некоторыми самыми громкоголосыми британскими евреями. Они, по его мнению, демонстрируют «слишком большую пылкость». Более того, одной из причин, по которой Монтефиоре предложили сопровождать Кремьё в Александрию, была необходимость «умерить пыл [последнего]». Судя по всему, ни Нат, ни Ансельм не считали, что экспедиция увенчается успехом. После того как дело окончилось победой, Ансельм высказывался «решительно против какой-либо публичной демонстрации» и досадовал из-за того, что во Франкфурте и других местах Кремьё встречали как героя. Беспорядки в Дамаске возбудили евреев во всей Западной Европе и привели к возникновению разнообразных планов, как улучшить положение евреев в Святой земле. Особенно следует отметить план строительства еврейской больницы в Иерусалиме, предложенный Филиппсоном. Сначала французские Ротшильды проявили желание последовать примеру Монтефиоре, который поддержал этот план; но они поставили условием своего участия строительство вместе с больницей светской школы. После того как палестинская еврейская община наложила вето на строительство школы, Ротшильды отказались от участия в финансировании больницы, и лишь в 1853–1854 гг. замысел строительства появился вновь[127]. Ротшильды, как и в прошлом, по-прежнему старались употребить свое влияние на то, чтобы улучшить положение еврейских общин по всему миру (например, в Польше, входившей в состав

Российской империи); но более радикальные евреи, стремившиеся не просто к экономическому равноправию, относились к их усилиям с подозрением.

Ротшильды истолковывали события в Дамаске чисто в дипломатическом контексте. Хотя они, несомненно, сочувствовали дамасским узникам, все они, особенно Джеймс и Соломон, придавали куда больше значения дипломатическим последствиям их положения. «Дамасское дело» дало Джеймсу идеальную возможность подорвать положение Тьера, который стал премьер-министром всего через несколько недель после предполагаемого «убийства» отца Тома. В целом инцидент высветил проблему той самой дипломатической изоляции Франции, на волне которой Тьер пришел к власти. У правительства Великобритании имелись свои причины поддерживать кампанию за освобождение евреев. Решив покончить с властью Мухаммеда Али и изолировать Францию, Палмерстон охотно изображал египетский режим в Сирии варварским. И Меттерних тоже радовался возможности бросить вызов притязаниям Франции на отстаивание интересов католиков в Святой земле. Зато Тьер вовсе не стремился критиковать режим Мухаммеда Али в Сирии, тем более отрекаться от собственного консула. Наоборот, он занял наступательную позицию. В начале мая он сказал Джеймсу, «что в основе дела лежит истинное происшествие, и нам лучше оставить все, как есть… поскольку евреи на Востоке по-прежнему придерживаются таких суеверий…». Примерно то же самое он говорил и Кремьё. 2 июня, в ответ на речь, произнесенную Фульдом в палате депутатов, Тьер язвительно усомнился в патриотизме французских евреев: «Вы протестуете от имени евреев; ну, а я протестую от имени французов. И если мне позволительно так выразиться, сейчас среди евреев происходит нечто весьма почетное. Как только история стала достоянием гласности, по всей Европе стало заметно их беспокойство, и они занялись делом с такими пылом и рвением, которые делают им честь в моих глазах. Позвольте выражаться прямо: они более влиятельны во всем мире, чем притворяются, и сейчас они рассылают жалобы в канцелярии всех посольств. И они делают это с пылом и рвением, которые превосходят всякое воображение. Министр, желающий защитить своего агента, на которого так нападают, должен обладать изрядной смелостью».

После этого начались нападки на «человека, который владеет роскошным особняком на улице Лаффита… который любой ценой добивался отставки… нашего консула в Дамаске» («Юниверс») и на «невероятную надменность» «месье Ротшильда» («Котидьен»).

Конечно, соблазнительно приписать подобные нападки вспышке антисемитизма, который периодически прорывался на поверхность во французской политике весь XIX в. Однако в определенном смысле у Тьера был лишь один выход: защищать Ратти-Ментона. Ротшильды, и особенно Джеймс, в самом деле решительно вознамерились подорвать его положение, хотя больше из-за угрозы, какую он представлял для международной стабильности, чем из-за той угрозы, какую он представлял для евреев Дамаска (не говоря уже о французских евреях).

Было бы чрезмерным упрощением сказать, что Ротшильды свергли Тьера. Даже если отвлечься от событий в Дамаске, летом 1840 г. положение Франции серьезно осложнилось. Вместо того чтобы согласиться с предложениями Англии и России по решению «проблемы Мухаммеда Али», Тьер стремился организовать двустороннее соглашение Али и нового султана. Однако это лишь подвигло другие великие державы 15 июля подписать соглашение, по которому они обязывались в случае необходимости применить силу, чтобы принудить Мухаммеда Али принять их условия: стать наследным пашой Египта и правителем Сен-Жан-д’Акр (Акко), но Южную Сирию получить лишь в пожизненное управление. Теперь уже не оставалось сомнений в том, что Палмерстон ставит сохранение британского влияния в Константинополе выше практически не действовавшего «сердечного соглашения» между Англией и Францией. Не на руку Тьеру играли и неудачная высадка Луи-Наполеона в августе, и последовавшие затем беспорядки в Париже. Во всяком случае, Нат в разгар кризиса недвусмысленно заявил, что будет «почти невозможно и в самом деле опасно, а потому неразумно, свергать его». С другой стороны, когда Нат яростно нападал на «безответственность и… националистическое упрямство деревенщины», а также «псевдолиберализм» «этого самого надменного из всех выскочек», было очевидно, какого рода «более счастливое будущее» он имел в виду. Вопрос заключается в том, до какой степени Ротшильды способствовали падению Тьера.

На первый взгляд их единственной целью в ходе двух бурных месяцев — августа и сентября 1840 г. — было содействовать миру по своим надежным и испытанным каналам дипломатического сообщения. Лайонел заверил лорда Кларендона, что Франция в драку не полезет; Джеймс передавал Меттерниху неоднократные просьбы Луи-Филиппа, чтобы Австрия выступила в роли deus ex machina; Лайонел стремился привлечь к переговорам короля Бельгии; Джеймс посетил воинственного герцога Орлеанского; Лайонел передал Палмерстону предупреждение Ната, чтобы тот не слишком испытывал терпение французов, и т. д. Но у их дипломатической деятельности имелся и финансовый подтекст, рассчитанный на подрыв положения Тьера. Главным было влияние кризиса на цену рентных бумаг. 3 августа «рента страшно упала», вынудив Ната и Джеймса поспешить к Ансельму в Париж. Тот день стал началом затяжного падения. Так как английский флот приблизился к Ибрагиму-паше и Палмерстон отверг предложение Тьера о компромиссе с целью спасения престижа, цена рентных бумаг продолжала снижаться. Трехпроцентные рентные бумаги, которые в июле шли по 87, в начале августа упали до 79, а в начале октября достигли минимума в 73,5. Конечно, неправильно полагать, что за таким падением стоят только Ротшильды. Падение ренты стало результатом общей паники на Парижской бирже. С другой стороны, Ротшильды не сделали ничего, чтобы эту панику сдержать. Что еще важнее, поступать так у них не было никаких причин. В отличие от сравнимых по силе кризисов начала 1830-х гг. последний кризис ничего им не стоил. Разгадку можно найти в письме Ната от 2 августа: «Слава богу, у нас почти нет их [рентных бумаг]». Все очень просто; они заранее, еще до кризиса, перестраховались, совершенно избавившись от французских государственных облигаций. Вот что никак не удавалось понять Гизо, тогдашнему послу Франции в Лондоне. «Вы думаете, он молится Богу за сохранность своих денег?» — спрашивал он княгиню Ливен после визита Лайонела 9 сентября. Гейне также обманули сурово насупленные брови Джеймса: «Рента, которая сразу после открытия упала на два процента, упала еще на два процента. Говорят, что вчера у месье Ротшильда болели зубы; другие говорят, что у него колика. Что сие предрекает? Буря приближается. В воздухе хлопают крылья валькирий». На самом деле Джеймс ломал комедию ради читателей Гейне. Нат сожалел лишь об одном: что у него не так много ликвидных ценных бумаг, которыми можно спекулировать. «Я мог бы нажить состояние», — писал он.

Тьер нанес ответный удар. 12 октября в проправительственной газете «Конститюсьонель» вышла статья на всю полосу, посвященная «Месье де Ротшильду и его маневрам»:

«[По мнению „Таймс“,] месье де Ротшильд — крупный финансист и не хочет войны. Что может быть понятнее? Месье де Ротшильд — австрийский подданный и австрийский консул в Париже, и как таковому ему мало дела до чести и интересов Франции. Это тоже вполне понятно. Но какое вам дело, месье де Ротшильд… биржевик, агент Меттерниха, до нашей палаты депутатов и нашего большинства? По какому праву и какой властью этот финансовый король вмешивается в наши дела? Разве он судья нашей чести и разве его денежные интересы должны превалировать над нашими национальными интересами? Мы говорим о денежных интересах, но, как ни странно, если можно доверять в высшей степени признанным источникам, этот еврейский банкир подает на кабинет не только финансовые жалобы… Судя по всему, он хочет удовлетворить раненое тщеславие. Месье де Ротшильд пообещал своим единоверцам, что добьется отставки нашего генерального консула в Дамаске за ту позицию, какую он занял во время судебного процесса против евреев… Благодаря непреклонности президента совета [Тьера] настоятельные требования могущественного банкира были отклонены, и Ратти-Ментон удержался на своем посту — отсюда раздражение всесильного банкира и пыл, с каким он интригует в тех сферах, до которых ему нет никакого дела».

Автор тирады упустил из виду то, что в одном фундаментальном отношении «финансовый король» все же имел право «вмешиваться» в дела правительства. Если Тьер всерьез рассуждал о военных приготовлениях и в конечном счете даже собирался начать войну, неизбежно возникал вопрос: кто за все заплатит? Единственным возможным ответом ввиду уже и так скудного бюджета оставались займы. Однако, поскольку государственные облигации (рентные бумаги) падали, правительство не могло больше занимать. Вот так не только Ротшильды, но и финансовые рынки в целом применили рычаг давления на правительство, политику которого они не одобряли. Финансовый кризис фактически подорвал доверие к внешней политике Тьера, лишив его возможности занимать деньги. В своем ответе на статью в «Конститюсьонель» Джеймс, проясняя данный вопрос, позволил себе скрытую угрозу: «Я никогда… не поощрял оппозицию правительству по той простой причине, что никогда не желал играть политическую роль. Я, как вы же сами заявляете, финансист. Если я желаю мира, я желаю его достойно, не только для Франции, но и для всей Европы. У финансистов имеются возможности оказывать стране услуги при любых обстоятельствах, и я считаю, что в этом отношении моя реакция всегда следовала незамедлительно».

Как раз в то время Джеймс не предполагал оказывать свои услуги. Менее чем через неделю, 20 октября, «маленький мерзавец» подал в отставку. Еще через десять дней Сульт и Гизо сформировали новый кабинет, к которому, как с удовлетворением подтвердил Нат, «биржа испытывает величайшее доверие».

Конечно, потребовались многомесячные переговоры для того, чтобы договориться о долгосрочном мире на Ближнем Востоке, — в это время симптомы народной «военной лихорадки» охватили не только Францию, но и Германию. Однако для Ротшильдов падение Тьера стало поворотной точкой кризиса. В марте 1841 г. Гейне писал: «Ротшильд, который какое-то время испытывал недомогание, сейчас вполне поправился и выглядит живым и здоровым. Авгуры фондовой биржи, специалисты по физиогномике барона, заверяют нас, что в его улыбке гнездятся ласточки мира, что всякое беспокойство о возможной войне исчезло с его лица и потому военная буря, Kanonedonnerwetter, угрожавшая всему миру, совершенно развеялась. Даже его чиханье, уверяют нас эти прорицатели, сулит мир».

Стены Иерихона

Последствия ближневосточного кризиса показали, насколько благотворной для Ротшильдов могла стать международная напряженность — при условии, что рост военных расходов не приводит к объявлению войны. Конечно, в 1830-е гг. Ротшильды постоянно пользовались своей финансовой мощью для сохранения мира. С одной стороны, когда великие державы были полностью ограничены в своей внешней политике, поток новых займов мелел и пересыхал. С другой стороны, когда они приступали к политике перевооружения, как в начале 1840-х гг., это не обязательно наносило ущерб интересам Ротшильдов.

Падение Тьера почти сразу же высветило новые возможности для Джеймса. Рост расходов на вооружение — наследие Тьера — и особенно новая дорогостоящая система укреплений вокруг Парижа привели к необходимости нового крупного займа, который правительство маршала Сульта и сделало в 1841 г. У Ротшильдов имелись все основания не любить проект фортификации: если не считать подпитывания воинственных настроений по всей Европе, проект угрожал снизить стоимость виллы Соломона в Сюрене, который находился вблизи планируемой линии укреплений. Тем не менее Ротшильды, не колеблясь, откликнулись на просьбу правительства. Судя по всему, Джеймс был недоволен количеством и эмиссионной ценой облигаций, предложенными новым министром финансов Теодором Юманом, еще одним бывшим банкиром, который решил пойти в политику, и человеком, которого Джеймс в узком кругу называл «негодяем» и «мерзавцем». Более того, переговоры балансировали на такой узкой грани, которая смущала даже Джеймса. Когда Юман попросил его о встрече в Париже, Джеймс наотрез отказался сократить визит к Соломону в Бадгастайн и Вену. Он не раз откровенно признавался, что охотно уступит заем другим, если ему не предложат условия получше. Но, по правде говоря, он ничего не собирался уступать. По его словам, «мы хотим — в самом деле хотим — разместить заем»; и он нисколько не сомневался, что Юману в конце концов придется не согласиться на невыгодные для себя условия. Заем на сумму в 150 млн франков выпустили в октябре примерно на тех условиях, которых и добивался Джеймс.

Для современников произошедшее подтверждало непревзойденное превосходство Джеймса в сфере французских финансов. Однако истинный смысл займа подчеркивал странный «вооруженный мир» (по выражению Гизо), который и вызвал его необходимость. Поразительно, что Джеймс и Нат не только оправдывали, но и финансировали перевооружение, то есть ту политику, против которой они так резко возражали, когда у власти находился Тьер. Новое правительство Франции, уверяли они Лондонский и Венский дома, вооружается исключительно для того, чтобы успокоить общественное мнение. «Ни один кабинет за последние десять лет не преследовал более мирной политики, чем тот, что был сформирован 9 окт[ября], но ему приходится многое принимать во внимание, преодолевать уязвимые места, бороться с ожесточенными врагами». Как только стало ясно, что за вооружения придется дорого заплатить, в народе возобладали более миролюбивые настроения. 8 марта Джеймс уже мог сообщить о «победе»: «Бюджетная комиссия отказалась ратифицировать создание 36 новых полков, и это пощечина Тьеру, который хотел увеличить размер армии; в результате будут сэкономлены 40 миллионов, произойдет подлинное разоружение. Вот доказательство того, что они стремятся сохранить мир. Я купил ренту…»

Заем 1841 г. знаменовал собой возобновление «нормальных условий» во взаимоотношениях Ротшильдов с французским казначейством. В 1842 и 1844 гг. последовали другие займы (на 200 млн франков каждый), несмотря на то что главенству Ротшильдов угрожали Оттингер, Бэринги и Лаффит. Международная напряженность вела к тому, что государства Германии также увеличивали расходы на вооружение. «Пока Франция продолжает вооружаться, — заметил Ансельм, — Германия должна следовать за ней». Конечно, такое положение сулило Ротшильдам новые операции. В самом деле, в 1841 г., после семи не богатых событиями лет, австрийское правительство попросило о займе в размере 38,5 млн гульденов, который Ротшильды, как всегда, разместили совместно с банками «Сина» и «Арнштайн и Эскелес». Через два года тот же консорциум разместил еще один заем на 40 млн гульденов. Когда-то Ротшильды считали мир непременным условием финансовой стабильности; однако «вооруженный мир» оказался выгоднее.

Неудивительно, что в то время графиня Нессельроде считала Джеймса «вице-королем и даже королем». Он не преувеличивал, когда сказал ей, что знаком со всеми французскими министрами, видится с ними ежедневно и напрямую жалуется королю, если принятые ими меры «противоречат интересам правительства». «Поскольку он знает, что мне есть что терять и что я ничего так не желаю, как спокойствия, он полностью мне доверяет, прислушивается ко всему, что я ему говорю». В последней фразе содержится тонкий намек на то, что режим в финансовом отношении полагается на Ротшильдов. Вот в чем заключалась суть власти Джеймса над «королем-буржуа». Таким образом, назвав Джеймса «флюгером», Гейне недооценил степень, в какой он способен был влиять на направление ветра. В 1840–1847 гг. финансовая поддержка, которую Ротшильды оказывали Гизо, всецело зависела от того, насколько последний избегал открытого конфликта с Великобританией и направлял все большую долю доходов на строительство железных дорог, а не крепостей. Временами размер влияния дяди в Париже удивлял даже Ната и его братьев. Когда начался англо-французский спор из-за тихоокеанского острова Таити, который был урегулирован в 1844 г., Нат заметил: «Его величество был изумительно вежлив и едва не поцеловал его, так он был доволен», ошибочно приписав Ротшильдам сдерживание Пиля в Лондоне.

Тем не менее у власти Джеймса имелись пределы, как имелись пределы у власти Ротшильдов в 1830-е гг. Более серьезные разногласия между Францией и Англией 1846–1847 гг., вызванные так называемым вопросом об англо-испанских браках, по-настоящему напугали Джеймса. Тогда казалось, что решимость Луи-Филиппа женить своего младшего сына, герцога де Монпансье, на сестре королевы Испании может стать для Палмерстона поводом к войне. Джеймс ездил туда-сюда, убеждая французов согласиться на англоиспанский торговый договор, который должен был стать своего рода компенсацией для «свадьбы Монпансье». Но в том случае Гизо стоял на своем. Письмо Джеймса в Лондон от 26 сентября позволяет понять, как непросто ему приходилось: «Мы крайне встревожены… ибо, как мне сказал английский министр [лорд Норманби], он весьма озабочен из-за того, что они способны пойти на очень жесткие меры. Конечно, я не думаю, что за этим сразу же последует объявление войны. Дело в том, что Монпансье должен отплыть [в Испанию] в понедельник… Гизо сказал мне: свадьба состоится, даже если англичане объявят войну… Что ж, милые племянники, у меня много дурных предчувствий. Не представлял, что все будет так плохо, и уверяю вас, мы должны проявлять осторожность, потому что в конце концов что-нибудь непременно произойдет. [Английский] министр сказал мне: „Мы не можем сидеть сложа руки и спокойно наблюдать за тем, как разворачиваются события“. Возможно, он отпустил такое замечание только для того, чтобы я его повторил, — Бог знает… Будущее видится мне весьма безрадостным».

Джеймс даже предложил Гизо, чтобы Монпансье отказался от любых притязаний своих наследников на испанский престол. Но, как нервно передавал Энтони, «Гизо считает, что мы плетем козни против него, и ты понятия не имеешь, как мы должны быть осторожны… Уверяю тебя, я очень беспокоюсь — французы не хотят войны и не могут воевать, но они делают все из рук вон плохо…». Более того, Нат отказался передать Луи-Филиппу письмо Лайонела, в котором, очевидно, содержались доводы Палмерстона:

«Доводы нашего достойного дядюшки в пользу альянса между Англией и Францией достаточно убедительны, но предположения милорда Палмерстона о том, что королеву Испании могут отравить, а поскольку у нее нет детей и вдовствующая королева не хочет позволить своей невестке иметь детей, что нынешний король Испании и герцог Мон[пансье] будут воевать и Б-г знает что еще, оказывают вредное влияние на наших государственных деятелей и внушают им мысль, что л-д П… наговорил тебе много ерунды — мне не стоит передавать такое письмо».

В октябре 1846 г. Джеймс пребывал в мрачном настроении; он ожидал, что Франция и Австрия в любой момент пошлют в Испанию войска, и опасался вестей о наращивании британского военного флота. 29 октября, когда он пришел к Гизо, ему со всей убедительностью сказали, что Франция не намерена отказывать потомкам Монпансье в праве на испанский трон. Низшая точка в истории наступила, когда Джеймс стремился защитить решение Норманби не посещать прием в честь Монпансье после его возвращения из Испании. По словам Ната, Гизо «очень разозлился… и сказал ему, что в его положении… ему лучше держать свое мнение при себе». Джеймс пришел к очевидному выводу: «Боюсь, что все дипломатические связи между нами и Англией будут прерваны; здешнее правительство готовится ко всему… Никогда раньше я не видел правительство таким сильным и таким упрямым. По-моему, даже если происходящее… боже упаси, приведет к началу войны, они не поменяют свою позицию». Даже когда он обратился за помощью к старому другу, королю Бельгии, его приняли «холодно».

Открытый конфликт между Францией и Великобританией неизбежно подвергал испытанию отношения ветвей семьи, живших по разные стороны Ла-Манша. Альфонса, очевидно, возмущала агрессивная внешняя политика Палмерстона. Когда Лайонел в 1847 г., во время своего визита в Париж, отстаивал точку зрения Великобритании, Альфонс язвительно спросил его, не следует ли Франции «смиренно целовать львиные когти Великобритании». Ханна, посетившая Франкфурт примерно в то же время, пришла в замешательство, обнаружив, что и Ансельм, и Карл на стороне Франции. «Я время от времени веду довольно бурные споры с нашими друзьями, — писала она Лайонелу, — особенно с Ансельмом, который изо всех сил поддерживает Гизо». Кроме того, Ансельм спорил с Джеймсом из-за неудачных попыток последнего выступить посредником, едко посоветовав дяде «не вмешиваться лично в ход великих исторических событий».

Как часто бывало в истории дипломатии 1830-х — 1840-х гг., война, которую все боялись, так и не началась; в конце февраля 1847 г. Джеймс сообщал, что испанское дело почти улажено: «Здесь со мной Аппоньи; он говорит, что сейчас и речи быть не может… о войне. Норманби пригласил его и Гизо посетить его в следующий вторник. Так что о мире договорятся за бутылкой шампанского, а мы с моей милой женой… будем свидетелями этого события». Однако не успели откупорить шампанское, как Палмерстон нашел новое яблоко раздора: Греция просрочила платежи по облигациям, которые держала Великобритания. Это стало поводом для еще одной англо-французской словесной баталии, и Ротшильдам, вопреки их желанию, снова пришлось выступать в роли передаточного звена. «Гизо сказал барону, — устало сообщал Нат в апреле 1847 г., — что Англии придется в одиночку подавать в суд на Грецию… и если она (Англия) устроит скандал из-за этого дурацкого дела… [Гизо] сумеет ответить как следует и приведет свою страну в такое состояние, что всем придется оч. жарко — ни в коем случае не повторяй этого в таких же выражениях и не говори, что это исходит от нас».

И хотя война между великими державами не началась и в тот раз, существовала еще одна угроза — правда, такая, на которую Ротшильды склонны были закрывать глаза. Дефицит бюджета, который наблюдался в 1840-х гг. во многих европейских государствах, сулил не просто выгоду банкам. Он служил также симптомом серьезного политического недомогания этих стран. Причиной дефицита бюджета в середине 1840-х гг. стал не только рост военных расходов. Такую же важную роль, как будет показано ниже, сыграли государственные субсидии на постройку железных дорог в сочетании с застойными или снижающимися доходами от сбора налогов. Так проявилось побочное действие замедления экономического роста, которому до тех пор уделяли недостаточно внимания. По мере того как Ротшильды неустанно добавляли одну страну за другой в число своих клиентов, они могли поздравить себя с дипломатическим влиянием, которое такое положение им придавало. На первый взгляд «бельгийский» и «сирийский» кризисы подтверждали, что войны можно избежать благодаря тонким манипуляциям с завязками на кошельках европейских стран. Но финансовая власть была не абсолютной. Главным образом, она зависела от внутренней стабильности европейских стран. Когда ее больше нельзя было поддерживать, Ротшильды оказывались почти в таком же уязвимом положении, как те правители и министры, чьи кошельки они держали в своих руках. В конце концов, защитные стены Июльской монархии обрушила не война, а революция: и против такой угрозы оказались бессильны фортификационные сооружения вокруг Парижа.

Глава 15

«Сатана запряженный»: игры с железными дорогами (1830–1846)

Эйхендорф. Инкогнито

Они взнуздали самого дьявола!

Я точно знаю, как думают эти банкиры. Им нужна немедленная прибыль, а не операция, которую им приходится похоронить в своих портфелях на полтора года, какой бы выгодной она ни казалась.

Казимир Леконт, декабрь 1841 г.

В 1836 г. композитор Россини впервые путешествовал на поезде. Ему нужно было попасть из Парижа во Франкфурт; для скорости он поехал по недавно проложенной бельгийской железнодорожной ветке. Путешествие вызвало у него такое отвращение, что больше он не желал и слышать ни о каких поездах; и все же поездка его вдохновила. Иронически отдавая должное новому средству сообщения, композитор сочинил короткую фортепьянную пьесу, названную «Маленький поезд удовольствий», комическое воспоминание о путешествии по железной дороге, кульминацией которого становится сход поезда с рельсов. Два пассажира гибнут и попадают в рай и ад. В сардонической коде радуются наследники более богатой жертвы.

Бедствия и катастрофы обладают завораживающим действием; живших в XIX в. потрясали многочисленные бедствия, как стихийные, так и рукотворные. 1830-е — 1840-е гг. оказались особенно богаты на неурожаи, большие пожары и эпидемии, которые, в свою очередь, вызывали многочисленные пророчества, предрекавшие наступление апокалипсиса еще до 1848 г. Однако железнодорожные крушения стали совершенно новым видом бедствий, и они часто становились источниками художнического вдохновения. Если тогдашние инженеры и финансисты расхваливали железные дороги, так как считали их наивысшими достижениями современной эпохи, то частые крушения и другие связанные с ними катастрофы подтверждали опасения скептиков. Аварии на железной дороге часто символизировали кризис капитализма, которого ожидали недовольные как слева, так и справа. Например, в своей комической пьесе «Инкогнито» Йозеф фон Эйхендорф, немецкий поэт и драматург, тяготевший к романтизму, привел сюжет к шумной кульминации, поставив на сцене крушение поезда:

Часовой бьет в набат, на сцену внезапно выбегают крестьяне.

Голоса. Помогите! Пожар!

Другие. Они взнуздали самого дьявола!

Другие. Ничто кроме убийства и дыма!

Голоса вдали. Увы! Локомотив обезумел!

Первый слуга. Нет, это на самом деле нахальство, он пробил городскую стену!

Страшный грохот, за которым следует облако пыли.

Когда пыль рассеивается, можно видеть перевернувшийся локомотив и покореженные вагоны…

Если не считать удовольствия от пиротехники, задействованной в такой сцене, тогдашним зрителям наверняка нравился мощный образ дьявольского предательского локомотива, который сносит стены старинного немецкого городка. В то время, когда Эйхендорф написал «Инкогнито», многие уже успели оценить политический потенциал железных дорог. Экономисту-националисту Фридриху Листу железная дорога казалась «средством укрепления национального духа» и «тугим поясом на чреслах немецкой нации», что, в сочетании с Прусским таможенным союзом, образованным в 1834 г., должно повлечь за собой, пусть и запоздалое, «внутреннее объединение» Германии. По этой и другим причинам железные дороги вызывали замешательство консерваторов вроде Меттерниха: «трансформация политических и общественных условий», что он считал неизбежным последствием железных дорог, едва ли могла помочь ему сохранять статус-кво в Центральной Европе.

С первого взгляда может показаться естественным то, что Ротшильды постепенно начали играть ведущую роль в развитии европейской сети железных дорог. В конце концов, именно Лайонел уговорил Россини совершить его первую и последнюю поездку на поезде, а Амшель (якобы) послужил прообразом для одного из главных действующих лиц пьесы «Инкогнито» — королевского советника Пафнациуса. В конце 1840-х гг. Ротшильды прочно утвердились в качестве крупнейших частных финансистов, участвующих в прокладке континентальных железных дорог. Однако в этом не было ничего неизбежного. Правда, переход от коммерческого и государственного финансирования в промышленное во многом был шагом необычным. Немногие признанные банки обращали свое внимание на новую сферу деятельности, еще меньше добивались в ней результатов.

Ярче всего вышесказанное иллюстрирует незаинтересованность Натана в финансировании британской промышленности. А ведь, казалось бы, именно ему из всех Ротшильдов следовало решительнее участвовать в развитии новых отраслей промышленности в начале XIX в.; в конце концов, именно он почти десять лет торговал тканями и даже какое-то время производил их. Однако после того, как Натан переехал в Лондон и стал банкиром, он не имел никакого отношения к финансированию промышленности, если не считать неудачного опыта с шахтой в Северном Уэльсе в 1825 г. Он держался в стороне от великой железнодорожной «мании», последовавшей за открытием в 1830 г. полноценного пассажирского и грузового железнодорожного сообщения между Ливерпулем и Манчестером. В 1843 г., когда Джеймс посетил север Англии, движение по этой ветке произвело на него глубокое впечатление: «То, что здесь творится с железными дорогами, поражает воображение; если бы я приехал сюда раньше, эту железную дорогу наверняка построили бы мы. Она должна приносить громадные суммы. Никогда еще я не видел, чтобы столько людей [ездили] из Ливерпуля в Манчестер и обратно».

Однако в продолжение первой стадии строительства британских железных дорог его брат ничего не предпринимал. Годом позже Ханна, жена Натана, написала своему старшему сыну письмо в таком же духе, как будто его нужно было убеждать в преимуществах нового средства сообщения: «Путешествие по железной дороге настолько благоприятно и выгодно в целом для всех классов общества, что нам следует… быть благодарными за такое научное изобретение… мы получили сведения одними из первых [;] наши самые далеко живущие друзья могут постоянно и часто путешествовать; благодаря такому удобству не так ощущается утрата привычного общества… оно дает большое утешение, увеличивая нашу радость жизни благодаря этому чудесному и быстрому средству сообщения».

Воодушевление Ханны оказалось почти пророческим… В 1846 г. в письме к старшей дочери Шарлотте она с такой же теплотой отзывается о железных дорогах: «Есть некоторая роскошь в том, чтобы ездить в карете, запряженной лошадьми… но из-за многочисленных остановок и других неудобств я решительно отдаю предпочтение железным дорогам… и, хотя многие, особенно утонченные люди, высказываются против них, лично я предпочитаю забавляться пейзажами и сменой обстановки, что получаешь… при таком способе путешествия».

Самое интересное в ее письмах — то, что Ханна испытывала потребность подробно перечислять преимущества железных дорог, особенно для представителей младшего поколения, которые, по ее мнению, должны были воспринимать железные дороги как данность, но относились к ним настороженно. Наверное, поэтому Ханне пришлось извиниться перед Лайонелом в конце письма: «По-моему, я испытываю твое терпение, и ты наверняка назовешь меня энтузиасткой железных дорог». Нам доподлинно известно, что отношение к железным дорогам Ната, брата Лайонела, было прямо противоположным: в 1848 г. он отказался встретить Лайонела в Кале, потому что «от поездки по железной дороге у меня так ужасно болит голова, что я никак не могу решиться на 30-часовую тряску».

Почему Ханна была единственной «энтузиасткой» железных дорог среди английских Ротшильдов, как кажется из ее писем? Дизраэли, который писал через 40 лет после смерти банкира, предполагал, что Натан (в образе «месье Невшателя») боялся неминуемого банкротства, из-за которого внезапно закончился первый железнодорожный бум. Но Натана едва ли можно заподозрить в нежелании идти на риск в таком деле. Гораздо правдоподобнее предположить, что он предпочитал сосредоточиться в тех сферах, в которых разбирался лучше всего, а именно в государственном и коммерческом финансировании. Стоит привести здесь его совет, данный сыну Томаса Фауэлла Бакстона: «Откликайся я на все прожекты, которые мне предлагают, я бы очень скоро разорился. Придерживайтесь чего-то одного, молодой человек, — сказал он Эдварду, — держитесь своей пивоварни, и вы, возможно, станете величайшим пивоваром в Лондоне. Если же вы будете и пивоваром, и банкиром, и купцом, и промышленником, — вы скоро окажетесь в „Газетт“».

Возможно, хотя и недоказуемо, что Натан все-таки обжегся в 1825 г., когда одна за другой разорялись горнодобывающие компании вроде той, которую он хотел купить. А может быть, он слишком поздно понял, что упустил блестящую возможность, оставшись в стороне от железных дорог, хотя это и маловероятно. Более того, наверное, нет необходимости как-то объяснять непричастность английских Ротшильдов к железным дорогам. Для лондонского Сити середины XIX в. подобное отношение не было чем-то исключительным. Проще говоря, крупные лондонские банки, за исключением единственного банка Глина, были ориентированы на коммерческое и внешнеторговое финансирование и потому не занимались железными дорогами. В то же время легкость, с какой железнодорожным компаниям удавалось распространять свои акции, в том числе по открытой подписке — иногда акции расходились еще до официальной регистрации акционерного общества, — делала посредничество банков более или менее избыточным. Из писем Лайонела как австрийского консула известно, что он уделял внимание развитию железнодорожной сети Великобритании. Кроме того, мимо него не прошло столь же революционное воздействие паровой тяги на морской транспорт. Но из тех же писем становится очевидно, что его основные интересы, как и интересы его братьев, относились к экспорту таких новинок уже после того, как они проходили обкатку и испытание в Великобритании. Там, где британской промышленности действительно требовалась помощь банков, она стремилась обращаться не к банкам в Сити, а к провинциальным акционерным банкам, которые росли в 1830-е — 1840-е гг. как грибы после дождя.

Во Франции, в отличие от Сити, так называемые парижские «высокие банки» не так настороженно относились к инвестициям в промышленность. Начиная с 1820-х гг. отмечены неоднократные попытки создания новых типов финансовых учреждений, достаточно крупных и амбициозных, чтобы заниматься крупными инвестициями в инфраструктуру, особенно в рытье каналов. Но различные проекты, вроде предложенного Лаффитом в 1825 г. «Коммандитного промышленного товарищества», шли ко дну из-за противодействия со стороны правительства. Банк Франции особенно подозрительно относился к попыткам создать акционерные банки — поэтому при создании новых учреждений чаще употребляли слово «касса». Такая же подозрительность была свойственна и Джеймсу. Через 12 лет, когда Лаффит обновил свой план 1825 г., предложив основать кассу с капиталом до 250 млн франков, который предлагалось получить путем продажи акций, Джеймс отнесся к идее так же скептически, как в 1850-е гг., когда братья Перейра бросили такой же смелый (но лучше спланированный по времени) вызов традиционным парижским банковским структурам. До 1835 г. ничто не указывает на то, что Джеймс больше, чем Натан, стремился расширять спектр своих финансовых операций.

Первый легкий сдвиг в политике Ротшильдов наметился в середине 1830-х гг. Мы уже видели, как потребность в качественных ценных бумагах для испанского государственного займа подтолкнула Натана и Джеймса к приобретению прав на ртутное месторождение в Альмадене. Разумеется, это не означало, что Ротшильды лично руководили процессом добычи ртути. Они приобрели монополию на продажу испанской ртути после ее добычи. Тем не менее успех предприятия вызвал у братьев, особенно у Соломона, желание заключать подобные соглашения с правительствами других стран. Так, логическим дополнением к альмаденской операции стало стремление к монополии над ртутными месторождениями в управляемых Австрией Истрии и Далмации. Кроме того, имело смысл принимать более непосредственное участие в процессе аффинажа серебра и золота, а также в чеканке монет, хотя официальное участие Ротшильдов в данной отрасли датируется лишь 1840-ми (во Франции) и 1850-ми (в Англии) гг.

Будучи банкирами, Ротшильды, естественно, интересовались процессом производства денег — и обладали опытом в этой области. По тем же причинам можно утверждать, что их интересовали любые технические новшества, ускорявшие процесс сообщения в Европе, учитывая их легендарное стремление к быстрейшим передаче и получению финансовых и политических новостей. Несомненно, железные дороги представляли собой революционное достижение в области средств связи; однако в каком-то смысле они привлекали Ротшильдов меньше, чем можно было бы подумать. Видимо, в 1830-х гг. казалось: пройдет еще очень много времени, прежде чем построят столько путей, чтобы намного сократить время, требуемое на доставку письма, например, из Франкфурта в Лондон. А из-за того, что Ротшильдам в первую очередь требовалось пересылать письма и финансовые документы, железные дороги имели для них не такое большое значение, как для купцов и фабрикантов, которым нужно было отправлять громоздкие грузы, такие как, например, уголь или зерно, или для людей, которые часто путешествовали и сразу поняли, что перемещаться по железной дороге гораздо удобнее. Во всяком случае, поезда не давали Ротшильдам особого преимущества, даже когда они начали перевозить почту. В конце концов, новое средство сообщения было доступно не только самим Ротшильдам, но и их конкурентам.

Вот почему железнодорожное сообщение интересовало Ротшильдов скорее в финансовом смысле, а не в смысле их разработки. Братьев Натана — точнее, Соломона и Джеймса — привлекала не сама по себе возможность более быстрого и удобного путешествия из Парижа в Брюссель, хотя они, несомненно, оценили все преимущества нового способа передвижения. Дело было и не в значительном «сбережении общественных средств», о чем позже писали специалисты по экономической истории, хотя Ротшильды понимали, что с развитием железных дорог не только резко вырастет спрос на уголь, металл и паровые двигатели, но они объединят местные товарные рынки и будут способствовать мобильности рабочей силы. В первую очередь их привлекли преимущества финансирования железных дорог в ближайшей перспективе, особенно прибыль, которую можно было получить, размещая акции железных дорог по открытой подписке.

По сути, в 1830-х гг. Ротшильды относились к железнодорожным акциям как к некоему суррогату облигаций государственного займа в то время, когда европейские государства выпускали все меньше и меньше новых облигаций. А благодаря тому, что правительства стран континентальной Европы — в отличие от Великобритании — с самого начала прямо или косвенно принимали участие в строительстве железных дорог, подобные соображения не были лишены смысла. Более того, в Бельгии и в ряде стран Южной Германии строительство национальной сети железных дорог на самом деле финансировалось из доходов от продажи облигаций госзайма и проводилось через государственный сектор экономики. Ротшильды выражали готовность гарантировать подобные займы: в конце концов, государственные облигации есть государственные облигации, это сравнительно надежный актив, на что бы ни шли собранные таким образом деньги. Конечно, в таких странах, как Франция, положение было несколько иным: там государство не участвовало в строительстве напрямую, довольствуясь выдачей лицензий и субсидий частным компаниям. Тем не менее даже косвенное государственное участие означало, что Ротшильдам было сравнительно легко применить свои традиционные приемы андеррайтинга для продажи железнодорожных акций. Именно так Венский и Парижский дома были привлечены к финансированию железных дорог. Однако в силу самой сущности железнодорожного строительства Соломон и Джеймс не могли держаться от него на расстоянии вытянутой руки, как они планировали вначале. Сроки прокладки путей и строительства станций обычно затягивались и переносились. Даже после открытия новой ветки требовалось время, чтобы наладить устойчивый уровень пассажирских и грузоперевозок, и очень редко этот уровень соответствовал первоначальным прогнозам, строившимся в основном на догадках. Поэтому инвесторы, вкладывавшие деньги в строительство железных дорог, не были похожи на держателей облигаций, которые могли рассчитывать на предсказуемую и устойчивую выплату процентов государством, если не вмешивались непредвиденные революции или войны. Инвесторы, покупавшие акции железных дорог, покупали долю в концерне, который сулил в будущем точно не определенные дивиденды. Поэтому банкиры, которые выпускали такие акции на рынок, невольно были заинтересованы в будущей рентабельности «своих» компаний и линий. Как Ротшильды не могли не обращать внимания на политику тех государств, чьи облигации они размещали на рынке, так не могли они закрывать глаза на управление теми железными дорогами, чьи акции они продавали. Вот почему преимущества железнодорожного финансирования в краткосрочной перспективе неизбежно приводили братьев к долгосрочным обязательствам.

Более того, в силу взятых на себя обязательств Ротшильды снова оказывались в центре общественного внимания, далеко не всегда благожелательного. Дело в том, что железные дороги гораздо ощутимее влияли на жизнь обычных людей, чем политика правительств, которые формально ими управляли. Во многом Ротшильды оказывались гораздо заметнее для широкой публики в роли финансистов железных дорог, чем в роли финансистов тех или иных государств. Теоретически обычные люди могли жаловаться, что непрямые налоги, которые они платят за предметы потребления, частично идут на выплату комиссионных Ротшильдам и процентов по облигациям, которые те удерживают у себя; на практике до революции 1848 г. такую связь усматривали довольно редко. Зато железные дороги были тесно связаны с повседневной жизнью. Особое внимание привлекали катастрофы и крушения, когда, например, поезда сходили с рельсов. Решив участвовать в финансировании железных дорог, Ротшильды наверняка не думали, что снова будут подвергаться ожесточенным нападкам. Их обвиняли уже не в том, что они поддерживали реакционные режимы, а в том, что они — капиталисты-эксплуататоры сами по себе. Любопытно, что в начале железнодорожной эпохи иудаизм семьи впервые стали считать не просто религией, а причиной их якобы эксплуататорской сущности[128].

Линия Соломона: Нордбан

Помня о поистине революционной роли железных дорог, удивительно узнать, что первая железная дорога, которую финансировали Ротшильды, была спроектирована и построена в империи Габсбургов. Соломон не считался самым предприимчивым среди братьев; более того, он часто позволял себе старомодную роль «придворного еврея» при Меттернихе, с которым он все чаще себя отождествлял. Его нельзя назвать и большим любителем путешествовать по железной дороге; в 1846 г. он по-прежнему отказывался воспользоваться преимуществами железнодорожного сообщения через Бельгию, если ему нужно было попасть из Франкфурта в Париж. Да и империю Габсбургов в целом трудно назвать самым динамично развивавшимся европейским государством. Тамошняя бюрократия славилась своим подозрительным отношением к любому новшеству, которое могло иметь непредсказуемые социальные последствия. И все же именно Соломон стал первым Ротшильдом, который в 1830 г. принял непосредственное участие в железнодорожном проекте. Замысел, правда, принадлежал не ему, а профессору Венского политехнического института по имени Франц Ксавье Рипель, специалисту по горному делу. Рипель считал, что железные дороги позволят соединить соляные шахты Велички в Галиции и железорудные и угольные месторождения в Моравской Остраве со столицей империи, которая находилась в двухстах с лишним милях к юго-западу. Тем не менее надо отдать должное прозорливости Соломона, а может быть, его растущей склонности к финансовым авантюрам. Как бы там ни было, замысел профессора показался ему вполне осуществимым. Для своего времени была задумана на удивление длинная ветка, если не сказать большего. Что еще примечательнее, Соломон как будто с самого начала предвидел, что линию можно будет впоследствии продлить на юг, из Вены в Триест на Адриатике. Такие вещи были возможны в Англии, куда Соломон послал Рипеля вместе с Леопольдом фон Вертхаймштайном, чтобы те набрались практического опыта в области строительства и эксплуатации железных дорог. Но насколько реалистично было строить такую длинную линию в Австрийской империи?

Вначале труднее всего оказалось справиться с политической косностью венских бюрократов. На основании доклада, вчерне составленного Рипелем после поездки в Англию, Соломон представил на рассмотрение императору петицию с просьбой позволить приобрести землю под данный проект. Как и следовало ожидать, петицию положили на полку; кронпринц с поистине габсбургской прозорливостью заметил, что «даже дилижанс в Кагран не всегда заполняется до конца». Почтовые власти также отнеслись к замыслу с оговорками, боясь, что их монополия будет нарушена. Но Соломон не сдавался. Он выкупил у обанкротившегося французского инженера по фамилии Золя (отца писателя) железнодорожную ветку на конной тяге, соединявшую Дунай и Гмунденское озеро, и поручил Рипелю продумать наилучшие маршруты в Моравию и Галицию. Наконец, в апреле 1835 г., всего через шесть недель после смерти императора Франца, он повторил просьбу об императорской поддержке. На сей раз дело увенчалось успехом. Скорее всего, свою роль сыграло решение Меттерниха и Коловрата поддержать его план, а не красноречие Соломона, уверявшего, что «создание этого великого средства сообщения послужит на благо государства и общества, а также всех, кто примет участие в предприятии», и что его предложение «в основном… нацелено на общее благо» и вызвано «всецело патриотическими» мотивами.

Было решено учредить акционерное общество для сооружения ветки между Веной и Бохней, городом к юго-востоку от Кракова. Для перестраховки — чтобы император не передумал — Соломон предложил назвать ветку Северной железной дорогой императора Фердинанда. Замысел полностью оправдался. На всякий случай, как Соломон сообщил Меттерниху, он склонен «призвать видных государственных деятелей, носителей почтенных фамилий, стать покровителями этого национального предприятия». Особенно ему хотелось, чтобы в совет директоров вошли Меттерних, Коловрат и глава имперского казначейства граф Миттровски. И в Англии, и в других местах принято было привлекать к участию в компании носителей громких фамилий (в обмен на финансовые льготы). В Австрии же, помимо всего прочего, важно было преодолеть сопротивление со стороны членов императорской семьи и бюрократии.

В конце концов линия, которую обычно называли «Нордбаном», то есть Северной железной дорогой, оказалась выгоднее для «общего блага», чем для тех, кто вложил в нее деньги. Предполагалось, что строительство займет 10 лет. Последний участок до Бохни завершили лишь в 1858 г. Предполагалось, что дорога обойдется в 12 млн гульденов (1 млн ф. ст.), то есть примерно в 16 600 гульденов за милю. На самом деле окончательные цифры составили около 27 750 гульденов за милю. Однако — как часто случается в истории железных дорог — сиюминутные выгоды для инвесторов, как правило, компенсировали конечный перерасход средств (или хотя бы отвлекали от него). С того времени, как заключили концессионный договор, спрос на акции фирмы резко превышал предложение. Из 12 тысяч акций (по 1000 гульденов каждая) Соломон удержал у себя 8 тысяч, так что в открытую подписку поступило всего 4 тысячи акций, а заявок фирма получила 27 490. Естественно, акции котировались гораздо выше номинала.

Учитывая краткосрочные доходы от прироста капитала, легче понять, почему другие австрийские банкиры поспешили составить Ротшильду конкуренцию, хотя многие из них лучше, чем Соломон, понимали, какие огромные практические проблемы возникают в связи со строительством. Не успел Соломон официально оформить договор на участок земли под строительство Нордбана, как банк Сины подал прошение, чтобы ему предоставили концессию на строительство ветки Вена — Триест. Петицию поддержали на том уже знакомом основании, что Сина, в отличие от Соломона, — уроженец Австрии и потому подданный Габсбургов. Не совсем понятно, почему, после стольких лет дружеского сотрудничества в области эмиссии австрийских облигаций, главные венские банки не стали сотрудничать с Соломоном в железнодорожном строительстве. Однако надо заметить, что первый выстрел в этой войне произвел не Соломон. Более того, позволив фон Сине и банку «Арнштайн и Эскелес» приобрести крупные пакеты акций Северной железной дороги и наделив их должным влиянием во временном совете директоров компании, он, судя по всему, откровенно стремился наладить с ними отношения. К сожалению, другие банкиры с самого начала старались вставлять ему палки в колеса. На втором общем собрании пайщиков Северной железной дороги Людвиг фон Перейра (партнер банка «Арнштайн и Эскелес») выступил с продуманной технической критикой инженерных планов и финансовых проектов. Ему удалось возбудить до тех пор дремавшее беспокойство императора. Соломону и Рипелю лишь с большим трудом удалось опровергнуть измышления Перейры, хотя надо признать, что некоторые из них оказались весьма оправданными. Разногласия во временном совете директоров достигли своей кульминации в октябре 1836 г., когда Соломон предложил резолюцию с требованием скорейшего начала строительства — иначе компания ликвидируется. Получив 76 из 83 голосов за, он вынудил Сину и Эскелеса подать в отставку.

С самого начала Соломон стремился к тому, чтобы Нордбан стал основой для прокладки системы железнодорожных веток к крупным городам по обе ее стороны: в самом первом прошении особо оговаривались вспомогательные ветки в Брюнн, Ольмюц (Оломо-уц) и Троппау (Опаву). Даже в то время, когда он схватился с Перейрой, — но до того, как были положены первые рельсы, — он продолжал добиваться от правительства дополнительных концессий, которые позволили бы ему добавить к уже намеченной линии дополнительные ветки: в Прессбург (Братиславу), Билиц (Бельско-Бялу), Дойч-Ваграм и т. д. Наконец, в 1837 г. севернее Вены начались работы по прокладке первой очереди линии. К концу следующего года поезда пошли по первому участку, от Дойч-Ваграма до Флоридсдорфа. Однако лишь в 1839 г. между Веной и Брюнном было налажено пассажирское и грузовое сообщение. На протяжении двух с лишним лет компания вкладывала деньги в материалы и рабочую силу (на строительстве трудились около 14 тысяч человек), не получая прибыли; ее существование поддерживалось лишь благодаря внесенному Ротшильдами авансу в размере около 8 млн гульденов. Не случайно Лайонел поспешил заверить Меттерниха, что большинство английских железных дорог «приносят прибыль в размере от восьми до десяти процентов»; на начальном этапе казалось, что в Австрии такое невозможно, и акции Нордбана через какое-то время упали ниже номинала. Как позже вспоминал Соломон, Северная железная дорога потребовала «расходования огромных денежных сумм и… терпеливого ожидания: мне пришлось пожертвовать несколькими сотнями тысяч».

Однако начиная с 1841 г. старший управляющий Соломона, Гольдшмидт, нанося еженедельные визиты на главный вокзал, начал различать признаки улучшения. Как происходило и с британскими железными дорогами, неожиданно резко вырос объем пассажирских перевозок — особенно семей, которые ехали куда-то по воскресеньям, — что увеличивало выручку. Уже в 1841 г. первым участком от Вены до пригорода Вена — Нойштадт регулярно пользовались до 10 тысяч человек[129]. В 1843 г. акции впервые со времени эмиссии выросли до 103; годом позже они достигли 129, а в 1845 г. шли уже по 228 и выше. Первые инвесторы, главным образом сам Соломон, получили, пусть и не сразу, огромную прибыль.

Однако предполагать, будто Соломон действовал, стремясь единственно к спекулятивной прибыли, несправедливо по отношению к нему. Он, напротив, как будто искренне стремился наладить в Австрии единую транспортную систему. Он не только с самого начала планировал построить железную дорогу, которая свяжет Галицию и Моравию со столицей империи и протянется на юг до Италии; он также надеялся протянуть сеть железных дорог в Венгрию. Хороший пример необычайной — почти мессианской — роли, какую взял на себя Соломон в империи Габсбургов, в тот период представил полицейский рапорт о его поездке в Прессбург (Братиславу), где он должен был присутствовать на заседании Центральной венгерской железнодорожной компании. Его принимали почти с королевскими почестями. Дунайский пароход сделал незапланированную остановку на Кёнигсплац, где Соломон высадился на берег. Обитателей отеля «Цур Зонне» бесцеремонно выгнали из номеров, чтобы подготовиться к приему, который устраивал Ротшильд, несмотря на то что он и его спутники планировали вернуться в Вену на поезде в тот же вечер. А когда прошел слух, что деятельный венгерский реформатор Иштван Сечени, который в то время руководил собственной дунайской пароходной компанией, собирается встать на сторону Сины в совете директоров Центральной венгерской железнодорожной компании, место встречи поспешили перенести. В довершение всего Соломон ответил напыщенной речью на лестные тосты в свою честь, произнесенные в тот вечер Карлом Эстерхази, Андрашши и другими аристократами, которые его поддерживали. В конце речи Соломон объявил, что последует примеру своего школьного учителя, который говорил ученикам: «Я ухожу, но оставляю здесь свой плащ, и он расскажет мне, кто чем занимался и как все вели себя в мое отсутствие». Несомненно, ему польстил и теплый прием, какой ему оказала местная еврейская община; толпа евреев собралась на берегу Дуная, чтобы приветствовать его. О том, что было далее, написано в полицейском рапорте: «Граф Эстерхази отклонил их намерение оказать барону особый прием; он… не позволил евреям исполнить их замысел и произвести сорок залпов салюта. Им не позволили и приветствовать его шумными выкриками, так как шум мог усилить взаимную враждебность местных граждан и евреев…»

Возможно, Эстерхази и сам хотел втереться в доверие к австрийскому железнодорожному магнату, но он не имел никакого желания позволять бедным единоверцам Соломона тоже греться в отраженных лучах его славы.

Соломону совсем не нравилось доминировать в развитии австрийской сети железных дорог. Кроме того, он был сторонником «вертикальной интеграции» (соединения различных этапов в каждом экономическом процессе под одной общей крышей). Уже в 1831 г. он понимал, насколько важно Австрии производить собственные железо и сталь, чтобы развитие железных дорог не зависело от импорта из британских литейных цехов. Хотя его первая попытка приобрести компанию «Чугунолитейный завод Витковитца» на угольном месторождении в Остраве не увенчалась успехом (потому что ему как еврею запрещено было владеть землей), в 1841 г. ему удалось через подставных лиц арендовать завод у оломоуцкого архиепископа графа Хотека. Для этой цели он основал компанию с банкиром Геймюллером. Когда вскоре после того Геймюллер обанкротился, Соломон снова подал прошение о покупке завода. На сей раз его просьбу удовлетворили. Заводу Витковитца — первому в империи Габсбургов, где применялся метод пудлингования, необходимый для производства рельсов, — суждено было на протяжении почти целого столетия оставаться одним из главных промышленных активов Австрийского дома. В то же время Соломон начал интересоваться угольной промышленностью.

Наконец, замысел о железнодорожном сообщении между Веной и Триестом побудил Соломона заняться не только сухопутными перевозками, но и судоходством. В 1835 г. он сыграл ведущую роль в основании Австрийской пароходной компании, или «Австрийского Ллойда». В 1830-е гг., когда компания столкнулась с трудностями, Соломон произвел такую же спасительную инъекцию капитала, какую пришлось сделать и Северной железной дороге, в виде займа в размере 500 тысяч гульденов под обеспечение принадлежащих компании 7 пароходов. Как и в случае с Нордбаном, инвестиция оказалась надежной, и прибыли в 1841–1847 гг. выросли с 82 до почти 370 тысяч гульденов. Решение Соломона примерно в то же время вложить деньги в соляной завод в Венеции необходимо рассматривать как составную часть плана экспансии на Адриатику.

Вопрос, на который необходимо ответить, заключается в том, оказалась ли его смелая стратегия жизнеспособной с финансовой точки зрения. Как мы видели, периодически возникала необходимость вливания средств в различные предприятия, которые Соломон пытался связать воедино. Хотя принцип вертикальной интеграции вполне разумен, он не всегда подразумевает преимущества в эффективности и экономии. Более того, слабо связанные между собой империи того типа, какие создавал Соломон, часто особенно подвержены ухудшению экономического состояния. К несчастью для Соломона, такое ухудшение не заставило себя ждать.

Франкфурт: Таунусбан

По сравнению со своим венским филиалом, сам Франкфуртский дом до 1848 г. играл довольно скромную роль в финансировании железных дорог. Возможно, все дело было в разнице темпераментов; скорее всего, положение отражало разницу в политической обстановке на юге Германии в так называемый «домартовский период» (он начался после Венского конгресса 1815 г. и Июльской революции 1830 г. и продолжался до революции 1848 г. в Германском союзе). Хотя, как и власти Великобритании, австрийские власти почти никак не способствовали строительству железных дорог помимо выдачи концессий, по крайней мере Австрия была единым государством, и потому переговоры о строительстве такой линии, как Нордбан, можно было вести на самом высшем уровне. Зато на юге Германии даже сравнительно короткие по протяженности железнодорожные ветки зачастую неоднократно пересекали государственные границы и потому требовали согласования между несколькими правительствами. Однако из-за местнических интересов власти соседних стран редко шли друг другу навстречу; более того, в сфере железнодорожного строительства более крупные государства эгоистически стремились укреплять собственное внутреннее единство за счет межгосударственных связей. В Баварии, где появилась первая в Германии железнодорожная ветка протяженностью менее четырех миль, связавшая Нюрнберг с Фюртом, а также в Бадене, Вюртемберге и Ганновере строительство железных дорог проходило по бельгийскому образцу и возглавлялось властями. В таких условиях Ротшильды могли, самое большее, гарантировать облигации, выпущенные для финансирования железнодорожного строительства. Зато самое ближнее к ним государство, Гессен-Кассель, позволило построить несколько веток частным образом, как и Пруссия, и Саксония. Вот почему, прежде чем приступать к широкомасштабным планам вроде того, что разработал Соломон в Вене, надо было преодолеть путаницу, разочаровавшую автора статьи, опубликованной в 1837 г. в лейпцигской газете «Альгемайне цайтунг дес юдентумс». Он считал, что «Дом Ротшильдов… возглавит систему, которая совершенно изменит европейскую денежную систему: результатом станет конец торговли бумагой [имелась в виду биржевая спекуляция] и вливания капитала в промышленность».

Уже в январе 1836 г. Амшель столкнулся с трудностями, когда попытался получить концессию на строительство линии между Франкфуртом (вольным городом) и Майнцем (Гессен-Дармштадт). Кроме того, маршрут линии пролегал и через Гессен-Кассель. Три различные юрисдикции для линии протяженностью менее 20 миль! Понадобилось целых семнадцать месяцев только на то, чтобы урегулировать законы, необходимые для обязательной покупки земли в Гессен-Касселе. В 1838 г., когда концессию для так называемого «Таунусбана» (от названия горного массива Таунус) одобрил сенат Франкфурта, Амшелю и Бетману пришлось выкупить компанию конкурентов, которую власти Касселя уполномочили строить железную дорогу по параллельному маршруту. Такой же конфликт возник и с планом связать Кельн с бельгийскими железными дорогами. Острая борьба разгорелась между поборниками (возглавляемыми Давидом Ганземанном) и противниками (возглавляемыми Лудольфом Кампгаузеном) маршрута, проходящего через Ахен. Слияние двух руководимых ими компаний и образование Рейнского железнодорожного общества могло быть достигнуто только ценой ухода Кампгаузена.

Все это объясняет, почему Амшель и его племянник Ансельм предпочитали, чтобы на подобных переговорах в регионе главную роль играли другие банки. Как объяснял Ансельм в 1838 г., «здесь, в Германии, железные дороги строятся лишь ценой больших усилий». Нельзя назвать нетипичным и намек на взятку со стороны сына правителя Гессен-Касселя; взамен он обещал способствовать получению концессии на строительство ветки Франкфурт — Кассель. По мнению Амшеля, помимо времени, затраченного на переговоры, подобные задержки неблагоприятно влияли на цену железнодорожных акций во Франкфурте. Так, цена акций Рейнской компании в 1838 г. упала примерно на 20 % после того, как из-за перерасхода пришлось выпустить 6 тысяч новых акций. Поэтому частное железнодорожное строительство на юго-западе Германии возглавили не Ротшильды, а Оппенгеймы и Бетманы, хотя Амшель с радостью принял их предложение стать «спящим партнером», активно не участвующим в деле. Именно Оппенгейм возглавил Рейнский консорциум, забрав около 25 % его капитала в 3 млн талеров; по сравнению с ним объединенный пакет Парижского и Франкфуртского домов Ротшильдов составлял всего ¼_0 часть; а консорциум по строительству Таунусбана с капиталом в 200 тысяч ф. ст. возглавили Бетманы. Чуть легче по сравнению с такими трудами оказалось получить прибыль, выпустив железнодорожные облигации правительства

Бадена. Правда, и эту операцию Ротшильдам пришлось делить с другими. В других случаях они выступали представителями британских производителей локомотивов, особенно Джорджа Стефенсона. К середине 1840-х гг. Франкфуртский дом ограничился выпуском государственных облигаций, ассигнованных на железные дороги (например, для Гессен-Касселя в 1845 г.), отказываясь от частных планов, например от предложения финансировать строительство линии Лейпциг — Франкфурт, выдвинутого в том же году. В 1844 г., когда Энтони приехал во Франкфурт, на него произвела большое впечатление «огромная спекуляция» железнодорожными акциями, однако он отнесся к этому явлению подчеркнуто отчужденно.

Политической раздробленностью (и различиями в способах ведения предпринимательской деятельности) можно объяснить и ограниченное участие Ротшильдов в строительстве железных дорог в Италии до 1848 г. И хотя некоторые данные свидетельствуют о том, что Лондонский и Парижский дома покупали акции Миланской железной дороги, построенной в середине 1830-х гг., их интерес оказался недолговечным. Когда через год к Джеймсу обратилась одна итальянская компания, которая собиралась проложить железнодорожное сообщение между Флоренцией и Ливорно, ей вежливо отказали. Как выразился Джеймс, «у нас [во Франции] хватает своих железных дорог, чтобы браться еще и за итальянские». В 1840-х гг. обсуждались планы строительства железных дорог в Королевстве обеих Сицилий и Папской области, но — несмотря на довольно неожиданную поддержку со стороны Меттерниха в последнем случае — предложения не пошли дальше стадии разработки.

«Главный раввин правого берега Сены»

Когда Гейне хотелось польстить Джеймсу, он называл его fons et origo (буквально — «истоком и началом») сети железных дорог во Франции[130]. «Герр фон Ротшильд один открыл Эмиля Перейру, великого понтифика железных дорог, и немедленно назначил его своим главным инженером…» На самом деле все было наоборот: Перейра «открыл» Ротшильда, то есть убедил Джеймса вложить огромные средства в железные дороги. Двух менее похожих партнеров трудно себе представить. Скорее всего, здесь свою роль сыграли не только деловая хватка Джеймса, но и его слабость к умным литераторам. Правда, Эмиль и его младший брат Исаак были евреями, как и Джеймс, но на том сходство и заканчивалось. Джеймс был иммигрантом из Германии; Перейры были евреями-сефардами, чей дед уехал из Испании и обосновался в Бордо. Более того, в то время, как Джеймс не имел выраженных политических или философских пристрастий, братья Перейра были учениками графа Анри де Сен-Симона, утописта и пророка технократического, корпоративного промышленного общества, в котором «производительные» классы свергнут праздные и будут милосердно править под влиянием «нового христианства».

Для таких людей, как братья Перейра, сотрудничество с Ротшильдами казалось опасным компромиссом, если не «фаустовой сделкой»; друг братьев Проспер Анфантен не хотел, чтобы его отождествляли с «проклятой душой Ротшильда». Однако Эмиль Перейра был реалистом и понимал, насколько незаменимой окажется финансовая поддержка Ротшильда, если он в самом деле хочет воплотить свои планы в жизнь, а не просто разглагольствовать о них на страницах печатных изданий вроде газеты «Насьональ». Сами братья сумели собрать всего 30 тысяч франков, а их, выражаясь современным языком, пилотный проект — железная дорога от Парижа до Ле-Пека в богатом пригороде Сен-Жермен, — по их оценкам, обошелся бы примерно в сто раз дороже. Как выразился Эмиль в мае 1835 г., «участие банка Ротшильда в строительстве железной дороги Париж — Сен-Жермен не только имеет большую важность для данного предприятия; оно неизменно окажет решающее влияние на позднейшую реализацию всех великих промышленных начинаний».

Перейры благоразумно не возлагали надежды на одного Джеймса. Заручившись политической поддержкой со стороны Эмиля Леграна, генерального директора отдела дорог и мостов (в сущности, департамента транспорта), и Тьера, настроенного более скептически (он назвал железные дороги «игрушкой»), они обратились к Адольфу д’Эйхталю и Огюсту Тарниссану с просьбой предоставить им 200 тысяч франков, необходимых для приобретения первоначальной концессии. Затем они пригласили вступить в акционерное общество Ж. Ш. Давийе и Джеймса Ротшильда. Пакет акций д’Эйхталя был таким же большим, как и у Джеймса, — 23,5 % от первоначального капитала в 5 млн франков. Строительство Сен-Жерменской линии широко освещалось в прессе и успешно привлекало инвестиции. Правда, прокладка линии протяженностью в 12 миль обошлась гораздо дороже первоначальных расчетов (11 млн франков вместо 3,9 млн), а объем пассажирских перевозок колебался гораздо сильнее, чем прогнозировали вначале. Пик наблюдался летом по воскресеньям; зимой же по будням пассажиропоток резко сокращался. С другой стороны, ветку построили и открыли с опережением графика в августе 1837 г., и за первые три года братьям Перейра удалось сократить эксплуатационные расходы с 52 до 44 % от валового дохода. Благодаря этому акционеры не были разочарованы. Даже Джеймс изменил свое отношение к железной дороге. В июне 1836 г., проехав на поезде через Бельгию по пути во Франкфурт, он писал племяннику Энтони: «…рекомендую пока не продавать сен-жерменские акции, потому что считаю, что они значительно вырастут. Я абсолютно убежден, что французы пока не догадываются, насколько просто путешествовать таким способом… Хочу тебе сказать, что, чем ниже цена, тем больше пассажиров и тем больше можно получить прибыли. Увидев, что происходит в Антверпене, я все больше и больше убеждаюсь в том, что это выгодное и успешное предприятие. Уверен, через двадцать лет в мире не останется ни единого почтмейстера, и все будут путешествовать только на поезде… я влюблен в железную дорогу».

Братья Перейра считали Сен-Жерменскую линию ядром целой разветвленной железнодорожной системы. Они надеялись сконцентрировать на линии Сен-Жермен как можно больше транспортных потоков, направлявшихся в Париж и из Парижа. Все поезда должны были проходить через построенный братьями вокзал Сен-Лазар. В то же время Перейры надеялись избежать финансовой зависимости от какого-то одного банкира. Достичь последнего оказалось легче всего, так как французские железные дороги с самого начала финансировали консорциумы, что усиливало тенденцию к образованию свободных «бизнес-групп», которые уже заявили о себе на парижском рынке облигаций. Однако проект возглавляемой Перейрами монополии на транспортные потоки неизбежно порождал как финансовую конкуренцию, так и политическую оппозицию. Таким образом, когда братья приступили к следующему этапу своей программы — прокладке линии между Парижем и Версалем, которая должна была проходить по правому берегу Сены, — они столкнулись с противодействием. «Правый берег» стал продолжением изначальной Сен-Жерменской линии не только в географическом, но и в финансовом смысле; банк «Братья де Ротшильд» стал крупнейшим акционером, обладавшим пакетом в размере чуть меньше трети капитала в 11 млн франков. Кроме них, мажоритарными акционерами снова стали д’Эйхталь, Давийе и Тарниссан; еще 16 % предоставил банкирский дом «Ж. Лефевр и Кº» (J. Lefebvre & Со.).

Сначала Джеймс отнесся к такой перспективе с оптимизмом. И акции Сен-Жерменской линии, и акции «Правого берега» взлетели в цене: первые достигли максимума в 950 при выпускной цене в 500 франков. «Светит прибыль, — радовался Джеймс, продав пару сотен акций. — Скачок с 500 до 950 весьма приятен». Однако он встревожился, узнав, что «презренный Фульд организует подписку на нашу дорогу, над которой мы так долго трудились». После «кампании интриг» в палате депутатов братья Фульд и их компаньоны получили концессию на прокладку конкурирующей параллельной линии в Версаль — но идущей по левому берегу Сены. «Они все погубят, — жаловался Джеймс, — и в этом мире больше ничего нельзя поделать!» Нелепость такой конкуренции не ускользнула от внимания современников. Гейне высмеивал «главного раввина правого берега Сены, барона Ротшильда» и «главного раввина левого берега»: «Для французских евреев, как и для французов в целом, золото — бог нашего времени, а промышленность — главная религия. В этом смысле можно разделить французских евреев на две секты: секту правого берега и секту левого берега. Названия относятся к двум железным дорогам, которые ведут в Версаль, одна по правому, а другая по левому берегу Сены. Две линии возглавляют два известных финансовых раввина, которые во всем действуют наперекор друг другу, как раввины Шамай и Гиллель в Древнем Вавилоне».

Однако инвесторам, которых дело касалось напрямую, было не до смеха. Движение между Парижем и Версалем было не таким интенсивным, чтобы оправдать прокладку двух железнодорожных линий. Поэтому реальный доход и дивиденды по акциям новых компаний оказались скудными (еще и потому, что строительство и в том и в другом случае велось с перерасходом средств)[131]. Кроме того, на цену сен-жерменских акций начала оказывать влияние растущая стоимость расширения пропускной способности линии, призванной вобрать в себя движение не только по Версальской, но и по другим предлагаемым веткам. Возникла необходимость выпустить серию из трех займов на общую сумму около 10 млн франков. В более общем смысле возросшее количество новых промышленных компаний постепенно утоляло потребность рынка в новых акциях. В сентябре 1837 г. Джеймс мрачно предупреждал: «Скоро поднимется зловоние… потому что на рынок выбрасывают слишком много акций». Внезапное проседание рынка почти точно через год после его пророчества вынудило компании по прокладке конкурирующих версальских линий предложить нечто вроде слияния, главной целью которого, насколько это касалось Джеймса, была полная ликвидация «Левого берега» и укрепление акций «Правого берега». В конце концов компания Ротшильда успешно поглотила компанию Фульда; позже, в 1851 г., обе компании влились в «Западную линию».

В связи с возникшими проблемами на следующем этапе братья Перейра тоже столкнулись с трудностями. Вначале они хотели проложить более протяженные железнодорожные линии, чем Сен-Жерменская и Версальская. Они предлагали много проектов, самым амбициозным из которых стал план связать Францию и Бельгию, где уже действовали управляемые государством железнодорожные линии. С политической точки зрения последний проект очень нравился французскому правительству, которому, как мы видели, не терпелось распространить свое влияние на соседнюю страну, совсем недавно получившую независимость. Кроме того, проект очень импонировал Джеймсу: ранее на него произвели сильное впечатление бельгийские железные дороги, чьими услугами он пользовался по пути во Франкфурт. Кроме того, планы привлекли внимание таких британских предпринимателей-железнодорожников, как Джордж Стефенсон и живший в Бельгии Джон Кокрил. Однако банк «Сосьете женераль», который мог бы стать очевидным финансовым партнером для Ротшильдов, отнесся к проекту весьма прохладно. После долгих увиливаний от прямого ответа Миус, директор «Сосьете женераль», заявил: он «не хочет, чтобы его имя ассоциировалось с бельгийскими железными дорогами», так как это «слишком рискованно», а для него «честь превыше всего, а деньги на втором месте». Джеймс со своей стороны с самого начала решил, что, «если он [Миус] не готов… к нам примкнуть, нам придется держаться от проекта подальше, так как не стоит наживать себе врагов в их лице». Не только Миус с опаской отнесся к данному проекту. Франкфуртский дом тоже требовал, чтобы Джеймс отказался от операции: Ансельм считал предлагаемую линию «слишком длинной».

Хотя отчасти все было связано с дипломатическим кризисом из-за Бельгии 1838–1839 гг., заморозка плана ветки Париж — Брюссель вначале отражала неуверенность континентальных банкиров в способности финансировать крупные железнодорожные линии без помощи государства (а может, их желание получить субсидии). Уже в декабре 1836 г. Джеймс носился с мыслью о государственной дотации, способной сделать Северную линию привлекательнее для инвесторов. «Трудное дело, — объяснял он лондонским племянникам, — потому что здешние [парижские] банки не склонны его поддерживать. Разве вам не кажется, что можно [будет] продать большую часть в Лондоне, если правительство [Франции] гарантирует выплаты под 3 %?» Джеймс, однако, предвидел, что и в таком случае возникнут трудности. «Если бы мы предпочли создать объединение, — писал он несколькими днями позже, — на сцену непременно вышли бы все возможные мошенники со своими прожектами, которые чинили бы нам всяческие препятствия. Во-вторых, я считаю, что в результате такого шага доверие [к государству] может сильно пострадать, потому что все остальные департаменты потребуют таких же условий». С другой стороны, Джеймс понимал, что Северную дорогу не построить без той или иной степени государственной поддержки. Альтернативный метод субсидирования он в то время считал прямым «подарком» трети расчетной стоимости: «Мы подсчитали, что стоимость железной дороги составит 75 млн, а государство выделит 25 млн, не ожидая получить что-либо взамен в знак поощрения…» Без субсидии, заметил Джеймс, не удастся разместить достаточное количество акций по открытой подписке, как бы широкая публика ни «была без ума от железных дорог»; точнее, акции еще можно было бы продать, но «они не поднимутся на 15–20 %, на что надеялись инвесторы. Однако, похоже, такая перспектива неприемлема для Миуса». Леон Фоше подозревал, что к подобному участию настороженно относилось и французское правительство. Джеймс считал «Леграна, чья помощь нам так нужна… не слишком большим нашим другом».

Вплоть до того времени правительство ограничивалось смелыми планами общенациональной сети железных дорог, которые лучами расходились из Парижа. Так, в мае 1837 г. кабинет министров Моле представил на рассмотрение планы шести главных железнодорожных линий, которые должны были связать Париж с Бельгией на севере, Орлеаном на юге, Руаном на северо-западе и Мюлузом на востоке, с отдельными ветками, ведущими на юг страны, в Лион и Марсель. Годом позже Легран представил проект из девяти линий, куда добавились ветки в Нант и Бордо на западе и юго-западе, а также линия Лион — Базель. Однако предложенная система концессий была отклонена, и до 1840-х гг. планы оставались на бумаге. Таким образом, частный сектор был более или менее предоставлен сам себе.

Вскоре у Джеймса сложилось мнение, что «к различным железным дорогам следует относиться как… к кузенам или союзникам: когда цена [акций] одной растет, другие вскоре следуют за ней». Однако вскоре стало ясно, что на свет может появиться не одна «семья» железных дорог. Например, Джеймс с готовностью оказал финансовую поддержку Полену Талабо, «душе» линии Ла Гран-Комб, целью которой было связать угольные шахты района Ла Гран-Комб (возле Алеса) с Бокером и далее — с Марселем. Поездка в регион Миди в 1838 г. как будто убедила его в том, что регион идеален для развития железных дорог, и в конце 1839 г. он не возражал против ссуды в размере 6 млн франков для поддержания проекта. Зато он более настороженно отнесся к ветке в Бордо и ограничил свое участие покупкой небольшого пакета акций в компании, основанной для прокладки линии из Парижа в Орлеан. Его решение оказалось мудрым, так как в августе 1839 г. компания обанкротилась. В конечном счете концессию предоставили смешанному англо-французскому консорциуму, в который вошли Шарль Лаффит и английский финансист Эдвард Блаунт; они же получили концессию на прокладку линии Париж — Булонь через Амьен. Несмотря на то что поезда, следовавшие по Орлеанской ветке, должны были отправляться с вокзала Сен-Лазар, который контролировала компания Сен-Жермен, вскоре завязалась острая конкуренция между группой Лаффита — Блаунта и группой Ротшильдов.

Кризис 1839 г. усилил желание Джеймса привлечь государство к финансированию железных дорог, пусть даже лишь для того, чтобы поддержать акции «Сен-Жермен» и «Правого берега». Здесь, как и в международных делах, он беззастенчиво давил на французских политиков. «В том случае, если государство не готово ничего предпринять в связи с „Правым берегом“, — писал он племянникам в июне 1839 г., — я позабочусь о том, чтобы на него нападали во всех газетах». Через два месяца он пошел еще дальше: «Если они в самом деле создают трудности, вы должны передать им мои слова: я ухожу со своего поста администратора [„Компании Правого берега“] и в то же время объявлю в газете, что из-за ожесточенного сопротивления нынешнего кабинета министров мы вынуждены были отказаться от своей позиции… можно заверить публику, что, пока министерство торговли остается в руках у нынешнего руководства, мы полностью устраняемся от каких-либо дел с акциями промышленных предприятий. Если вы передадите мои слова маршалу Сульту, ручаюсь, что Дюфур изменит свое отношение. Если нельзя с кем-то подружиться, приходится сделать так, чтобы тебя боялись».

Как предполагают его слова, влияние Джеймса на некоторых представителей французской прессы было важным орудием его железнодорожной политики.

Самым скандальным примером, свидетельствовавшим о подчинении французского правительства финансовой мощи Ротшильдов, может служить вопрос с прокладкой линии в Бельгию. Не успели утихнуть дипломатические бури 1839 и 1840 гг., как Джеймс вернулся к замыслу Северной железной дороги, убежденный больше, чем раньше, что она станет «отличным дельцем». Теперь он старался довести до правительства мысль о том, что правительству следует гарантировать выплату процентов по железнодорожным облигациям (четырехпроцентным) в течение оговоренного периода. Он слегка видоизменил предложение Эмиля Перейры, считая, что оно придется по душе более осторожным инвесторам, которые считали акции в частном секторе слишком рискованными. Теперь же правительство оказалось более восприимчивым. Согласно принципу, сформулированному в законе Леграна от 1842 г., государство покупало права проезда и сооружало железные дороги и здания, сдавая линии в аренду железнодорожным компаниям, которые обеспечивали подвижной состав и эксплуатировали поезда в течение оговоренных периодов времени. Однако на то, чтобы решить, как применить закон на практике, ушел не один год. Особенно это касалось бельгийской линии.

По мнению Джеймса, линия, ведущая на север от Парижа в Лилль и Валансьен, обещала стать самой прибыльной из всех главных французских железнодорожных линий, потому что она связывала французский рынок не только с Бельгией, но и с Англией — через ветки, отходящие в Кале и Дюнкерк; перспектива государственной субсидии сделала строительство «блестящей возможностью» для бизнеса. Но именно по этой причине проект встретил мощное противодействие, не дававшее правительству заключить концессионное соглашение с Ротшильдами. «Что ж, мой милый Нат, — жаловался Джеймс, когда казалось, что он получит отказ, — с нашими железными дорогами ничего не получается. Весь мир против нас. Все говорят, что мы монополисты и хотим забрать все железные дороги себе, потому что понимают, что невозможно построить Бельгийскую [линию] без нас». Джеймс оказался прав. Хотя две стороны никак не могли окончательно договориться до 1845 г., в конечном счете у правительства не осталось иного выхода, кроме необходимости иметь дело с Ротшильдами. Решающую роль сыграла потребность самого правительства занять деньги именно для того, чтобы финансировать план Леграна. Почти полная монополия Джеймса на эмиссию рентных бумаг предоставляла ему бесценный рычаг давления на переговорах, которые привели к предоставлению концессии на Северную линию. Как он удовлетворенно заметил в декабре 1842 г., «если мы получим заем, мы станем хозяевами железных дорог. Сегодня министр финансов сказал мне: „Я ничего не хочу делать без вас, и все правительство разделяет мои взгляды. Железная дорога из Бельгии будет предложена вам преимущественно перед кем-либо другим“».

В двух отношениях можно подумать, что Джеймсу для того, чтобы победить, пришлось пойти на компромисс. Во-первых, пришлось отказаться от мечты братьев Перейра, в соответствии с которой линия должна была заканчиваться на вокзале Сен-Лазар, несмотря на негативное действие, какое это оказало на акции Сен-Жермен. Во-вторых, конкурентам Джеймса позволили войти в консорциум: учитывая прежнее нежелание Миуса и «Сосьете женераль» приобретать крупный пай в компании, Джеймсу пришлось выделить значительные пакеты акций группе Лаффита — Блаунта, Оттингеру и другим конкурентам помельче. Однако на практике оказалось, что он пошел лишь на мелкие уступки. Судя по всему, Джеймс не был так заинтересован в сохранении Сен-Лазара в качестве конечной станции, как братья Перейра; что же касается его соинвесторов, ни один из них не питал иллюзий, понимая, что они — всего лишь миноритарные акционеры. Лаффит еще надеялся оживить собственные давние честолюбивые замыслы, разместив единичный грандиозный заем на сооружение всей сети дорог, предложенной Леграном; однако, поскольку он был почти «спящим партнером», ему в конце концов снова пришлось признать свое поражение.

В сентябре 1845 г., когда концессия наконец была получена, самыми крупными акционерами оказались Парижский и Лондонский дома — с пакетом в 25,7 % от капитала в 200 млн франков, по сравнению с 20,15 % Оттингера и 19,5 % Лаффита. Главные исполнительные посты также остались за Ротшильдами. Единственные реальные компромиссы, на которые им пришлось пойти, относились к особым условиям концессионного соглашения: помильная субсидия за прокладку пути; продолжительность периода, в течение которого компания руководила линией; размер тарифов, которые надлежало взимать в трех классах пассажирского сообщения, а также и регулярность обслуживания. Но эти компромиссы были скорее политическими, а не коммерческими; они отражали потребность преодолеть сопротивление в палате депутатов (где влиятельная группа депутатов высказывалась в пользу строительства железных дорог и контроля над ними силами только государственного сектора). И три месяца спустя решение Джеймса выйти из консорциума по сооружению линии Париж — Лион призвано было доказать, что он может назначить самую выгодную цену для линии Крей — Сен-Квентин, которую одновременно выставили на торги.

Получение концессии для сооружения Северной линии необходимо рассматривать как часть общего изменения первоначальной французской сети железных дорог — процесса, в котором Ротшильды играли ведущую роль. Хотя Северная была линией, в которой Джеймс принимал самое заметное участие, она ни в коем случае не была единственной. По его признанию, он собирался ограничиться весьма скромной долей и в линии Париж — Лион. Кроме того, он думал принять участие в финансировании линии в Бордо и в 1844 г. образовал консорциум для того, чтобы получить концессию. Хотя строительство линии поручили другой компании, он вскоре решил заключить с ней союз и финансировать участок от Бордо до Сета. Кроме того, Ротшильды приобрели значительный пакет акций в компании, выигравшей концессию на строительство линии Париж — Страсбург; у той же компании имелся небольшой пакет в концессии Лион — Авиньон. Более мелкие игроки делали ставки на то, кто заручится поддержкой «всесильного дома Ротшильдов» для своих компаний. Все это сочеталось с предварительными шагами, направленными на концентрацию прав собственности в области строительства французских железных дорог, поощряемую даже последователями Сен-Симона вроде Анфантена. На самом деле, хотя банкирам недоставало грандиозного дара предвидения Анфантена, их не нужно было долго убеждать. Уже в 1844 г. Оттингер, Блан и д’Эйхталь обратились к Джеймсу: «…из уважения к великому делу, прокладке железной дороги от Кале до Авиньона… мы все должны писать и прилагать усилия к тому, чтобы получить всю линию железных дорог, чтобы избежать конкуренции… мы должны заинтересовать все… компании, а затем объединиться». К ноябрю 1845 г. необычайно возросло стремление к «интеграции», то есть слиянию железнодорожных компаний. «Вы и понятия не имеете, какое количество народу приходит в контору ради слияния „Крей и Сен-Квентин — Лион“, — сообщал Ансельм, — и это слияние порождает такую путаницу, что наша контора похожа на постоялый двор в Швейцарии, куда стекаются туристы после долгой экскурсии в горы». Отнимающая много времени и сил конкуренция за концессии начала надоедать. Сотрудничество все чаще казалось рациональнее конкуренции.

Имела место и концентрация по географическому признаку. Закрепив за собой самый большой пакет акций Северной линии и мажоритарный пакет в линии Крей — Сен-Квентин (обе операции совместно с Оттингером и Лаффитом — Блаунтом), Джеймс добился контроля над двумя крупными железнодорожными линиями, которые вели на север, в Бельгию, не говоря уже о двух важных линиях в пределах Парижа — всего над 388 милями путей. Он заложил мощную географическую основу для панъевропейской железнодорожной империи, о которой тогда начал мечтать.

Английская связь

Сначала английские племянники Джеймса относились ко всем этим прожектам, мягко говоря, двойственно. Джеймс поручил им большую часть подготовительной работы по железнодорожному финансированию — особенно Энтони, который в конце концов стал разбираться в железных дорогах лучше дяди. Однако Энтони и его братья так и не утратили подозрительного отношения к финансированию промышленности, которое они унаследовали от отца. «Ничего нового, кроме железнодорожных компаний, — жаловался Энтони в мае 1838 г., — и их так много, что они надоедают — такая зависть со стороны… других компаний, что… поневоле теряешь покой». Нат признавался, что Парижский дом «не слишком думает о нашем бедном Лондонском доме в этих [железнодорожных] вопросах»; но сам он никогда не упускал случая указать на недостатки проекта Северной линии. «Нам постоянно докучают Перейра и Эйхталь, которые… [пытаются] убедить нас сделать большие вложения в железную дорогу до Шартра, — жаловался он весной 1842 г. — Эти паршивые железные дороги отнимают все наше внимание, и лично я жалею… что его величество приказал их построить, от них нам одно беспокойство, трудности и никакого возмещения… Я совершенно не считаю, что… наш банкирский дом должен принимать активное участие в финансировании железных дорог». «Мы по шею в дыму, — ворчал он через несколько недель, — но ничего не получаем за все наши труды и волнения». Временами он сомневался в том, что железные дороги когда-либо принесут прибыль: «Все боятся держать акции железных дорог и боятся ездить по ним». Иногда он высказывался против сопутствующих рисков: «Лично я… надеюсь и верю, что мы больше не будем иметь ничего общего с Бельгийской] железной дорогой, разве что сохраним у себя много акций, которые продадим, как только появится удобный случай, — я не испытываю никакого желания по шею завязнуть в вонючей железной дороге; в самом лучшем случае [запачкаешь?] штаны, в то время как другим все о ней известно, и когда мы хотим лучше ознакомиться с этим явлением, мы должны обращаться к Перейре… Кроме того, неприятности и трудности с правительством…»

Но чаще всего он выступал против того, что участие в эксплуатации железных дорог, в отличие от спекуляции железнодорожными акциями, могло стать потенциально опасным капиталовложением: «Я против дела с [Бельгийской] железной дорогой, потому что боюсь тревог, трудов и волнений, какие она, несомненно, нам доставит, — моральная ответственность за нее возляжет всецело на нас, и я бы лучше оставил другим прибыль, которую, скорее всего, принесут акции, чем участвовал в таком крупном предприятии, не имея возможности уделять ему надлежащее внимание… Таково мое личное мнение, и я самым искренним образом считаю, что барону следует ограничиться чисто финансовыми делами, в которых мы разбираемся и из которых мы можем выйти, когда сочтем нужным».

Нат радовался, когда казалось, что концессию на постройку Северной железной дороги отдадут другим, и тревожился, когда концессию в конце концов предоставили Ротшильдам. Хотя Энтони был настроен не так враждебно, как брат, он отнесся к делу почти с таким же отсутствием воодушевления. «Что же касается железных дорог, — писал он Лайонелу в июне 1842 г., — думаю, что самое лучшее… не иметь с ними ничего общего».

Их отношение раскрывает глубинную разницу в подходах, хотя трудно сказать, в какой степени эта разница определялась проблемой отцов и детей, а в какой — вопросами среды. То, что Ансельм, который провел почти всю активную жизнь в Париже или во Франкфурте, также был против слишком активного вовлечения компании в железнодорожные дела, позволяет предположить некоторую степень конфликта поколений. Признавая, что «в наше время консервативное чувство преобладает над стремлением получать — по крайней мере, у меня», Нат говорил от имени всех более молодых Ротшильдов. Как и «Журналь де деба», они испытывали опасения, что в борьбе за концессию на прокладку Северной железной дороги Джеймс борется «за привилегию погубить себя». Размышляя над степенью их участия, Нат выразился так: «…не мытьем, так катаньем мы приобретем множество акций на рынке и, возможно, увязнем в них — не сомневаюсь, если все останется так, как сейчас, все акционерные компании необычайно преуспеют, но, боже сохрани, если произойдет малейший политический или финансовый кризис. Что тогда станется со всеми этими акциями?»

Однако «Барону» было не до мыслей о возможных последствиях: он был занят «махинациями» со множеством новых государственных облигаций и акций, которые поступали на рынок в больших количествах.

В этом смысле особенно поучительно данное Натом описание перепадов настроения Джеймса: «…Барон в какой-то лихорадке, он считает, что это хорошая операция, и одновременно боится за нее браться, хочет, чтобы [концессия] досталась компании-конкуренту, а потом вдвойне жалеет… с другой стороны, он дрожит с головы до ног при мысли о том, что придется руководить железнодорожной компанией такого значения, не умея обойтись без парочки дельцов вроде Эйхталя и Перейры».

Иными словами, Джеймс понимал, что риск велик, ему невыносимо было даже думать о том, что он уступит операцию конкурентам; племянники были настроены не столь воинственно. Нат полагал, что «при всем моем уважении к железным дорогам, [не стоит] жадничать и стремиться играть главную роль; мы можем держать пакет акций, притом довольно большой, и получать с него прибыль, но не брать на себя больше ответственности, чем другие». Джеймс, наоборот, не мог устоять против возможности сыграть «главную роль». Он прекрасно понимал, какие опасности и трудности подстерегают его в «попытке сделать сразу очень многое», и все же убеждал племянников «подойти к делу серьезно»: «Настоятельно прошу вас принять нескольких новых брокеров, чтобы мы вели дела на равных с другими, и попытайтесь вдохнуть жизнь в операции с железными дорогами. По-моему, мир каждый год стремится найти что-то новое, чем бы себя занять. Сейчас, судя по всему, в моде „промышленность“. Если дело в этом и мы решим вступить в драку, нам придется подойти ко всему серьезно… даже если заработать не удастся. Главное — быть при деле».

Анфантен не ошибался, когда предположил, что любовь к «играм с железными дорогами» во многом заменила Джеймсу игры в политику: «Обмен слухами с Тьером, Гизо или Моле — то, что так хорошо делает Луи-Филипп, — детская игра для Ротшильда, до которой он снисходит редко; он выгадывает на… взлетах и падениях, а сам играет с железными дорогами… большую игру для сильных мужчин».

И все же в конечном счете планы Джеймса зависели от Лондонского дома, поскольку лишь средства лондонского рынка капитала могли удовлетворить потребности сооружаемой линии, пусть даже и с правительственными субсидиями. Северная линия, по мнению Ната, способна была «стать крупным предприятием», только «если удастся уговорить нескольких добрых людей в Лондоне хорошо в него вложиться». «Мы не сумеем проложить такую протяженную линию, если нам не помогут английские капиталисты», — писал он Лайонелу. В особенности он призывал его привлечь банк Глина, единственный банк в Сити, который всерьез занимался железными дорогами, и Джорджа Стефенсона, чьи инженерные навыки были бы бесценными. Учитывая огромное значение линий, которые протянутся с севера к берегам Ла-Манша, другие английские бизнесмены поспешат последовать их примеру, хотя Ротшильды были рады не всем: так, попытки Давида Соломонса пробиться к участию в операции служили источником большого раздражения. То, что в сооружении дороги задействовали столько английского капитала, возможно, объясняет, почему в течение 1843 г. противодействие Ната постепенно слабело. Во всяком случае, он как будто поверил в то, что акции достигнут «отличной высокой цены» и будут «расходиться как горячие пирожки» сразу после эмиссии. Разумеется, акции французских железных дорог пользовались на лондонском рынке огромным успехом. Как сообщал Майер, «здешние обитатели… спешат принять участие во всех начинаниях, которые затеваются в нашей доброй стране, будь то железная дорога или заем… Видя, какие состояния сколачивают здесь спекулянты, люди не сомневаются: пусть даже план кажется огромной махинацией, на ней можно серьезно заработать».

Несмотря на сдержанное отношение к вопросу о рентабельности французских железных дорог в отдаленной перспективе, лондонские братья не могли не гордиться превосходством британского рынка. «Надеюсь, ты продал большую часть акций Северной [железной дороги], — писал Энтони Лайонелу в сентябре 1845 г. —

Мой милый Рабби, попробуй доказать, что англичане способны купить акций не меньше, чем… паршивые лягушатники». Его младший брат на следующий год выражал те же чувства: «Чем больше я вижу, тем больше убеждаюсь, что никакое место не сравнится с нашим старым Нью-Кортом. Где были бы сейчас „мусорные“ французские акции, если бы мы их не поддержали? По-моему, мы имеем полное право немного задрать нос и считать себя такими же великими людьми, как прочие». Налет шовинизма стал еще одной чертой, отличавшей Ротшильдов другого поколения.

Сочетание предпринимательской прозорливости Джеймса и возможностей лондонского рынка стало залогом успеха. Когда за акцию Северной железной дороги давали уже не 500, а 760 франков, казалось, что его ставка на железную дорогу полностью оправдала себя. Даже лондонским племянникам пришлось признать, что перспективы блестящи: сразу после открытия движения ежедневные сборы составляли 20 с лишним тысяч франков, несмотря на то что линия еще не была завершена и компании не хватало способных машинистов. Хотя сумма составляла примерно половину от планируемого дохода, она сулила инвесторам большие прибыли, которые должны были еще вырасти после некоторых улучшений. Вскоре Джеймс последовал примеру своего брата Соломона и начал исследовать возможность «вертикальной интеграции»: он задумался об инвестициях в бельгийские угольные месторождения. «Все думают, что уголь — как золото», — с энтузиазмом писал он, и такую точку зрения не оспаривал даже осторожный Ансельм. Инвестиции в угольные месторождения в размере 3 млн франков, сделанные Парижским домом (в союзе с братьями Талабо), станут, как он считал, «со временем основным предприятием, так как благодаря многочисленным железным дорогам на континенте и развитию промышленности потребление угля растет день ото дня…». Северная линия могла получать уголь по льготной цене; к тому же перевозки бельгийского угля стали важнейшей составляющей дохода железнодорожной линии.

Тем, кто обвинял его в том, что он интересуется лишь сиюминутной прибылью, какую можно извлечь из железной дороги, вскоре пришлось прикусить языки: Джеймс, как и Соломон, постепенно наращивал значительный портфель долгосрочных промышленных инвестиций, в основе которого находилась его доля в Северной железной дороге. Это была чрезвычайно важная отправная точка, не в последнюю очередь потому, что Лондонский дом предпочел воздержаться от участия. В краткосрочной перспективе такое решение было спокойнее и, несомненно, уменьшило уязвимость Нью-Корта в 1847–1848 гг., когда рынок железнодорожных акций просел; но в долгосрочной перспективе это означало, что только Парижский дом получит свою долю в огромных доходах от прироста капитала, реализованных инвесторами в промышленность во второй половине столетия.

Удар о рельсы

Экономическое значение железных дорог можно измерить с некоторой степенью точности. В 1828–1848 гг. во Франции было проложено около 1250 миль путей; взлеты инвестиций приходились на 1841, 1843 и 1846–1847 гг. В первую очередь строительство железных дорог финансировали многочисленные мелкие компании — в 1826–1838 гг. было образовано около 500 коммандитных товариществ с уставным капиталом в 520 млн франков. Главной силой в этом процессе, несомненно, были Ротшильды. Правда, их фамилия фигурирует только в 4 из 32 концессий, полученных в 1835–1846 гг. Но из 225 млн франков, внесенных французскими банками к привлечению железнодорожного капитала в тот же период, Ротшильдам принадлежало 84,6 млн — 38 % от общей суммы и почти 1/10 часть от всего подписного акционерного капитала.

Такое главенство во многом было довольно естественным. Даже если вынести за скобки огромные средства банка «Братья де Ротшильд» по сравнению с их конкурентами во Франции, Джеймс обладал еще одним уникальным преимуществом: тесными родственными связями с лондонским рынком. Такое преимущество оказалось решающим, ибо без британского капитала (и британской техники) строительство французских железных дорог наверняка велось бы гораздо медленнее. По примерным подсчетам, половина капитала, вложенного в строительство французских железных дорог к 1847 г., была британской, и только четверть локомотивов, ходивших по французским железным дорогам, была произведена во Франции. Роль государства в железнодорожном буме также поддается количественной оценке. Начиная с 1840 г., когда новое министерство общественных работ начало выплачивать первые государственные субсидии, и до 1849 г. государство ежегодно тратило на железные дороги около 7,2 млн франков — от 1/5 до ¼ ежегодных средних валовых инвестиций. В общем смысле современные специалисты по истории экономики сходятся во мнении, что деньги были потрачены рационально. Как ни проблематично точно подсчитать «общественную экономию», к которой привели железные дороги (ставшие не только более эффективным средством сообщения внутри страны и за рубежом, но и связав «источники сырья» — уголь и железо — со сталелитейными заводами), можно с уверенностью утверждать: без железных дорог Франции пришлось бы гораздо хуже.

Однако современники не рассматривали роль Ротшильдов в развитии железных дорог в таких скучных макроэкономических терминах. Скорее, их больше заботило распределение льгот, порожденных железнодорожным бумом, чем последствия их развития. Кроме того, в то время гораздо больше обсуждали общественные расходы на железные дороги, чем это делают современные эксперты. Это помогает объяснить, почему культурное и политическое воздействие железных дорог так резко контрастирует с их влиянием на макроэкономику.

Естественно, в то время не было недостатка в литераторах, которые выражали желание и готовность петь дифирамбы путешествиям по рельсам как чуду века. В 1830-е — 1840-е гг. появилась масса од и гимнов железной дороге. Классический пример представляет сочинение малоизвестного поэта по фамилии Хугельманн, который написал оду на торжественное открытие Северной железной дороги 14 июня 1846 г. Ода озаглавлена просто: «Ротшильду».

Дракон грохотал сквозь пространство,

Изрыгая пламя кругом;

Гений закрыл ему морду,

Заковал мощные лапы в цепи;

И, повернувшись к нашему миру,

Швырнул плененного зверя В клубе дыма.

Он вел его недрогнувшей рукой;

Затем, показав великана в цепях

Ждущим миллионам людей,

Он сказал: «Я его взнуздаю;

Он будет порабощен; вот мое золото…»

Он говорит, и горные склоны рушатся, падают;

Их вершины проседают;

Дракон идет по полям.

Земля дрожит под его оковами;

Перед такой силой рушатся крепости

Немцев, что с галлами объединяются.

Кто возвращается к жизни, чтобы вспомнить

Крепости, покинутые императорами,

И чей прах, склоняясь,

Развеивает божественное семя

На бегущую дорогу, отороченную горностаем

И скромными деревушками рабочих.

Даже обычно язвительный Гейне в виде исключения написал о железной дороге в сходном ключе, пусть и не так восторженно: «Все глаза теперь обращены к Дому Ротшильдов, — сообщал он, когда впервые стало известно о желании Джеймса получить концессию на прокладку Северной железной дороги. — Они представляют общество, созданное для сооружения Северной французской железнодорожной системы способом, столь же надежным с финансовой точки зрения, сколь достоин он похвалы с точки зрения пользы для общества. Дом Ротшильдов, который в прошлом направлял свои таланты и средства исключительно на нужды государств, теперь становится во главе великих национальных предприятий, посвящая свой громадный капитал и безмерный кредит развитию промышленности и процветанию народа». В мае 1843 г., когда открыли движение до Орлеана и Руана, Гейне испытал прилив поэтического восторга. Он различил в Париже «дрожь, которая ощущается всеми, кроме тех, кто находится в одиночном заключении. Все население Парижа составляет в данный момент цепь, в которой электрический ток передается от одного человека к другому. В то время как огромная масса народа изумленно и пораженно ахает на внешнее проявление этих великих движущих сил, философ охвачен странным ужасом, подобно тому, какой мы испытываем в тех случаях, когда происходит нечто чудовищное, неслыханное, последствия чего непредсказуемы и неисчислимы. Проще говоря, все наше существование перевернуто и приковано к новым рельсам; нас ждут новые отношения, радости и муки, и неизвестность излучает призрачное волшебство, непреодолимое и одновременно страшное. Должно быть, то же самое испытывали наши праотцы, когда изобретение пороха возвестило о себе первыми выстрелами, когда печатный станок разослал по миру первые оттиски Слова Божьего. Железные дороги — еще одно такое предопределенное событие…».

Однако отношение Гейне характеризовала некоторая двойственность. В его панегирике содержится и предостережение — он размышлял о политическом влиянии, какое оказывают железные дороги на тех, кто их строит. «Правящая аристократия денег, — писал он, — приобретает все больше и больше власти у руля государства»: «Скоро эти люди войдут не только в наблюдательный совет железнодорожной компании, но и в наблюдательный совет всего нашего гражданского общества в целом». Для Гейне самым любопытным в железнодорожном буме было то, как аристократы и представители военной элиты (даже адмиралы) спешили приобщиться к новому средству сообщения. Они охотно соглашались на должности неисполнительных директоров, чтобы их фамилии отождествлялись с железными дорогами, и вкладывали в них свои сбережения. Они доходили до того, что умоляли предоставить им акции новых компаний, таких как Северная железная дорога: «Каждая… акция, которую члены этого дома [Ротшильдов] дают отдельным людям — на самом деле огромное одолжение. Откровенно говоря, я бы назвал акции щедрым подарком де Ротшильда его друзьям. Выпущенные акции… с самого начала раскупаются на несколько сот франков выше номинала, и тот, кто просит у барона Джеймса де Ротшильда продать ему эти акции по номиналу, в буквальном смысле просит у него милостыню. Правда, милостыню у него просит весь мир; его засыпают умоляющими письмами, и там, где величайшие аристократы подают такой благородный пример, попрошайничество больше не считается позором».

Не только Гейне изображал превращение Джеймса в железнодорожного магната в довольно легкомысленном ключе. Еще одним побочным продуктом той эпохи стали многочисленные анекдоты о Ротшильде на железной дороге. Каламбуря на двойном значении французского слова action («действие, поступок» и «акция»), Проспер Мериме в феврале 1846 г. рассказал мадам де Монтихо следующий анекдот: «Раввин, который учит детей месье де Ротшильда, спросил одного из них, семилетнего мальчика, понимает ли он разницу между хорошим и дурным поступком (good action and bad action). „Конечно, — отвечает ребенок. — Хорошая акция — это акция Северной железной дороги, дурная акция — акция `Правого берега Сены`“. Можете мне поверить, этот мальчик не промотает отцовские миллионы!»

Через семь лет граф Нессельроде пересказал своей кузине «остроту Ротшильда». Скорее всего, это не анекдот и не преувеличение. «Граф Тассило Фештетич советовался с ним об инвестициях на значительную сумму. „Месье граф, — сказал Ротшильд, — если хотите сохранить капитал без процентов, покупайте землю. Если хотите получить проценты без капитала, покупайте акции“. Это случилось в Париже, — добавил Нессельроде, — однако истинно повсеместно». Такие анекдоты многие считают апокрифами. Однако, судя по личной переписке Ротшильдов, по крайней мере одна такая история недалека от истины. В ноябре 1848 г. Бетти рассказывала своему сыну Альфонсу, как у его четырехлетнего брата Эдмонда «вошло в привычку брать мой молитвенник для своих молитв. А представь, что он воскликнул вчера, в порыве набожности: „Господи, храни папочку [и] Северную железную дорогу!“».

Впрочем, восхищение проявляли далеко не все. В 1840-е гг. все больше журналистов нападали на то, что они считали опасной и разлагающей частной монополией. Северная железная дорога для многих стала символизировать то, что наиболее радикальные критики Июльской монархии считали ее основным недостатком. Враждебная кампания развернулась в таких изданиях, как «Курьер Франсэз», «Реформ», «Юниверс» и «Котидьен». Но самую опасную форму приобрели нападки в дешевых полемических памфлетах вроде книги Альфонса Туссенеля «Евреи, короли эпохи: история финансового феодализма».

В некоторых отношениях Туссенель шел в русле традиционной радикальной критики, восходящей к 1820-м гг. Ее сторонники приправляли свои гневные обличительные речи щедрой порцией антисемитизма. Его колкости были направлены против финансовых условий, на которых заключили концессионное соглашение на строительство Северной железной дороги (то же самое можно было сделать и не напоминая о религиозной принадлежности Джеймса). По словам Туссенеля, правительство на сорок лет передало все прибыли от железной дороги компании, возглавляемой Ротшильдами, взвалив в то же время все расходы на себя — то есть «на народ». Государство выплатит приблизительно 100 млн франков за землю, на которой будет построена железная дорога, в то время как компания просто предоставит государству ссуду на покупку рельсов и подвижного состава, около 60 млн франков. И эту ссуду государство обязуется вернуть после истечения срока концессии. В целом, писал Туссенель, компания дает государству ссуду в 60 млн франков в обмен на доход от железной дороги, который составит около 14 млн франков в год, не говоря уже о спекулятивной прибыли от продажи акций, которые распространяются по открытой подписке. Не было бы благоразумнее, спрашивал он, если бы государство заняло только деньги — что обошлось бы всего в 2,4 млн франков годовых на выплату процентов — и построило и эксплуатировало железную дорогу как государственное предприятие? Зачем платить в пять раз больше, чтобы приобрести железнодорожную линию лишь через сорок лет?

Он ставил в пример Бельгию, где сеть железных дорог находилась под контролем государства. Примерно такой же экономический национализм отстаивали в то время и в Германии. Критикуя последствия такой политики, Туссенель доказывал свое родство с ранними социалистами-утопистами вроде Фурье. «Громадные прибыли» от железных дорог оплачивались «тяжелым трудом французских рабочих и ремесленников»: «Кто платит за премии спекулянтам в сотни миллионов? Рабочий, народ. Кто страдает из-за невежества и трусости власть имущих? Народ».

Однако экономические доводы Туссенеля всегда сопровождались антисемитизмом. Он злобно разоблачал «предателей, наемных писак, депутатов, министров, которые готовы продать Францию евреям… во времена смуты и политического слабоумия». Отождествление железнодорожных компаний с представителями одной религиозной группы требовало известной гибкости в определениях, учитывая ведущую роль инвесторов из Англии и Швейцарии явно не еврейского происхождения. Но Туссенель, задавая пример, которому с готовностью последуют будущие поколения антисемитов, не испытывал здесь никаких трудностей. Бегло перечислив названия различных железнодорожных компаний и их главных акционеров, он всех их изображал лишь спутниками единственного космополита, еврейского «высокого банкира», «барона Ротшильда, финансового короля, еврея, которого в дворянское достоинство возвел сам христианский король». В 1840-е гг. слово «еврей» перестало обозначать лишь религиозную принадлежность и превратилось в синоним капиталиста-эксплуататора.

Книга Туссенеля вызвала большой резонанс. После нее появились многочисленные подражания. Эпигоны с радостью повторяли его обвинения дословно и добавляли что-то свое для ровного счета. Через год после выхода первого издания опубликовали еще более злобный памфлет, автор которого, малоизвестный журналист по имени Жорж Дернвель, скрывался под псевдонимом «Сатана». Памфлет назывался «Поучительная и любопытная история Ротшильда I, царя иудейского». По словам Дернвеля, Ротшильды получили контракт на строительство Северной железной дороги при помощи коррупции, раздав 15 тысяч акций депутатам; более того, они затем обманом лишили акционеров их акций благодаря неуполномоченному выпуску акций, что сократило стоимость первых акций. Джеймс был «Ротшильдом I… монархом-спекулянтом… капиталистом, который непрестанно обогащается, в то время как отцы семейств теряют все, кроме последней корки хлеба». Для позднейшей волны антисемитских публикаций 1880-х и 1890-х гг. характерны сходные обвинения: например, Ширак утверждал, что Джеймс раздавал акции Северной железной дороги дружественным газетам, например «Конститюсьонель» или «Журналь де деба», и даже подсовывал по паре акций под салфетки избранным гостям, которые приходили к нему на ужин! Дрюмон повторял обвинения, выдвинутые Туссенелем; Шерб просто перевел соответствующий кусок из Дернвеля. Одно и то же постоянно повторяли даже после 1945 г.

Имелись ли какие-то основания под этими нападками? Один тогдашний историк заявил, что «система финансирования [железных дорог]… как будто гарантировала максимальные расходы государству и максимально надежную прибыль акционерам». Публика расхватывала акции Северной железной дороги. Список тех, кто обращался к Джеймсу и Лайонелу с такой просьбой, весьма внушителен: как шутил один современник, к тому времени, как наступил последний день подачи заявок, Джеймс, должно быть, собрал «коллекцию довольно ценных автографов» представителей парижской общественной элиты. Одним из первых вложил деньги в акции французских железных дорог барон Штокмар — предположительно, от имени принца Альберта. Еще одной знатной покупательницей стала леди Эйлсбери, вдова первого маркиза. Дизраэли в 1845 г. купил 150 акций линии Париж — Страсбург, хотя это оказалось «очень незначительной» спекуляцией, и он всего через несколько месяцев их продал. Кроме того, Лайонел «подарил» ему несколько акций Северной железной дороги. Еще одним инвестором, вложившим деньги в Северную железную дорогу, стал Бальзак, хотя ему пришлось заплатить за свои 150 акций — в отличие от куда менее известного писателя Жюля Жанена, который позже написал, что «Ротшильд… спас меня и мой роман [„Кларисса Гарлоу“] несколькими акциями „Северной“…». Однако нет доказательств того, что акции раздавались бедствующим литераторам, чтобы те повлияли на общественное мнение и на предоставление концессии. Более того, у одного современника сложилось впечатление, что большинство акций распределялось «произвольно». Такая версия вполне правдоподобна, если вспомнить огромное количество акционеров. Как отметил министр общественных работ Дюмон, на акции Северной железной дороги подписался 12 461 человек, на акции линии Страсбург — 31 тысяча и 24 тысячи человек подписались на акции линии до Лиона. Стоит также задаться вопросом, было бы у компаний столько подписчиков в отсутствие государственной субсидии. Последнее кажется маловероятным. Даже при наличии субсидии те, кто придержал свои акции Северной железной дороги, получили лишь временные (хотя и внушительные) доходы от прироста капитала. За месяцы, прошедшие между предоставлением концессии и открытием линии, акции шли по цене выше 750 франков (для сравнения, номинал составлял 500 франков). Однако через несколько дней после введения дороги в эксплуатацию одно трагическое, хотя и не вполне непредсказуемое событие напомнило всем, что, независимо от государственных субсидий, железные дороги — дело рискованное. В свете событий 1846–1848 гг. к утверждениям, что Ротшильды якобы получили огромные и нечестные прибыли от концессии на Северную железную дорогу, следует относиться скептически.

Несчастный случай

14 июня 1846 г. Джеймс де Ротшильд пригласил на открытие Северной железной дороги 1700 гостей. Они путешествовали в вагонах первого класса «Компании Северной железной дороги», пообедали в Лилле, поужинали в Брюсселе и на следующий день вернулись в Париж. Специально по такому случаю Берлиоз и Жюль Жанен сочинили кантату; для того чтобы заручиться наилучшими отзывами в прессе, разослали приглашения Виктору Гюго, Александру Дюма, Просперу Мериме и Теофилю Готье, который описал торжественное открытие в репортаже для «Прессы». По словам Дернвеля, в тот день «королевская власть Ротшильда I получила официальное признание» и Джеймса Ротшильда провозгласили «королем Европы, Азии, Африки, Америки, Океании и других мест», но самое главное — «царем иудейским». Всего через 24 дня, 8 июля, в 3 часа пополудни несколько вагонов поезда, шедшего из Парижа в Лилль по той самой ветке, сошли с рельсов у Фампу и упали с насыпи в болото. По словам очевидца, первый локомотив, который вез поезд, состоявший из 29 вагонов, продолжал двигаться, а второй внезапно остановился, в результате чего оборвалась сцепка между вагонами, которые шли за ним. 13 вагонов сошли с рельсов, один был смят при падении и еще три утонули в болоте. Несмотря на героические усилия пассажиров задних вагонов, от 14 до 39 человек погибли.

Разные оценки количества погибших стали плодом последующих яростных общественных дебатов между железнодорожной компанией и хором враждебно настроенных журналистов, возглавляемых Жоржем Дернвелем. Для последнего катастрофа символизировала греховность не только самой компании, но и политической системы, которая предоставила концессию, всех евреев в целом и Ротшильдов в частности. Конечно, железнодорожные катастрофы случались и раньше. Гейне уже написал горькие слова после пожара, вспыхнувшего на линии Париж — Версаль: «Какой ужасной катастрофой, например, обернулся пожар на Версальской линии! Я сейчас ссылаюсь не на воскресных отдыхающих, получивших ожоги или ошпаренных кипятком… я имею в виду выживших… тех, кто соблюдает субботу. Их акции упали на несколько процентов; теперь они в страхе, дрожа, ждут исхода судебных исков, поданных против компании после той катастрофы. Заставят ли покровителей или основателей компании раскошелиться на компенсации осиротевшим и изуродованным жертвам их алчной погони за прибылью? Как, наверное, это будет ужасно! Бедных миллионеров можно пожалеть…»

Но Дернвель зашел со своими обвинениями гораздо дальше. Он уверял, что «Компания Северной железной дороги» не обращала внимания на низкое качество рельсов и даже после катастрофы продолжала эксплуатировать дорогу в обычном режиме, несмотря на то что сигналы не работали как следует. В то же время ее директора наживались, сбывая собственные акции до того, как распространилась весть о катастрофе. Уже это плохо, продолжал Дернвель, но произошедшее — лишь последний пример того, как «Ротшильды» и евреи обращаются с французским народом. Крушение на Северной железной дороге стало для Дернвеля поводом язвительно перечислить все случаи, когда Ротшильды «жирели» за счет Франции. Он начал со сражения при Ватерлоо, а аварию при Фампу назвал кульминацией процесса: «Они обогащаются за счет нашего обнищания и наших катастроф… они не отлипают от нас, как пиявки, которые сосут кровь у человека… они вампиры коммерции и настоящая беда для всех стран… До сих пор Ротшильды лишь наживались на наших несчастьях; когда Франция побеждала, Ротшильды проигрывали. Их банкирский дом — наш злой гений».

Голословные обвинения Дернвеля стали началом небывалой и затянувшейся войны памфлетов. За несколько месяцев, последовавших после выхода сочинения Дернвеля, появилось по меньшей мере семь отдельных публикаций. В одних Джеймса поносили примерно в тех же выражениях, в других его защищали, авторы третьих уверяли, что беспристрастно судят обе стороны. В так называемом «Первом официальном ответе барона Джеймса Ротшильда» утверждалось, что Дернвель — всего лишь шантажист, который ранее требовал у Джеймса 5 тысяч франков в обмен на то, что он не станет публиковать свою «Поучительную историю», и отдал памфлет в типографию после того, как Джеймс предложил ему всего тысячу франков[132]. Со сходным обвинением в адрес Дернвеля вышел «ответ Ротшильда I, короля евреев, сатане Последнему, королю самозванцев». После него стремительно вышли еще три антиротшильдовских памфлета: «Война мошенников» (за подписью самого Дернвеля)[133], «Ротшильд I, его лакеи и подданные» и «Десять дней правления Ротшильда I, царя иудейского» (оба анонимные). Кое-кто предпринял попытку рассудить обе стороны. В «Письме барону де Ротшильду» опровергались исторические измышления Дернвеля, но его автор приходил к выводу, что «братья Ротшильд ничего не сделали для народов [мира], и, следовательно, для человечества… Месье де Ротшильд… одержим жаждой денег, и больше тут нечего добавить». Откровенно враждебнее к Джеймсу оказался «Великий процесс между Ротшильдом I, царем иудейским, и сатаной, последним королем самозванцев», в котором Джеймса называли «царем иудейским, иногда управляющим европейскими королевскими дворами, откупщиком общественных работ во Франции, Германии, Англии, и т. д., и т. п., правителя векселей, ростовщичества, маклерства, спекуляции и т. д.».

Самым изощренным из всех этих сочинений наемных писак, наверное, можно считать анонимное «Суждение против Ротшильда и Жоржа Дернвеля», в котором с Ротшильда снималась вина за катастрофу при Фампу, но утверждалось, что «пролетарий» справедливо напал на «миллионера», «набившего карманы банкнотами и акциями». Подобно Туссенелю, автор «Суждения» в целом уравнивал иудаизм с капитализмом: Джеймса он называл «евреем Ротшильдом, королем мира, потому что сегодня весь мир принадлежит евреям». Фамилия Ротшильд «символизирует всю расу — это символ власти, которая простерла руки над всей Европой». Однако Ротшильды не нарушали никаких законов, «оборачивая и возвращая» свой капитал и «эксплуатируя все, что можно эксплуатировать»: они просто «образец всех буржуазных и корыстных добродетелей». Это буржуазия в целом «преклонила колени перед еврейским золотым тельцом» и приняла наследственную доктрину «евреев о безграничной эксплуатации собственности». Короче говоря, Ротшильд олицетворял «систему, ответственную за страдания и несчастья миллионов людей». Сооружая железные дороги в промышленных и коммерческих целях, а не для того, чтобы покровительствовать «братским отношениям и слиянию всей человеческой расы», Ротшильд, таким образом, способствовал «развитию буржуазии». В последующие годы подобное сочетание антисемитизма и социализма представляло самую опасную угрозу для положения Ротшильдов.

Как и следовало ожидать, сами Ротшильды пришли в ужас от такой продолжительной клеветнической кампании в прессе. В письме прусскому правительству Ансельм сетовал на то, что он называл «самыми грязными и совершенно необоснованными инсинуациями, бросающими тень на нашу репутацию и нравственные принципы». Однако из-за отсутствия цензуры для прессы во Франции там почти ничего нельзя было сделать; только когда сходные памфлеты начали выходить в Пруссии, Ротшильды сумели добиться того, чтобы клеветнические издания изъяли из продажи, многозначительно напомнив правительству в Берлине о «важных услугах», которые они оказывали Пруссии в прошлом, и «особых правах», которых они удостоились за свои заслуги. Джеймс негодовал, обвиняя прессу в бездумном луддизме: «Мир больше не может жить без железных дорог, и самый лучший ответ, какой можно дать „Насьональ“, заключается в том, что, если Франция предпочтет отказаться от развития железных дорог и если они надеются достичь своей цели, запугав мир, чтобы все отказались ездить по железным дорогам, они добьются лишь того, что путешественники воспользуются другими железнодорожными маршрутами». «В статье я спрошу, хотят ли газеты видеть, что Франция… сдвигает назад границы цивилизации, и не стремятся ли они помешать прокладке железных дорог, так как все их выпады как будто направлены на то, чтобы не делать оставшиеся платежи… и их можно было дешево выкупить; в то же время все видят, какими стремительными темпами развиваются железные дороги в других местах. Я, однако, убежден, что оппозиция не достигнет своей цели. Лучше всего просто позволить им визжать и болтать… Поэтому я вовсе не хочу подавать на них в суд, ведь процесс будут постоянно обсуждать в прессе, тем более что проклятые аугсбургские и кельнские газеты всегда настроены против нас. Лучше всего, если этими газетенками воспользуются не для чтения, а по другому назначению».

Видя ядовитые памфлеты таких авторов, как Дернвель, современный читатель склонен сочувствовать позиции Джеймса. Однако по прочтении личной переписки невольно понимаешь, что Ротшильды отнеслись к жертвам катастрофы в Фампу достаточно равнодушно. Они ужасались случившимся, но главным образом из-за негативных финансовых последствий катастрофы для связанных с ними железнодорожных компаний. Подобное отношение было характерно и в связи с первыми небольшими несчастными случаями на линии Сен-Жермен в 1830-е гг. Когда после очередной аварии цены на акции компании упали, Джеймс обвинял во всем прессу: «Газеты возмущены падением цен на все акции. Но виноваты в том только они сами. Вместо того чтобы вести себя как в Англии, где не обсуждают происшествия, а приводят статистические данные, чтобы доказать, насколько редко случаются железнодорожные катастрофы, — когда Хаскиссон лишился жизни в Манчестере, никто… не обвинял железную дорогу. В Париже… поступают наоборот. Всякий раз, как происходит авария, каждая газета спрашивает: „Кто теперь захочет путешествовать [на поезде]? Почему делом не занимается полиция?“ По-моему, ты хорошо сделаешь, если через Перейру закажешь статью, направленную против таких выпадов. В ней надо объяснить газетчикам истинную причину спада, который мы переживаем. Я вижу, что произошло резкое падение доходов от линии Сен-Жермен; вероятно, в том и причина».

В 1842 г. катастрофа на другой железнодорожной линии побудила Джеймса отложить дальнейшие переговоры о концессии Северной линии; по сообщению Ната, было решено «подождать и посмотреть, какую компенсацию назначат раненым и семьям погибших, прежде чем заниматься новыми подобными делами… как вам известно, парижские присяжные очень суровы к тем, кого признают прямыми или даже косвенными виновниками аварий». Когда «на совещании инженеров» «по глупости рекомендовали всевозможные дурацкие планы, чтобы предотвратить подобные катастрофы в будущем», Джеймс немедленно «нанес визит нескольким министрам и объявил, что он подаст прошение об отставке с поста управляющего, если они не будут действовать в согласии с правлением железных дорог, что они обещали сделать». И рухнувший виадук на линии Руан — Гавр заинтересовал Джеймса в первую очередь из-за вероятного влияния на цену акций.

Будет неверно предполагать, что Ротшильды не сочувствовали жертвам катастрофы в Фампу. «Бедняги», — писал Энтони, когда Парижа достигла весть о «страшной аварии». Он добавил, что ему «очень жаль — поскольку сейчас совершенно бессмысленно действовать… известие ужасно меня расстроило». Джеймс, как сообщалось, был «ошеломлен», ведь «всего за два дня» до катастрофы он ездил тем же маршрутом на воды в Бад-Вильдбад. Но истинная причина их огорчения стала ясна в следующей сводке, которую Энтони отправил в Нью-Корт: «Очень жаль — а ведь все шло так хорошо. Последние 4 дня забирают 27 тысяч фр[анков] в день, и с каждым днем все больше. Работа линии не остановилась, и ею пользуются столько же людей, сколько и в прошлом. Потребуется лишь очень большая осторожность. Не могу назвать вам причину катастрофы, и вам следует проявлять терпение. А пока все очень неприятно и доставляет лишь головную боль… Ни о чем другом здесь не говорят, только о катастрофе, а вы знаете, какие отзывы на нее в Париже. Акции упали… до 712, и я совсем не удивлюсь, если они упадут еще ниже… Мы только что получили отчеты от Перейры, который уверяет, что погибших всего 14 и что катастрофа не так ужасна, как сообщалось… Через день-два все будет забыто, но цену на акции попытаются сбить».

Весьма красноречива также реакция Соломона. Он заметил: очень удачно, что «ни одна высокопоставленная особа не пострадала в катастрофе, иначе шум из-за нее был бы еще больше».

Более того, вопреки голословным утверждениям Дернвеля, Ротшильды в том случае повели себя вполне достойно. Джеймс заявил, что всего за несколько дней до катастрофы он «выходил [из поезда] на каждой станции и осматривал вагоны, а затем позволял машинисту ехать дальше». Его слова, к его радости, перепечатали в немецких газетах. Немедленно открыли следствие по делу, а машинистам дали приказ «как можно медленнее проезжать те участки, где есть хотя бы малейшая опасность». Однако невозможно не заметить, что Энтони и его братья в первую очередь стремились минимизировать ущерб для акций Северной железной дороги. С этой целью они провели интервенцию на парижском рынке и поспешили как можно скорее возобновить нормальную работу линии. Июльское письмо Энтони к Лайонелу позволяет понять, что для него являлось самым важным после катастрофы: «Сейчас многие спекулируют акциями. Барон заработал столько денег, что… делают все, что можно, чтобы сбить цену на акции. Распространяют ложь, клевету и Бог знает что еще… Линия в самом деле ужасно длинная… она довольно новая, и, конечно, как все новые линии, понадобится много времени, чтобы все работало в надлежащем порядке… Невозможно за минуту собрать полк французов-лягушатников… Они склонны полагать, что они все и всегда делают лучше других… надеюсь, они прислушаются к голосу разума… и позовут специалистов из Англии. Они напишут тебе сегодня с просьбой нанять 12 первоклассных английских машинистов… Они уже решают расширить линию во многих местах и положить больше [шпал?], укрепить рельсы и еще раз тщательно осмотреть всю линию. Эта катастрофа стала большим несчастьем… если бы не она, акции наверняка поднялись бы до 800 фр[анков]… прибыль сильно сократилась за последние дни, хотя меня это не слишком заботит, так как все дело теперь организуют лучше, и когда дорога возобновит перевозки, вскоре денежные поступления снова возрастут».

Поскольку акции упали до отметки в 650, а денежные поступления сократились на 40 %, Ротшильды, естественно, стали искать козла отпущения. 21 июля Энтони утверждал, «что катастрофу устроили намеренно… те, кто хотел обрушить акции» на том основании, что якобы кто-то откручивал гайки, которыми рельсы крепятся к шпалам. Можно заподозрить, что он принимал желаемое за действительное. «Жаль, что нельзя все выяснить, — писал он братьям в Лондон, — но те, кто спекулирует на понижении, — такая шайка негодяев в этих краях, что мне кажется, будто все подстроили именно они… Если окажется, что так оно и есть, для компании лучше и быть не может».

Оказалось, однако, что в «теории заговора» не было нужды. Через несколько недель движение на Северной железной дороге начало восстанавливаться (первыми вернулись пассажиры третьего класса), а с ним и ежедневная выручка. К концу августа по линии пустили первые товарные поезда и, что символично, расписание Северной железной дороги впервые появилось в железнодорожном справочнике Брэдшоу, настоящей библии пассажиров железной дороги. Через три месяца уверенность восстановилась настолько, что Ханна предложила сыновьям «немножко поспекулировать [100] акциями Северной» — вполне разумное предложение, поскольку, по предварительным оценкам Джеймса, валовый доход линии составлял 3,2 млн франков. «Любопытное обстоятельство, — с героической безмятежностью отмечал Майер, — что на австрийской линии ужасная катастрофа произошла в самый первый день, и теперь акции идут со 100-процентной надбавкой, что, не сомневаюсь, произойдет и с акциями французской Северной железной дороги».

В нем говорило высокомерие; и, в свете суровой экономической рациональности их реакции на катастрофу в Фампу, трудно не считать революционную бурю, которая разразится над головами Ротшильдов менее чем через два года, своего рода возмездием. (Наверное, более страшная кара настигла их через восемнадцать лет, когда сын Лайонела Натти и его сестра Эвелина чудом избежали тяжелых травм: экспресс, на котором они ехали из Парижа в Кале, столкнулся с товарным поездом[134]). Решив разнообразить свой яркий образ, не только вкладывая деньги, но и участвуя в строительстве и управлении железными дорогами, венские и парижские Ротшильды заключили пакт, который современники расценивали как «сделку Фауста»: они «взнуздали сатану», по выражению Эйхендорфа. Однако «Сатана» — в обличье Дернвеля — зависел от Фауста. Широкая известность, которую железные дороги принесли Ротшильдам, сделала их очевидными мишенями для новой социальной революции, которая уже назревала.

Глава 16

1848 год

По всей Европе слышен крик:

Долой подлую семейку Ротшильдов!

НЕМЕЗИДА

Народ отомстит!

Народу не нужны потерянные деньги…

Народ хочет крови подлых евреев.

Анонимное письмо в Нью-Корт, март 1848 г.

Единственное, к чему мы должны стремиться, — сохранять честь нашего имени, и с этой целью один дом должен поддерживать другой всеми средствами и всеми силами, ибо бесчестие одного отражается на другом.

Ансельм — лондонским кузенам, апрель 1848 г.

«Нет более грубой ошибки, — писал Бенджамин Дизраэли в 1844 г., — чем считать, что революции вызываются экономическими причинами. Они, несомненно, очень часто ускоряют катастрофу, однако очень редко являются ее причинами». Последующие годы доказали, что он жестоко ошибался.

Революция 1830 г., которой не предшествовал экономический кризис, показалась Ротшильдам громом с ясного неба. В отличие от нее революция 1848 г. началась после такой затяжной экономической депрессии, что им, можно сказать, надоело ждать, когда же разразится буря, — и, может быть, им даже начало казаться, что буря так и не наступит. Если им в конце концов и не удалось адекватно подготовиться к тому, что стало величайшим политическим кризисом в Европе XIX в., возможно, причина заключается в сроке революции. Низшая точка экономического спада 1840-х гг. на самом деле наступила в 1847 г.; к весне 1848 г. худшее было позади. Оглядываясь назад, историки могут заключить, что именно тогда, скорее всего, усилилась политическая нестабильность, поскольку росли народные ожидания; но для тогдашних банкиров это было совсем не очевидно.

Еще одно различие между 1830 и 1848 гг. заключалось в положении самих Ротшильдов как мишеней революционных выступлений. В 1830 г. Джеймс сохранял достаточную дистанцию с режимом Карла X, и переход на сторону Луи-Филиппа дался ему сравнительно легко. 18 лет спустя его и его братьев гораздо чаще отождествляли с правящими режимами не только во Франции, но и по всей Европе. Будучи банкирами не только правительства Австрийской империи, но и многочисленных более мелких государств в Германии и Италии, они казались — особенно националистическим элементам внутри революционного движения — казначеями, если не хозяевами, режима Меттерниха. На карикатуре Эдуарда Кречмера 1848 г. «Обожествление и почитание кумира нашего времени» «Ротшильд» изображен на троне из денег, окруженный коленопреклоненными монархами (см. ил. 16.1). Такой образ был в то время достаточно распространенным. В то же время финансовые обязательства Ротшильдов перед различными государствами не давали им радоваться радикальной перекройке европейских границ, которую подразумевал первый принцип политического национализма, согласно которому политические и этнические либо лингвистические структуры должны совпадать. В 1846 г. поэт Карл Бек сокрушался из-за отказа «Ротшильда» воспользоваться своей финансовой властью на стороне «народов» — особенно немецкого народа — вместо ненавидимых им князей.

Ротшильдам нелегко было и перейти на сторону революции, которая подразумевала не просто смену династии, но провозглашение республики. И не только республики: в отличие от своих предшественниц революция 1848 г. характеризуется не только конституционными, но и социальными требованиями. Впервые наряду с прежними призывами к либерализму и демократии — а иногда и вопреки им — прозвучали социалистические (а также ультраконсервативные) лозунги. Революционеров занимали не только права (на свободу слова, свободу собраний и свободу прессы) и представительство в конституционно закрепленных представительных органах; некоторые из них призывали к борьбе против растущего материального неравенства, характерного для начальных стадий индустриальной эпохи. Олицетворением такого неравенства для многих служили Ротшильды. Ничто не демонстрирует вышеуказанный тезис лучше, чем взрыв антиротшильдовских настроений на волне железнодорожной катастрофы на Северной железной дороге.

16.1. Эдуард Кречмер (по мотивам Андреаса Ахенбаха). Обожествление и почитание кумира нашего времени (1848)

Напоминая о гибели в основном пассажиров третьего класса, критики намекали: «Ротшильд I» бессердечно считал свои прибыли, субсидированные государством. Еще на одной карикатуре 1848 г., где Ротшильд изображен объектом королевских (и папских) почестей, на переднем плане видна коленопреклоненная голодающая семья в лохмотьях; на заднем плане группа студентов марширует под знаменем свободы (см. ил. 16.2). Когда русский революционер А. И. Герцен в 1847 г. пожелал определить буржуазию, он назвал ее «прочным сословием, границами которого является избирательный имущественный ценз внизу и барон Ротшильд наверху». Для Герцена либерализм представлял «злую иронию», когда утверждал, что «бедняк имеет те же гражданские права, что и Ротшильд» или что «сытый… товарищ голодному».

16.2. Неизвестный автор. Почитание короля (1848)

Как в 1820-е и 1830-е гг., те, кто яростно нападали на Ротшильдов как на капиталистов, почти всегда напоминали об их иудаизме. Характерно, что Карл Бек тоже не мог не сослаться на «подсчитывающих проценты собратьев… Ротшильда», «которые наполняют бездонный денежный мешок для себя, и только для себя!». Неудивительно, что такие намеки позволяли себе незначительные фигуры вроде Бека, если точно так же поступил человек, который в конечном счете оказался самым влиятельным из всех тогдашних революционеров. В феврале 1844 г. Карл Маркс опубликовал статью «К еврейскому вопросу» (хотя в то время, конечно, мало что отличало Маркса от многочисленных других радикально настроенных литераторов, изрыгавших антиротшильдовские оскорбления): «Какова мирская основа еврейства? Практическая потребность, своекорыстие… Каков мирской культ еврея? Торгашество. Кто его мирской бог? Деньги… Итак, мы обнаруживаем в еврействе проявление общего современного антисоциального элемента… Эмансипация евреев в ее конечном значении есть эмансипация человечества от еврейства».

Маркс, конечно, вовсе не стремился никого разоблачать, когда мог сформулировать свои доводы в гегелевских абстракциях. Но то, что он имел в виду именно Ротшильдов, становится ясно из процитированного им памфлета Бруно Бауэра: «Еврей, который, например, в Вене только терпим, определяет своей денежной властью судьбы всей империи. Еврей, который может быть бесправным в самом мелком из германских государств, решает судьбы Европы».

И это не единичный факт [продолжает Маркс]. Еврей эмансипировал себя еврейским способом, он эмансипировал себя не только тем, что присвоил себе денежную власть, но и тем, что через него и помимо него деньги стали мировой властью, а практический дух еврейства стал практическим духом христианских народов. Евреи настолько эмансипировали себя, насколько христиане стали евреями.

Только когда обществу «удастся упразднить эмпирическую сущность еврейства, торгашество и его предпосылки», «еврей… станет невозможным». На деле социалистическая аргументация вполне могла обойтись без поддержки расистских предрассудков, как постепенно понял и Маркс (в конце концов, он сам был рожден евреем, как и Карл Бек); подобные доводы позже разовьют и обогатят другие революционеры 1848 г., например Рихард Вагнер. Так или иначе, Ротшильды оказались крайне уязвимыми для радикальных призывов к перераспределению богатства и более строгих предписаний для капиталистов/евреев, которые им обладают. Вот почему революция 1848 г. стала для них куда более опасной, чем революция 1830 г.

Хотя политические взгляды Гейне в 1848 г. были близки взглядам Маркса, позже он высмеивал раннесоциалистические мотивы. В последних записках он отмечал: «Главная армия врагов Ротшильдов состоит из неимущих; все они думают: „У Ротшильда есть то, чего нет у нас“. К ним примыкают главные силы — те, кто лишился своего состояния; вместо того чтобы объяснить потерю собственной глупостью, они обвиняют во всем тех, кому обманом удалось сохранить то, что у них было. Как только у человека заканчиваются деньги, он становится врагом Ротшильда».

Он же изменил один традиционный анекдот, бытовавший среди евреев, снабдив Джеймса достойным ответом на социалистическую угрозу: «Коммунист… хочет, чтобы Ротшильд раздал свое состояние в 300 миллионов франков. Ротшильд посылает ему его долю, которая составляет ровно 9 су: „Получи и оставь меня в покое!“» На практике, однако, перенести угрозу экспроприации оказалось не так легко. В своем первом сохранившемся письме (датированном 1843 г.) молодой радикал Вильгельм Марр привел именно тот довод, который высмеивал Гейне. «Пришло время, — внушал Марр отцу, — разделить имущество Ротшильда между 3 333 333 3 [так!] бедными ткачами, которые смогут кормиться на это целый год». Корни позднейшей «Антисемитской лиги» В. Марра можно отыскать в 1840-х гг.

Нашлись и те, кто поднимал голос в защиту Ротшильдов. Один остроумный сотрудник парижской газеты «Глоб» в 1846 г. отметил, что «сегодня никто лучше не представляет торжество равенства и труда в XIX в., чем барон де Ротшильд»: «Кто он, собственно, такой? Родился ли он бароном? Нет, он при рождении даже не был гражданином; он родился парией. Когда он родился, гражданская свобода и еще меньше свобода политическая для евреев не существовали. Быть евреем означало быть меньше чем лакеем; меньше чем человеком; это значило быть собакой, за которой гоняются дети на улице, выкрикивая оскорбления и швыряясь камнями. Благодаря священному принципу равенства еврей стал человеком, еврей стал гражданином; и, как только позволили его ум [и] его активность… он сумел подняться в пределах общественной иерархии. Что может быть лучшим и более неопровержимым доказательством… принципа равенства? Однако именно демократы закрывают разум и глаза на такое зрелище! Их… можно назвать демократами лишь номинально. Искренние демократы аплодировали бы этому еврею, который, начав с самых нижних ступенек общественной лестницы, благодаря добродетели равенства поднялся на высшую ее ступень. Родился ли этот еврей миллионером? Нет, он родился бедняком, и если бы вы только знали, сколько таланта, терпения и тяжелого труда понадобилось, чтобы создать европейское здание, которое называется „Домом Ротшильда“, вы бы не оскорбляли его, а восхищались им… Вы бестактно цитируете Фигаро, не понимая, что Фигаро был фигурой привилегированной по сравнению с месье де Ротшильдом, потому что Фигаро, едва родившись, увидел перед собой обширное и открытое поле битвы… Ротшильд, едва родившись, понял, что это поле битвы для него закрыто, и все же он, благодаря свободе, взобрался выше вас. Оскорблять Ротшильда — значит богохульствовать против равенства».

Однако такие напоминания о корнях Ротшильдов на Юденгассе в 1840-е гг. были редки. Только в Англии, где вопросу парламентского представительства евреев суждено было сыграть важнейшую роль в революционный период, подобные напоминания казались уместными. Революционеры континентальной Европы не вспоминали о лишениях Ротшильдов на Юденгассе; они представляли их купающимися в роскоши во дворцах вроде тех, что были построены в Сюрене и Грюнебурге. Например, в аллегорической комедии И. Эйхендорфа «Свобода и ее освободители» Амшеля в очередной раз высмеивают в образе Пинкуса, выскочки, «космополита» (которого паж по неграмотности называет «большим полипом»). Он приобретает титул барона, а с ним — замок и сад. Пинкус не любит природу и потому предпочитает в своем саду строгое единообразие (дополненное паровым двигателем). Когда Либертас пытается освободить растения, птиц и зверей, Пинкус приказывает своим «вооруженным силам» ее арестовать; но духи девственного леса приходят к ней на помощь, погружая насильственно упорядоченный сад Пинкуса в хаос.

Ротшильды не могли не замечать той враждебности, какую они вызывали. Более того, можно сказать, что они предпринимали реальные шаги, чтобы противодействовать подобным настроениям, делая щедрые — и заметные — благотворительные жесты. В очень засушливое лето 1835 г. Соломон предложил 25 тысяч гульденов на сооружение акведука от Дуная к пригородам Вены. Три года спустя, когда Пешт и Вуда пострадали от наводнения, он поспешил оказать жертвам финансовую помощь. Он пожертвовал 40 тысяч гульденов на основание института научных исследований в Брюнне. А в 1842 г., когда Гамбург был уничтожен пожаром, они с Джеймсом сделали значительные пожертвования в фонд, основанный для помощи пострадавшим. До 1830-х гг. благотворительность братьев в основном ограничивалась еврейскими общинами Франкфурта, Лондона и Парижа. Позже Соломон положил за правило участвовать в работе других благотворительных фондов, куда делали взносы и другие представители габсбургской элиты. Барон Кюбек записал в дневнике, как реагировали на его жест представители элиты. В 1838 г., на ужине в честь графа Коловрата, Соломон пылко заявил, что присутствие его гостя «сегодня доставляет мне столько же удовольствия, как будто мне подарили тысячу гульденов или я подарил их бедняку». На это граф Коловрат ответил: «Отлично, дайте мне тысячу гульденов для бедняка, который нуждается в помощи и обращается ко мне». Ротшильд обещал, и после ужина графу Коловрату вручили тысячу гульденов.

Соломон так часто совершал подобные поступки, что в одной сентиментальной новелле 1850-х гг. его изобразили своего рода венским Санта-Клаусом, который по доброте своей помогает дочери плотника выйти замуж за талантливого, но бедного ученика своего богатого отца. Кульминацией этого слащавого сочинения стало описание толпы попрошаек в приемной резиденции Соломона на Реннгассе. Среди них есть человек, который утверждает, будто он зять Бога (его прогоняют); человек, который хочет, чтобы Соломон стал крестным отцом его ребенка (он получает 50 гульденов); и женщина, чья пятилетняя дочь может прочесть наизусть 72 стихотворения (ее награда не указана). То, что все они явились к Ротшильду домой, объясняется не только его богатством, но и всемирно известными мудростью и щедростью. В какой-то момент добрый старик Ротшильд даже произносит проповедь перед молодым франкфуртским банкиром о том, как богачам необходимо проявлять щедрость.

Очень может быть, что именно в такой награде нуждался Соломон. Но такое мнение подтвердили бы не все его знакомые. Германн, сын Морица Гольдшмидта, который в 1840-е гг. был мальчиком, вспоминал его как порывистого, нетерпеливого деспота, «жестокого эгоиста, человека, лишенного и мудрости, и образования; он презирал окружающих и пользовался каждым удобным случаем, чтобы унизить их [только] потому, что он был богат». Он слишком много ел и пил. Он по привычке грубо разговаривал со всеми, от своего цирюльника до российского посла, и окружал себя подхалимами. Он питал болезненное пристрастие «к совсем молоденьким девушкам», и полиции часто приходилось «заминать» его похождения. Но главное, Соломон был экстравагантным. Обычно он одевался в синий костюм с золотыми пуговицами и носил желтоватые или белые чулки; когда же ему требовались новый костюм или шляпа, он покупал по дюжине зараз для ровного счета. Он разъезжал по Вене в роскошной карете с ливрейным лакеем. В 1847 г., в разгар экономического спада, он тратил бешеные деньги на постройку новой резиденции и конторы на Реннгассе. Конечно, Гольдшмидт вспоминал о нем со злобой; но его враждебность к Соломону, возможно, не слишком отличалась от тех чувств, какие питали к нему более радикально настроенные современники.

Франкфуртские Ротшильды также стремились растопить общую враждебность благотворительностью. В мае 1847 г., когда в городе возник дефицит продуктов питания, Амшель раздавал хлебные карточки франкфуртским беднякам. Но хотя он удостоился «единодушной благодарности» от франкфуртского сената, похоже, его поступок не слишком способствовал росту его популярности. Как заметил его племянник Ансельм, когда дядя заговорил о возможности покупки зерна в Великобритании для немецкого рынка, «мы должны быть очень осторожны с зерном в Германии; там повсюду вспыхивают мятежи, направленные против хлеботорговцев, и если публика узнает, что мы косвенно участвуем в операциях с зерном, возможно, произойдет вспышка [так!] против нас».

Наверное, самым успешным проявлением гражданственности в то время можно считать жест английских Ротшильдов. В Ирландии худшим из всех бедствий в 1840-е гг. стал неурожай картофеля из-за фитофтороза. Бедствие унесло жизни около 775 тысяч человек, а еще два миллиона вынуждены были эмигрировать. До того времени Ротшильды почти не вели дел с Ирландией; правда, уже в 1821 г., услышав об угрозе голода, Натан предлагал лорду Ливерпулу купить «рис в Америке и Ост-Индии до того, как на рынок выйдут спекулянты; рис сейчас стоит дешево, а его запасы велики, что в случае неурожая картофеля позволит многочисленным беднякам этой страны всю зиму питаться здоровой пищей». Когда Пиль 25 лет спустя воспользовался голодом в Ирландии, чтобы оправдать отмену «хлебных законов» (он разрешил импорт зерна на Британские острова, чем косвенно способствовал отставке собственного правительства), Ротшильды отнеслись к его решению двойственно. В то время как Альфонс рассматривал переход Пиля к свободной торговле «без восхищения», как «полную революцию», его отец «очень сожалел» о падении Пиля — хотя, возможно, больше из-за дипломатических последствий того, что в должность вернулся Палмерстон.

Зато Лайонел был самым бескомпромиссным сторонником фритредерства; но он понимал, что только одна свободная торговля не облегчит голод в Ирландии — дефицит зерна наблюдался по всей Европе. Видя, что правительство почти не предпринимает усилий, чтобы оказать помощь пострадавшим, он взял на себя руководство Британской ассоциации помощи бедствующим в отдаленных приходах Ирландии и Шотландии. Ассоциацию сформировали в Нью-Корте; за время своего существования ей удалось собрать около 470 тысяч ф. ст. Лайонел обратился с призывом сделать вклад даже к такому пылкому ненавистнику ирландцев и протекционисту, как Дизраэли! Сами Ротшильды внесли в фонд помощи 1000 фунтов, второй самый крупный взнос после королевы, которая внесла 2 тысячи фунтов, и наравне со взносом герцога Девоншира. В этом отношении на современников произвели сильное впечатление усилия Ротшильдов. Как говорил Лайонел одному знакомому, будущий государственный деятель и член парламента ирландец У. Э. Форстер «радовался», поняв, что «Ротшильд, Киннейрд и около дюжины других миллионеров… собираются на совещания каждый день и трудятся не покладая рук, что для них стало куда большей жертвой, чем просто денежные подарки». Лайонел лично участвовал в «регулировании закупок и поставок продовольствия в Ирландию и строительстве хранилищ на побережье и внутри страны». Хотя возможно, его деятельность отчасти была рассчитана на то, чтобы заручиться поддержкой католиков на выборах 1847 г., где он выступал кандидатом от либералов, письма его матери на данную тему свидетельствуют об искренности отклика членов семьи на голод в Ирландии.

Разителен контраст с делами Парижского дома. Французский продовольственный кризис, конечно, был не таким сильным, как в Ирландии; как писал Нат в 1847 г., «они ужасно много говорят о страданиях бедняков в провинциях, но я не верю, что их страдания приближаются к ирландским — их и сравнивать нельзя». Тем не менее в 1846 г. урожай пшеницы был очень плохим: на 15 % меньше, чем в среднем за предыдущие десять лет, и худший с 1831 г. Джеймс начал закупать зерно в январе 1846 г., предчувствуя неурожаи по всей Европе. Годом позже он призывал правительство Франции закупать зерно в России и весной 1847 г. предложил «купить за границей на 5 млн франков хлеба и муки для потребления в Париже на наш страх и риск, а если будут убытки… их понесем мы. Прибыль же лучше распределять в виде хлебных карточек беднякам». Помимо того что он был филантропом, Джеймс искренне боялся социальных и политических последствий нехватки продовольствия; как он признавался племянникам в ноябре 1846 г., «положение с хлебом в самом деле тяжелое, что очень меня пугает». Поэтому нет сомнений: он хотел, чтобы все знали, что он облегчает страдания; Соломон же писал исключительно о том, как «сделать нашу фамилию популярной» в «массах», обеспечив дешевые хлеб и соль.

Впрочем, предлагая закупать хлеб, Джеймс стремился лишь к тому, чтобы его компания считалась некоммерческой — терять деньги он вовсе не собирался. Так, в начале 1847 г. он пришел к выводу, что цены останутся на высоком уровне; а когда урожай в том году оказался чуть лучше и отчасти опроверг его прогнозы, они с Натом не скрывали раздражения. «Никогда еще ни одна операция не была организована так глупо, как эта операция с хлебом, — ворчал Нат. — Скупив весь хлеб на свете и храня его перед сбором урожая, мы потеряем много денег, и в будущем нам следует вести себя осторожнее». Наверное, отчасти это объясняет, почему Джеймс почти не пользовался доверием со стороны рядовых парижских потребителей. Нат предсказывал: «…по-моему, филантропия нашего дядюшки дорого нам обойдется. Если никто не заподозрит у него корыстных мотивов, все будут радоваться его благотворительности, но не удивлюсь, если в Париже, где никто и представить не может, чтобы что-то делалось просто так, поползут слухи, что мы поступаем так, чтобы избавиться от наших запасов, притом по очень высокой цене». Беспорядки вроде тех, которые вспыхивали в Сент-Антуанском предместье в мае 1847 г., часто обрушивались на торговцев хлебом; к их числу многие причисляли Джеймса. Более того, распускали слухи, что хлеб Ротшильда приправлен толченым стеклом и мышьяком. Возможно, отсюда образ, появившийся у Гейне: Ротшильду «снится, что он раздает беднякам 100 тысяч франков и в результате заболевает».

Сельскохозяйственный кризис еще больше беспокоил Ротшильдов из-за его влияния на европейскую банковскую систему. Во всех странах, которым пришлось импортировать зерно со сравнительно отдаленных рынков, таких как Россия или Америка, наблюдался отток золота и серебра, что непосредственно сказывалось на их денежных системах. Самое сильное влияние кризис оказал на Великобританию. В результате перехода к свободной торговле Великобритания резко увеличила импорт зерна: с 251 тысячи т в 1843 г. до 1 млн 749 тысяч т в 1847 г. Таким образом, успех политики Пиля заключался не в сокращении цен на зерно, а в избежании резкого скачка цен, что могло бы произойти, если бы «хлебные законы» остались в силе. Но такая политика вызвала неожиданное побочное действие еще на одно великое законодательное достижение Пиля: она вызвала приостановку Банковского акта 1844 г. Так получилось потому, что акт укрепил связь между золотовалютными запасами Английского банка и денежной массой Великобритании. Когда в страну хлынуло зерно, а деньги потекли прочь, резервы уменьшились: с 15,8 млн ф. ст. в 1844 г. до 9,8 млн ф. ст. четырьмя годами позже. Банку приходилось постепенно увеличивать процентную ставку с 2,5 % (март 1845 г.) до 10 % (верхний предел, октябрь 1847 г.), таким образом финансовое бремя резко увеличилось, что и вызвало наконец приостановку действия закона. Ни в одной другой европейской стране экономика не испытывала такого крупного оттока наличных денег. Вместе с тем финансовое доминирование Великобритании в Европе в тот период привело к тому, что ограничения ощущались повсеместно. Исключение составляли лишь экспортеры зерна, что отчасти объясняет совершенно другое положение России в тот период.

Первым пострадал Франкфурт. Уже в апреле 1846 г. Ансельм сообщал: «Объем бизнеса во Франкфурте все более и более сжимается, не знаю, как здесь все восстановится, если золото не посыплется с небес». К такому же выводу пришел и Джеймс, посетивший Франкфурт в июле. Вскоре начались неизбежные жертвы, на сей раз опасно близко к дому. В 1847 г. обанкротился банк Хабера, угрожая потянуть за собой и банк братьев Бейфус. Поскольку две дочери Майера Амшеля (Бабетта и Юлия) были замужем за Бейфусами, Ротшильды сочли необходимым выручить родственников — в объеме 1,5 млн гульденов, — хотя и очень неохотно. У младшего поколения Лондонского и Парижского домов не было никакого желания заниматься «сумасшедшим стариком Бейфусом». «Если мы должны платить, потому что они предпочли мошенничать, — жаловался Нат, — одному Богу известно, до каких пределов они способны запускать руки в нашу кассу… единственное, о чем я жалею, — что наши достойные родственники сочли возможным прийти к ним на помощь». Более того, судя по всему, «близких родственников» решил спасти именно Джеймс, несмотря на недовольство Амшеля, Соломона и Карла. Происшествие свидетельствует о том, что в то время именно Джеймсу принадлежала главная роль в семейных делах. Однако крах Хаберов — с которыми Бейфусы также состояли в родстве по браку — привлек куда больше внимания, чем спасение Бейфусов. И снова появились статьи в прессе, «в которых нас обвиняют в гибели… немецкой промышленности». «Эти нападки были столь яростными, — писал Ансельм, — что мы вынуждены были ответить на клевету официальным заявлением, которое мы разослали во все центральные газеты Германии». В парламенте Бадена один либеральный депутат поносил Ротшильдов такими словами, которые, по мнению Амшеля, «призывают не меньше чем мобилизовать массы на крестовый поход против нашего Дома, изображая его отвратительной денежной властью… которая сидит… [над] всеми королями, всеми народами». Утверждалось даже, что Лайонел вызвался разорить промышленников юга Германии в обмен на обещанное ему Палмерстоном место в палате общин.

Банковские кризисы обладают эффектом домино: проблемы Хабера усугубили трудности одного из крупнейших венских банкирских домов, «Арнштайн и Эскелес». Трудности назревали на венском рынке с начала 1847 г., что побудило Меттерниха просить Соломона срочно вернуться из Парижа, «чтобы обсудить замысел, который должен отвратить удар кризиса на рынке». К концу сентября казалось, что ему удалось «отразить» «невероятные бедствия». Однако падение Хабера, как оказалось, имело катастрофические последствия для Эскелеса, которому Хабер был должен 1 млн гульденов. Возможно, Соломон к тому времени имел серьезные обязательства перед Эскелесом, в тесном сотрудничестве с которым он много лет выпускал австрийские государственные облигации. Возможно также, что он считал помощь Эскелесу своим нравственным долгом. Как бы там ни было, 23 декабря он написал во Франкфуртский дом, что Эскелес «навестил меня несколько часов назад и откровенно признался, что в настоящее время ему ничего не нужно, однако, как только ему что-то понадобится, он собирается передать закладные в качестве обеспечения в полном объеме. В моем портфеле на 1 млн 520 тысяч гульденов счетов Эскелеса, из которых 1 млн 185 тысяч гульденов на Хабера, остальное с хорошими индоссаментами».

В результате они с Синой договорились выручить Эскелеса, как шесть лет назад Соломон пытался спасти Геймюллера. Однако на этот раз Соломон действовал, не посоветовавшись с братьями (возможно, вспомнив их отказ спасать Геймюллера). Естественно, он поспешил заверить их, что никакого риска нет и Сина «сама осторожность». Он призывал Ансельма сохранять «хладнокровие»: «С Божьей помощью, мы останемся Ротшильдами». Если его братья и сын и подозревали, что он совершает большую ошибку, сам Соломон не испытывал никаких предчувствий. Вся опасность его ошибки проявится через месяц.

В Париже Банк Франции уже в октябре 1846 г. столкнулся, по выражению Джеймса, с «кризисом денежных запасов». В предыдущих случаях (в 1825 и 1836–1839 гг.) именно Банк Франции приходил на помощь Английскому банку; теперь Английский банк вернул долг, продав своим французским «коллегам» серебра на 25 млн франков. Как и в 1830-е гг., попытки Ротшильда принять участие в спасательной операции окончились неудачей: хотя в декабре Джеймс лично посетил Лондон, в конце концов операцию поручили Оттингеру, а последующее предложение Джеймса о дополнительных 5 млн франков было отвергнуто директором банка д’Аргу. Необходимо было преодолеть давнюю вражду Нью-Корта и Треднидл-стрит, которая началась со смерти Натана.

И Лайонелу не удалось выступить посредником между Санкт-Петербургом, где было много золота благодаря тому, что Россия экспортировала зерно, и Банком Франции. Бенджамина Давидсона отправили через Ригу в российскую столицу с несколькими каретами, заполненными золотом. Видимо, Лайонел рассчитывал открыть там новое агентство. Однако экспедиция окончилась неудачей. Вытерпев суровую поездку по заснеженным русским дорогам, Давидсон узнал, что иностранным евреям запрещено вести дела в России. Позже российское правительство пришло на помощь Банку Франции, купив на 50 млн франков рентных бумаг. Ротшильды наблюдали за процессом со стороны. Более того, для Банка Франции кризис 1846–1848 гг. оказался необычайно удачной возможностью укрепить свою ведущую роль во французской денежной системе: руководство банка без всякого сожаления следило за крахом кредитного банка, основанного тщеславным Лаффитом, а также за разорением многочисленных региональных эмиссионных банков, которые поощрял Лаффит в свою бытность главой Банка Франции. Нат кратко подытожил тогдашние чувства Ротшильдов по отношению к Банку Франции: «Они сборище подонков и ведут себя с нами невозможно плохо, но ссориться с ними не в [наших] интересах».

Положение в Лондоне если и отличалось, то не сильно. Как писал Джеймс в апреле 1847 г., когда учетная ставка банка ползла все выше, «Ваш банк — повелитель и движущая сила положения. Он имеет возможность навязывать свою волю всему миру, поэтому золото необходимо присылать назад». Однако канцлер казначейства сэр Чарльз Вуд был не так уверен в том, что Английскому банку удастся преодолеть кризис, не залезая в золотовалютные резервы. Он и премьер-министр без всякого восторга выслушали соображения Лайонела по данному вопросу. Как Вуд признавался своему доверенному лицу, Сэмьюелу Джонсу Ллойду, «сегодня утром я виделся у лорда Джона [Расселла] с Лайонелом Ротшильдом и [Джошуа] Бейтсом [из банка Бэрингов] и, [между нами], меня совершенно сбило с толку их невежество, незнание фактов и обстоятельств, которые, по моему мнению, должны быть известны каждому торговому банкиру в Сити. Им в самом деле почти нечего было сказать в свою пользу; они признались, что события развиваются стремительно». Если взгляды Ната могут служить каким-то указанием на то, что тогда говорил Лайонел, возможно, позиция Ротшильдов показалась Вуду политически наивной. Он называл политику Английского банка «односторонней» и признавался: «…должен сказать, что не могу понять их политики, они делают все, что в их власти, чтобы остановить торговлю, и страна очень дорого заплатит за их золото». Вуд все прекрасно понимал, однако его интересовало другое: как приостановить действие законов 1844 г., не приобретя репутацию еще одного Ванситтарта. Когда он обратился за советом (и оправданием) к самому разработчику Банковского акта 1844 г., Пиль согласился, что Лайонел не принадлежит к числу «тех, кто в самом деле разбирается в валютном вопросе, он… на стороне тех принципов, на которых зиждется Банковский акт — и в пользу самого Банковского акта». Пиль сказал Вуду, что в данном вопросе его доверия заслуживают «не Ротшильд, не Мастерман, не Глин и не ведущие банкиры Сити, но… те, кому он доверялся наедине… — Джонс Ллойд, У. Коттон, Норман и глава Английского банка». Такое двойное принижение заслуг Лайонела свидетельствовало о том, что после смерти Натана Ротшильды утратили влияние на денежную политику.

Дефляционные меры возымели непосредственное действие на европейскую промышленность. Для Ротшильдов самым неприятным оказалось их влияние на французские железнодорожные компании. Инвестиции в железные дороги не иссякли, как не остановилось и строительство железных дорог; учитывая те объемы, в каких они были предварительно запрограммированы благодаря политическим и коммерческим решениям, принятым до кризиса, строительство труднее было остановить, чем продолжить[135]. Поэтому основная нагрузка упала на банкиров и инвесторов железнодорожных компаний; по мере продвижения работ банки просили о займах, чтобы профинансировать неизбежные перерасходы, в то время как инвесторы лишь мрачно наблюдали за тем, как из-за недостатка денег железнодорожные акции стремительно падали. Откровенно говоря, Джеймс ранее проявлял излишний оптимизм, как и боялись его английские племянники. Буквально накануне кризиса они с сыном уверенно предрекали, что, помимо чисто экономических выгод, железные дороги разовьют в людях «консерватизм и проправительственные настроения». «Во Франции все спокойно, — уверял Альфонс Карла Майера в январе 1846 г., — на стороне администрации решительное большинство. Индустриализм и железные дороги поглощают все мысли и отвлекают от политики. Дай Бог, чтобы мы еще много лет наслаждались блаженным миром». Через несколько месяцев они запели другую песню: «Итак, — писал Джеймс Ансельму в августе, — должен признать, что, когда я думаю о многочисленных обязательствах, какие мир взвалил на себя ради того, чтобы повсюду платили за железные дороги, о деньгах, которые не так скоро вернутся в руки деловых людей, меня охватывает дрожь». В октябре ему пришлось реструктурировать долг государству за концессию на строительство Северной железной дороги и произвести интервенцию на бирже, чтобы поддержать цену на акции.

В то время как Нат вынашивал планы мести, Джеймс в ответ на кризис сконцентрировал все внимание на Северной железной дороге и поспешил избавиться от акций других линий, в которых Ротшильды держали не такие большие пакеты. «Если, — писал он племянникам, — мы не поймем, что сумеем вернуть те деньги, которые вытягивают из нас дороги… я считаю положение потенциально очень опасным». Поэтому, когда «этот мерзавец Талабо» запросил дополнительные средства для строительства ветки Авиньон — Марсель, ему наотрез отказали. Акции других компаний также были распроданы со скидкой. Кроме того, Джеймс больше не вкладывал собственные деньги в Северную железную дорогу: когда компании понадобились новые средства на строительство, он обратился непосредственно к акционерам. Подобно многим недовольным в 1847 г., сами Ротшильды винили в случившемся правительство. «Прав-во должно изменить свои способы вести дела, — жаловался Энтони, — они совершенно подорвали свой кредит доверия тем, как они вели себя с железнодорожными компаниями. Ты и понятия не имеешь, как все кричат о том, что они теряют деньги, и все приписывают это прав-ву, и, конечно, его есть за что винить». Из таких обид, умноженных тысячекратно, и делаются революции.

Парадокс заключался в том, что, хотя Ротшильды были все больше недовольны экономической политикой правительств европейских стран, они продолжали — как будто по инерции — выступать в роли их главных кредиторов. Передаточный механизм, связавший экономический кризис 1847 г. с политическим кризисом 1848 г., был фискальным. По всей Европе сочетание растущих расходов (сначала на железные дороги, затем на общественные полумеры и, наконец, на контрреволюционные меры) и падающих доходов (поскольку заработки и потребление снижались) неминуемо вело к государственным дефицитам. В 1842–1847 гг., например, бюджет Австрии вырос на 30 %. Привычка ссужать деньги государству настолько въелась в плоть и кровь, что, когда в феврале 1847 г. к Соломону обратились за займом в 80 млн гульденов, он «возблагодарил Господа» за «необычайно хорошее дело». Оказалось, однако, что все наоборот. Вместе с Синой и Эскелесом он взял 2,5- и 5-процентных облигаций на 80 млн гульденов (по номиналу), в обмен на что банкирам предстояло выплатить правительству 84 млн наличными пятью траншами в течение пяти лет. Операцию можно было считать выгодной лишь в том случае, если бы впереди страну ждали хотя бы пять лет мира и процветания.

Заем якобы понадобился на финансирование новых железных дорог; именно так Соломон говорил Гассеру, пытаясь продать «на значительную сумму» новых облигаций богатому наличными царю. Однако в ноябре 1847 г. Австрия вооружалась, готовясь к интервенции в Ломбардию и Венецию, где восстания казались неминуемыми. Соломон обо всем знал от Меттерниха, однако вместо того, чтобы встревожиться, он, наоборот, предложил увеличить финансовую помощь. Как ни странно, он согласился ссудить еще 3,7 млн гульденов в обмен на четырехпроцентные облигации, которые он, более того, просил не продавать на уже и без того переполненном рынке: они, обещал он Кюбеку, останутся «в его личном сейфе» в обмен на 4,6 %. Поскольку краткосрочные ставки в Лондоне в то время находились на уровне 5,85 %, а пятипроцентные «металлики» уже упали в цене и котировались на десять пунктов ниже, чем три года назад, его решение можно назвать странным (если не самоубийственным). В то время как обсуждалось предложение Соломона, Кюбек предупреждал, что интервенция в Италию приведет «к полному краху наших финансов». «Мы на краю пропасти, — провидчески говорил он Меттерниху, — и растущие требования к казначейству в связи с мерами, необходимыми для борьбы с зарубежными революционными элементами, уже ведут к росту беспорядков внутри страны, что отмечают законодательные собрания в провинциях и буквальные вспышки в прессе наших соседей». Меттерних оставался невозмутимым. В январе, когда Соломон испугался, Меттерних сердито сказал ему: «С политической точки зрения все хорошо; с точки зрения биржи — нет. Я выполняю свой долг, но вы не выполняете свой».

Как и в случае с займом Эскелесу, операции Соломона с правительством велись отдельно от остальных домов Ротшильдов. «Мы получили весьма любопытные письма из Вены, — писал Нат в Нью-Корт примерно в то же время. — У нашего доброго дядюшки полно 2,5 %-ных и 5 %-ных „металликов“, и одному Богу известно, как он справится с рынками… князь Меттерних обманывает дядюшку, чтобы тот продолжал свои финансовые операции; по-моему, Ф-фуртский дом обнаружит небольшую разницу в балансе в следующий раз, когда будет его составлять». Как оказалось, его прогноз был сильным преуменьшением. В феврале 1848 г., когда были сделаны первые попытки подсчитать обязательства Соломона, общая сумма составляла почти 4,35 млн гульденов (около 610 тысяч ф. ст.), то есть сумма, более чем вдвое превышавшая капитал Венского дома в 1844 г. Теоретически, как и предполагал Нат, ответственность за филиал в Вене по-прежнему нес Франкфуртский дом; но и там в 1840-е гг. держали облигации других немецких государств, особенно Вюртемберга и Ганновера. В марте 1848 г. даже шли разговоры о предоставлении нового займа Пруссии! Когда Ансельм наконец приехал из Франкфурта, чтобы привести в порядок дела Венского дома, он вовсе не склонен был к родственному великодушию. Его отношения с отцом испортились, в чем можно видеть первую для Ротшильдов потерю в 1848 г.

Во Франции так же неуклонно росли расходы. К 1847 г. бюджет был на 55 % выше, чем за 12 лет до того, не в последнюю очередь из-за государственных субсидий различным железнодорожным компаниям. Уже осенью 1846 г. поговаривали о займе, нужном для покрытия государственного дефицита; к лету следующего года трудность в размещении казначейских векселей на напряженном денежном рынке сделала новую эмиссию рентных бумаг настоятельной необходимостью. Естественно, Ротшильды не собирались уступать операцию другим, несмотря на периодические приступы беспокойства, одолевавшие племянников Джеймса по поводу финансовой стабильности Франции. Париж не отставал от Вены; государственные займы стали чем-то самим собой разумеющимся, независимо от экономических условий. Правда, Джеймс заключил на первый взгляд невыгодную сделку. Условия, которые он выговорил, казались щедрыми: из 350 млн франков по номиналу, на которые надлежало выпустить облигации, Ротшильды брали 250 млн в виде трехпроцентных рентных бумаг всего по 75,25, примерно на два пункта ниже рыночной цены. Более того, его соперники имели все основания жаловаться на двурушничество. Вполне возможно, министр финансов так устроил торги на новые рентные бумаги, чтобы ставка Джеймса была равна предположительно тайному минимуму министра. Как откровенно признавался братьям Нат еще до операции, Дюмон «выпустил кота из мешка»: «[Он] сказал, что не может обсуждать свой минимум, так как ему необходимо заявить в палате, что его запечатанное письмо останется тайной для всех, кроме тех, кто с ним договорится».

По сути Нат оказался прав, назвав заем «самым опасным и неприятным делом». Джеймс действовал не так опрометчиво, как Соломон, но он не послушал дружных советов своих племянников, ставивших на понижение, «с честью выйти из нашего займа». Некоторые бумаги были проданы инвесторам, от царя до Генриха Гейне. Но проданы были не все бумаги. Согласно целому ряду отчетов, он решил сразу выпустить на рынок только треть, удержав оставшиеся 170 млн франков в расчете, что трехпроцентная рента поднимется выше 77. Тем временем Джеймс, конечно, взял на себя обязательство выплатить казначейству 250 млн франков равными долями в течение двух с лишним лет. Как оказалось, он допустил еще один дорогостоящий просчет.

И в Англии накануне бури опрометчиво разместили заем. Так называемый заем в помощь ирландским голодающим в марте 1847 г. на сумму в 8 млн ф. ст. предприняли якобы для того, чтобы финансировать помощь Ирландии, хотя можно предположить, что в тот период для государственного дефицита имелись и другие причины. Сочетание уникального для Великобритании кредитного рейтинга и предположительно доброго дела, на которое должны были направляться средства, сыграло свою роль, и Ротшильды и Бэринги — которые гарантировали заем в равных долях — без труда находили покупателей. Более того, Джеймс жаловался, что лично ему выделили облигаций всего на 250 тысяч фунтов. Однако, к ужасу инвесторов и замешательству андеррайтеров, цена быстро упала с выпускной в 89,5 до 85.

Даже в Италии, где к тому времени, можно сказать, началась революция, Ротшильды в 1846–1847 гг. рассматривали возможность государственных займов. В Неаполе Карл, похоже, готов был согласиться предоставить заем правительству; от такого поступка его спасла лишь хроническая нерешительность самого режима Бурбонов. И в Риме поговаривали о займе. После ссуд, которые предоставлялись на основании займов, размещенных Ротшильдами в 1830-е гг., финансы Папской области снова пришли в беспорядок: дефицит в 1847 г. вдвое превышал дефицит прошлого года, и римские пятипроцентные облигации впервые после 1834 г. упали ниже номинала. Однако Джеймса в 1846 г. волновали выборы Пия IX — «предположительно либерала», как он довольно резко выразился, — и он приказал приостановить продажи римских облигаций в надежде на «по-настоящему позитивные перемены». Возможно, его позиция соответствовала позиции еврейской общины Рима, от имени которой Соломон снова жаловался на притеснения. Только откровенное предупреждение их нового итальянского агента Гехта, «который обрисовал власти Папской области самыми черными красками и считает, что революция вот-вот начнется», не дало Ротшильдам принять предложение Торлоньи о новом займе. В январе 1848 г., когда Адольф посетил Рим, его испугало сочетание политических дебатов и военных приготовлений, которые он там застал. По той же причине Альфонс отклонил удивительно несвоевременное — в январе 1848 г.! — предложение о займе со стороны Пьемонта. Альфонс тактично заметил, что речь идет о «стране, в которой уже, можно считать… вспыхнула революция». В то время в займе отказали лишь еще одной стране — Бельгии; по иронии судьбы, она осталась одной из наименее затронутых революционными выступлениями, которые должны были вот-вот начаться.

«Худшая революция из всех»

Не совсем верно утверждать, что революции 1848 г. начались в Италии: предвестниками катаклизма стали гражданские войны в Галисии и Швейцарии, а также неудачный созыв Объединенного ландтага — в сочетании с Декретом о государственном долге 1819 г. — Фридрихом-Вильгельмом IV в Берлине в 1847 г., и вспышки либеральных настроений на юге Германии. Но хотя Ротшильды внимательно следили за развитием событий, случившееся их не обеспокоило. В самом деле, аннексия Кракова Австрией была похожа на очередной раздел Польши: как и в предыдущих случаях, «бедных поляков» можно было «только пожалеть». «Наверное, многих из них расстреляют», — бесстрастно писал Нат; его дядя Соломон заботился лишь о том, чтобы правительства других стран не призвали Австрию к ответу за такой шаг. Впервые Ротшильды испугались после восстания ремесленников на Сицилии в январе 1848 г. и обещания Фердинанда II, короля Обеих Сицилий, принять либеральную конституцию. «Паршивые новости», по замечанию Ната (Ротшильды, как обычно, узнали их первыми).

Однако и он, и остальные представители семьи по-прежнему рассуждали в первую очередь в дипломатических терминах, гадая, укрепит ли неаполитанский кризис желание Австрии вмешаться (Соломон это пылко отрицал). В своих письмах Лайонелу и Альфонсу Ансельм шутил о том, как у Адольфа дрожали руки, когда он писал письма, намекая на то, что он разделяет нервность своего отца — если не сказать малодушие. Но это было просто добродушное подшучивание. Первая реакция Карла, наоборот, свидетельствует о хладнокровии: уже 19 февраля он снова обсуждает возможность займа режиму Бурбонов. Когда Ансельм писал о нападках либералов на правительство Людвига I в Мюнхене, он, видимо, не понимал, как скоро его диагноз распространится на всю Европу: «Так все и происходит, увы; на высотах политики, как и в самых низменных общественных отношениях, народ навязывает свою волю и диктует законы высшей власти». Он мог лишь надеяться, что «здешние беспорядки» «скоро закончатся» — а с ними закончится и падение цен на «низкопроцентные займы» Ротшильдов.

Как и в 1830 г., с началом революции во Франции беспокойство перешло в панику. Конечно, Ротшильды никогда не испытывали абсолютного доверия к Июльской монархии. Смерть старшего сына Луи-Филиппа в 1842 г. усилила их пессимизм по отношению к будущему: сам король признался, что «после его смерти… революция 1830 года начнется снова». «У меня… от всего этого болит живот, — встревоженно писал Энтони. — Не думаю, что, пока жив нынешний король, есть какая-то опасность — но кто займет место после его смерти, Бог знает, и я искренне надеюсь, что добрый старик проживет долго и все будет хорошо — тем не менее нам следует проявлять благоразумие». Это объясняет, почему Ротшильды так боялись, что очередное покушение на жизнь короля удастся. В 1846 г., получив письмо с угрозами, Джеймс передал его властям, заметив: «Человек, который хочет стрелять в меня, с таким же успехом может стрелять и в короля, и наоборот». В апреле следующего года, после того как Луи-Филипп пережил очередное покушение на свою жизнь, Нат провозгласил его «одним из самых замечательных людей, какие когда-либо существовали».

Однако нараставшее весь 1847 г. внепарламентское давление с требованиями избирательной реформы увеличивало вероятность того, что повторится 1830 г., хотя Луи-Филипп был еще жив. Сообщения Ната из Парижа в январе и феврале 1848 г. доказывают, что он чувствовал приближение кризиса: «Добрые люди говорят точно так же, как перед революцией 1830 г.», — заметил он 20 февраля, за два дня до запланированного судьбоносного банкета реформистов, который должен был состояться, невзирая на правительственный запрет.

«По-моему, смена правительства будет лучшим лекарством, а пока невозможно сказать, что случится, — никто не может угадать, как поведет себя французская толпа и когда [президент?] палаты депутатов объединится с простым народом, рискованно гадать, насколько далеко они зайдут и сохранят ли спокойствие… Мы должны надеяться на лучшее, а пока, милые братья, настоятельно рекомендую продавать акции и государственные ценные бумаги всех видов и наименований».

Впрочем, буквально на следующий день он писал оптимистичнее: «Противный банкет продолжает возбуждать публику… это действительно очень напоминает 1830 год, и тем не менее я не могу не думать о том, что все пройдет, оставив нас [далеко?] позади. Эта страна так процветает и в целом народ настолько заинтересован в сохранении обстановки, что, по-моему, ни о каком революционном движении [и речи] быть не может… В конце концов сменят правительство, а Гизо, скорее всего, поднимет вопрос о парламентской реформе… Буду очень рад, когда это произойдет; после этого наши рентные бумаги пойдут вверх, а дела поправятся».

«Однако я не сомневаюсь, что, как только дело с банкетом закончится, мы увидим значительные изменения к лучшему, — добавлял он еще в одном письме. — Все наши друзья уверяют, что поводов для беспокойства в связи с какой-либо революционной демонстрацией со стороны левых депутатов] нет — по-моему, их банкет обернется полнейшей неудачей». «У людей многое поставлено на карту поддержания порядка, чтобы поднимать шум, — заключал он в последней депеше накануне того дня, на который был назначен банкет, — поэтому не думаю, что мятеж снова будет на повестке дня по меньшей мере сейчас…» Темпераментный пессимист выбрал наихудший момент, чтобы видеть в происходящем что-то хорошее.

Даже в письме от 23 февраля, когда на улицах уже строили баррикады и волнения охватили национальную гвардию, Нат по-прежнему недооценивал серьезность положения, выражая осторожную надежду, что смены правительства окажется достаточно для подавления беспорядков: «Правительство сменилось, Гизо только что объявил в палате депутатов, что направил королю свое прошение об отставке, а его величество в настоящий момент уединился с Моле… Мы должны надеяться, что они составят хорошее правительство, но опасно уступать желаниям фракционного меньшинства и буйному настрою национальных гвардейцев… Большой ошибкой было не отправить Гизо в отставку раньше, народ требовал реформ, а в наши дни уже невозможно противостоять общественному мнению… Сам по себе мятеж не слишком серьезен, очень мало настоящих стычек, убитых почти нет или нет вовсе — но король тревожится из-за того, что национальная гвардия выступила в поддержку реформы против Гизо… Мятеж, судя по всему, закончен; не понимаю, за что им сражаться теперь, когда они получили реформу… полагаю, мы услышим разъяснения и Бог знает что еще. Одно я знаю точно: ваш покорный слуга в будущем не станет держать много французских бумаг… Опасно уступать толпе, подстрекаемой Национальной [гвардией]».

Должно быть, он писал всего за несколько часов до судьбоносного инцидента на улице Капуцинок, когда 50 демонстрантов были застрелены солдатами, охранявшими министерство иностранных дел. На следующий день, перед лицом того, что он назвал «нравственным восстанием», Луи-Филипп отрекся от престола в пользу своего внука и бежал в Англию, предоставив различным оппозиционным партиям формировать временное правительство. В его состав вошли в том числе адвокат Александр Ледрю-Роллен, поэт Альфонс де Ламартин, социалист Луи Блан и символический рабочий по имени Альбер. На следующий день образовали комиссию в ответ на претензию безработных рабочих-строителей, заявивших о своем «праве на работу». Следующая депеша Ната была краткой и по существу: «Мы в разгаре худшей революции из всех — возможно, вы увидите нас вскоре после того, как это дойдет [до вас]». Они с Джеймсом уже отправили жен и детей в Гавр, чтобы те сели на следующий корабль, отходящий в Англию.

События во Франции развивались во многом по воспоминаниям о прошлых революциях, чем по какому-то другому образцу. Те, кто сожалел, как мало удалось достичь в 1830 г., решили учредить республику на более демократической основе; те, кого еще пугали воспоминания о 1790-х гг., не хотели отдавать власть в руки «новых якобинцев». Вопрос оставался нерешенным, самое раннее, до конца июня. Выборы в Учредительное собрание показали, что за пределами Парижа радикальные республиканцы имеют ограниченную поддержку, но нельзя было исключать возможности «красного» переворота в самом Париже. В мае социалисты Распай, Бланки и Барбес предприняли неудачную попытку переворота. В июне закрытие национальных мастерских привело к стычкам между разочарованными рабочими и бойцами Национальной гвардии. Уже в июне 1849 г. так называемые «монтаньяры» вывели людей на улицы в последней тщетной попытке восстановить якобинский дух.

Примерно по тому же образцу события развивались почти повсюду, где началась революция. Хотя после революции были низложены сравнительно немногие монархи, некоторым из них пришлось бежать из столиц, а большинство вынуждено было пойти на революционные уступки после начала уличных боев, сразу же продемонстрировавших неадекватность (или ненадежность) полицейской службы. Массовое бегство знаменовало собой разнообразные конституционные новшества, от французского республиканства (которое попробовали также в Риме и Венеции) до парламентаризма (во многих немецких государствах). В Нидерландах, центре революции 1830 г., голландский и бельгийский монархи поспешно уступили давлению либералов и позволили ввести конституционные реформы; то же самое произошло в Дании. В Германии революция началась в Бадене, где великий герцог, узнавший о парижских событиях, поспешил признать либеральную конституцию. Вскоре его примеру последовали Гессен-Кассель, Гессен-Дармштадт и Вюртемберг. В Баварии короля Людвига вынудили отречься от престола; его репутации безнадежно повредила связь с Лолой Монтес. Такие перемены в монархической системе не удовлетворили более радикальных республиканцев, которые в апреле совершили попытку переворота в Бадене. Волны дошли даже до родного города Ротшильдов: вопреки ожиданиям Ансельма, 1848 г. представлял угрозу и для таких старинных образований, как Франкфурт, поскольку статус гражданства был там чрезмерно заужен, а государственные структуры устарели. Первые вспышки насилия в центре города начались в начале марта.

Повсюду казалось, будто происходят две революции — одна за другой: первая имела своей целью конституционную реформу, в основе второй лежали экономические требования. Хотя они сложным образом накладывались друг на друга, их разделяла четкая социальная граница. В то время как образованные ученые, юристы и профессионалы произносили речи и писали проекты конституций, ремесленники, ученики и рабочие строили баррикады и попадали под пули.

Наверное, самую большую разницу между 1848 и 1830 г. составляло то, что теперь революционная эпидемия распространилась и на Австрию. Меттерних узнал о революции в Париже от курьера Ротшильдов. «Что ж, дорогой мой, все кончено», — сказал он, по слухам, хотя его следующие слова, обращенные к Соломону, были более оптимистичными. В самом деле, все было кончено. 13 марта толпы демонстрантов столкнулись с войсками перед зданием, где проходило заседание ландтага Нижней Австрии. На следующий день Меттерних подал в отставку, бежал кружным путем, переодетый, через всю Европу, почти без денег — у него был лишь вексель его верного банкира Соломона, с помощью которого он оплатил проезд своей семьи в Англию. Император Фердинанд заменил Меттерниха его главным врагом Коловратом и обещал конституцию. Как и везде, когда новый парламент выбрал двухпалатный парламент в английском духе с имущественным цензом для нижней палаты, радикальные демократы — главным образом студенты, вроде Бернгарда Бауэра, не принадлежащего ни к одной партии кузена Германа Гольдшмидта, — высыпали на улицы (15 мая), вынудив самого императора бежать в Инсбрук. После того как Учредительное собрание оказалось довольно консервативным (депутаты-крестьяне довольствовались отменой крепостного права) и революционное правительство попыталось урезать деньги на общественные работы, снова начались беспорядки: в июле рабочие объявили забастовку, а в октябре студенты совершили отчаянную попытку государственного переворота.

Крах власти Габсбургов в центре империи породил цепную реакцию во всей Центральной Европе. В Пруссии беспорядки уже начались в Рейнской области, но после новостей из Вены настроение изменилось и в Берлине. 17 марта, после нескольких дней массовых демонстраций, Фридрих-Вильгельм IV как будто капитулировал, согласившись на конституцию, но одновременно развернул войска для поддержания порядка. Как и в Париже, реформа переродилась в революцию после нескольких выстрелов по демонстрантам, которые дали испуганные солдаты в центре города. Схватки продолжались больше суток; потом император сдался, выпустив несколько прокламаций для берлинцев, пруссаков и — что важно — «немецкого народа». Как и в Бадене, Вюртемберге и Ганновере, министрами стали либералы, хотя все, кто приняли посты, вскоре поняли, как трудно совместить собственные надежды на экономическую и политическую свободу с более радикальными целями ремесленников, студентов и рабочих. Некоторое время казалось, что народ может объединиться только на почве национализма. Таким образом, с самого раннего этапа немецкая революция была не просто вопросом конституционной реформы в государствах; она сулила параллельную трансформацию самого Германского союза.

Последствия падения Габсбургов сказались не только в Германии. В Праге умеренные либералы вроде Франтишека Палацкого настаивали на созыве современного парламента, основанного на имущественном цензе, вместо устаревшего богемского ландтага. В Венгрии, Хорватии и Трансильвании наблюдались те же сепаратистские настроения, сдобренные различной степенью либерализма. То же самое было в Италии, хотя все началось не одновременно. Так, революция в Королевстве обеих Сицилий началась рано: 6 марта Фердинанд II даровал Сицилии отдельный парламент, а вскоре был там свергнут; через два месяца он позволил парламенту собираться в самом Неаполе. В Пьемонте и Папской области Карл Альберт и Пий IX пошли на такие же уступки; оба они даровали конституцию в марте. В Венеции и Милане революция приняла форму мятежа против австрийского владычества. Как и в Германии (хотя в меньшем масштабе) некоторые революционеры видели возможность объединить Италию, сделав ее не просто географическим термином.

Почему Ротшильдам революция 1848 г. казалась «худшей из всех»? Важно заметить, что их реакция не сводилась к одному лишь неприятию либеральной или республиканской формы правления. Отношение к революции у членов семьи широко варьировалось. На одном конце спектра находился Соломон, казалось, почти не способный истолковать постигшие его бедствия в других терминах, кроме религиозных. Когда он не пытался оправдать собственные финансовые ошибки в бессвязных письмах к братьям и племянникам, Соломон называл революцию то неудачным стечением обстоятельств, которого можно было избежать и в котором он обвинял некомпетентность Луи-Филиппа, тщеславие князя Меттерниха и безответственность Палмерстона, то как потрясение всемирно-исторического масштаба, сравнимое не только с 1789 г., но и с крестьянскими восстаниями, крестовыми походами и библейским нашествием саранчи. Как бы там ни было, он усматривал в революции божественное испытание веры.

Его племяннику Нату в таком утешении было отказано. Более консервативный и более осторожный, чем его лондонские братья, он был глубоко травмирован революцией — до такой степени, что пережил нечто вроде нервного срыва. Худшая «политическая холера еще не заражала мир», жаловался он перед тем, как уехать на воды в Эмс, «и я боюсь, что нет такого врача, который ее излечит, вначале прольется много крови». Практически все письма, написанные братьям в революционные месяцы, завершались предупреждением продавать все ценные бумаги и акции.

Больше никто из членов семьи не воспринял революцию так тяжело. Ни Амшель, ни Карл как будто не задумывались над вопросом серьезно: они приравнивали революцию к природной катастрофе — непостижимой, но, с Божьей помощью, преодолимой. Мысли о революции находились за пределами их кругозора — Карл отмахивался от разговоров об итальянской государственности, называя их «глупыми прожектами нескольких безумцев»; они с Амшелем старались по возможности держаться подальше от политических дебатов. Точно так же пышные националистические зрелища — триколоры, патриотические песни — оставляли старших Ротшильдов совершенно равнодушными. На одной карикатуре того времени изображен озадаченный Амшель, который спрашивает Арнольда Дуквица, «рейхсминистра торговли», назначенного франкфуртским парламентом летом 1848 г. (после оптимистического вывода, что объединенное государство уже в процессе создания): «Что, господин министр, торговать пока нечем?» (см. ил. 16.3). Наверное, справедливо предположить, что его ошеломили продолжительные и безрезультатные парламентские дебаты. Зато Джеймс хорошо понимал, что нужно революционерам. Все больше проникаясь мыслью о том, что все режимы одновременно ненадежны и податливы с финансовой точки зрения, он склонен был приветствовать любой флаг, который поднимется на мачте после шторма. Он не пустил Альфонса в Национальную гвардию, но его поступок скорее можно приписать соображениям об интересах семьи, которые для него были выше любой политики, чем откровенно антиреспубликанским настроениям. Джеймс не проливал слез по Луи-Филиппу.

Такой прагматизм до некоторой степени разделяли четыре старших сына: Ансельм, Лайонел, Майер Карл и Альфонс, которые склонны были так же серьезно относиться к политической обстановке. Однако они, в отличие от Джеймса, время от времени выражали сочувствие либеральным реформам, хотя и отличали их от идей радикальных демократов, социалистов и коммунистов. Судя по замечаниям Ансельма о событиях в Германии, можно предположить, что он не испытывал никакого сочувствия к различным королям, князьям и эрцгерцогам, обязанным подчиниться «воле народа». Кроме того, его раздражали «старые парики» из франкфуртского сената.

16.3. W. V. Барон: Noch niks zu handele, Härr Minister? («Что, господин министр, торговать пока нечем?») (1848)

Правда, он посетил первое заседание немецкого «предпарламента» во Франкфурте перед отъездом в Вену, хотя его интерес был довольно отстраненным: в отличие от своего лондонского кузена Лайонела ни он, ни Майер Карл никогда не стремились участвовать в выборах. И Ансельм тепло приветствовал австрийскую конституцию, обнародованную в марте 1849 г. Ее статьи на самом деле оказались умеренно либеральными. Зато младшие братья из разных ветвей семьи реагировали более бурно. Адольф в Неаполе просто пришел в ужас. Энтони называл немецких князей «стадом ослов» и придерживался «очень хорошего мнения» о планах франкфуртского парламента создать объединенную Германию, которые он считал «справедливыми и разумными». Ну а 19-летнему Гюставу не терпелось вернуться в Париж и самому посмотреть на события. Он испытал разочарование, застав там «уныние», беспорядки среди рабочего класса и «мелкотравчатость» политиков-республиканцев.

Двойственное отношение Ротшильдов к революции нигде не проявляется очевиднее, чем в письмах и дневниках женщин семьи.

Бетти, жена Джеймса, относилась к революции откровенно враждебно; она аплодировала своему четырехлетнему внуку Джеймсу Эдуарду, когда тот объявил: «Будь у меня деньги, я купил бы ружье и убил республику и республиканцев». Она ожидала, что конституция Французской республики «скоро присоединится к своим сестрам, которых забвение давно похоронило в туманах времени», а депутатов Национального собрания называла «дикими зверями нашего огромного парижского зверинца». Так же презрительно она относилась к революции в Германии. Как она говорила старшему сыну, франкфуртский парламент — «орудие ложных доктрин и анархии». Когда в Вене убили Роберта Блюма, она радовалась, что «его раскольнический голос уничтожен», и жалела только о том, что то же самое не сделали в Париже. Как ни странно для женщины, чьи родители родились во франкфуртском гетто, Бетти даже выражала ностальгию по «старому режиму» XVIII в., «столетию, когда умы были весьма плодовиты и все знали, как с достоинством отстоять честь своего положения, не покидая его, и не считали себя униженными из-за необходимости слушать верховную власть». Век девятнадцатый она считала «дурным веком».

Зато ее кузина Шарлотта, жена Лайонела, придерживалась совсем иных взглядов. Она, конечно, боялась за финансовое будущее семьи; в то же время она испытывала некоторое моралистическое удовлетворение от кризиса, видя в нем возможность самоотречения и самосовершенствования. Следя за политической обстановкой на континенте по письмам родных и по газетам, она испытывала радость, чувствуя, как на ее глазах творится история. Как она писала в дневнике, «по правде… это век железных дорог, ибо последние шесть недель были так же богаты на события, как шесть лет, бывших свидетелями гибели Людовика XVI, Большого террора, Конвента и Наполеона». Но главное, ее привлекали возможности объединения Германии, которые проявились во Франкфурте: «Что же касается Германии, есть надежды, что вскоре она станет процветающей, могущественной, объединенной и свободной. И в Пруссии народ одержал победу над армией, и король вынужден дать своим подданным все реформы и пойти на все уступки, какие они требуют. Правительство сменилось; прусский принц бежал; пресса свободна; слушания в судах публичны… и все конфессии и религии имеют равные права. Снова став великой и объединенной империей, сильной и счастливой, возвышенной и гордой, Германия отразит русские бури, вторжения казаков и подстрекательство французов к войне».

Конечно, ее идеал объединенной Германии был строго монархическим: как и Ансельм, она питала отвращение к республиканцам. Но во французском контексте Шарлотта находила что-то положительное даже в республиканцах. Она считала: «…те, кто стоит у руля государства, хотят заложить основы процветания и счастья для своей страны, пусть даже они ошибаются в средствах, к каким прибегают для достижения цели… Ледрю-Роллен… питает честные намерения по отношению к Франции, и в наше время общего смятения, очевидно, он один из всех членов администрации способен действовать как лидер».

Невестка Шарлотты, Луиза, также усматривала позитивные стороны в «этой чудесной революции». При условии, «что наш дом переживет шторм», она способна была вынести «любые потери, пусть даже самые суровые». «Я не могу сказать, — откровенничала она, — что меня беспокоит, как она может отразиться на наших состояниях. И здесь нет никакой философии, а есть обыкновенное равнодушие или скорее неприязнь к пышности и хвастовству…»

Короче говоря, нельзя сказать, что семья единым фронтом выступала против революции. Это заметно также по тому, как отдельные Ротшильды относились к свергнутым королям и министрам, которые уехали в ссылку в Англию. Бетти была потрясена, услышав, что Луи-Филипп и его семья живут в Ричмонде на 100 франков в день. Но самое большее, что он, судя по всему, получил от английских Ротшильдов, — ящик хорошего бордо. После революции Меттерних также стал бессилен и беден, как заметила Шарлотта: «Его замок в Иоханнисберге конфисковали, потому что он не платил налоги последние девять лет… Князь никогда не обладал большим состоянием. В молодости он жил на широкую ногу, а позже ему пришлось платить долги своего сына. Теперь у него много детей; он обязан заботиться о них, дать им образование. Дядя Соломон лишь недавно уладил его финансовые дела».

Она почти не испытывала сочувствия к его состоянию и разделяла нежелание франкфуртских партнеров и дальше оказывать ему финансовую помощь. Но Лайонел испытывал нечто вроде семейных обязательств перед «Дядюшкой». В июне Меттерниху дали заем в размере 323 тысяч гульденов под залог его (значительно упавших в цене) железнодорожных акций. Еще один заем княгине Мелани в размере 5500 гульденов записан в книгах Венского дома в ноябре 1848 г. В следующем году общие долги Меттернихов составляли 216 500 гульденов. Вдобавок реструктурировали вторую половину займа 1827 г., поэтому к концу 1870-х гг. большая сумма еще не была выплачена.

В двух длинных письмах Соломону — одно было написано, когда он инкогнито проезжал Арнем, второе уже в безопасности, в Англии, — Меттерних отплатил своим верным банкирам многословным оправданием, которое проливает любопытный свет на их отношения:

«В какой беспорядок пришел мир! Помнится, вы всегда спрашивали меня, будет ли война. И я… всегда уверял вас, что войны не будет и, пока бразды правления в моих руках, я сумею договориться о политическом мире. Опасность тогда лежала не в плоскости политической войны, но в плоскости войны социальной. И там я тоже удерживал бразды правления, пока это было в человеческих силах. В тот день, когда такая возможность прекратилась, я сошел с кучерского сиденья, ибо не желал, чтобы меня свергли. Если вы спросите, можно ли было избежать того, что случилось, при помощи того, что наивные утописты называют реформой, я отвечаю категорическим „нет“ — по той логической причине, что те меры, которые сегодня называются реформами и которые могут, при определенных условиях, способствовать улучшениям, в тогдашней обстановке имели не больше ценности, чем танец с факелами на бочках с порохом… Вы, милый Соломон, много лет понимали меня. Многие другие — нет.

Во Франции все только начинается. Никогда прежде не было большего беспорядка, имеющего столь же глубокие корни».

Может быть, таким способом Меттерних просто заискивал перед теми, которые, как он надеялся, будут финансировать его новую «буржуазную жизнь». Но его заявление о взаимопонимании стало подходящей эпитафией для сотрудничества, которое на протяжении тридцати лет, с тех пор, как они познакомились в Ахене, оказывало значительное влияние на всю Европу. Скептику Ансельму оставалось лишь заметить, что в письме содержатся «теории, которые сейчас не слишком помогают миру».

Угроза собственности

Больше всего Ротшильдов тревожила вовсе не опасность для жизни, какую представляла революция. Хотя во время кризиса они спешили отправить жен и младших детей в безопасное место, Ротшильды-мужчины — большинству из которых в тот период пришлось пойти на некоторый личный риск — проявляли необычное хладнокровие, когда вокруг свистели пули и летали кирпичи. 24 февраля молодой Фейдо, который тогда служил в Национальной гвардии, видел, как Джеймс выходит рука об руку с неизвестным спутником с улицы Мира и направляется к разграбленному Тюильри, хотя оттуда продолжали доноситься выстрелы.

«„Господин барон, — сказал ему я, — сегодня не слишком удачный день для прогулки. По-моему, вам лучше вернуться домой, а не подставляться под пули — они здесь так и свистят“.

„Мой юный друг, — отвечал он, — плакотарю са софет. Но скажите, сачем фы стесь? Чтобы выполнять свой долг, не так ли? Что ж, и я, парой Ротшильд, пришел сюда для того же. Ваш толк — стоять с оружием на часах и охранять безопасность добрых граждан; мой — идти к министру финансов и спросить, не нужны ли им мой опыт и мой софет“.

С этими словами он меня оставил».

Уже 4 марта Джеймс готов был позволить жене и сыновьям вернуться в Париж — хотя по просьбе Бетти он добавил несколько предостережений: «Прошу об одном: добудь паспорт на другое имя для проезда туда и обратно. Если захочешь взять с собой Альфонса, у него тоже должен быть еще один паспорт на другую фамилию, потому что я не хочу, чтобы в газетах появились заголовки: „Мадам де Ротшильд вернулась в Лондон“, если ты решишь поехать обратно. Это породит досужие сплетни… Приезжай и привози Альфонса, хотя не знаю, может быть, не стоит держать его вдали от политики. Если его увидят, потребуют, чтобы он записался в Национальную гвардию. Он сможет приехать, если спрячется».

В мае, когда Барбес и его сообщники предприняли неудачную попытку переворота, когда поговаривали о гильотинах на площади Согласия, Джеймс снова готов был отправить сыновей за границу в целях безопасности; более того, он предпринял короткую поездку в Лондон. Однако мысли об отъезде из Парижа посещали его лишь в начале июня. Разителен контраст с его охваченным беспокойством племянником. Ната тревожило даже то, что новый префект полиции Марк Коссидьер посла л отряд охранять улицу Лаффита: «…шайка свирепых головорезов с красными кушаками; с такими не захочешь встречаться в темноте один и без оружия — они съедят тебя живьем». Хотя в самые бурные революционные месяцы он оставался в Париже, в конце ноября он с радостью уехал в Англию. Джеймс презирал такое малодушие. Как Бетти с гордостью сообщала Альфонсу, ее муж был одним из немногих, кто «отважно противостоял ужасным бурям, которые у многих отнимали смелость и психическую силу».

Соломон тоже оставался на месте в Вене, хотя редко выходил из дому. Несмотря на то что он регулярно слышал «барабанный бой на улицах» в течение нескольких недель после 13 марта, он не покидал города до июня, да и потом предпочел обосноваться с Амшелем в совсем не безмятежном Франкфурте. Ансельм ждал до 6–7 октября, когда вооруженные революционеры заняли позиции на крыше конторы Ротшильдов после линчевания графа Латура у здания военного министерства и захвата арсенала, «расположенного всего через один дом от нашего». К тому времени в городе стало настолько опасно, что, когда вернулся Мориц Гольдшмидт, чтобы спасти банковские документы, ему пришлось переодеться молочником; Ансельм же считал своим долгом оставаться в стране еще месяц.

Несмотря на тревожные события и бесконечные демонстрации, Амшель не покидал Франкфурт. Когда однажды ночью в марте 1848 г. у его дома собралась толпа, он «к тому времени давно лег спать и узнал обо всем только на следующий день»; позже он вывесил в окне национальные флаги в надежде, что его оставят в покое. Во Франкфуртском доме дела велись по-прежнему, хотя контора была окружена баррикадами, а в сентябре в дом попали четыре пули. Один очевидец-гравер запечатлел, как Амшель невозмутимо беседует с двумя вооруженными революционерами. «Что происходит в моем доме?» — спрашивает «барон фон Ротширм», показывая на табличку, прибитую к его парадной двери. «Строитель баррикад» отвечает: «Теперь, когда все началось, герр барон, все поделят поровну, но частная собственность священна». На это Амшель взрывается: «Что началось? Убирайтесь отсюда! Собственность священна? Поделят? Что вы сказали? Моя собственность всегда была для меня священной, мне не нужно, чтобы вы писали это на моей двери. Поделить? Когда придут пруссаки, вас самих поделят» (см. ил. 16.4).

«Нервозность» Ната, а также Карла и Адольфа в Неаполе стала исключением и ошеломила остальных членов семьи[136]. Хотя они часто писали об антисемитизме, сопровождавшем революцию в частях Центральной Европы, другие мужчины-Ротшильды, похоже, никогда не ощущали его на себе напрямую. Более того, Джеймс больше беспокоился из-за того, что, если начнется война, его могут арестовать как немецкого шпиона, в то время как его жена так же боялась за достоинство Джеймса, как и за его жизнь. Она высокомерно рассказывала Шарлотте, как новый французский министр внутренних дел Луи-Антуан Гарнье-Пажес «всегда называет нашего дядюшку просто „Ротшильдом“ без префикса» (то есть не называет его «бароном» и не добавляет к фамилии «де»), — другие революционеры, например Ламартин, отнюдь не проявляли такого неуважения. Другие члены семьи находили неловкий и застенчивый (зачастую с оглядкой назад) символизм революции слегка комичным. Маркс не единственный подозревал, что история повторяется, но чаще в виде фарса, чем в виде трагедии. Бесконечные иллюминации в Париже, обрядовые посадки деревьев и, главное, вычурные ритуалы в неоклассическом стиле с участием одетых в белое девственниц казались нелепыми, особенно английским Ротшильдам.

16.4. Неизвестный автор. Сцена на баррикадах 18 сентября: «Что происходит в моем доме?» (18 сентября 1848 г.)

На самом деле угроза для их собственности страшила Ротшильдов больше угрозы для их жизни. Помеченные для грабежа особняки и разорение виллы Соломона в Сюрене — заодно с виллой Луи-Филиппа в Нейи — стали лишь первыми наглядными примерами такой угрозы[137]. Кроме того, отмечались попытки поджога железнодорожных станций и мостов, относящихся к Северной компании. Пасхальные выборы в Учредительное собрание убедили Ната в том, что больше нет опасности «кровопролитной революции», но он еще ожидал, что «наши кошельки» «будут истекать кровью». В апреле ходили упорные слухи о том, что улицу Лаффита разграбят; а через месяц, накануне решающих «июньских дней», Гюстав описывал появление на стенах города «листовок с указанием, где грабить; упоминается, что у нас есть 600 млн франков». И во Франкфурте — несмотря на уверения в обратном со стороны более умеренных революционеров — собственность Ротшильдов была «отмечена» для нападения. В трех отдельных случаях разбили окна Амшеля, и он из предосторожности отправил «большую часть нашего движимого имущества» в Брюссель и Амстердам, пока не смог убедиться в том, что «к частной собственности проявят уважение». В Вене рабочие, строившие в мае баррикады у дома Гольдшмидтов, ограбили его. Естественно, Ансельм и Нат приняли некоторые меры предосторожности, например отослали в Лондон на хранение серебро и фарфор.

Вторую угрозу для собственности Ротшильдов представляла ее возможная официальная конфискация революционными режимами — либо в виде экспроприации, либо в виде тяжелого прямого налогообложения. Едва ли они принимали всерьез заверения того сорта, которыми 18 марта осыпал их помощник Бляйхрёдер из Берлина — «совершенно нечего бояться за частную собственность». Они трезво оценивали ситуацию, учитывая очевидную опасность того, что «умеренных» вроде Кампгаузена и Ганземанна могли сместить со своих постов более радикальные политики. Как выразился Джеймс в апреле, «они не тронут ни одного волоска на вашей голове, но будут все больше давить до тех пор, пока у вас нечего будет есть». В Вене, судя по яростным нападкам на Ротшильдов в прессе, можно было предположить намек на конфискацию их фабрик, если там не поднимут заработную плату и не улучшат условия труда. И в Венеции при республиканском режиме Д. Манина соляному заводу Соломона грозила конфискация.

Конечно, самая серьезная угроза официальной экспроприации существовала в Париже, где уже в марте начали обсуждать радикальную меру, задуманную еще до революции, — планы национализации железных дорог. Утверждали, будто железнодорожным компаниям не удалось выполнить свои обязательства по плану 1842 г.: недооценив стоимость железнодорожного строительства и больше занимаясь жульническими спекуляциями с акциями, они даже не сумели выплатить государству все деньги по концессионным соглашениям. Несомненно, финансовое положение железнодорожных компаний весной 1848 г. было шатким. Так, Северная компания была должна государству от 72 до 87 млн франков, выплатить которые она была не в состоянии; такие огромные долги без труда могли оправдать ее национализацию. Необходимо заметить, что Нат относился к национализации вовсе не враждебно — железные дороги никогда его не привлекали. Поскольку акции компании котировались всего по 212, а железнодорожные рабочие неоднократно не исполняли приказы своих десятников и мастеров — и даже «новых властей», требовавших посадить перед всеми главными вокзалами «деревья свободы», — ему не терпелось от них избавиться. Но Джеймс был совсем не готов отдавать главную опору своей растущей промышленной империи. В отличие от тех компаний, чьи линии еще не были сооружены, Северная железная дорога уже приносила деньги за грузоперевозки и пассажирские перевозки, и революция не слишком на них повлияла.

Что касается состояния Ротшильдов, самой серьезной угрозой для него были государственные ценные бумаги, резко упавшие в цене в первые недели существования новой республики. В таблице 16 а показано пагубное действие революции на некоторые основные ценные бумаги, находившиеся во владении пяти домов Ротшильдов. Хотя в общем цены переживали падение с начала экономического кризиса в 1846 г., если не раньше, с февраля по апрель 1848 г. они пережили катастрофический крах.

Таблица 16 а

Финансовый кризис 1846–1848 гг.

Примечание: Цены на британские и французские бумаги приводятся по еженедельным заключительным ценам акций по лондонским котировкам; австрийские цены — ежемесячные заключительные цены по котировкам во Франкфурте; римские цены — средние цены по парижским котировкам.

Источники: Spectator, Heyn, Private banking, Felisini, Finanze pontificie.

Как мы видели, Джеймс придерживал у себя новые трехпроцентные рентные бумаги на сумму около 170 млн франков, выпущенные в предыдущем году. В апреле их рыночная цена составляла меньше половины того, что он за них заплатил. Тем не менее по договору он по-прежнему обязан был в ноябре возобновить выплаты французскому казначейству (речь шла о сумме, равной примерно 10 млн франков в месяц, на протяжении двух с лишним лет). Вдобавок к этим тяжелым потерям, вполне вероятна была большая задолженность по счету векселей: как выразился Нат, «у нас векселей на 16 млн франков, но Бог знает, сколько из них будет оплачено». Поскольку трудности переживали даже такие крупные банки, как банк д’Эйхталя, перспективы выглядели мрачными. Кроме того, Парижский дом задолжал около 10 млн франков железнодорожным компаниям, в том числе Северной, Страсбургской линии и Ла Гран-Комб. Слишком много активов составляли обесценивающиеся акции и векселя; подходил срок выплат по многим задолженностям. На одной карикатуре 1848 г. Ротшильд, похожий на домового, наклоняет биржевые весы к своей выгоде, в то время как над ним проходят демонстрацией студенты со знаменем, призывающим к отмене всего, «кроме студентов» (см. ил. 16.5). На самом деле в тот период Ротшильды несли большие убытки.

16.5. «Александр». Штурмовая петиция: Подъем и падение на бирже (1848)

В таких обстоятельствах многие ожидали, что Джеймс объявит себя банкротом и, возможно, бежит из Парижа вслед за семьей. Австрийский посол Аппоньи внимательно наблюдал за ним в марте и апреле, ожидая, что банк в любой момент закроет двери. Например, 27 февраля он нашел Джеймса и других банкиров «в плачевном состоянии», потому что их рента превратилась «в клочки бумаги, которые ничего не стоили». Коссидьер явно подозревал, что Джеймс собирается покинуть Париж; ходили слухи, что он тайно вывозит из Парижа золото, спрятанное в телегах с навозом. Джеймса даже поместили под надзор полиции (скорее для того, чтобы присматривать за ним, чем для того, чтобы защищать его дом от грабителей). Весь март и апрель ходили упорные слухи, что банк «Братья де Ротшильд» падет следующим. Аппоньи казалось, что Джеймс «висит на волоске»; его друг Леон Фоше описывал его «мертвенно-бледным».

Слухи были недалеки от истины: в какой-то момент в апреле запасы наличных у Джеймса растаяли и составляли всего чуть больше миллиона франков. Когда из-за ошибки в подсчетах ему показалось, что денег еще меньше, он так перепугался, что начал шутить: он «бросит дело, уедет в деревню и будет питаться одной картошкой».

Однако положение Венского дома было еще хуже. На руках у Соломона не только скопилось множество облигаций-«металликов»; как мы помним, он взвалил на себя тягостные обязательства после спасения Эскелеса. Всего, по его подсчетам, он должен был в ближайшем будущем выплатить третьим сторонам около 3 млн гульденов. На самом деле, как вскоре обнаружил Ансельм, его положение было еще хуже; дело в том, что деньги для спасения Эскелеса были взяты за счет депонирования в Национальном банке краткосрочных финансовых векселей на сумму в 2,75 млн гульденов, а о пролонгации договора до революции официально так и не договорились. И это вдобавок к векселям еще на 2 млн гульденов, которые Соломон выпустил, чтобы профинансировать заем для Нордбана. Таким образом, всего у него скопилось долговых обязательств примерно на 8 млн гульденов. Срок выплаты подходил, а Соломон не мог рассчитаться, так как большую часть его активов составляли акции промышленных предприятий, которые из-за революции стали неходовыми. Полный объем неплатежеспособности Соломона можно видеть в балансовых отчетах, которые впоследствии составил Ансельм. Целых 27 % его активов составляли его доля в металлическом заводе Витковице, линии Нордбан и «Австрийском Ллойде», не говоря уже о различных более мелких промышленных предприятиях, которые он приобрел в качестве залогов за предоставленные займы. Подобные активы невозможно было легко реализовать. Ничего удивительного, что Соломон «завидовал своему счастливому брату Натану»; он, как он сказал братьям, «находится в самом болезненном положении из всех существующих». Именно этого боялись его английские племянники, когда советовали Джеймсу не вкладывать деньги в железные дороги.

В свою очередь, положение Венского дома подвергало опасности положение Франкфуртского дома: по результатам аудита, проведенного в марте, выяснилось, что Соломон задолжал другим домам Ротшильдов — главным образом Франкфуртскому — около 1,7 млн ф. ст. (половину его общей задолженности). Позже Соломон пытался оправдаться, заявив, что Франкфуртский дом много лет доил свой венский филиал, но самое большее, что тут можно было ответить, — Амшеля тоже можно обвинить в том, что тот позволил ему накопить такой громадный долг. Дело в том, что и у Франкфуртского дома возникли свои трудности: он еще должен был выплачивать остаток Вюртембергу за заем, должен некоторую сумму Гессен-Касселю и значительную сумму, доверенную ему Германским союзом (так называемые «крепостные деньги»). Амшель опасался, что деньги заберут. Всего Ансельм насчитал краткосрочных обязательств на сумму в 8 млн гульденов. Из-за собственных стесненных обстоятельств он вынужден был прекратить поддержку Бейфусов, аннулировав передачу 1,3 млн гульденов, которые должны были помочь Бейфусам продержаться на плаву. Еще одним источником беспокойства стала значительная сумма (1,2 млн гульденов), которую Франкфуртскому дому была должна Пруссия. На то, что Пруссия вернет долг, уже никто не надеялся. Как ни странно, в первые недели марта Амшель обратился за помощью именно к Соломону — в то время, когда Джеймс отчаянно ждал помощи из Франкфурта, призывая Ансельма продавать ценные бумаги «по любой цене!». Каждый дом считал, что другой дом должен ему денег; ни один не мог рассчитаться с долгами. Соломон заложил все свои дома и имения в счет денег, которые он был должен Франкфуртскому дому; но поскольку ничто из его имущества нельзя было реализовать, сумма, в которую он все оценил (5 млн гульденов), была чисто теоретической.

Поскольку три из пяти домов Ротшильдов находились на грани банкротства, неизвестность угрожала будущему семьи в целом. В Лондоне Шарлотта столкнулась с новым, неуважительным тоном со стороны таких дипломатов, как посол Австрии граф Дитрихштайн. Вот что она записала в дневнике: «…он сделал мне весьма двусмысленные комплименты, заявив: „Глядя на вас, становится очевидно, что вы больше не наслаждаетесь таким высоким положением в мире. Теперь вы благодарны, если кто-то называет вас красивой, хотя в прошлом вы расхохотались бы над такой иронией“. Я ответила: „Почему же я больше не наслаждаюсь таким высоким положением? Все потому, что у меня больше нет денежного мешка вместо трона или табурета для ног? Или, может быть, потому, что я больше не денежный мешок?“ — „Мешок-то на месте, но революция наполовину его опустошила“. — „Это никого не волнует, ваше превосходительство, лишь бы мы не просрочивали платежи и не предъявляли особых претензий“».

Она подозревала, что даже Дизраэли «верят в уничтожение нашей власти», хотя и это она тоже воинственно отвергала: «Она заключается не в одном нашем богатстве, и Господь Всемогущий не уберет от нас своей защищающей руки. Аминь!» Наедине она признавалась, что «Ротшильды, состояние которых всего два месяца назад превосходило запасы Английского банка, лишились большей части своего богатства».

Выживание

Как же они уцелели? Сразу же напрашивается ответ: сами революции оказались недолговечными. За пределами крупных городов народ довольно слабо поддерживал либеральные и республиканские конституционные новшества, да и в городах существовали глубокие различия в подходе к экономическим вопросам между разными профессиональными группами. Либеральные банкиры имели мало общего с недовольными ремесленниками, которые мечтали восстановить систему гильдий. Такие разногласия в значительной степени способствовали тому, что республиканцы во Франции и либералы в Германии почувствовали себя обманутыми. Во-вторых, в 1848 г. значительно снизилась угроза войны между великими державами; она была гораздо меньше, чем в 1830 г. Война же оставалась самым страшным кошмаром для Ротшильдов, не в последнюю очередь потому, что они помнили, что войны имеют тенденцию радикализовать революцию. Джеймс не раз говорил, что в случае большой войны он покинет Париж; но Франция Ламартина в очередной раз отказалась сыграть свою историческую роль экспортера революции. В то же время Великобритания Палмерстона не могла решить, поддержать ей революцию или нет, ведь некоторые ее аспекты противоречили интересам Великобритании (особенно притязания Германии на герцогства Шлезвиг и Гольштейн)[138]. Пруссия и Пьемонт, конечно, воевали, но довольно вяло и имея в виду строго ограниченные цели. В-третьих, революционеры распылили значительную часть сил на национальные вопросы, которые подразумевали перекройку не только конституций, но и государственных границ; и здесь стала еще очевиднее противоречивость, а не взаимно дополняющий характер «весны народов».

Как и в 1830 г., поляки стали жертвами непримиримого противодействия России их чаяниям, несмотря на осторожную попытку Пруссии поддержать Польшу (в Познани все было кончено уже в мае). Славянским меньшинствам, проживавшим на территории Австрийской империи, было чего бояться после успешного отделения Венгрии, они ничего не приобретали от объединения Германии. Кроме того, они и между собой имели мало общего, даже в смысле языка. Немецкий проект, выработанный во Франкфурте, на первый взгляд не прошел потому, что раздутый и болтливый парламент никак не мог договориться о номинальном главе новой федерации; в действительности никак не удавалось примирить интересы Австрии и Пруссии относительно того, как реформировать Германский союз. Если не считать «Королевства Верхней Италии», в которое в мае 1848 г. вошли Пьемонт, Милан и Ломбардия, Италия должна была объединяться после разнообразных и довольно противоречивых по своей природе восстаний, вспыхнувших во всех частях полуострова. Таким образом, национальные движения разных государств стремились вытеснить друг друга. Наконец, как только перегруппировались армии Габсбургов под руководством Виндишгреца, Елачича и Радецкого, они быстро разделались с революционерами. В июне 1848 г. пала Прага. Пьемонтские войска Карла Альберта потерпели поражение при Кустоцце через месяц (25 июля). Сама Вена капитулировала в ноябре.

Однако ничто из этих событий невозможно было предсказать с той или иной степенью вероятности. Революция во многом перешла в самую радикальную фазу после октября 1848 г., и ее поражение в Италии, Южной Германии и Венгрии не могло считаться решающим до лета 1849 г. В той обстановке, какая сложилась в марте 1848 г., Джеймса и Соломона вполне могли бы понять, если бы они последовали в ссылку за Луи-Филиппом, Гизо и Меттернихом, настолько тесно они отождествлялись со свергнутыми королями и министрами. Тем не менее они остались; и их выживание стало одним из самых замечательных событий 1848 г. С марксистской точки зрения их выживание стало одним из классических симптомов предрешенного поражения революции.

Непременным условием выживания для Ротшильдов стало их собственное «согласие». Освященный временем приказ Майера Амшеля для своих потомков по мужской линии поддерживать семейное единство никогда прежде не приобретал такого важного значения, ибо дело решило стремление Лондонского дома (и в меньшей степени Неаполя и Франкфурта) выручить раненые Парижский и Венский дома. Вдобавок революция, которая так успешно прошла на Сицилии, потерпела поражение в Неаполе. Судя по отчетам тамошнего дома Ротшильдов, 1848-й был годом скудным, но не катастрофическим: в первой половине года прибыли упали всего до 2709 дукатов, но снова поднялись до 58 229 дукатов во втором полугодии; за весь год в целом прибыли упали всего на 40 % по сравнению с 1847 г. Судя по отчетам, в 1845–1850 гг. Неаполитанский дом переживал застой без крупных перемен в структуре активов. Поэтому в начале апреля Карл смог послать деньги во Франкфурт.

Еще больше помогло (по словам Шарлотты) то, что «волнующий ветер революции, который сметает старые обиды, [не] задул в Англии» — не в малой степени благодаря отмене «хлебных законов» и приостановке действия Банковского акта в 1847 г. Чартистская демонстрация на Кеннингтон-Коммон 10 апреля заставила семью понервничать, но оказалась сплошным разочарованием; и слова Ната, обращенные к Лайонелу, «вы окажетесь в том же положении по отношению к П. А. [принцу Альберту], как были мы с Л. Ф. [Луи-Филиппом]» оказались излишне пессимистичными[139]. И в Ирландии неурожай оказался не таким катастрофическим, как боялись. Это означало, что, пережив худший в истории год денежного кризиса, 1847-й, — когда убытки примерно равнялись 660 702 фунта стерлингов, или 30 % капитала, — Лондонский дом в 1848 и 1849 гг. сумел вернуться на прежние позиции и даже улучшить их, снова доведя свои прибыли до 132 058 и 334 524 ф. ст. соответственно. Правда, после революции, как вынуждена была признать Шарлотта в разговоре с Дитрихштайном, Ротшильды как семья стали менее богаты, чем были раньше; но их «денежный мешок» не опустел даже наполовину, судя по довольно ограниченным мерам домашней экономии, к которым ей пришлось прибегнуть. «У нас было три няни, и двух из них мы уволили, — признавалась она, — оставив одну для выполнения самых грязных и тяжелых домашних работ. Одевать детей мы будем сами. В процессе наши руки, конечно, утратят часть белизны и красоты, однако, как мы надеемся, они по-прежнему будут нам служить». Учителю фортепьяно для ее дочери Леоноры пришлось довольствоваться 10 шиллингами в час; когда Шопен сказал ее бабушке, что он «стоит» 20 гиней за выступление, она «ответила, что, конечно, я умею очень красиво играть, но она советует мне взять меньше, так как в нынешнем сезоне надлежит выказывать большую „умеренность“. Из этого я заключаю, что они не так щедры и что с деньгами туго у всех».

И все же существовала большая разница между такими расходами и громадными суммами, которые требовали Парижский, Франкфуртский и Венский дома. Судя по тому, как Лайонел поспешно приехал в Париж в конце февраля, он не сомневался в том, что Джеймса можно спасти, но положение Соломона и Амшеля внушало опасения. Несмотря на многочисленные сентиментальные призывы к памяти отца, им пришлось попотеть — и заплатить за свое спасение. Более того, вначале Лайонел ответил отказом на просьбы Соломона о поддержке (в виде акцептования некоторых векселей Сины); а когда он все же откликнулся на просьбу Франкфуртского дома прислать серебра (первая партия прибыла 14 апреля), он позаботился о том, чтобы Лондонский дом получил прибыль на поставках. Дяди укоряли его, но понимали, что они находятся в его власти. Да и он сам не позволял им об этом забыть. Жесткую политику Лайонела поддержал Ансельм, который прибыл в Вену 10 апреля, чтобы расчистить отцовские «авгиевы конюшни»; с этой задачей он справился без всякого сыновнего сострадания. Столкнувшись с просьбой оказать больше помощи банку «Арнштайн и Эскелес» (а также еще одному венскому банкирскому дому, «Хайнрих и Вертхаймер»), Ансельм «…немедленно сообщил моему отцу в самых недвусмысленных выражениях, что, на основании всей моей власти как представителя [пяти] домов, я запретил дальнейшие финансовые жертвы… какими бы ни были последствия для торговли и положения в этом месте, и добавил, что мне придется немедленно уехать в знак протеста, если здесь попытаются на том настоять… Поверьте, милый дядюшка, здесь мне приходится играть роковую роль… меня будут проклинать как злого ангела моего отца… К сожалению, он находится в состоянии такого морального упадка и так придавлен сложившимся положением, что оставаться здесь вредно для его здоровья… Было бы гораздо лучше, если бы он уехал из Вены три месяца назад».

Взаимные обвинения отца и сына из-за того, что Венский дом рухнул в финансовую пропасть, во многом знаменовали собой конец безусловной власти второго поколения. В некотором смысле революция 1848 г. произошла в самом Доме Ротшильда.

Однако на самом деле Лондонский дом вовсе не был кредитором последней надежды. Способность Нью-Корта помочь Парижу и Вене во многом зависела от способности агентов Ротшильдов в Америке быстро переводить деньги в Лондон. 1848 г. стал суровым испытанием для агентства Белмонта: Ротшильды очень серьезно рисковали бы, если бы система дала сбой. Начиная с лета 1847 г. они испуганно наблюдали за тем, как Белмонт направляет значительные средства на спекуляцию табаком и финансирование американской войны против Мексики, начавшейся в мае предыдущего года. Уже в феврале 1848 г. Джеймс санкционировал его решение ссудить правительству США значительную сумму под залог казначейских векселей, чтобы выплатить задолженность в 15 млн долларов, предназначенную Мексике за территорию, переданную США по Договору Гуадалупе-Идальго. Что характерно, в то же время у Ротшильдов имелся агент и в Мексике — Лайонел Давидсон, который уже несколько лет ввозил туда медь Ротшильдов из Испании и продавал ее на мексиканских серебряных рудниках. Давидсон также участвовал в выплате компенсации. Шарфенберг на Кубе и Ганау в Новом Орлеане накануне европейского кризиса также авансировали приобретение крупных партий табака и хлопка соответственно. Они взяли на себя серьезные обязательства; как встревоженно заметил сам Джеймс: «Мы у них в руках». В самом деле, нет лучшего доказательства тогдашнего признания Белмонта, чем отчаянные письма, которые Джеймс посылал из Лондона и Парижа, упрекая Белмонта за участие в выплате компенсации Мексике и обвиняя его в том, что тот превысил свои полномочия. Наконец, в конце 1848 г. в Нью-Йорк послали одного из Ротшильдов — Альфонса, — как будто для того, чтобы призвать зарвавшегося агента к порядку.

Его приезд возымел действие. Справедливо опасаясь, что Альфонса прислали ему на замену, Белмонт поспешно отправил большие партии серебра в Лондон. Его поставки оказались одним из самых важных стабилизирующих факторов для финансового положения Европы в 1848 г. Без серебра, присланного Белмонтом, Лайонелу трудно было бы помочь своим родственникам на континенте. Но Белмонт всегда напоминал Ротшильдам, что он оказывает услуги, а не выполняет приказы. Как сообщал Альфонс, после ледяного приема в Нью-Йорке Белмонт вел себя «странно»: «Его положение одновременно полузависимое и полунезависимое, одновременно положение агента и корреспондента». Давно обсуждаемый замысел заменить его кем-то из членов семьи снова потерпел неудачу, разбившись об упрямство Белмонта и нежелание молодых Ротшильдов переезжать на постоянное жительство в США. Тем временем Белмонт проводил Альфонса в Новый Орлеан и продолжал вести дела как раньше, возобновив выплаты мексиканских компенсаций.

Вторым фактором, который способствовал выживанию Ротшильдов, стало ослабление денежно-кредитной политики европейских центробанков, что, несомненно, помогло покончить с крахом цен на ценные бумаги. Прецедент создал Английский банк, приостановив в октябре 1847 г. собственный закон о золотовалютном резерве; однако оказалось совсем не легко убедить партнеров в континентальной Европе последовать их примеру. Во Франкфурте никакого центрального банка не было, и понадобилось довольно много времени для того, чтобы убедить сенат создать некоторые источники кредитования в экстренных случаях. Положение в Париже немного улучшилось после того, как ослабел страх, что республика воспользуется Банком Франции как дойной коровой для принудительных займов. В дополнение к приостановке обмена банкнот на золото правительство учредило по всей стране местные отделения и сберегательные кассы, призванные поставлять банкам новые источники ликвидности, хотя вновь созданные учреждения оказались однодневками. Чем дольше продолжалась революция, тем больше Банк Франции укреплял свою власть, уничтожая провинциальные эмиссионные банки. В Вене Национальный банк наложил запрет на экспорт серебра и золота, а в мае приостановил конвертацию валюты. В каждом случае, конечно, существовала угроза переизбытка бумажных денег, и не один Ансельм боялся скатывания Центральной Европы в инфляцию (история с ассигнатами еще не забылась). И снова решающую роль сыграла возможность Ротшильдов получать серебро из Америки и Англии, так как они сумели пополнить запасы континентальных центральных банков. Уже в апреле Банк Франции направил в Нью-Корт заказы на крупные партии серебра. Перепектива подобной сделки давала Ансельму важный рычаг влияния в переговорах об огромном количестве векселей его отца, по которым подошел срок платежа; ему удалось пролонгировать выплаты на два года. Однако для того, чтобы договориться, ему пришлось прибегнуть к откровенной угрозе: «Либо пролонгация векселей, либо крах банков Эскелеса и Вертхаймера, после чего не только обанкротятся многие другие банки здесь и в провинциях, но и будет серьезно скомпрометирован портфель самого Национального банка».

Настал критический миг в деле спасения Венского дома. В то же время для Парижского дома куда большую значимость приобретали операции с государственными финансами. Государственные займы, сделанные в 1847 г., Ротшильды причисляли к своим самым обременительным обязательствам. Единственным способом уменьшить бремя были невыгодные сделки. Таким образом, ведя переговоры с Национальным банком, Ансельм параллельно договаривался о реструктурировании обязательств отца перед австрийским казначейством. И во Франкфурте Майер Карл старался договориться с Касселем и Германским союзом. Даже в Неаполе пришлось добиваться соглашения с правительством о выплате процентов по неаполитанским рентным бумагам. Однако в самом уязвимом положении Ротшильды находились в Париже, где у Джеймса осталось примерно на 170 млн франков трехпроцентных рентных бумаг, которые теперь котировались в среднем вдвое дешевле той суммы, которую он согласился заплатить за них правительству. Вместо того чтобы смириться с большим убытком и продать бумаги (иногда утверждалось, что он так и поступил), Джеймс старался избавиться от обязательств 1847 г.; и то, как он это сделал, может служить классическим примером переговоров с позиции слабости.

Ему пришлось очень нелегко. 24 февраля Джеймс нанес визит в министерство финансов, возможно, для того, чтобы выяснить, будет ли новый режим платить проценты по греческим облигациям, гарантированным предыдущим правительством (в обычных условиях Джеймс заплатил бы проценты сам). Речь шла о некоей услуге за услугу: на следующий день объявили, что Джеймс сделает крупный взнос в размере 50 тысяч франков в фонд пострадавших в уличных боях и что он намеревается «предложить свое сотрудничество хорошей и честной революции». Через день, 26 февраля, он отправился в префектуру полиции. Коссидьер обвинил его в том, что он якобы контрабандой вывозил деньги из Парижа, готовясь и сам бежать за границу. Джеймс все категорически отрицал, балансируя между жалобами на то, что он почти банкрот, и намеками, что в его распоряжении миллионы: «Люди думают, что я набит деньгами, а у меня только бумага. Мое состояние и моя наличность превращены в ценные бумаги, которые сейчас ничего не стоят. Я совсем не желаю объявлять себя банкротом, и если я должен умереть, так тому и быть; но бегство я считал бы трусостью. Я даже написал родственникам и попросил их прислать мне средства, чтобы я мог выполнить свои обязательства; и если хотите… завтра же я познакомлю вас с моим племянником».

Деньги снова перешли из рук в руки: Коссидьер попросил, чтобы Джеймс открыл кредит ситценабивной фабрике, на которой трудились 150 рабочих. Просьба была исполнена на следующий день; Джеймс привел с собой Лайонела. Коссидьеру, кстати, вручили 2 тысячи франков «для раздачи по [его] усмотрению». Для Джеймса это был пустяк, но ставки поднялись в начале апреля, когда правительство неожиданно потребовало 500 тысяч франков, остаток от ипотечного кредита, выданного до революции Луи-Филиппу. В то же время ему напомнили о крупной сумме, которую его железнодорожная компания была должна государству.

Джеймс ответил на эти требования сочетанием угроз и лести, как записала Шарлотта в своем дневнике: «Падение Дома Ротшильдов станет ужасной катастрофой для Франции. Это означало бы одним ударом убить курицу, которая несет золотые яйца, и навсегда отказаться от возможности [того, что она окажет] какие-либо общественные или частные услуги. Правительство не может продавать с аукциона золотые дома семьи: поместье Ферьер продать невозможно; отель „Флорентен“ стоит пустой, и в нынешних обстоятельствах его невозможно сдать. Однако, если они пощадят жизнь нашего дяди — под чем я имею в виду лишь его финансовую жизнь, — тогда он может оказать услуги не только государству, но и отдельным членам правительства… Говорят, в Англии не принято благодарить за оказанные услуги. Мы, конечно, ничего подобного не ожидаем, но, по-моему, можно рассчитывать хотя бы на признание за те услуги, которые еще предстоит оказать. Наш дядя только что очень помог Ламартину, Коссидьеру и Кремьё».

В то же время, если бы потребовали немедленного возмещения денег, которыми владела Северная железная дорога, «тридцать или сорок тысяч рабочих остались бы без работы, которую гарантировало им государство, и расходы… казначейства на безработных выросли бы существенно».

Не всех убедили заверения Джеймса в том, что на карту поставлена его «финансовая жизнь». Прекрасно демонстрируя влияние «социализма» даже на финансовый сектор, клерки в банке «Братья де Ротшильд» выразили протест, когда Джеймс оправдывал снижение их жалованья на том основании, что «у меня сократились операции». «Да вы ничего не потеряли, — заявил один из протестующих. — Вы богаче, чем кто бы то ни было, и мы не согласны [со снижением платы]». Зато Джеймсу удалось купить себе драгоценное время. К тому времени, как государственная комиссия приняла решение в пользу выкупа государством концессий у компаний, шла третья неделя мая. Всего через месяц политическая обстановка в Париже изменилась. «Июньское восстание» (22–28 июня), по всей видимости, спонтанный мятеж рабочих, было жестоко подавлено войсками под командованием генерала Эжена Кавеньяка.

Маркс поставил горький диагноз «Июньскому восстанию» и его последствиям: он писал, что «буржуазия» в целом объединилась с авторитаризмом и милитаризмом, чтобы раздавить пролетарскую революцию. По контрасту с революцией 1830 г., однако, Ротшильды почти ничего не сделали, чтобы способствовать восстановлению «порядка» (как они почти ничего не сделали, чтобы способствовать разрешению различным дипломатическим конфликтам революции). Наступление Кавеньяка они всего лишь приветствовали — причем осторожно. Более того, они недвусмысленно избегали помогать ему: Джеймс отправил Альфонса во Франкфурт, чтобы тот не ввязывался в драку, что непременно произошло бы, если бы он остался. Таким образом, внешне наведение «порядка» военным путем казалось deus ex machina. То же самое происходило в Неаполе, где Фердинанд в августе распустил парламент и успешно вернул себе Сицилию; то же справедливо и для Вены: в начале ноября Виндишгрец начал артиллерийский обстрел города и вынудил революционеров сдаться.

И все же Ротшильды умели удержаться на плаву при смене политических течений. Реконструкция республиканского режима при Кавеньяке предоставляла идеальную возможность не только для того, чтобы похоронить проект национализации железных дорог, но и для того, чтобы реструктурировать долги Северной железной дороги государству и разрешить вопрос с долгом 1847 г. Позже утверждали, что правительство именно тогда подняло Парижский дом «со дна» — к большой досаде внуков Джеймса, которые упорно отрицали, что их банк когда-либо зависел от вмешательства государства. Слова «поднять со дна» вводят в заблуждение, и все же в них есть доля истины, как и в обвинениях правительства задним числом, которое якобы проявило излишнюю щедрость. В целом Джеймс занял тогда позицию, которую предсказал Бальзак за несколько лет до того: позицию важного должника, который столько должен своим кредиторам, что они не могут допустить, чтобы он обанкротился. Боясь, что иначе Джеймс не сможет возобновить выплаты казначейству, правительство считало себя обязанным изменить условия займа 1847 г. Его решение вполне можно понять: угрожая правительству гибелью «курицы, которая несет золотые яйца», Джеймс косвенно угрожал крахом финансовой системы Франции. Как предполагал в то время Мериме, финансовое положение правительства было «дьявольским»; крах «Братьев де Ротшильд» еще больше ухудшил бы его.

Гораздо легче было работать в сотрудничестве с «бароном». Поэтому Лайонел, приехавший в Париж в июле, застал Джеймса, как в старые времена, уединившимся с министром финансов. Он был «теперь в большом фаворе, а поскольку ни один другой банкир или человек с деньгами или положением не вышел вперед и не предложил свои услуги, к нему, естественно, относятся весьма почтительно». Однако средство, к которому прибег для достижения цели новый министр финансов Годшо, — конвертировать трехпроцентные облигации 1847 г. в пятипроцентные, — возможно, было сверхщедрым, поскольку в конечном счете с его помощью убыток в размере 25 млн франков превратился в прибыль в размере 11 млн. То, что Годшо был евреем (как и Кремьё, еще один умеренный республиканец, связанный с Джеймсом), лишь внушало радикалам подозрения в сговоре с целью помочь Ротшильду. Более того, Джеймс, возможно, преувеличивал опасность собственного финансового краха, чтобы минимизировать убытки в связи с займом 1847 г. Хотя Ротшильды и не состояли в сговоре с Годшо, они считали его «ни в коей мере не практичным человеком», который «разбирался в бирже не больше, чем человек с луны [так!]».

На самом деле еще до «Июньского восстания» положение Ротшильдов постепенно стабилизировалось в течение по крайней мере месяца. Уже на последней неделе мая Шарлотта могла подтвердить свою веру «в светлое будущее Европы и Ротшильдов». Приехав в июне во Франкфурт, Нат увидел, что Амшель еще злится на Лайонела, но в финансовом плане все вполне стабилизировалось. Баланс составлял по меньшей мере 26 млн гульденов; кроме того, имелись резервы слитками на 400 тысяч ф. ст. Более того, английские Ротшильды пришли в изумление, узнав, что Амшель продает Венскому дому серебро, которое он всего за несколько недель до того получил от Лондонского дома. Еще одним признаком нормализации стало серьезное возобновление переговоров о новом контракте на ртуть с Испанией (где все более серьезную угрозу представлял Бэринг). Это совпало с взволнованными сообщениями от Давидсона об открытии новых месторождений серебра в Чили и Перу, которые, по его мнению, скоро взорвут рынок ртути. В августе у Джеймса, Лайонела и Ансельма дела вполне наладились — теперь они составляли доминирующий триумвират в семье, — и они встретились в Дюнкерке, чтобы инвентаризировать общие счета. Однако лишь некоторое время спустя тем, кто не входил в семью, стало очевидным, что Ротшильды выжили. Когда радикальная газета «Набат трудящихся» в августе посвятила передовую статью этой теме, тон статьи был ироническим; однако в призыве к Джеймсу одолжить свои сказочные финансовые ресурсы делу республики угадывается даже восхищение: «Вы — настоящее чудо… Несмотря на законное большинство, Луи-Филипп пал, Гизо исчез, конституционная монархия и парламентские методы полетели за борт; однако вы непоколебимы! <…> Где Араго и Ламартин? Им конец, а вы выжили. Банковские короли переживают процесс ликвидации, их конторы закрываются. Шатается земля под ногами крупных промышленных и железнодорожных магнатов. Акционеры, купцы, фабриканты и банкиры гибнут вместе, как большие, так и маленькие; вы один среди всех этих развалин остаетесь нетронутым. Хотя ваш дом ощутил первые толчки в Париже, хотя действие революции преследовало вас от Неаполя до Вены и Берлина, вы остаетесь непоколебимым перед лицом движения, которое затронуло всю Европу. Богатства уходят, слава разрушена, владения разбиты, но еврей, монарх нашего времени, сохранил свой трон… И это не все. Вы могли бежать из нашей страны, где, выражаясь библейским языком, горы прыгают, как бараны. Вы остаетесь, объявив, что ваша власть не зависит от древних династий, и вы отважно протягиваете руку молодым республикам. Не убоявшись, вы храните верность Франции… Вы не просто государственный деятель, вы — символ доверия. Сейчас не время, чтобы банк, это мощное орудие среднего класса, вершил людские судьбы? Не став министром, вы остаетесь просто велич[айшим] дельцом нашего времени. Возможно, вы работаете еще дольше, чем раньше, и ваша слава — а вы неравнодушны к славе — еще возросла. Приобретя корону из денег, вы достигнете… апофеоза. Неужели вам это не нравится? Признайте это достойным поводом, и когда-нибудь Французская республика предложит вам место в Пантеоне!»

Такие дифирамбы казались несколько преждевременными: еще в ноябре ходили слухи, что Джеймс собирается начать процедуру банкротства. Но Ротшильды в самом деле уцелели. Теперь мы знаем, как они этого добились. Кроме того, можно понять, почему в свое время их спасение казалось почти чудом.

Безмятежность и порядок

Еще одно важное отличие 1848 г. от 1830-го заключалось в том, что в 1848 г. у Ротшильдов не было дипломатического влияния. Хотя они постоянно опасались войны в Европе, почти весь 1848 г. они были слишком заняты собственными финансовыми проблемами, чтобы играть привычную для них роль в политике великих держав. Когда австрийское правительство попросило Соломона помочь «покончить с итальянскими трудностями», послав «члена вашего дома, чтобы начать переговоры с этой целью от имени австрийского правительства», младшие Ротшильды не желали принимать в этом процессе никакого участия. Как выразился Майер Карл: «[П]о моему мнению, нам не следует вмешиваться в политику, потому что, как бы [все] ни обернулось, все удары достаются арлекину, а арлекин — это мы. Кроме того, я не верю, что Ломбардия что-нибудь заплатит Австрии. Итальянское дело возбудило слишком много сочувствия, чтобы любое решение не было враждебным интересам Австрии. Кроме того, все скажут… что мы бог знает сколько на этом заработали. Люди привыкли думать, что Ротшильд ничего не делает без выгоды для себя».

Ансельм и его кузены радовались, узнав, что Радецкий «задал хорошую взбучку» пьемонтской армии при Кустоцце. Однако, почти не имея вестей о дипломатических намерениях Австрии, они решили, что Австрия откажется от большинства своих итальянских территорий. Хотя Джеймс со временем понял, что Бастид, новый французский министр иностранных дел, не в восторге от объединения Северной Италии и потому усилия Палмерстона в этом направлении едва ли увенчаются успехом, его племянники еще некоторое время считали, что Ломбардия и Венеция сумеют купить себе независимость: как писал Энтони, «вопрос лишь в деньгах». Их источники информации в Германии оказались немногим лучше. Майер Карл, похоже, ожидал, что Фридрих-Вильгельм IV примет германскую корону, когда в марте ее предложил парламент Франкфурта, и, что еще невероятнее, что это поможет Австрии и Пруссии «работать дружно». (На самом деле он презрительно отверг то, что назвал «короной из сточной канавы» и «собачьим ошейником».) Лишь в конце февраля 1849 г. Ансельм начал получать некоторую достоверную информацию об австрийской дипломатии, которую его отец так долго воспринимал как должное. Вскоре он последовал примеру Соломона и с воодушевлением перешел на сторону Шварценберга во второй войне с Пьемонтом — возможно, смену взглядов укрепило возвращение его отца в апреле.

На практике Ротшильды, конечно, не могли надеяться, что будут оказывать серьезное политическое влияние, пока они оставались слабыми в финансовом смысле. В конце концов, традиционный рычаг влияния Ротшильдов основывался на предоставлении займов. Но весь 1848 г. британские Ротшильды пользовались своим новым преимуществом над континентальными домами для того, чтобы накладывать вето на многочисленные предложения о займах послереволюционным режимам в Австрии, Венгрии, Риме, Ломбардии, Пруссии,

Бадене и других местах. Как ни странно, похоже, что Соломон предлагал ссудить деньги, чтобы позволить венграм покупать ружья в Англии, — и это несмотря на его сетования из-за распада империи Габсбургов! Только в конце сентября возобновились более или менее «обычные дела», хотя разговоры о предоставлении займа Австрии оказались преждевременными. Трудность состояла в том, что революция не хотела ложиться и умирать. Стоило «красным республиканцам» потерпеть поражение в Париже, Вене и Берлине, как революция снова вспыхнула в Италии. Стоило победить революцию в Италии, как она в последний раз возродилась к жизни на юге Германии.

Пока сохранялась политическая нестабильность, Ротшильды сдерживались. В марте, когда австрийское правительство обратилось к Ансельму с предложением о займе в размере 60 млн гульденов, он осторожно отверг его как «большую ерунду» и «глупый прожект». В следующем месяце, когда муниципалитет Парижа попросил у Джеймса заем в размере 25 млн франков, он «отказал и повторил три раза, что не желает вести каких-либо дел». Отказы отражали в первую очередь невозможность решить, как поступить с Венским домом, который, даже после искусной спасательной операции, проведенной Ансельмом, все еще был должен Франкфуртскому дому громадную сумму в размере 1,7 млн ф. ст. Его долги Парижскому дому были немногим меньше. И только летом, после ряда встреч главных партнеров (включая общий «конгресс» весной во Франкфурте), решено было сохранить Венский дом, списав почти все его долги. То, что лондонские партнеры желали ограничить своих дядей, становится очевидным из замечания Альфонса, что «истинной целью» «конгресса» «должно стать изменение основ нашего дома и, при всем уважении к Лондонскому дому, освободить их взаимно от солидарности, несовместимой с политической обстановкой и пылкостью первого поколения. Нашему доброму дядюшке [Амшелю] невыносима мысль о сокращении нашего состояния; стремясь воссоздать его в прежнем объеме, он, не колеблясь, ввергнет нас в рискованные предприятия».

В обстановке недоверия, вызванной кризисом 1848 г., весьма симптоматично, что лондонские партнеры начали проводить различия между письмами, которые они показывали дядьям, и теми, которые они оставляли при себе. Учитывая, что до тех пор циркуляция личной переписки была поистине источником жизненной силы их союза, предложение было поистине революционным — хотя невозможно знать наверняка, как далеко зашли лондонские партнеры в этом направлении, ведь огромная часть их переписки была утеряна или уничтожена.

Политическое влияние Ротшильдов умаляли еще два дополнительных фактора. Во-первых, их отношения с Палмерстоном оставались, как всегда, слабыми. Шарлотта в 1848 г. осуждала политику Палмерстона, называя ее «смехотворной». Вероятно, Лайонел разделял взгляды жены; судя по всему, в то время Ротшильды и Палмерстон почти не общались. По мнению Ната, «любая перемена в министерстве иностранных дел будет улучшением по сравнению с Л-дом Щалмерстоном]»; такой взгляд «совершенно» одобрял его дядя Джеймс. Бетти считала Палмерстона «злым гением, который повсюду изрыгает огонь и прячется за политическими марионетками, которых он умело расставляет у парадной двери». Более того, Ротшильды как будто больше основывали свои суждения о политике Великобритании на том, сколько страна тратит на оборону, чем на сведениях из первых рук, от надежных источников в министерстве. Возможно, дело связано с тем, что Лайонела в то время занимал вопрос еврейского представительства в парламенте. Во-вторых, они просчитались с определением политического будущего во Франции. Джеймс переоценил выносливость «почтенного, умеренного» республиканства. Решив, что Кавеньяк и его коллега генерал Николя Шангарнье (сочетавший командование Национальной гвардией с должностью военного коменданта Парижа) останутся ключевыми фигурами нового режима, он постарался войти к ним в доверие. Участились его встречи с Кавеньяком и другими министрами, на которых обсуждалась международная политика Франции. «Нашего маленького друга» Шангарнье приглашали на охоту в Ферьер; он часто бывал у Ротшильдов на званых ужинах. Отношения стали настолько близкими, что посол Австрии в Париже распространял слухи о «сердечных чувствах» Шангарнье к Бетти. Как оказалось, Джеймс поддерживал неудачника, хотя причины такой поддержки вполне понятны. Альтернативой двум генералам был Луи Наполеон Бонапарт, племянник бывшего императора.

Весь XIX в. ни одна политическая фигура не рассматривалась Ротшильдами с большей степенью подозрительности, если не сказать презрения, чем Луи Наполеон. Отчасти все объяснялось его сомнительным прошлым — эскападами в Булони в 1836 г. и в Страсбурге в 1840 г., своеобразные книги и брошюры, любовница-англичанка — и овеянный дурной славой образ жизни, который он так и не оставил. Так, в апреле 1849 г. Энтони сообщал, что его тетя и дядя «питают отвращение к Л. Н. Они говорят, что он напивается каждую ночь и бог знает что еще делает». Его связь с миссис Говард также была предметом язвительных замечаний: по словам Энтони, Луи Наполеон хотел только одного: «много [денег], чтобы можно было спать с кем угодно и напиваться, когда хочется». Джеймс считал его «глупым ослом», но, будучи, как всегда, прагматиком, он готов был уже 16 января забыть о своей антипатии и поужинать с ним — всего через восемнадцать дней после того, как Луи Наполеон принял присягу президента республики. «Я не мог отказаться от его приглашения», — оправдывался он в письме племянникам. Более того, похоже, что он в виде предосторожности предоставил Луи Наполеону незадолго до выборов ссуду в 20 тысяч франков. Тем не менее ничто не напоминало 1830 г., когда Джеймс и Луи-Филипп перевели частные финансовые отношения в публичные и политические почти за одну ночь. Как только Луи Наполеон получил доступ к государственным средствам, Джеймс отключил ему кредит, приказав Энтони «больше не давать Наполеону денег, он не имеет у нас кредита… Я обещал ему 20 тысяч франков до того, как прошел его бюджет, но теперь он получает деньги от государства, поэтому я не хочу выкидывать наши деньги на ветер и… не дам ему больше ни пенни».

Его жена питала к Луи Наполеону еще более глубокую неприязнь, отчасти основанную на ее традиционной верности низложенной Орлеанской ветви семьи. Дизраэли вспоминал, как Бетти яростно нападала на Наполеона, «которого она ненавидела», при Маколее, который тщетно пытался убедить ее, что он может оказаться Августом по сравнению со своим дядей Юлием Цезарем. Его слова не произвели на нее никакого впечатления; Франция «барахтается между ничтожеством и головой, удушенной подрывным бесполезным меньшинством». Если победит Кавеньяк, произойдет «катастрофа», ибо он не продемонстрировал «ни безупречности, ни способности во власти». Но если победит Луи Наполеон, это будет «унижением», так как он «нелепое охвостье чудесного прошлого… политическое ничтожество, который не имеет иной ценности, кроме негативной власти, полированный социалист, который прячет грубость под притворством в приятной учтивости». Она предсказывала, что «роман» с ним Франции «может быть похож на счастливый любовный роман в начале книги; любовники в этом случае всегда в конце ненавидят друг друга или их насильственно разлучают». Его победа стала «несчастьем, распространяемым вокруг, которое объединяет разные и противоположные мнения и ведет к протесту против верхнего слоя страны». С самого начала она решила, что будет восстановлена «пародия на империю». До апреля 1849 г. она старалась держаться подальше от президентских приемов.

Однако куда больше Ротшильдов заботила вероятность того, что Луи Наполеон, подобно своему дяде, начнет вести экспансионистскую внешнюю политику, которая снова ввергнет Европу в общую войну. С середины 1848 г., когда взошла звезда Бонапарта, когда его избрали в палату депутатов, именно это соображение влияло на суждение Ротшильдов. Считая его союзником всех «друзей беспорядка и бесчинств», они решили, что его популярность сулит войну. Как выразился Джеймс, Луи Наполеон «потратит кругленькую сумму, чтобы добиться того, чтобы его сделали президентом, и, по моему мнению, — хотя я никогда не верил в войну, — положение сейчас выглядит мрачнее, потому что народу… придется… заняться войной. На бирже все ужасно мрачно, потому что предполагают, что рабочий класс… его поддержит, ведь он социалист и черпает поддержку в слоях простого народа… Я пытаюсь ликвидировать дела».

Хотя в последующие месяцы им пришлось пересмотреть такое суждение, они совсем не радовались росту его популярности и боялись, что он победит на президентских выборах, считая Кавеньяка «решительно лучше». Оба лагеря напрямую обращались к Джеймсу за поддержкой, но он говорил им, что, «поскольку он не француз, то скрывает все свое влияние в этом серьезном вопросе и не станет поддерживать ни одного из двух кандидатов, что он ждет, пока страна сама сделает выбор, и не станет выступать против любого президента, которого предпочтет большинство». Неофициально он ожидал, что Луи Наполеон победит Кавеньяка. Но он находил нового президента «скучным и напрочь лишенным харизмы», несмотря на то что тот льстиво попросил Джеймса «часто навещать его и завтракать с ним по утрам». Сразу после победы Бонапарта в декабре они с Бетти боялись возвращения к «июньским дням» и даже новой войны между Францией и Пруссией.

Такие опасения лишь усилились после заключения — что можно видеть уже в январе 1849 г., — что Луи Наполеон «не успокоится, пока не сделается императором, и для того, чтобы ему добиться успеха, достаточно будет голосов армии и крестьян». Джеймс не сомневался, что это будет «большой ошибкой». Первые месяцы 1849 г. он встревоженно следил за признаками «наглой» внешней политики Франции, которая могла подтвердить его предположения. Нестабильность в Италии как будто требовала от Франции вмешательства в том или ином виде. Выражаясь словами Джеймса, «вот какой вопрос больше всего нас интересует: будет у нас мир [или нет]». Каждая вспышка беспорядков в Париже как будто увеличивала вероятность того, что новое правительство сделало ставку на войну. «Все кончится войной, — предсказывал Джеймс 9 июня. — Мы в руках Божиих. У нас [не только] азиатская холера, [но и] холера политическая и финансовая… Не верю, что рентные бумаги вырастут».

Вот почему, осознав, что Наполеон собирается вмешаться в итальянские дела на стороне папы, — который вынужден был в ноябре бежать из Рима, — а не Римской республики, Ротшильды испытали долгожданное облегчение, хотя Энтони вначале не понимал, «как они могут посадить на трон папу, если у них здесь республика». Более того, продолжительные дебаты на эту тему означали, что последняя иностранная интервенция фактически положила конец революционному периоду. Первый удар был нанесен в марте после второй, решающей победы Австрии над Пьемонтом, за которой в мае последовала оккупация республиканской Тосканы. В апреле франкфуртским Ротшильдам еще раз пришлось собирать свои ценности, когда последняя волна народных беспорядков охватила юг Германии, однако позже их подавили совместными усилиями Пруссии, Саксонии и Ганновера. Как и прежде, Ротшильды почти ничего не могли поделать, лишь стояли в стороне и приветствовали победителей. Ансельм с воодушевлением приветствовал русскую интервенцию в Венгрии, понимая, что Виндишгрецу в одиночку не победить.

Только когда разгром различных анклавов революции стал бесспорным, Ротшильды всерьез задумались о возобновлении традиционной сферы кредитования. 4 июля Ансельм начал более позитивно отзываться об австрийском займе, а также побуждал Парижский дом оказать русской армии в Венгрии финансовую помощь. Кроме того, он участвовал в попытках стабилизировать австрийский обменный курс, серьезно ослабленный войной и приостановкой конвертации валюты на серебро. К середине сентября удалось разместить небольшой австрийский заем в виде эмиссии казначейских векселей на 71 млн гульденов; хотя почти все поглотил венский рынок, Амшель принял векселей на сумму около 22 млн и продал во Франкфурте.

Естественно, эти операции подразумевали явные обязательства перед силами монархической реакции, что вызвало некоторое беспокойство у членов семьи во Франции и Лондоне, где принято было поддерживать Венгрию. Бетти едва ли могла оставаться равнодушной к горьким чувствам, выраженным в провенгерском стихотворении Гейне «Германия в октябре 1849 г.», экземпляр которого он послал ей. Но у Ансельма совсем не было времени для «непростых» провенгерских чувств его английских кузенов; он посоветовал «вашим добрым англичанам [держаться] Ирландии и ее урожая картофеля, а свои доводы придерживать для других целей». Предложение Карла предоставить заем папе римскому также могло расцениваться как оказание поддержки контрреволюции. Для разочарованных революционеров 1848 г., не в последнюю очередь для Маркса, мораль была ясна: «Мы видим, что за каждым тираном стоит еврей, как за каждым папой — иезуит. Поистине прихоти угнетателей были бы эфемерны, возможность войн нереальна, если бы не было армии иезуитов для придушения мыслей и целой кучи евреев для опустошения карманов».

Было бы неверно, однако, следом за многими публицистами прошлого изображать Ротшильдов финансистами реакции. Во-первых, как сообщал Лайонел в августе из Вильдбада, революция сделала прежних либералов более консервативными: «Либеральная партия в Германии очень отличается от либералов в Англии. Все собственники или дельцы за прежний порядок вещей». Главной заботой Джеймса было возобновление нормальной деятельности — как он напоминал лондонским племянникам, он «друг бизнеса» и хочет, «чтобы колеса вращались и дальше». При условии, что в мире сохранится стабильность, его относительно мало интересовали политические составляющие тех режимов, которым он давал взаймы. Например, до того, как подтвердили, что папа восстановится при поддержке Франции, Джеймс выражал желание вести дела с Римской республикой. Более того, в марте 1849 г., когда к нему обратился представитель Римской республики с небольшим вкладом и спросил, будет ли Джеймс «вести их дела», он ответил утвердительно, добавив: «…поскольку я [теперь] республиканец» — ироническое отступление со стороны человека, который в прежние времена называл Римскую республику «проклятой». В конце же июня, когда положение папы было восстановлено, Джеймс сообщил Карлу, что у него нет желания «ухаживать» за Ватиканом по делу. И Адольф не выказывал папе никакого почтения, называя его «Его ханжеским святейшеством со всей его ерундой». Французские же кузены настаивали на том, что условие предоставления любого займа — дарование гражданских прав римским евреям. Ансельм говорил так: «…папа, который когда-то был таким либеральным и который принес Италии столько несчастий из-за своих поспешных реформ, сейчас не только полный реакционер, но, следуя примеру пап в Средние века, нетерпим в высшей степени, мне даже хочется сказать, нечеловечески нетерпим. Если бы папа мог вести дела с любым другим банкирским домом, он бы, скорее всего, порвал с нами, поэтому комплиментов его святейшеству делать не стоит».

Джеймс и Лайонел не горели желанием и помогать Венскому дому в возобновлении его традиционной роли более или менее бесспорного сторонника режима Габсбургов. В декабре оба высказались резко против попыток Соломона поддержать австрийскую валюту, когда их конкуренты получали прибыль, спекулируя на бирже против нее.

Такой политический нейтралитет заметнее всего в случае с Пьемонтом, одним из главных «смутьянов» 1848 г. Как заметил Ансельм, компенсация, которую Пьемонт должен был выплатить Австрии, сулила «прекрасное и безопасное дельце» в виде займа Пьемонту, а также перевод части его дел в Вену. Нат вначале отнесся к замыслу скептически, — как заметила Шарлотта, «самые разумные» члены семьи еще не забыли «полного страхов периода» предыдущего года, — но даже он понимал всю привлекательность подобной операции.

Ну а Джеймс так сильно интересовался Пьемонтом, что Ансельм боялся, что он может создать у туринского правительства впечатление «слишком горячего желания». Ансельм недооценивал способностей Джеймса вести переговоры. Он начал выяснять в правительстве перспективы мирного договора с Австрией, не беря на себя никаких обязательств. Затем он намекнул на сделку с итальянскими банкирами, которые надеялись сами разместить облигации, чтобы исключить конкурентов из Парижа и Вены. В сентябре он лично приехал в Вену и Милан, чтобы предложить аванс в размере 15 млн франков по пьемонтской компенсации австрийскому правительству. Наконец, в Турине ему удалось приобрести контроль над более чем половиной займа Пьемонту в размере 76 млн франков; итальянским банкирам он оставил всего 8 млн, а остальное пустил в открытую подписку.

Так произошло не только потому, что он хотел, чтобы Австрия получила свою компенсацию. Как он заверял молодого и амбициозного финансиста по имени Камилло ди Кавур, ему «очень хочется вести дела с этой страной; он неоднократно повторял, что рассматривает Пьемонт как государство, учрежденное на гораздо более разумном фундаменте, чем Австрия». Кавур, со своей стороны, был потрясен тем, как Джеймс «мистифицировал» министра финансов Пьемонта Нигру. Убежденный, что Пьемонту не следует позволять впадать в зависимость от «этого хитрого старого шакала Ротшильда», Кавур в будущем создаст серьезное препятствие для притязаний Ротшильдов в Италии[140]. Однако пока Джеймс как будто нашел там прочную точку опоры и надеялся, что это, по его выражению, приведет к финансовому «браку» с Италией в целом. Точно так же Франкфуртский дом примерно в то же время пытался сблизиться с такими немецкими государствами, как Вюртемберг и Ганновер (где до ноября 1850 г. у власти оставалось либеральное правительство под руководством Иоганна Штюве), хотя от его услуг там отказались.

Успех Джеймса в Турине положил конец периоду застоя, вызванному революцией, который продолжался больше года. Даже Лайонел и его братья теперь готовы были обдумывать новые операции, хотя они по-прежнему больше интересовались Испанией и Америкой, не затронутыми революцией, чем Центральной Европой. Ртуть, хлопок, золото, табак, даже никарагуанские каналы и африканский арахис казались куда надежнее, чем займы политически нестабильным государствам.

В самом Париже также наблюдалось легкое ослабление во взглядах Ротшильдов. Главный барометр финансовой погоды — курс рентных бумаг — указывает на растущую (хотя и неофициальную) уверенность в президентском режиме в ходе всего 1849 г.: за год после декабря 1848 г. пятипроцентные бумаги выросли с 74 до 93, а с ними — и настроение Ната. Отчасти рост стал отражением сдержанной внешней политики Наполеона. Как заметил Нат, когда только стало известно об отправке экспедиционного корпуса в Рим, «в целом, когда войска начинают двигаться, держатели облигаций пугаются; в данном случае, поскольку речь идет о восстановлении порядка… даже я верю в то, что это возымеет хорошее действие». Кроме того, возвращение финансовой уверенности отражало растущее сознание того, что Луи Наполеон далек от союза с левыми радикалами. Хотя Нат по-прежнему считал его «мелким уродом», на него произвело благоприятное впечатление доказательство социальной реставрации, которое он наблюдал однажды вечером в президентском дворце: «Дамы были нарядно убраны драгоценностями, а когда вызывали кареты, титулов не опускали!» «Если мы сохраним покой, — с надеждой продолжал он, — не будет разницы между республикой и монархией». Оказалось, что его взгляды излишне оптимистичны: в строго финансовых терминах рентные бумаги так и не поднялись до довоенного, дореволюционного уровня при республике, что намекало на продолжающееся сомнение относительно стабильности режима — отсюда неоднократные предупреждения Энтони, что Луи Наполеон пойдет по стопам Луи-Филиппа или что республиканцы станут жертвами бонапартистского переворота. Однако Ротшильдам хватало уверенности для того, чтобы поднять неизбежную тему нового займа самой Франции.

Кроме того, наблюдались первые признаки возрождения железнодорожной мании 1840-х гг. (особенно много надежд внушало назначение Леона Фоше министром общественных работ). В феврале 1849 г. братья Перейра открыли свой самый амбициозный тогдашний проект: железную дорогу, которая должна была связать Париж, Лион и Авиньон; затем она должна была слиться с линией из Авиньона в Марсель (предтеча линии Париж — Лион — Марсель). Целью было возродить систему, на которой основывалась Северная железная дорога, когда государство инвестировало 147 млн франков в первоначальную прокладку линии между Парижем и Лионом и гарантировало компании прибыль в 5 %, а компания вкладывала 240 млн франков в эксплуатацию концессии на 99 лет. На самом деле могло показаться, что Перейры пытались освободиться от Ротшильдов. Для того чтобы собрать деньги для новой компании, они вначале обратились к Делессару, а через него к Бэрингам — первый намек на скорый разрыв. Джеймс прекрасно знал, что происходит, и в мае произвел первый ответный выстрел, вынудив Исаака Перейру выйти из правления Северной железной дороги. Никто не должен был подумать, «что Перейры — то же [самое], что Ротшильд, — говорил он Энтони. — Ты понятия не имеешь, что за мошенники эти людишки. Они всегда пытаются эксплуатировать наше имя». Но «когда ты больше им не нужен, они дают тебе пинок под зад».

Символически возвращая себе пост железнодорожного короля, Джеймс в июне намеренно появился рядом с Наполеоном и Шангарнье, на открытии нового участка Северной железной дороги. В ноябре он постарался пробиться на переговоры о концессии на строительство ветки Париж — Лион — Авиньон. За ужином он упорно заводил с Луи Наполеоном разговоры на эту тему, а после ужина спорил с новым министром финансов Ашилем Фульдом. Однако, с точки зрения братьев Перейра, это могло быть нежелательным напоминанием их союза с «Ротшильдом I». Возникло упорное противодействие их замыслу, который, по мнению одного очевидца, мог привести к «главенству консорциума Перейров — Ротшильдов по всей стране от Марселя до Дюнкерка и от Парижа до Нанта, когда они контролировали бы побережья Средиземного моря, берега Ла-Манша и почти все атлантическое побережье… Они стали бы хозяевами французского перешейка». Для сравнения, более скромное предложение конкурентов, выдвинутое Талабо и Бартолони, которое должно было связать Париж и Лион, казалось не столь монополистическим. Такое же противодействие встретил план братьев Перейра относительно линии, которая должна была связать Париж и Рен на западе. Они надеялись привязать новую линию к своему вокзалу на правом берегу Сены. Само упоминание о том, что он стремится к такой «железнодорожной гегемонии», свидетельствовало о степени выздоровления Ротшильдов. Как выразился Джеймс в письме к Энтони: «Самое главное, хорошо, что люди понимают, что ничто не воплощается в жизнь без нас, и если мы что-то требуем, надо дать Ротшильду все, что он хочет».

Такая самоуверенность лучше чем что бы то ни было свидетельствует о том, что все вернулось на круги своя — кроме, может быть, весьма странной дружбы, которая завязалась у Джеймса в 1849 г. с Александром Герценом. Герцен, один из отцов-основателей русского социализма — именно ему принадлежит фраза «Земля и воля», — уехал из России в Париж в январе 1847 г. и, после короткой поездки в Италию, вернулся в Париж в разгар революции в мае 1848 г. В юности он уже побывал в ссылке за либеральные убеждения, но к тому времени, как он попал в Париж, его взгляды стали ближе к таким революционерам-социалистам, как Михаил Бакунин и Пьер-Жозеф Прудон (автор еще одного известного тогдашнего афоризма: «Собственность — это кража»). Более того, Герцен лично вложил 24 тысячи франков в недолго продержавшийся журнал Прудона «Голос народа» в то время, когда последний сидел в тюрьме. Менее вероятного человека, который мог стать любимым клиентом Ротшильда, трудно себе представить. То, что он все же им стал, проливает свет на политический кругозор Джеймса и, может быть, поддерживает более ранний вывод Гейне о том, что в глубине души он был скорее революционером, чем реакционером.

Хотя Герцен был незаконнорожденным, он унаследовал значительное состояние от своего отца-аристократа, так что не совсем странно то, что Ротшильды оказывали ему мелкие банковские услуги, пока он находился в Италии, и помогли ему инвестировать около 10 тысяч рублей, когда он начал распродавать свое имущество в России. Позже Герцен вспоминал, как он «познакомился с Ротшильдом и предложил ему разменять мне два билета московской сохранной казны. Дела тогда, разумеется, не шли, курс был прескверный; условия его были невыгодны, но я тотчас согласился и имел удовольствие видеть легкую улыбку сожаления на губах Ротшильда — он меня принял за бессчетного prince russe, задолжавшего в Париже, и потому стал называть „monsieur le comte“… По совету Ротшильда я купил себе американских бумаг, несколько французских и небольшой дом на улице Амстердам, занимаемый Гаврской гостиницей».

Однако, когда правительство России попыталось помешать Герцену получить деньги, арестовав костромское имение его матери, понадобилась более специфическая финансовая помощь. По словам самого Герцена, Джеймс согласился принять «билет», выписанный на стоимость залога, и, когда «государь велел остановить капитал по причинам политическим и секретным», «Ротшильд стал сердиться и, ходя по комнате, говорил: „Нет, я с собой шутить не позволю, я сделаю процесс ломбарду, я потребую категорического ответа у министра финансов!“» Несмотря на то что посол России граф Киселев предупреждал Ротшильда о его новом клиенте, Джеймс заступился за Герцена, написав сердитое письмо Гассеру в Санкт-Петербург, в котором угрожал иском и оглаской в прессе.

Зачем он это сделал? Едва ли он питал иллюзии относительно политических взглядов Герцена, потому что Киселев ему представил «очень невыгодное мнение» о нем. Как выразился Герцен, «он, кажется, с этих пор стал догадываться, что я не prince russe». Возможно, ответ заключается в том, что так Джеймс понимал шутку. Герцена поразило, что Джеймс «уже называл меня бароном», и еще больше его поразило, когда он отказался послать его письмо Гассеру, пока Герцен не поднимет ему комиссию за сделку с полпроцента до пяти процентов. Эта «мефистофелевская ирония» имела своей целью испытать Герцена, который отказался уступить больше чем еще на полпроцента:

«Когда через полчаса я входил на лестницу Зимнего дворца финансов в Rue Laffitte, с нее сходил соперник [царя] Николая.

…сказало его величество, милостиво улыбаясь и высочайше протягивая собственную августейшую руку свою, — письмо подписано и послано. Вы увидите, как они повернутся, я им покажу, как со мной шутить.

„Только не за полпроцента“, — подумал я и хотел стать на колени и принести, сверх благодарности, верноподданническую присягу, но ограничился тем, что сказал:

— Если вы совершенно уверены, велите мне открыть кредит хоть на половину всей суммы.

— С удовольствием, — отвечал государь император и проследовал в улицу Лаффита.

Я откланялся…»

Через шесть недель деньги были уплачены. «С тех пор, — вспоминал Герцен, — мы были с Ротшильдом в наилучших отношениях; он любил во мне поле сражения, на котором он побил Николая, я был для него нечто вроде Маренго или Аустерлица, и он несколько раз рассказывал при мне подробности дела, слегка улыбаясь, но великодушно щадя побитого противника». После изгнания Герцена из Парижа при бонапартистском режиме Джеймс продолжал заботиться о его инвестициях в американские и другие облигации (он присутствует в балансовом отчете за 1851 г., когда был должен Парижскому дому 50 тысяч франков) и добивался для него разрешения в тех случаях, когда Герцен желал посетить Париж. Кроме того, он рекомендовал его Лондонскому дому, который и взял на себя ведение его счетов в годы долгой английской ссылки.

Преображение Герцена из мятежника в инвестора, из критика Ротшильда в его клиента во многом символизировало всеевропейскую смену настроения — как и желания Джеймса играть в такую игру с печально известным революционером. Знал ли он, что деньги, которые он передает Герцену, используются для финансирования «Голоса народа»? Если и знал, его это не беспокоило. В 1849 г. революция закончилась, и чем более стремительно и неуклонно шел с тех пор процесс экономического развития, тем менее вероятным было повторение 1848 г. Герцен, со своей стороны, видел в Ротшильдах олицетворение этого сдвига от революционной политики: «Ротшильду… надобно с утра в бюро, чтоб начать капитализацию сотого миллиона; в Бразилии мор, в Италии война, Америка распадается — все идет прекрасно; а тут ему говорят о безответственности человека и об ином распределении богатств — разумеется, он не слушает».

Конечно, впереди лежала новая эпоха — эпоха конфликтов внутри капитализма, а не против него, и между государствами, а не между классами.

Приложения

Приложение 1

Цены и покупательная способность

Естественно, в XIX в. фунт стерлингов стоил значительно больше, чем сейчас, главным образом из-за инфляции, этой вечной черты экономической жизни, начиная с 1950-х гг. Точнее, в 1800 г. фунт стоил примерно в 25 раз больше, чем он стоит в наши дни. Из-за того что в течение XIX в. цены стремились к падению, на самом деле он стоил гораздо больше (примерно в 50 раз), чем в 1900 г. Иными словами, покупательная способность фунта за прошедшее столетие упала примерно на 98 %: по меркам 1900 г. сегодняшний фунт стоит всего лишь два пенни (по десятичной системе).

Чтобы приблизить исторические цены к современному читателю, ученые часто пользуются индексами цен и подсчитывают, какая сумма в XIX в. «соответствует» современным фунтам. Сделать это достаточно просто. Возьмем для примера общее состояние Натана Майера Ротшильда на время его смерти в 1836 г., которое, по моим подсчетам, составляло около 3,5 млн ф. ст. (см. главу 11). Следуя обычной системе, чтобы «конвертировать» эту цифру в фунты 1995 г. с допуском на инфляцию за последние 160 лет, читателю всего лишь нужно умножить цифру на 35,5, получив 124,25 млн ф. ст.

Трудность заключается в том, что при подобных подсчетах не принимаются во внимание резкие перемены в структуре экономики и относительных цен, которые менялись на протяжении двух последних столетий. Стоимость жизни на самом деле довольно бессмысленное понятие, потому что природа жизни — то есть что мы покупаем на деньги — очень изменилась за 200 лет. Как справедливо отмечает биограф Джеймса де Ротшильда, «состояние… — в сущности, возможность покупать столько-то акров земли, нанимать столько-то работников, содержать столько-то резиденций». 150 лет назад труд в Европе стоил гораздо дешевле, чем сейчас (отсюда огромные количества людей, занятых в услужении), а налоги были ничтожными; и наоборот, многое из того, что сейчас считается «необходимым», было тогда дорогой роскошью, если существовало вообще. Рассчитанные на долгое время индексы цен, которые применяют для подобных расчетов, также под вопросом из-за неточности определения (содержания примерной товарной корзины).

Как нам кажется, точнее сравнивать стоимость денег с нынешним валовым внутренним продуктом (ВВП). Преимущество такого метода заключается в том, что он показывает покупательную способность определенной суммы денег — то есть метод дает приблизительное представление о том, сколько годового совокупного производства, выраженного в текущих ценах, можно на это купить. Выраженное в пропорции к ВВП Великобритании (562 млн ф. ст. в 1836 г.) общее состояние Натана на день его смерти было эквивалентно примерно 0,62 %; 0,62 % от ВВП Соединенного Королевства на 1995 г. (605 100 млн ф. ст.) составляет 3 млн 752 тысячи ф. ст. — гораздо более крупная цифра, чем та, которую можно получить путем простого умножения!

Еще одним способом передать значение первоначальной цифры является возможность увязать ее с ВВП на душу населения; у этого способа то преимущество, что он привносит в уравнение изменение численности населения. Таким образом, 3,5 млн ф. ст. Натана следует сравнить с ВВП на душу населения за тот же период, который составлял 22 фунта — таким образом, Натан накопил примерно в 160 тысяч раз больше ВВП на душу населения; та же цифра в 1995 г. с учетом тогдашнего ВВП на душу населения (около 10 тысяч 430 ф. ст.) составляет 1 млн 669 тысяч ф. ст. Становится ясно, что по меркам нашего времени Натана можно назвать миллиардером.

Однако даже такой метод вводит в заблуждение, поскольку не принимает в расчет большее неравенство XIX в. В отсутствие прогрессивного налогообложения и «государства всеобщего благодеяния» (социального обеспечения и пр.) распределение дохода и, в меньшей степени, богатства было куда более неравномерным, чем в наши дни. Очень богатые личности и семьи встречались гораздо реже, чем сегодня, и пропасть, которая отделяла Ротшильдов почти от всех остальных жителей Великобритании, очень широка. Уже в 1911–1913 гг. не менее 87 % всех жителей Англии и Уэльса в возрасте 25 лет и старше — 16 млн человек — владели менее чем 100 фунтами по сравнению с 0,2 % — 32 тысячи человек, — которые владели более чем 25 тысячами ф. ст. Ротшильды оставались на самой вершине этой богатой элиты. В 1915, 1916 и 1917 гг., когда они стремительно начали умирать один за другим, внуки Натана — Натти, Лео и Альфред — оставили 6 млн 494 тысячи ф. ст., то есть почти 0,1 % всего капитала, принадлежавшего всем взрослым жителям Англии и Уэльса. Иными словами, они оставили своим наследникам столько же, сколько и 191 тысяча человек из нижних 87,4 % населения.

Были ли Ротшильды самой богатой семьей в XIX в.? Подсчеты Рубинштейна, связанные с британскими миллионерами, не позволяют назвать точные цифры для состояний, превышающих 1 млн ф. ст. до 1858 г.; однако кажется маловероятным, чтобы остальные 11 человек, названных в период 1810–1856 гг., оставили своим наследникам столько же, сколько Натан. Ближайшим к нему стал банкир Уильям Дж. Денисон, который в 1849 г. оставил наследникам 2,3 млн ф. ст. (в том числе недвижимость на 600 тысяч ф. ст.). Долгое время никто не мог сравниться с Натаном. И лишь в 1857 г. оптовый торговец текстилем, англо-американский банкир Джеймс Моррисон оставил от 4 до 6 млн ф. ст. Натан не только умер богаче, чем фабрикант железных изделий Ричард Крошей и фабриканты текстиля Роберт Пиль и Ричард Аркрайт; он, кроме того, оставил наследникам больше, чем герцог Куинсберри, герцог Сазерленд и герцог Кливленд. Если рассматривать период 1860–1899 гг. в целом, всего 23 человека оставили имения, стоившие 1 млн 800 тысяч ф. ст. или больше, причем четверо из них были Ротшильдами (сыновья Натана Лайонел, Энтони, Нат и Майер). Хотя по отдельности они не считались богатейшими людьми своего времени — Рубинштейн приводит два имения дороже 3 млн ф. ст., — ни одна другая семья не могла сравниться с Ротшильдами размером коллективного богатства. Вместе братья оставили 8,4 млн ф. ст.: если бы Натан, подобно всем миллионерам-аристократам, оставил состояние единственному наследнику, Лайонел, несомненно, стал бы богатейшим человеком в Великобритании. На самом деле богатейшим человеком в мире, скорее всего, был его дядя Джеймс, который, по своей смерти в 1868 г., как сообщалось, оставил своим наследникам около 1,100 млн франков (44 млн ф. ст.), хотя, по другим подсчетам, его состояние составляло около 193 млн франков (7,7 млн ф. ст.)

Начиная с 1900 г. английские Ротшильды перестали составлять исключение среди миллионеров. Натти был богатейшим в своем поколении из английских Ротшильдов (он оставил после себя 2,5 млн ф. ст.); но по крайней мере 46 британских миллионеров в 1900–1939 гг. оставили столько же или больше, чем он. Следует, однако, снова напомнить, что партнеры во Французском и Австрийском домах были значительно богаче своих английских кузенов. В 1905 г. Эдуард, Гюстав и Эдмонд каждый имели личные доли в общей компании Ротшильдов стоимостью в 5,8 млн ф. ст. Альберт, глава Венского дома, обладал пакетом общей стоимостью в 5,9 млн ф. ст. Сюда не входят очень значительные активы за пределами компании. Только 7 миллионеров до 1940 г. из списка Рубинштейна могли сравниться с ними (9, если включить южноафриканских «рэндлордов»). В декабре 1899 г. общий капитал всех домов Ротшильдов составлял 41,4 млн ф. ст., и он был разделен между десятью партнерами. Повторяю, сюда не входят их личные состояния, которые в основном были вложены в коллекции произведений искусства и великолепные объекты недвижимости. Невозможно себе представить, чтобы какая-то другая семья могла с ними сравниться.

Прошло почти сто лет. Таково ли современное положение Ротшильдов? Ответ отрицательный. В наши дни сопоставимой с ними долей мировых богатств не обладает даже королевская семья Саудовской Аравии. Ни один богатейший бизнесмен в мире не может безоговорочно утверждать, что он так же богат в относительном выражении, каким был Натан Ротшильд, когда умер в зените своего богатства. В то время, когда пишутся эти строки, состояние Билла Гейтса (основателя компании «Майкрософт») приблизительно составляет 36,4 млрд долларов (2,17 млрд ф. ст.); он вполне может претендовать на звание богатейшего человека в мире. Если мы сравним его состояние с текущим ВВП США (7487,6 млрд долларов), окажется, что богатство Гейтса равно 0,49 % ВВП США. Эта цифра меньше, чем сопоставимая с ней цифра в 0,62 % ВВП Великобритании Натана в 1836 г., хотя Гейтс стремительно сокращает разрыв. Только если сравнить состояние Гейтса в ВВП США на душу населения (27 730 долларов), он получает преимущество перед Натаном: состояние Гейтса в 1,3 млн раз больше, чем американский ВВП на душу населения, в то время как состояние Натана было всего в 160 тысяч раз больше ВВП Великобритании на душу населения. Однако такая разница, главным образом, отражает громадный рост населения с начала XIX в., что ограничивало рост дохода на душу населения в Америке.

Приложение 2

Биржевые курсы и избранные данные финансовой статистики

Обменные курсы европейских валют в конце XVIII — начале XIX в. различались в зависимости от содержания драгоценных металлов в монетах, поэтому переводить одну валюту в другую не всегда легко. Во Франкфурте чаще всего расчеты проводились в гульденах, хотя иногда цифры давались в пересчете на имперский талер (рейхсталер). Один рейхсталер равнялся приблизительно 1,79–1,89 гульдена. Британский фунт стерлингов был равен 10,2–11,2 гульдена. После возвращения гульдена, к золотому стандарту он укрепился по отношению к гульдену и до конца столетия обменный курс составлял 12 гульденов за фунт (см. табл. А).

Однако простая конвертация гульдена в фунт стерлингов способна ввести в заблуждение, так как при ней не принимается в расчет разница в покупательной способности. Стоимость жизни в целом считалась выше в Англии, особенно в Лондоне, чем в континентальной Европе, но благодаря колонизации и индустриализации в то время некоторые товары (например, изделия из хлопка) становились в Англии намного дешевле. По этой причине я конвертировал гульдены в фунты стерлингов в тексте только там, где сравнение выглядит целесообразным.

Таблица А

Обменный курс фунта стерлингов к франкфуртскому гульдену,1798–1836 гг.

Источник: Переписка Ротшильдов.

Частная компания того типа, которую образовали пять домов Ротшильдов, в период, отмеченный этими цифрами, не была обязана представлять балансовые счета или счета прибылей и убытков. Счета прибылей и убытков для фирмы «Н. М. Ротшильд и сыновья» основаны на сводках (цель их составления неизвестна), первые из которых датируются 1829 г. Счета просты: с одной стороны, перечислены все годовые продажи товаров, ценных бумаг и акций; с другой стороны — все покупки за год и другие расходы; разница записывалась как ежегодная прибыль или убыток. В таблице Б приводятся «итоговые» цифры, а также чистые ассигнования (расходование и новые капиталы) партнеров.

Банки в XIX в. не подводили баланс и не составляли счета прибылей и убытков стандартным способом, поэтому сравнение с другими банками, статистика которых доступна, должно проводиться с крайней осторожностью.

Таблица Б

«Н. М. Ротшильд и сыновья»: счета прибылей и убытков, 1829–1848 гг. (ф. ст.)

Примечания: цифры прибылей и убытков были подсчитаны как разница между общими текущими расходами и общим доходом.

* Не совсем ясно из книг. Например, для 1834 г. цифра счета предприятия для прибыли (приведенная здесь) отличается от цифры, подразумеваемой фактическими счетами; цифра для капитала в конце 1839 г. не согласуется с цифрой прибыли.

Источники: RAL, RfamFD/13F; Rfam FD/13E.

Благодарности

Документы из королевского архива в Виндзорском замке цитируются с любезного разрешения ее величества королевы Елизаветы II. Вначале сэр Ивлин де Ротшильд, председатель совета директоров банка «Н. М. Ротшильд и сыновья» (N. М. Rothschild & Sons), предположил, что написание истории фирмы будет неплохим способом отметить двухсотлетие прибытия в Англию его прапрадеда, Натана Майера Ротшильда; я особенно признателен сэру Ивлину за то, что он открыл для меня архив Ротшильдов. Помимо того, Амшель Ротшильд до своей трагической гибели в 1996 г. проявлял живой интерес к проекту. Лорд Ротшильд, Эдмунд де Ротшильд, Леопольд де Ротшильд, а также барон Дэвид де Ротшильд любезно согласились дать мне интервью. Они и другие, кроме того, взяли на себя труд прочесть рукопись и сделали замечания к значительным частям текста. Я очень признателен Мириам Ротшильд за поправки к первому варианту эпилога и барону Ги де Ротшильду за то, что он просмотрел абзацы, имеющие отношение к недавней истории французского банка и семьи. Я очень благодарен Эмме Ротшильд, которая прочла первый вариант рукописи целиком и внесла свои замечания, из-за чего вынуждена была надолго отвлечься от собственных исследований и трудов. Лайонел де Ротшильд избавил меня от многочисленных мелких ошибок, внимательно прочитав и прокомментировав первый вариант, — моя благодарность кажется весьма малой компенсацией за его тяжелый труд. Кроме того, я хотел бы поблагодарить графа и графиню Роузбери за то, что они предоставили мне доступ к личным документам 5-го графа, а также за их гостеприимство в Далмени.

Неоценимую помощь мне оказали директора и служащие банкирского дома «Н. М. Ротшильд и сыновья». Особенно хотелось бы поблагодарить Тони Чепмена, Расселла Иди, Гранта Манхейма, Бернарда Майерса и Дэвида Салливана, а также Лорну Линдси, Хейзел Мэтьюз и Олега Шейко.

Написание подобной книги в немалой степени зависит от опыта и тяжелого труда архивариусов и библиотекарей. Я очень признателен сотрудникам Архива Ротшильдов: Виктору Грею, Мелани Асии и их помощникам Тамзин Блэк и Мэнди Белл. Они, не жалуясь, мирились с моими беспорядочными методами работы и непредсказуемыми требованиями. Кроме того, я хотел бы поблагодарить их предшественников, Симон Мейс и Энн Эндло. Шилу де Белла-иг, сотрудницу королевского архива в Виндзорском замке, можно назвать образцом безупречной работы, как и Генри Джиллетта и Сару Миллард из Английского банка, а также Робин Харкорт-Уи-льямс из усадьбы Хэтфилд-Хаус. Хотелось бы выразить признательность д-ру М. М. Мухамедьянову и его помощникам в Центре хранения историко-документальных коллекций (ЦХИДК) в Москве. Кроме того, мы с помощниками получили бесценную помощь архивариусов и библиотекарей Англо-еврейского архива при Университете Саутгемптона; Национального архива в Париже; Баварского государственного архива (Мюнхен); библиотеки Бирмингемского университета; Бодлианской библиотеки; Британской библиотеки; библиотеки Кембриджского университета; государственного тайного архива Фонда прусского культурного наследия (Берлин-Далем); Гессенского государственного архива (Марбург); Государственного архива палаты лордов; Института государственной истории (Франкфурт); Еврейского музея (Франкфурт); Института Лео Бека (Нью-Йорк); Национальной библиотеки Шотландии; библиотеки Родс-Хаус (Оксфорд); архива газеты «Таймс»; а также государственного архива Тюрингии (Веймар).

Лорд Вейденфелд выступил в роли «свата», предположив, что мне, возможно, захочется написать такую книгу; за это и многие другие подсказки я навсегда в долгу перед ним. Кроме того, я многим обязан Энтони Читему из «Ориона», который стал моим инвестором и лишь поощрял меня, когда прошли все предельные сроки, а рукопись оказалась гораздо больше оговоренного объема. Ион Труин был и остается превосходным редактором; то же самое относится к Питеру Джеймсу, который вычитывал рукопись. Кроме того, хочу поблагодарить Рейчел Лейшон, Фрэнсиса Готто и Карла Стотта за их вклад в общее дело.

Мои агенты, Джилл Кольридж, а затем Джорджина Кейпел, помогали мне ценными советами и вели переговоры так настойчиво, что автору не оставалось желать ничего лучшего.

Эту книгу невозможно было бы написать за пять лет — более того, ее вообще невозможно было бы написать — без огромной помощи в предварительных исследованиях. Должен особо упомянуть Мордекая Закера, чья уникальная способность расшифровывать древнееврейский шрифт, которым писали первое и второе поколения Ротшильдов, стала необходимым условием, без которого я бы не справился. Благодаря переводам, над которыми он трудился задолго до моего появления, и благодаря его записанным на диктофон текстам на так называемом «юдендойч» Мордекай стал моими глазами. Без него я не смог бы прочесть самые важные документы, на которых основывается эта книга. Я бы не справился и с перепиской французских Ротшильдов без неоценимой помощи Абигейл Грин, которая, помимо всего прочего, искала для меня упоминания Ротшильдов в литературе. Эдвард Липмен оказал мне огромную помощь с финансовыми вопросами; а Райнер Лидтке поделился весьма важными сведениями из истории евреев. Гарри Сикингс и Глен О’Хара корпели над статистическими данными XIX в. Эндрю Веркер кропотливо подбирал разрозненную политическую переписку Натти Ротшильда. Кроме того, хочу поблагодарить Кэтрин Астилл, Элизабет Эмерсон, Бернхарда Фульда, Тобиаса Джонса и Сюзанну Николас.

Окончательный текст многим обязан критическим замечаниям других историков, сделанным по черновикам. Дэвид Лэндис действовал от имени семьи как своего рода редактор и научный руководитель. Редкая привилегия — когда твой труд столь внимательно читает один из признанных экспертов в современной истории экономики. Должен поблагодарить и другого мастера в данной области, Барри Саппла, за то, что он нашел время прочесть черновик, а также моего старого друга Джонатана Стейнберга, который великодушно читал целые главы в очень непростое для него время. Фриц Бакхаус и Хельга Крон из Еврейского музея во Франкфурте поделились со мной бесценными материалами, которые они собирали к своей замечательной выставке; от всего сердца благодарю их, а также их помощника Райнера Шлотта. Мой труд читали многие, и многие вносили замечания по отдельным главам: Роберт Эванс, Джерри Фелдман, Джон Григг, лорд Дженкинс Хиллхед, Райнер Лидтке, Рейнхард Лир, Вольфганг Моммзен, Сюзанна Моррис, Обри Ньюмен, сэр Джон Пламб, Хартмут Погге фон Штрандманн и Эндрю Робертс. Я признателен им всем за труд, а также благодарю всех, кто присылал свои замечания после моих выступлений на конференциях и семинарах, посвященных истории Ротшильдов. Кроме того, хотел бы поблагодарить Амоса Элона за поистине товарищеское отношение в Москве.

Ректор и ученые Колледжа Иисуса (Оксфорд), а также другие сотрудники факультета современной истории Оксфорда терпели мое отсутствие и рассеянность целых пять лет, которые заняло написание этой книги. Особенно я признателен моей коллеге Фелисити Хил, которой часто приходилось одной нести ту ношу, которую мы с ней должны были разделять, а также Дафне Клиффорд, Дону Фаулеру и Патрику Макгиннесу. Опосредованно мне помогали и другие сотрудники колледжа; надеюсь, другие простят, если я выделю Вивьен Бауер и Роберта Хейнса, которые регулярно шли мне навстречу не только из чувства долга. Кроме того, хочу поблагодарить Дорис Клифтон с факультета современных языков. Не могу умолчать и о помощи незаменимой Аманды Холл.

И наконец, я благодарю Сьюзен, Феликса и Фрейю, для которых была написана эта книга и которым она посвящена.

Примечание: об «авторизованном» издании

Со всей ответственностью заявляю, что те члены семьи Ротшильд, которые читали части первых вариантов рукописи, не выступали в роли цензоров. С самого начала было официально решено, что я имею право неограниченно цитировать любые материалы из архива Ротшильдов в Лондоне до марта 1915 г. (времени смерти 1-го лорда Ротшильда), а также, разумеется, из любых других архивов и частных коллекций документов, если получу на то разрешение от их хранителей. Кроме того, было решено, что представители фирмы «Н. М. Ротшильд и сыновья» имеют право делать замечания касательно рукописи. Данное соглашение на практике сработало гораздо лучше, чем я смел надеяться. Во избежание сомнений с самого начала я старался писать, насколько возможно, в соответствии с принципом Л. фон Ранке, стараясь передать, «как все было на самом деле». Замечания, присланные членами семьи Ротшильд, лишь помогли мне в этом начинании. Их стремление к исторической точности произвело на меня глубокое впечатление. И если конечный результат не достиг идеала фон Ранке, надеюсь, так произошло только потому, что одни важные документы не удалось прочесть из-за нехватки времени, другие документы не сохранились или их попросту не существовало. Разумеется, ошибки — целиком и полностью моя вина.

Нил Фергюсон

Примечания

1

А. П. Чехов. Скрипка Ротшильда. Рассказ рекомендуется тем читателям, которые хотят представить, как жило подавляющее большинство европейцев XIX в.: в отличие от Ротшильдов в ужасной бедности.

2

Сюжет построен на том, что братья собираются в старом доме на Юденгассе в 1822 г., и Соломон безуспешно пытается выдать свою единственную дочь (которую неверно назвали Шарлоттой) за дворянина («герцога Таунуса»). Однако она влюбляется в Джеймса.

3

Для ясности я считаю Майера Амшеля и его жену первым поколением, его сыновей (и дочерей) вторым и т. д. См. Родословное древо.

4

Противником сохранения документов в библиотеке барона Карла фон Ротшильда во Франкфурте был Альфонс, сын Джеймса. Кроме того, он настоял на уничтожении документов, относящихся к выплате французских репараций в 1815 г., из опасений, что однажды ими могут воспользоваться, чтобы поставить под сомнение патриотизм его отца.

5

Французские документы были возвращены семье и находятся в архиве Ротшильдов в Лондоне. Есть надежда, что со временем также будут возвращены и австрийские документы.

6

Франкфурт был одним из 51 автономного города в составе Священной Римской империи (включавшей в себя 94 короля и принца, 103 князя и 41 прелата).

7

Закон был немного ослаблен в 1790 г., хотя евреям разрешили выходить лишь на променад.

8

Необходимо сделать замечание о произношении имени Майера Амшеля. На надгробном камне его имя вырезано древнееврейскими буквами как «Моше Меир, сын Аншеля, называвшийся Мейером Амшелем Ротшильдом». Три его ранних биографа употребляли написание «Мейер». Однако, в ходе своей жизни, он сам отдавал предпочтение варианту «Майер». Потомки, названные в его честь, также предпочитали такое произношение. Простоты ради во всей книге я называю его «Майером».

9

К 1785 г. коллекция принца была довольно обширна — каталог, составленный его библиотекарем Вегенером, занял 12 томов. Можно вспомнить апокрифическую историю, по которой Майера Амшеля изначально представил Вильгельму некий генерал по фамилии Эсторфф, а также вымысел о том, что Майер Амшель поразил принца искусством игры в шахматы (как считается, Вильгельм сказал фон Эсторффу: «Вы рекомендовали мне не дурака»).

10

Майеру Амшелю не пришлось одновременно выплачивать разницу между долей в доме «У грелки» и ценой дома «У зеленого щита». Покупка оформлялась в два приема, в декабре 1783 г. и в ноябре 1785 г. В каждом случае, по обычаю, вперед платилась треть суммы, а остальное делилось на 6–8 взносов, которые надо было делать через полгода.

11

До 1944 г. дом сохранялся более или менее в том виде, в каком его знал Майер Амшель. После смерти его вдовы дом постепенно ветшал. Его ждала судьба остальных строений на Юденгассе — срочный выкуп и снос. Он уцелел лишь благодаря решению семьи в 1880-е гг. сохранить его как памятник истории. Вместе с соседним домом, носившим название «У золотой арки» (с которым общим был не только погреб, но и крыша), дом «У зеленого щита» был полностью восстановлен и открыт для посещения. Кроме того, в нем размещались два благотворительных фонда Ротшильдов.

12

Имена детей Майера Амшеля (представителей второго поколения) претерпели противоречивый процесс трансформации в зависимости от национальной среды, в которой оказывались его сыновья. Так, Амшеля чаще называли Ансельмом, Саломона — Саламоном или даже Соломоном, Кальман после 1812 г. почти всегда называется Карлом, а Якоб, переехав в Париж, превратился в Джеймса. Во многих семейных частных письмах сестры и жены называются своими еврейско-немецкими именами, обычно в уменьшительной форме, хотя Еттхен стала «тетей Генриеттой» после того, как вышла замуж за англичанина. Ради простоты в книге приводятся те имена, которые встречаются чаще всего: Амшель, Соломон, Натан, Карл и Джеймс.

13

К счастью, никто не был убит, поскольку все население (в том числе и Ротшильды) бежало. К сожалению, как писала мать Гете своему сыну, это означало, что «когда пожар занялся, никто не мог войти в запертые дома, и не было евреев, чтобы погасить пламя».

14

Официально евреи не имели права пользоваться привилегиями лондонского Сити, хотя это ограничение на практике не препятствовало им вести там дела.

15

Типичный заказ представлял собой поручение «от господ Зихеля и Хильдесхайма, Франкфурт, для немедленной отправки, чтобы большая часть прибыла в авг., оставшаяся часть в сент., фирме „Вертхаймер и Кº“, Гамбург, с выплатой ¾ общей суммы, как только товар прибудет в Гамбург, оставшейся ¼ по прибытии товара во Франкфурт, векселя на Лондон на 2½ мес. без дисконта. Страхование осуществляется Н. М. Ротшильдом: 30⅓ шт. бархата… 54⅓ шт. вельвета… 30⅓ шт. синего бархата… 221⅓ шт. синего вельвета… 21⅓ шт. простого вельвета… 42⅓ шт. узорного вельвета… 42⅓ шт. простой плотной ткани… 33⅓ шт. плетеной тесьмы… 12⅓ шт. синей узорчатой плотной ткани новейших узоров… 30⅓ шт. белой стеганой ткани и сатина в полоску… 69⅓ шт. плотной ткани с рисунком… 24⅓ шт. желтой плотной ткани с рисунком новейших образцов… 24¼ шт. лондонской клетчатой ткани, новейших образцов и хорошего качества; 40 шт. бумазеи, в клетку и в полоску; 4 шт. тулинетта новой моды; 27⅓ шт. плотной ткани с рисунком по образцу».

16

Из письма Натана фирме «Соломон Соломоне» от 21 декабря 1800 г.: «Вспоминайте [меня] каждый день, когда будете пить его; вы найдете, что оно очень хорошо и дешево. М-р Харман дает страховку на 1 проц. ниже, чем вы».

17

После начала войны Натану пришлось спешно обновить свой паспорт, чтобы никто не поставил под сомнение его право жительства в Англии.

18

Более того, Натан снова обжегся с неудачной поставкой товаров в Россию — судя по всему, его товары захватили солдаты наполеоновской армии.

19

В то время по адресу, ставшему впоследствии знаменитым, находился трехэтажный дом (в ряду пяти таких же) в процветающем деловом квартале. Соседями Натана были хирург и страховой брокер.

20

Из-за того что в периоды между ярмарками, проводившимися в Гессене раз в два года, наличные были в дефиците, если бы английские векселя выставляли на аукцион за наличные, это понижало бы их цену. Именно поэтому брокеры покупали их в кредит, расплачиваясь с военным казначейством позднее, когда рынки становились более ликвидными.

21

В дополнение к установленным пошлинам и выплате 400 талеров на строительство церкви в Нойштадте Майер Амшель предложил заплатить еврейской общине такую же сумму, какую заплатил богатейший еврей в Касселе, главный поставщик двора Мозес Йозеф Бюдинг. Однако община потребовала, чтобы он переехал в Кассель на постоянное жительство. В конце концов вид на жительство, выписанный на имя Майера Амшеля, так и не пригодился, и после 1809 г. Ротшильды перестали выплачивать взносы в кассельскую общину. Это привело к продолжительному судебному разбирательству в период 1815–1829 гг. Разногласия были разрешены только после того, как Амшель согласился выплатить общине штраф в размере 2500 талеров.

22

Приближенные Вильгельма (служащие) все больше склонялись к приобретению неименных облигаций, так как с юридической точки зрения они считались более надежными, чем ссуды, выданные частным лицам; дополнительная гарантия виделась в том, что купивший такие облигации был одним из многих инвесторов; они были ликвиднее других форм ссуд. Кроме того, такие облигации были сравнительно анонимной формой инвестиций, что не позволяло посторонним судить об общем размере состояния курфюрста.

23

В то время брат Вильгельма был датским наместником Шлезвиг-Гольштейна, и вначале Вильгельм бежал в его замок Готторп. В апреле 1807 г. он переехал в скромный дом в Итцехо.

24

Необходимость бежать второй раз возникла, когда Дания заключила союз с Францией после захвата британцами датского флота.

25

В 1812 г. долги принцев были реструктурированы; после включения в них недоимочных процентов общая сумма составила 225 361 фунт, из чего принц Уэльский был должен 140 тысяч ф. ст., герцог Йоркский — 66 667 ф. ст., а герцог Кларенс — 20 тысяч ф. ст.

26

Натан предпринял первую пробную вылазку на рынок первоклассных ценных бумаг в июне 1803 г.

27

В одном случае капитан корабля, которому поручили перевезти бумаги, выбросил их за борт, когда его корабль обыскивали. Весной 1812 г. Джеймсу приказали получить в Лондоне пять свидетельств о праве собственности на 189 550 ф. ст. После этого он встретился в Дюнкерке с Карлом, и они вместе отправились в Париж, откуда Карл проследовал в Прагу. Курфюрст получил свидетельства только 20 мая. В конце 1812 г. Соломон взял еще одно свидетельство на 250 тысяч фунтов.

28

Общие активы компании составляли свыше 970 тысяч гульденов, 70 тысяч из которых были облигации различного вида, а 110 тысяч — другие ценные бумаги, в том числе заем, выданный сыну Вильгельма, в размере 10 тысяч гульденов, и вексель на принца Георга — принца-регента — на 127 784 гульдена.

29

Практически все 190 тысяч гульденов (за вычетом сумм, отложенных на подарки к свадьбам Карла и Джеймса) перешли, однако, его жене и дочерям.

30

Если верить легенде, школу Майер Амшель задумал, когда услышал, как бедный еврейский мальчик поет на улице в Марбурге: он убедил Гайзенхаймера принять его первым учеником в новую школу.

31

В XVIII в. гинея была главной золотой монетой, имевшей хождение в Великобритании, хотя денежным стандартом считался серебряный шиллинг (66 таких шиллингов чеканились из тройского фунта серебра). В 1717 г. цена монетного двора была установлена по курсу 21 шиллинг = 1 гинее. Однако в то время монетный двор перешел к новым монетам, фунту стерлингов (= 20 шиллингов), и Ньютон установил цену на золото в размере 3 фунтов 17 шиллингов 10 ½ пенса. Такая мера оказалась первым шагом к золотому стандарту: в 1774 г. серебро было фактически вытеснено, так как перестало считаться законным платежным средством для сумм, превышающих 25 ф. ст.

32

Операцию поручили Бетманам, очевидно, на худших условиях, чем ранее предлагали Ротшильды, что подтверждает устоявшееся предпочтение, какое оказывали в Вене признанным банкам.

33

Именно после этого оживления на рынке повысился размер прибыли в операциях по переводу субсидий Пруссии — с 0 до приличных 3 %.

34

Позже Херрис утверждал, что общая сумма, переведенная «одним пользующимся доверия посредником» в 1814 и 1815 гг., составляла 18 млн ф. ст.

35

Сводка, которую получил Натан, не сохранилась, хотя есть письмо с подтверждением известия из голландского источника, который находился всего в шести милях от поля боя.

36

Что характерно, Натан, который собирался разместить этих векселей на 3 млн ф. ст., обвинял Карла в том, что амстердамский рынок не испытывает к ним интереса.

37

Натан пришел в ярость, услышав, что Джеймс упал с лошади и получил травму; по его мнению, верховая езда была признаком дилетантизма.

38

Перевод Т. Гнедич.

39

Из 700 млн франков около 138 млн необходимо было потратить на воссоздание стратегических крепостей вокруг французских границ. Каждая из великих держав должна была получить от 100 до 139 млн франков в возмещение расходов на Сто дней; меньшие суммы предназначались другим членам антифранцузской коалиции. Вдобавок Франции пришлось выплатить значительные суммы частным истцам; после продолжительных судебных споров цифра общих выплат составила 240 млн франков. Кроме того, по Второму Парижскому мирному договору Франция возвращалась в границы 1790 г., а не 1792 г., которые были предусмотрены по Первому Парижскому мирному договору 1814 г. Следует отметить, что Франция ранее также потребовала возмещения убытков от Нидерландов, Австрии, Пруссии и Португалии, но суммы, о которых шла речь, были куда меньше.

40

Примерно в то время Джеймс предложил Дальбергу инвестировать 20 тысяч ф. ст. в британские ценные бумаги. Вскоре Джеймс и Соломон пригласили Дальберга к участию в мелкой спекуляции французскими ценными бумагами.

41

Амстердамский банк «Хоуп и К°» был основан в 1760-е гг. уроженцем Бостона Генри Хоупом и уроженцем Корнуолла Джоном Уильямсом. Вынужденный почти прекратить операции после французской оккупации Голландии, он впоследствии перешел под управление банка братьев Бэринг. Лабушер был служащим Хоупа, который женился на дочери Бэринга, и позже стал партнером Хоупа.

42

Адольф д’Эйхталь был внуком придворного банкира Баварии Арона Элиаса Зелигмана; он поменял веру и имя и переехал в Париж с сыном Луи.

43

Именно в то время еврейская община Касселя подала на Амшеля в суд за якобы неуплату пошлины за проживание.

44

Бэринг уже согласился выплатить союзникам авансом 165 млн франков в обмен на ценные бумаги на 246 млн по курсу 67; трудность заключалась в решении союзников в Ахене принять окончательную выплату 100 млн франков в виде ценных бумаг на 132 млн, которые Бэринг опрометчиво согласился купить по наивысшему курсу в 74.

45

В 1819 г. золото стоило 4 фунта и 6 пенсов, хотя сторонники золотого стандарта ориентировались на довоенные 3 фунта 17 шиллингов и У_2 пенса.

46

По окончательным условиям выпускались облигации пятипроцентного займа на общую сумму 5 млн ф. ст. Они должны были быть выпущены тремя сериями, и цена поднималась от 70 (2,5 млн фунтов) до 72,5 (1,25 млн фунтов), а затем до 75 (1,25 млн фунтов). Облигации на 1 млн ф. ст. из первой серии, по предложению Ротера, забирало правительство Пруссии. Выплаты по ним следовало произвести через 25 лет. Официально, как пишет Эренберг, никакой дополнительной комиссии не было; на деле Натан получал свои 4 %, хотя это «хранилось в тайне», чтобы избежать нападок из Берлина. В дополнение Ротшильды оставляли по меньшей мере на 1,5 млн фунтов облигаций у себя, получив большую прибыль в сентябре, когда котировки достигли пика в 83. Это объясняет, почему братья писали Ротеру такие признательные письма после подписания контракта: Соломон уверял его, что они с Натаном — его «самые искренние, вечные и верные друзья»; маловероятно, что он выражал бы такие чувства, если бы его вынудили отказаться от комиссионных.

47

У Ротшильдов не было трудностей в размещении большей части займа в крупных парижских и франкфуртских банках, хотя они были не такими щедрыми к своим конкурентам в Берлине. В сентябре 1818 г. облигации вначале выросли до 83, затем упали до 73,5 до конца 1819 г., а затем снова стали устойчиво расти. Слухи о новом займе в 1820 г., похоже, подсказали Ротшильдам продать свои пакеты, однако слухи оказались необоснованными. Более того, в 1824 г. облигации выросли до номинала (то есть 100).

48

Исаак Арнштайн и Бернгард Эскелес были потомками Самсона Вертхаймера, придворного банкира Карла VI. Сын Арнштайна, Натан, женился на Фанни Итциг, известной своим венским салоном.

49

В конечном счете австрийцам вернули в общей сложности 300 тысяч дукатов.

50

Трудность была в том, что ни ее сын от Наполеона, герцог Рейхштадтский, ни двое ее детей от второго мужа, графа фон Нейпперга, не имели права наследовать ее итальянские владения, которые после ее смерти переходили к герцогу Лукке.

51

Вначале Соломон предложил гарантировать заем в 42,8 млн гульденов по фактической цене всего в 67. Получив отказ, он предложил заем на меньшую сумму, всего на 12 млн гульденов, предложив заплатить «на 1,5 процента больше за оговоренную сумму, чем предлагает любой другой банк». Такую же тактику он применил, когда заем был выставлен на тендер: теперь Соломон вызвался дать на 0,5 процента больше наивысшей предложенной ставки. Австрийское правительство благоразумно выжидало, и в апреле 1823 г. сумело добиться значительно более выгодных для себя условий со стороны консорциума, возглавляемого Ротшильдами: заем в 36 млн гульденов был размещен с андеррайтингом в 82.

52

Меттерних подозревал, что эту инициативу поддерживает правительство Франции — по крайней мере, та его часть, которая выступала против интервенции. Однако британские обозреватели считали, что у Ротшильдов имеются собственные причины для «миролюбия».

53

Как министр финансов, а затем премьер-министр, Виллель преуспел в наведении порядка во французской финансовой системе, однако другие «ультрас», считавшие себя не такими «расчетливыми» (например, Шатобриан), его не любили.

54

Знаменательно, что ни один Ротшильд в Мадрид не поехал; вести переговоры доверили агентам, сначала Белину, а затем Реневье.

55

В 1807 г., после французского вторжения, португалький кронпринц Жуан уехал в Бразилию. В 1812 г., когда французов выгнали из Португалии, Жуан отказался покидать Бразилию и восхвалял ее «за достоинство, величие и подлинность королевской власти», равные Португалии в период после 1816 г., когда умерла его мать. Через шесть лет, когда Жуан VI вернулся в Португалию, его сын Педру стал бразильским императором и сохранил титул даже после августа 1825 г., когда была признана независимость Бразилии. В следующем году, после смерти Жуана, Педру, в свою очередь, передал португальский престол своей дочери Марии, хотя такое решение оспаривалось братом Педру, Мигелом.

56

Проще говоря, план, разработанный Натаном, заключался в том, чтобы Ротшильды, Бэринги и Лаффитт вместе провели конвертацию в обмен на экономию в первый год, которая получалась из этой операции (28 млн франков). Чтобы повысить привлекательность конвертации, Натан настоял, чтобы Банк Франции установил ставку дисконта в 3 %.

57

См., например, письмо Джеймса из Парижа Натану в Лондон от 25 января 1825 г.: «Министр сегодня сказал мне: „Месье Ротшильд, у вас репутация человека, который продает большое количество рентных бумаг“. Поэтому я должен соблюдать осторожность, чтобы не настраивать против себя правительство. Однако я думаю, что в понедельник или вторник, когда король должен произнести речь, я сумею продать [рентные] бумаги по более высокому курсу, чем сегодня, и выгадаю на этом, так как не предвижу значительного роста».

58

На самом деле Натан вмешался, чтобы поддержать рентные бумаги после отклонения закона о конвертации, который поднял волну продаж в Париже и Лондоне.

59

Из 26 зарубежных государственных займов на общую сумму 52,4 млн ф. ст., которые были выпущены в 1823–1826 гг., 16 не погашались в течение нескольких лет.

60

Удивительно! В то время Ротшильды еще боялись, что векселя, индоссированные ими, могли не принять.

61

См. ил. 10.7. Ее название на немецком представляет собой каламбур: буквально Musterreiter значит не только «Образцовый рыцарь», но также и «Рыцарь с образцами» (товаров).

62

См. ил. 7.1.

63

Происхождение крика «хеп» объясняют по-разному: как акроним фразы Hierosolyma est perdita («Иерусалим пал»), как подражание блеянию козлов, что содержит намек на еврейские традиционные бороды. Такая же неблагоприятная реакция на эмансипацию евреев наблюдалась во многих немецких городах.

64

Позже Маколей повторил эти стихи в письме сестре:

…О таинственной парочке,

Хозяевах нашей судьбы, враче и еврее,

Если вашими заботами наглый клерк [Херрис]

Меняет тесный переулок на просторный парк,

…А вы, великая парочка, что рыщете в тенях Виндзора,

фавн и дриада рощи сознания,

Все, все вдохновляете меня; ибо пою я

о враче, о еврее, о маркизе и короле…

Но черный ручей… все течет,

Распространяя зловоние, как имя Херриса.

65

Заем был предназначен единственно для того, чтобы Бразилия получила возможность выплачивать проценты по уже существующему долгу. Джеймс «довольно откровенно признавал, что через два года эти люди ничего не заплатят»; но в ближайшей перспективе такой шаг повысил цену на бразильские облигации.

66

Очевидно, долг так и не был возвращен, поэтому драгоценности остались у Натана.

67

На самом деле Амшель угостил его роскошным обедом, на который также были приглашены ведущие фигуры франкфуртского дипломатического корпуса. В «Аугсбургер цайтунг» сообщалось, что «лестница, ведущая в банкетный зал, была устлана красным ковром и украшена венками из цветов и растений… На обеде присутствовали несколько самых выдающихся посланников Германского союза, а также иностранных министров. Гости наслаждались обедом, на который не пожалели расходов».

68

Из восьми купцов немецко-еврейского происхождения в Манчестере в 1806 г. только Натан сохранил принадлежность к своей вере.

69

В 1844 г. Нату пришлось «съесть кошерный обед», вследствие чего его очень тошнило. Он писал: «Придется выкурить гаванскую сигару за 14 су, чтобы облегчить желудок».

70

Вильгельм посещал синагогу дважды в день, а по вечерам изучал Талмуд.

71

Еще в одном распространенном анекдоте Ротшильд жалуется на уловки попрошаек, однако в ответ слышит: «Ты что, учишь меня попрошайничать?» Еще в одном попрошайка считает регулярную милостыню своего родственника наследственной собственностью. Иногда попрошайку ловят с поличным: он утверждает, что играет на фаготе, но у Ротшильда в буфете находится фагот, и он просит его сыграть; или он видит, как дочери Ротшильда играют дуэтом, и решает не беспокоить их попрошайничеством: барон явно переживает трудные времена, раз им приходится делить пианино.

72

«Такой маленький — а уже Ротшильд», — говорит один нищий другому, когда мимо них провозят ребенка в роскошной коляске или карете. Глядя на пышное надгробие Ротшильда, нищий восхищается: «Да, умеют они жить!» Анекдотов в таком духе великое множество.

73

Важной составляющей «еврейского вопроса», как его подчеркивали Ротшильды, было то, что еврейская община заплатила за свои права, чтобы на эти средства были выпущены облигации. Таким образом, отмена соглашения 1811 г. влекла за собой возмещение ущерба.

74

Экономические ограничения продлевали срок ученичества евреев и запрещали евреям торговать продуктами питания и дровами.

75

Монтефиоре к тому времени уже удалился от дел и занимался благотворительностью и делами еврейской общины.

76

Судя по нескольким сохранившимся письмам Каролины Соломону, больше всего она досадовала из-за его готовности угодить Натану и остальным. Всю свою любовь она сосредоточила на сыне Ансельме; возможно, это объясняет относительно холодные отношения, которые сложились у Ансельма с отцом.

77

Предполагалось, что Ханна будет присутствовать при рождении своего первого внука; но ее неудержимо влекло к колебаниям курса на бирже, вызванным революцией. Однако, несмотря на ряд «спекуляций», ей не повезло. Как она написала мужу: «Как видишь, я вернулась, не слишком много заработав». Через три года ее сын в письме выражал надежду, что она «отлично сыграла на повышение» во время «громадного скачка всех бумаг».

78

В 1836 г. Бетти сказала гостю, восхищенному ее домом: «Если бы вы видели отель Соломона Ротшильда (который находится по соседству), вы бы решили, что наш дом — просто конюшня, пристроенная к нему».

79

Любопытно, что страсть Ротшильдов к лошадям, судя по всему, началась с жен братьев. За исключением Джеймса, братья относились к лошадям исключительно как к средству передвижения из пункта А в пункт Б.

Они пришли в замешательство, когда Джеймс начал ездить верхом ради удовольствия.

80

На гербе Соломон сначала просил изобразить следующее: «В первой четверти — орел, дополненный по правую руку красным цветом; во второй четверти — на красном фоне леопард с поднятой правой передней лапой и смотрящий вправо; в третьей четверти — лев, стоящий на задних лапах; в четвертой четверти на бирюзовом поле рука, держащая пять стрел. В центре щита — красное поле. Справа изображение борзой, символа верности; слева изображение аиста, символа набожности и довольства». Щит, по мысли Соломона, увенчивался семиконечной короной и львом, стоящим на задних лапах. В Венском геральдическом обществе его замысел изменили. В последнем варианте на гербе оставили только орла и руку, держащую четыре стрелы; слева и справа изображений животных не было, а поле увенчивалось шлемом, трехглавой короной и еще одним орлом. Слегка отличался от него вариант, зарегистрированный Натаном в 1818 г.; герб состоял из «на бирюзовом поле льва, стоящего на задних лапах, обращенного анфас, держащего в правой передней лапе пять стрел остриями вниз; а навершие на венке цветов короны на червленом поле лев, отороченный горностаем, держащий между лапами пять стрел, как на центральном поле герба». Девиз Concordia, integritas, industria («Согласие, единство, усердие») был добавлен позже.

81

В «Луккских банях» описан бал у Соломона: «Такие звезды и ордена! Орден Сокола, орден Золотого руна, орден Льва, орден Орла — уверяю вас, был даже ребенок, совсем крошка, который носил орден Слона». Когда Маколей ужинал с «этим евреем» (то есть с Натаном), он «не видел ни одного пэра, ни одной звезды, разве что иностранный орден или два, которые я в целом считаю поводом заглянуть в свои карманы».

82

Стоит отметить, что внук Натана опустил префикс «де», когда получил титул пэра Великобритании, и его примеру последовали его потомки; поэтому сегодня среди представителей семьи есть как просто «Ротшильды», так и «де Ротшильды».

83

Натану также дарили картины его высокопоставленные клиенты. Так, князь Пюклер видел у него портреты Франциска I Австрийского, Фредерика Вильгельма III Прусского, Виллема I, короля Голландии, Жуана VI, короля Португалии, и российской императрицы Александры.

84

Картину «Семья У. Н. [так!] Ротшильда, генерального консула его величества императора Австрии при британском дворе» заказали в честь назначения Натана генеральным консулом Австрии. Хобдею заплатили за работу 1000 фунтов, а картина в 1821 г. выставлялась в Королевской академии живописи, а затем какое-то время висела в австрийском консульстве. Впоследствии ее перевезли в Ганнерсбери. Теперь ее можно видеть в главном зале банка «Н. М. Ротшильд и сыновья» в Нью-Корте.

85

Посетив Оксфорд в 1841 г., Ханна также нашла тамошнюю атмосферу менее терпимой: «Там слишком ортодоксально и хорошо себя чувствовать могут лишь протестанты… Во всех номерах отеля, в котором мы остановились, разложены Библии и другие религиозные книги… правда, обитатели вежливы и предупредительны».

86

Социалист-утопист Оуэн был знаком с Ротшильдами по крайней мере с 1818 г.

87

О горе родимой земли, о своих

Долгах и невзгодах подумай.

Во Франкфурте я короную тебя,

И Ротшильд значительной суммой

Тебя, как других государей, ссудит…

(Перевод П. И. Вейнберга)

88

Как позже заметил Джеймс, «в отношении Полиньяка меня еще за полгода предупреждали несколько человек. Однако я ничему не хотел верить. У меня было чутье».

89

Тревиль. Мемуары. Т. 1. С. 279: «Был на балу у Эстерхази; говорил со старым Ротшильдом, который был там с женой и маленьким еврейским денди — своим сыном. Он… предложил показать мне письмо, написанное его братом, и обещал предоставить мне любые сведения, какие я пожелаю; пожал мне руку и выглядел очень довольным».

90

Стендаль. Люсьен Левен. Кроме того, Левен не возражал против того, чтобы его сын вышел из семейной фирмы и сделал карьеру в армии или в политике, — ничего подобного Джеймс бы ни за что не потерпел.

91

Ханна (Париж) — Натану (Лондон), 24 августа 1830 г.: «Ты должен смотреть на это хладнокровно, милый Ротшильд. Все пройдет. Соломону и Джеймсу, как ты без труда догадываешься, не нравится падение, но они очень хладнокровны и не напуганы. Наше внимание настолько поглощено ценными бумагами, что ни о чем другом я не могу и думать».

92

По словам Лайонела, Оттингер выразился буквально так: «Доверие к нам уже не настолько высоко, и за последние полгода мы сильно упали в глазах общественного мнения; мы не найдем стольких последователей, если пожелаем разместить займы».

93

«Таймс», 4 августа 1836 г.: «Тот контракт был более вредоносным по своим пропорциям для подписчиков, чем для него, так как большая часть была распределена среди них, что в свое время послужило поводом для серьезных упреков в его адрес: в конце концов, он бросил своих друзей в очень трудном положении. Но на все обвинения он отвечал, что всегда был сторонником либерализма в отношениях с подписчиками при распределении пакетов… и что последовавшая революция, из-за которой операция оказалась столь невыгодной, была событием, которое он никак не мог предсказать».

94

Фредерик Вильгельм был женат морганатическим браком на Гертруд Фалькенштайн, разведенной жене прусского лейтенанта. В 1831 г. он возвысил ее до ранга графини фон Шаумбург, а позже — княгини Ганау. Когда курфюрст бывал во Франкфурте, пара и их пятеро детей регулярно «обедали по-семейному с их добрым деловым другом».

95

17 июля 1832 г. Томас Рейке записал в дневнике, что какой-то голландский брокер «вчера спрашивал Ротшильда… даст ли он авансом деньги за акции; старый еврей ему отказал со словами: „В такие времена я не даю авансом деньги никому… кто знает, что может случиться? Может быть, завтра вы умрете“. Так случилось, что бедняга в тот же вечер заболел холерой, а на следующее утро умер».

96

Существующие связи между домом Саксен-Кобургов и Ротшильдами объясняют, почему брак «нашей маленькой королевы» и Альберта вызвал поздравительное письмо от Ансельма, сына Соломона, своим лондонским кузенам.

97

Важнейшую роль сыграло недвусмысленное согласие французского правительства на два протокола от января 1831 г. и его отказ принять предложение Бельгии короновать сына Луи-Филиппа, герцога Немурского, или поддержать бельгийское сопротивление против территориальных условий протоколов. Само собой разумеется, с точки зрения Ротшильдов, прекрасной новостью стало то, что бельгийским королем был избран Леопольд Саксен-Кобургский.

98

Джеймс был против употребления грубых фраз «немедленно вывести войска из Болоньи» или «быстро вывести войска из Болоньи». «Я добьюсь, — писал он братьям, — чтобы оскорбительную фразу опустили». Надежда Джеймса на то, что австрийцы обсудят вопрос на международной конференции в Риме, оправдалась, однако войска вывели лишь в июле. Следовательно, очень важно, что Перье не сделал вывод войск поводом к войне.

99

Соломон заверил правительство Пруссии, что «он особенно заботится о добром имени своего банкирского дома, поскольку придает огромное значение тому, чтобы продемонстрировать правительству Пруссии, что консолидация ее государственного кредита и выполнение обязательств, взятых на себя его банкирским домом в этом вопросе, в его глазах имеют ценность большую, нежели соображения личной прибыли». Все это оказалось совершенно верным, несмотря на решение Натана послать Ансельма в Берлин, чтобы изменить условия сделки. В целом пятипроцентные облигации на сумму в 3 млн 809 тысяч 400 ф. ст., еще не оплаченные из займа 1818 г., необходимо было обменять на четырехпроцентные, выпущенные в том же объеме по курсу 98, за 2,5 года, начиная с марта 1830 г. до сентября 1832 г. Как понял Джеймс еще до заключения соглашения, эмиссионная цена, конечно, была завышенной, учитывая растущую политическую нестабильность во Франции, а комиссия в размере 1,5 % — слишком низкой. Однако любопытно, что он как будто считал предпочтительным, чтобы Ротшильды пошли на риск, размер которого он оценил довольно точно: «Худшим, самым худшим является то, что мы, скорее всего, потеряем 15 процентов, Боже упаси, что дойдет до 200 тысяч фунтов, что, вероятно, разорило бы кого-то [другого]».

100

Просроченные пятипроцентные облигации на сумму в 850 тысяч ф. ст. были, наконец, погашены в 1834 г.

101

Деньги были отложены на сооружение крепостей на франко-германской границе; судя по всему, идея займа принадлежала не Меттерниху.

102

Облигации пятипроцентного займа выпускались по курсу 94. Всего 11 млн франков были ассигнованы на выплату компенсации Турции; параллель с бельгийско-голландским «разводом» весьма разительна.

103

Обычно карикатуру датируют 1848 или 1849 г., но содержание намекает на события 1840 г.

104

Королевская биржа (которую не следует путать с Лондонской фондовой биржей в Кейпел-Корте) изначально была рынком коммерческих (товарных) векселей и обмена валюты, хотя во времена Натана там начали торговать и облигациями. Юго-восточный угол первого этажа официально отводили еврейским биржевым брокерам; они сидели за брокерами из Испании и Португалии.

105

Среди прочего братья решили забрать свои депозиты из Лондона и продать пакеты облигаций прусского займа 1818 г. Кроме того, они договорились совместно следить за тем, чтобы им хватало ликвидных средств для выплаты 9 млн гульденов по французским репарациям, размещенным у них Германским союзом, и с этой целью ежемесячно рассылать друг другу баланс. Неясно, действовали ли они в соответствии с этим договором, или он должен был просто стать выстрелом в сторону Натана.

106

Ансельму немедленно предоставили право на У_15 часть прибыли, хотя официально он не получал доли в капитале до 1828 г., когда на его имя в Парижском доме поместили миллион гульденов. Наследство его бабушки Гутле от Майера Амшеля поместили во Франкфуртский дом, хотя Гутле не имела статуса партнера и ее долю не включали в общий капитал для отчетности.

107

Однако в договор добавили условие, в котором оговаривалось: если прибыли Парижского, Франкфуртского, Неаполитанского и Венского домов превосходят прибыль Лондонского дома до такой степени, что 22,5 % от их общей прибыли больше 60 % прибыли Лондонского дома, в таком случае распределение прибыли возвращается к прежней системе: равные доли целого.

108

В 1848 г. Ротшильды угрожали отдать предпочтение Варбургам, но, судя по всему, в жизнь эту угрозу так и не воплотили.

109

Еще в одной апокрифической истории роли менялись: хитрый биржевой маклер вламывался к Натану в дом под видом пьяного, подслушивал щекотливые сведения и мчался назад, на биржу, где и получал огромную прибыль.

110

В 1840-е гг. газета «Рейлуэй тайме» ссылалась на «неприятный факт: „Таймс“ неизменно и систематически участвовала в прибылях от всех займов покойного м-ра Ротшильда». Карьера Алсагера закончилась катастрофой: он ушел из газеты после того, как в счетах обнаружилась большая «недостача». Вскоре после этого он покончил с собой.

111

Очевидно, свадьба в тот раз не была доведена до конца по причинам, которые становятся ясны из намеков. «Похоже, — со свойственной ему прямотой писал Джеймс, — красный король не позволит ему насадить птичку на вертел, несмотря на то что он поймал ее в силок». Лайонел выражался более деликатно: «До сих пор мне нечего сообщить, так как ты хорошо знаешь, что от сильного внезапного страха у молодых дам обычно начинается то, что с ними происходит регулярно. Могу лишь сказать, что она самая красивая во всех отношениях». Разные способы выражения прекрасно иллюстрируют разницу между поколениями; в то же время то, что оба мужчины сочли нужным высказаться на эту тему, доказывает, как мало тайн было между членами этой семьи.

112

Пришлось составить генеральные доверенности, чтобы старшие клерки могли действовать в отсутствие членов семьи, — редкое, почти беспрецедентное событие для того времени.

113

«Сначала я осмотрелся. Каждую минуту отворялась небольшая дверь и входил один биржевой агент за другим, громко говоря цифру; Ротшильд, продолжая читать, бормотал, не поднимая глаз: „да, — нет, — хорошо, — пожалуй, — довольно“, и цифра уходила. В комнате были разные господа, рядовые капиталисты, члены Народного собрания, два-три истощенных туриста с молодыми усами на старых щеках, эти вечные лица, пьющие на водах — вино, представляющиеся ко дворам, слабые и лимфатические отпрыски, которыми иссякают аристократические роды и которые туда же суются от карточной игры к биржевой. Все они говорили между собой вполголоса. Царь иудейский сидел спокойно за своим столом, смотрел бумаги, писал что-то на них, верно, все миллионы или по крайней мере сотни тысяч» (А. И. Герцен. Былое и думы. Ч. V).

114

Дом был снесен после смерти Карла Майера в 1886 г., а участок подарен городу Франкфурту.

115

Судя по всему, отец наложил на Ансельма некоторые финансовые ограничения — возможно, он хотел, чтобы сын «берег силы» для австрийских поместий, которые он когда-нибудь унаследует. В 1843 г., увидев привлекательный участок в Эммерихе в окрестностях Франкфурта, Ансельм вынужден был просить деньги у Джеймса. Он хотел выдать свою покупку за спекулятивное капиталовложение. Что характерно, в роли «казначея» для нового дома в Грюнебурге пришлось выступить Амшелю.

116

Несмотря на признание в «плохом мнении» о евреях в целом, Теккерей подружился с женой Энтони Луизой и женой Лайонела Шарлоттой после случайной встречи в 1848 г.

117

В конце 1849 г. Гейне послал ей экземпляр послереволюционного стихотворения, в котором содержится страстное обличение тех сил, которые подавили венгерское восстание. Было хорошо известно, что Ротшильды поддерживали спонсируемую Россией реакцию.

118

Скорее всего, Джеймс побывал на втором представлении, окончившемся провалом.

119

Ротшильды ссудили правительству Португалии 88 688 ф. ст. на 4 месяца — на выплату процентов по трехпроцентным облигациям. В качестве залога правительство передало «регентские облигации» по номинальной стоимости в 600 тысяч фунтов. После того как правительство не сумело вернуть 88 688 фунтов, Лондонский дом продал эти облигации, но португальское правительство заявило, что Ротшильды без необходимости тянули с продажей, чтобы собрать больше процентов. Окончательный вердикт (из-за некоторых формальностей) вынесли в пользу португальского правительства.

120

Что любопытно, Меттерних дал понять: он не возражает против тайного участия Ротшильдов в испанской операции в сотрудничестве с другими банками. Его волновало, что имя «Ротшильд», если его начнут публично ассоциировать с регентством Марии-Кристины, укрепит позиции последней. Предупреждения Бройля, высказанные Джеймсу, трудно примирить с его же речью 8 марта о займе, поддержанном Францией, направленном на то, чтобы встроить Испанию «в финансовую систему Европы, которая в данный момент образует нечто вроде республики, нечто вроде федерации, члены которой солидарны друг с другом и в определенной мере взаимно поддерживают друг друга». Когда его попросили объяснить, в чем конкретно будет выражаться поддержка Франции, он тут же изменил свое мнение.

121

По мнению Вильерса, Мендисабаль надеялся на «прилив щедрости» со стороны «Левиафана» (то есть Натана). Дипломатическая переписка доказывает, как мало контактов было в то время между Ротшильдами и Палмерстоном.

122

Лайонел — Энтони и Нату, 22 июля: «Здесь все смеются над их нерешительностью и непониманием, за кого они хотят выступить. Почему они не вмешаются как следует и не пошлют 50 тысяч человек; они окончили бы войну в три месяца, или почему они не предлагают послать каких-нибудь французских генералов? <…> Отвратительно наблюдать, как две такие державы, как Англия и Франция, боятся деспотического правительства». Лайонел имел в виду Меттерниха. Джеймс из Парижа — племянникам в Лондон, 11 сентября; он же — тем же, 25 декабря. Палмерстон выдвигал те же доводы, высказываясь против гарантированного займа вроде предложенного Вильерсом: «Люди скажут: если сторонникам королевы больше всего нужны деньги, заем поможет им встать на ноги, но Ротшильды не станут поддерживать военное искусство, боевой дух, ясность цели и здравый смысл, а без всего этого займы обогатят лишь еще нескольких генералов».

123

Из-за того что Банк Франции не имел права ссужать деньги напрямую, операцию необходимо было провести через посредников: Бэринг вначале выписал синдикату, в который входили Оттингер, Делессер, д’Эйхталь, а также Перье и д’Аргу, векселя на 48 млн франков на срок в три месяца и только потом предоставил банку необходимые средства.

124

«На троне Давида, когда его восстановят, будет сидеть финансовая династия, которую признают все европейцы и которой вся Европа подчиняется…»

125

«Он вполне серьезно говорил со мной о возвращении евреев на их родину… Страна, сказал он, обладает широкими природными возможностями; ей недостает лишь рабочих рук и защиты для рабочих; права на землю можно купить у Турции: деньги будут — помогут Ротшильды и все ведущие евреи-капиталисты; турецкая империя разваливается… за деньги турецкое правительство сделает что угодно».

126

За это замечание я благодарен профессору Дэвиду Лэндису.

127

Что характерно, построенной тогда больницей Майера де Ротшильда управляли исключительно Ротшильды; она функционировала под наблюдением сына Джеймса, Густава.

128

Конечно, первые псевдонаучные расистские определения «еврейской сущности» были придуманы антисемитами для того, чтобы обвинять евреев в измене или поднимать вопрос «смешанных браков». Из-за того что Ротшильды сохраняли приверженность иудаизму, на них нападали и более традиционными способами.

129

В силу своей косности представители австрийской власти отказались снести городские стены, чтобы облегчить сообщение между центром Вены и пригородами.

130

Как и в Англии, первые французские железные дороги в первую очередь были предназначены для доставки угля из угледобывающих районов; линия Сент-Этьен, построенная в начале 1830-х гг., была аналогом линии Стоктон — Дарлингтон, сооруженной на десять лет раньше. Но отсчет развития настоящей системы железных дорог — не только грузовых, но и пассажирских перевозок на паровой, а не на конной тяге — следует вести от строительства линии Париж — Сен-Жермен.

131

Прокладка линии «Правого берега» обошлась в 16,8 млн франков по сравнению с заложенной в проекте ценой в 11 млн, хотя она была значительно дешевле, чем линия «Левого берега».

132

Хотя кажется маловероятным, что данный памфлет вышел с согласия Ротшильдов, позже Ансельм утверждал, что «вульгарное оскорбление», направленное на Джеймса, «исходило изначально от одного презренного типа, которому наш Парижский дом вполне справедливо отказал в займе».

133

В основном Дернвель по-прежнему обвинял Джеймса в том, что тот подкупал политиков и прессу, чтобы получить концессию на строительство Северной железной дороги, и позволил себе более общую критику, связанную с финансированием железнодорожного строительства.

134

Естественно, их мать расценила то, что они выжили, «счастливым случаем» и благодарила Провидение. Согласно одному отчету, однако, Эвелина и ее нерожденный сын погибли в результате еще одной железнодорожной катастрофы, которая случилась два года спустя.

135

Общая протяженность построенных линий и цифры капиталовложений показывают, что самого низкого уровня экономика достигла лишь в 1851 г., через четыре года после финансового кризиса; используя уместную метафору, можно сказать, что произошел эффект «сорвавшегося поезда».

136

Когда Нат увидел Адольфа после революции, он нашел его «совершенно другим человеком, более положительного мужчину я не встречал — он не курит, не развратничает, не танцует».

137

По мнению главы республиканцев Гарнье-Пажеса, подстрекателем грабежа в Сюрене был местный торговец птицей Луи Фразье. Толпа разгромила птичник с фазанами и конюшню, кто-то вывел всех лошадей. Затем погромщики «топорами, металлическими прутьями и дубинками разбили мебель, зеркала и картины». Виновные в преступлении получили от 5 до 20 лет тюрьмы.

138

И Шлезвиг, и Гольштейн формально находились под сюзеренитетом Дании; такое положение гарантировалось Великобританией, Россией и Францией по договору 1720 г. Однако салический закон о престолонаследии применялся только к герцогствам, но не к Дании, поэтому отсутствие наследника по мужской линии снова ставило под вопрос будущее герцогств. Притязания Германии основывались главным образом на этнической идентичности. Гольштейн уже входил в Германский союз; в южной части Шлезвига говорили по-немецки. Датчане усугубили дело тем, что 21 марта Дания включила Шлезвиг в состав Дании. Ландтаг во Франкфурте, поощряемый националистическим временным парламентом, в ответ послал в Шлезвиг прусские войска. К ужасу франкфуртских националистов, 26 августа пруссаки подчинились давлению Великобритании и России и согласились на условия мира, по которому в герцогствах устанавливалось совместное датско-прусское правление.

139

Дядя Альберта, король Бельгии Леопольд, так испугался, что разместил 5 млн франков у Ротшильдов в виде «резерва на экстренный случай», если он лишится трона.

140

Джеймс пытался умаслить Кавура, послав своего агента Ландауэра с предложением дать ему «так много рентных бумаг по текущей рыночной цене, как я хочу». Кавур отказался, «но это дало мне представление о том, как делаются дела в большинстве европейских кабинетов министров».

Content

Нил Фергюсон
ДОМ РОТШИЛЬДОВ
Пророки денег, 1798–1848

Введение Реальность и миф

Часть первая Отец и сыновья

Глава 1 «Наш благословенный отец»: истоки

Майер Амшель

Двойная революция

Глава 2 Сокровище курфюрста

Истоки мифа

Наследие Майера Амшеля

Часть вторая Братья

Глава 3 «Главнокомандующий» (1813–1815)

Война и мир

Ватерлоо Натана

Братские отношения

Глава 4 «Двор всегда на что-то пригодится» (1816–1825)

Экономические последствия мира

«Главный союзник Священного союза»

Финансы и революция

Спасение «Старушки»

Глава 5 «Держи вора!» (1826–1829)

Связи с общественностью

От Каннинга к Веллингтону

Струны влияния

Деньги к деньгам

Глава 6 Сад Амшеля

«Хорошие евреи»

«Доброе дело волей неба»: эмансипация

«Исключительная семья»

Глава 7 Бароны

Общество

Снобизм

«Вымогательство» почестей

«Изящное образование»

Глава 8 Неожиданные революции (1830–1833)

Революция и рента

Консоли и конституция

Глава 9 Оковы мира (1830–1833)

Пути сообщения

Дипломатия банкиров

Золотые цепи

Гаранты мира

Глава 10 Всемирные банкиры

Столп

Система Ротшильдов

Сеть Ротшильдов

Биржа

Глава 11 «Он умер» (1836)

Свадьба и похороны

Наследие и легенда

Преемники

Часть третья Дяди и племянники

Глава 12 Любовь и долг

Преступление и наказание Ханны Майер

Город и деревня

Элитные занятия

Инвестиции в искусство

Уроки фортепьяно

Литераторы

Глава 13 Ртуть и Гикори (1834–1839)

Иберийские дилеммы

«Эта проклятая страна»: Америка

Беда на Треднидл-стрит

Глава 14 Между урезанием расходов и перевооружением (1840)

Сеть ширится

«Absolument le Maître des Finances de Ce Pays»: Бельгия

Пути в Дамаск

Стены Иерихона

Глава 15 «Сатана запряженный»: игры с железными дорогами (1830–1846)

Линия Соломона: Нордбан

Франкфурт: Таунусбан

«Главный раввин правого берега Сены»

Английская связь

Удар о рельсы

Несчастный случай

Глава 16 1848 год

«Худшая революция из всех»

Угроза собственности

Выживание

Безмятежность и порядок

Приложения

Приложение 1 Цены и покупательная способность

Приложение 2 Биржевые курсы и избранные данные финансовой статистики

Благодарности

Примечания