Нил Фергюсон

ДОМ РОТШИЛЬДОВ

Мировые банкиры, 1849–1999

Посвящается Локлану

The House of Rothschild: The World’s Banker, 1849–1999

Copyright © 1998, Niall Ferguson. All rights reserved

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2019

© «Центрполиграф», 2019

* * *

Предисловие

Если рассматривать 1789–1848 гг. как «эпоху революций», ее главными выгодоприобретателями явно стали Ротшильды. Конечно, им дорого обошлись политические потрясения 1848–1849 гг. Тогда, как и в 1830 г., из-за революций государственные облигации резко упали в цене, только в гораздо большем масштабе. Для Ротшильдов, которые держали большую долю своего огромного богатства в виде облигаций, подобные события предвещали серьезные потери капитала. Хуже того, Венский и Парижский дома оказались на грани банкротства, из-за чего остальным домам — Лондонскому, Франкфуртскому и Неаполитанскому — пришлось выручать их из беды. Однако Ротшильды пережили и этот величайший из всех финансовых кризисов между 1815 и 1914 гг., а также величайшую революцию. Более того, было бы странной иронией судьбы, если бы они не выжили: в конце концов, если бы не революция, им было бы нечего терять.

Именно первая французская революция, которую называют Великой, революция 1796 г., буквально снесла стены франкфуртского гетто и позволила Ротшильдам начать свое феноменальное, беспрецедентное и с тех пор никем не превзойденное экономическое восхождение. До 1789 г. жизнь Майера Амшеля Ротшильда и его родных ограничивалась дискриминационными законами. Евреи не имели права обрабатывать землю, торговать оружием, специями, вином и хлебом. Им запрещали жить за пределами гетто, а по ночам, по воскресеньям и в дни христианских праздников их там запирали. Они подвергались дискриминационному налогообложению. Как бы усердно ни трудился Майер Амшель, сначала в качестве торговца антикварными монетами, затем — биржевого брокера и торгового банкира, во всех сферах для него по тогдашним законам устанавливались строгие пределы. И лишь когда Великая французская революция перекинулась на юг Германии, ситуация стала меняться. Во Франкфурте не только открыли Юденгассе; с живших в городе евреев сняли многие законодательные ограничения — не в последнюю очередь благодаря финансовому влиянию Майера Амшеля на Карла фон Дальберга, наполеоновского наместника в Рейнской области. После того как французы ушли, франкфуртские власти и многие горожане очень старались вернуть прежнюю систему ограничений, которая касалась прав проживания и общественного положения, но эта система, напоминавшая апартеид, уже не могла быть восстановлена в полном объеме.

Более того, после революционных войн Ротшильды получили такие деловые возможности, о которых они раньше не могли и мечтать. По мере того как нарастали масштаб и стоимость конфликта между Францией и остальной Европой, так же росли и потребности в займах у противоборствующих государств. В то же время разрушение привычных, устоявшихся методов ведения торговли и банковских операций привлекло многих тщеславных любителей риска. Так, Наполеон решил отправить в ссылку курфюрста Гессен-Кассельского, что позволило Майеру Амшелю (одному из «придворных поставщиков» курфюрста с 1769 г.) стать для него основным источником денег. Он собирал проценты по тем активам, которые не попали в руки французов, и заново инвестировал средства для курфюрста. Занятие было опасным: Майер Амшель попал под подозрение французов. Полицейские даже допрашивали его и его близких, хотя они впоследствии и не подвергались преследованиям. Зато и прибыли росли пропорционально риску. Ротшильды быстро овладели искусством скрытности.

Более того, революция и война способствовали восхождению Натана, властного сына Майера Амшеля. Начав с экспорта британских тканей в Манчестере, он стал одним из «столпов» лондонского Сити и финансировал британскую военную экономику. В обычные времена Натан, несомненно, процветал бы как торговец тканями. Он безошибочно опирался на метод снижения цен и роста объемов. К тому же он отличался поразительными энергией, тщеславием и работоспособностью. («Я не читаю книг, — говорил он братьям в 1816 г. — Не играю в карты. Не хожу в театр. Единственная моя радость — работа».) Но особенно благоприятные условия для отважного и изобретательного новичка возникли из-за войн Великобритании с Францией. Запретив в 1806 г. британский экспорт в континентальную Европу, Наполеон повысил не только риск, но и потенциальную прибыль для тех, кто, подобно Натану, стремился прорвать блокаду. Наивность французских властей, которые охотно позволяли британским слиткам пересекать Ла-Манш, предоставила Натану еще более прибыльную сферу деятельности. В 1808 г. ему удалось перебраться из Манчестера в Лондон, который к тому времени, особенно после оккупации Амстердама Наполеоном, стал поистине всемирным финансовым центром.

«Ловким ходом», позволившим Натану перескочить в первую лигу торговых банкиров, стало использование английских инвестиций курфюрста Гессен-Кассельского для пополнения собственных средств. В 1809 г. Натан добился соответствующих полномочий на новые закупки британских облигаций для курфюрста, и они принесли неплохой доход; за следующие четыре года он купил ценных бумаг более чем на 600 тысяч ф. ст. В мирное время Натан наверняка стал бы крупным инвестиционным менеджером; однако в суматохе войны он сумел распорядиться облигациями курфюрста как собственным капиталом. Сам того не зная, ссыльный курфюрст стал пассивным партнером в новом банкирском доме «Н. М. Ротшильд» (его министр Будерус гораздо охотнее вкладывал средства во Франкфуртский дом). Вот почему в 1813 г. Натану удалось предложить свои услуги правительству Великобритании, у которого отчаянно не хватало средств на финансирование предпоследней кампании Веллингтона против Наполеона. Вот что имел в виду Карл, когда позже говорил, что «старик» — то есть Вильгельм, курфюрст Гессен-Кассельский — «сколотил нам состояние».

Откровенно говоря, скорее им следовало бы благодарить усердие и проницательность их собственного «старика». Именно Майер Амшель в 1810 г. придумал структуру компании, которая почти столетие продержалась в неизменном виде, лишь с самыми минимальными изменениями, связав воедино четыре поколения его потомков по мужской линии. Члены семьи женского пола и их супруги в семейную компанию категорически не допускались. И именно Майер Амшель научил сыновей таким реалистичным правилам ведения бизнеса, как: «Лучше иметь дело с правительством, у которого трудности, чем с тем, на чьей стороне удача»; «Если не можете сделать так, чтобы вас любили, постарайтесь, чтобы вас боялись»; «Если высокопоставленный человек входит в [финансовую] компанию с евреем, он принадлежит евреям». Видимо, помня последний совет, братья стремились осыпать влиятельных политиков и прочих важных персон подарками, выгодными займами, подсказками, как выгодно вложить деньги, и откровенными взятками. Самое главное, Майер Амшель учил сыновей ценить единство. «Амшель, — говорил он старшему сыну в 1812 г., лежа на смертном одре, — держи братьев вместе, и вы станете богатейшими людьми в Германии». Тридцать лет спустя его сыновья повторили отцовские заповеди следующему поколению; к тому времени они стали богатейшими людьми в мире, более того, богатейшей семьей во всей истории.

Операции 1814 и 1815 гг., в ходе которых Натан и его братья собрали огромное количество золота не только для Веллингтона, но и для союзников Великобритании на континенте, стали началом новой эпохи не только финансовой, но и политической истории. Ротшильды растягивали свой кредит до предела; иногда они абсолютно теряли представление о своих активах и задолженностях, ставя на карту все, чем они владели, ради комиссионных вознаграждений со стороны государства, процентных выплат и спекулятивных прибылей на обменном курсе и колебаниях рынка облигаций. Только в 1815 г. Натан провел с правительством Великобритании операций на общую сумму около 10 млн ф. ст., в то время громадную сумму. Лорд Ливерпул может служить классическим примером английского преуменьшения: тогда он назвал Натана «очень полезным другом». Как признавали другие современники, наполеоновских полководцев невозможно было победить без наполеоновских финансов. Людвиг Бёрне по праву называл братьев Ротшильд «финансовыми Бонапартами»; Натан, как признавал Соломон, был их «генералом-главнокомандующим». Хотя во время битвы при Ватерлоо они были на грани краха, — война закончилась гораздо быстрее, чем рассчитывал Натан, — в 1815 г. Ротшильды стали стерлинговыми миллионерами. Почти сразу же после этого Натан осуществил, наверное, самую успешную операцию всей своей жизни: он вложил огромную сумму в британские государственные облигации (консоли), воспользовавшись экономическим подъемом, вызванным послевоенной финансовой стабилизацией. Он забрал прибыль, не дожидаясь, пока рынок достигнет высшей точки. Эта мастерская операция одномоментно принесла Натану более 250 тысяч ф. ст.

1820-е гг. стали временем как политической, так и финансовой реставрации. Многие свергнутые европейские монархи вернулись на свои престолы. Под руководством князя Меттерниха великие европейские державы объединялись для отпора новым революционным импульсам, где бы они ни возникали. Нет сомнений в том, что эту реставрацию оплачивали Ротшильды. Благодаря им у Австрии, Пруссии и России — членов Священного союза, — а также у представителей династии Бурбонов во Франции появилась возможность выпустить облигации под такие проценты, которые раньше могли себе позволить только Великобритания и Голландия. В том, что благодаря Ротшильдам князю Меттерниху стало легче «поддерживать порядок» в Европе, особенно после того, как к реставрации Бурбонов в Неаполе и Испании приложили руку Австрия и Франция, — нет никаких сомнений. Можно смело считать, что в шутке о том, что Ротшильды — «главный союзник Священного союза», имелась большая доля истины. Кроме того, в ту эпоху Ротшильды предоставляли займы избранным частным лицам, в том числе многим высокопоставленным особам: самому Меттерниху, королю Георгу IV и его зятю Леопольду Саксен-Кобургскому, позже ставшему королем Бельгии. Как жаловался Людвиг Бёрне, «Ротшильд стал человеком, который… дает аристократам власть презирать свободу и лишает людей мужества, чтобы противостоять насилию… верховным жрецом страха, на чьем алтаре приносят в жертву свободу, патриотизм, честь и все гражданские добродетели».

Впрочем, к эпохе Реставрации Ротшильды всегда относились двояко. Вряд ли им было по душе возвращение к власти представителей консервативных элит, которые — ярче всего в Германии — стремились снова сделать евреев гражданами второго сорта. Однако Натан был не из тех, кто способен отказаться от выгодной операции по идеологическим соображениям. Действия Священного союза, участники которого выступали против революционных движений в Испании или Италии, не всегда положительно сказывались на делах: война расшатывала рынок облигаций не в последнюю очередь из-за ее губительного влияния на государственный бюджет. Потенциальными новыми клиентами становились новые режимы, возникавшие в таких странах, как Испания, Бразилия или Греция; и опыт подсказывал, что страны, в которых утвердилась конституционная монархия, — гораздо лучшие клиенты, чем абсолютистские режимы. Примечательно, что Ротшильды склонны были давать деньги взаймы испанским либералам, но отказались финансировать Фердинанда VII после того, как он вернулся на престол и в стране восстановился абсолютизм. Как заметил Байрон в «Дон-Жуане», Ротшильды имели одинаковую власть над «роялистами и либералами». Гейне пошел еще дальше, назвав Ротшильда революционером наравне с Робеспьером, потому что «Ротшильд… уничтожил власть земли, приведя к верховной власти систему государственных облигаций, тем самым мобилизовав собственность и доход и в то же время наделив деньги привилегиями, которыми раньше обладала земля».

Тому же Гейне принадлежит незабвенная фраза: «Деньги — бог нашего времени, и Ротшильд — их пророк». Несомненно, самым важным вкладом Ротшильдов в экономическую историю было создание поистине международного рынка облигаций. Конечно, потоки капитала пересекали государственные границы и раньше: в XVIII в. голландцы вкладывали деньги в государственные облигации Великобритании, а Бетманы, франкфуртские конкуренты Ротшильдов, в тот же период размещали на рынке крупные партии австрийских облигаций. Но никогда раньше облигации какого-либо государства не выпускались одновременно на многих рынках на таких привлекательных условиях, как, например, в случае с Пруссией в 1818 г.: облигации были деноминированы в фунтах стерлингов, проценты выплачивались в том месте, где производилась эмиссия, был создан фонд погашения.

Выпуск облигаций был не единственной сферой деятельности Ротшильдов. Помимо всего прочего, они учитывали коммерческие вексели, торговали золотыми слитками, обменивали иностранную валюту, напрямую участвовали в торговле товарами, пробовали свои силы в страховании и даже предлагали частные банковские услуги отдельным представителям элиты. Они играли важную роль на рынках золота и серебра: именно Ротшильды, выступившие как «последнее средство для последнего кредитора в критической ситуации», в 1825 г. не допустили приостановки обмена фунта на золото Английским Банком. Но главным для них был рынок облигаций. Более того, покупка и продажа на различных вторичных рынках облигаций служила почти таким же важным источником прибыли, как собственно эмиссия: покупка-продажа облигаций стала главным видом спекуляции, в которой братья принимали участие.

Именно многонациональный характер подобных операций выделял Ротшильдов среди их конкурентов. В то время как Амшель, старший брат Натана, продолжал возглавлять исходный семейный банкирский дом во Франкфурте, его самый младший брат Джеймс обосновался в Париже. В конце 1820-х гг. Соломон и Карл основали филиалы Франкфуртского дома в Вене и Неаполе. Пять домов образовали уникальную компанию; они совместно выступали в крупных операциях, аккумулировали прибыль и делили расходы. Благодаря регулярной и подробной переписке они могли забыть о разделявшем их расстоянии. Партнеры встречались лишь раз в несколько лет, когда новые обстоятельства вынуждали внести изменения в их договор о сотрудничестве.

Такая многонациональная структура предоставляла Ротшильдам важные преимущества в нескольких отношениях. Во-первых, она позволяла им заниматься арбитражными операциями (одновременной покупкой и продажей ценных бумаг на разных рынках), эксплуатируя разницу в ценах между, скажем, лондонским и парижским рынками. Во-вторых, они могли выручать друг друга в случае финансовых затруднений или затруднений в сфере ликвидности. Никогда, даже в 1848 г., финансовые кризисы не поражали всю Европу одновременно и с одинаковой силой. В 1825 г., когда пострадала Великобритания, Натана выручил Джеймс. В 1830 г., когда обрушился парижский рынок, Натан отплатил брату взаимностью. Если бы Венский дом был независимым учреждением, он несомненно обанкротился бы в 1848 г. Только после того, как остальные дома списали значительные суммы, Ансельм, сын Соломона, сумел восстановить положение.

Стремительно накапливая капитал — они не распределяли прибыли, довольствуясь низкими процентами в своих индивидуальных партнерских долях, — Ротшильды вскоре получили возможность проводить такие операции в беспрецедентном масштабе. Безусловно, они были крупнейшим банком в мире; к 1825 г. они в десять раз превосходили своих ближайших соперников, банк «Братья Бэринг» (Baring Brothers). Это, в свою очередь, позволяло им гибко менять деловую стратегию. После первых лет работы, которые были отмечены большими рисками и высокими прибылями, они могли довольствоваться более низкой рентабельностью, не подрывая своего верховенства на рынке. Более того, компания Ротшильдов оказалась столь долговечной во многом именно благодаря отходу от принципа максимизации прибыли. Время от времени они сталкивались с конкурентами — классическим примером такой конкуренции в эпоху Реставрации стал Жак Лаффит. Конкуренты нагоняли Ротшильдов во время подъемов на рынке благодаря тому, что шли на больший риск, но попадали в беду, когда за периодом подъема неизбежно следовал спад.

Богатство влекло за собой определенный статус. В глазах современников Ротшильды олицетворяли «новые деньги»: они были евреями, они не получили хорошего образования и воспитания — однако за несколько лет они скопили активов в виде ценных бумаг, которые стоили гораздо больше многих аристократических поместий. Внешне эти выскочки как будто жаждали получить признание со стороны так называемой «старой элиты». Как будто желая изгнать воспоминания о тех днях, когда (по воспоминаниям Карла) «мы все спали в одной комнатушке на чердаке», они покупали самые красивые особняки в таких местах, как Пикадилли в Лондоне и улица Лаффита в Париже. Позже они приобрели первые загородные усадьбы в Ганнерсбери, Ферьере и Шиллерсдорфе. Они заполняли свои дома картинами голландских художников XVII в. и французской мебелью XVIII в. Они устраивали пышные званые ужины и великолепные балы. Они добивались титулов и других почестей: простой Якоб (Иаков) Ротшильд превратился в барона Джеймса де Ротшильда, генерального консула Австрии в Париже, кавалера ордена Почетного легиона. Своих сыновей они воспитывали как джентльменов, прививая им вкус к таким видам досуга, о которых в гетто не слыхивали: верховая езда, охота, изящные искусства. Их дочерям давал уроки фортепьяно сам Шопен. Литераторы — особенно Дизраэли, Гейне, Бальзак — искали покровительства у этих новых Медичи, хотя позже карикатурно изображали их в своих произведениях.

Однако, общаясь между собой, Ротшильды относились к собственному подъему по общественной лестнице довольно цинично. Титулы и почести были «частью шумихи»; они помогали братьям получить доступ в коридоры власти. Званые ужины и балы были для них неприятной обязанностью, которая служила той же цели: почти все мероприятия играли роль спецобслуживания, оказываемого особо важным клиентам, как бы мы сказали сейчас, «корпоративного гостеприимства». Даже «облагораживание» следующих поколений было поверхностным: настоящее образование их сыновья по-прежнему получали «в конторе».

Самой важной оговоркой, связанной с ассимиляцией Ротшильдов, оставалась религия. В отличие от многих других богатых европейских евреев, перешедших в христианство в 1820-х гг., Ротшильды неукоснительно придерживались веры своих предков. Хотя степень их религиозности была разной, — например, Амшель строго соблюдал все обряды, Джеймс относился к ним поверхностно, — братья сходились в том, что их всемирный успех тесно связан с их иудаизмом. Как выразился Джеймс, религия означала «все… от нее зависят наша удача и наше счастье». В 1839 г., когда Ханна Майер, дочь Натана, перешла в христианство, чтобы выйти замуж за Генри Фицроя, от нее отвернулись почти все родственники, включая родную мать.

Следствием убеждения Ротшильдов, что верность иудаизму является важной составной частью их земного успеха, стал тот интерес, какой они проявляли к судьбе своих «беднейших единоверцев». Их обязательства по отношению к еврейской общине в широком смысле слова не сводились лишь к традиционным благотворительным взносам и включали в себя систематическое политическое лоббирование за еврейскую эмансипацию. Традиция, начатая Майером Амшелем в эпоху Наполеоновских войн, по которой деньги Ротшильдов способствовали защите гражданских и политических прав евреев, продолжалась более или менее непрерывно в течение столетия. В 1840 г., когда евреев, проживавших в Дамаске, ложно обвинили в «ритуальном убийстве», Ротшильды организовали успешную кампанию для того, чтобы покончить с преследованиями. Тот случай стал лишь самым ярким из многих. Займы, которые Ротшильды предоставляли папе римскому, также использовались в качестве рычага влияния для улучшения участи евреев, проживавших на территории Папской области. Как ни странно, усилия английских Ротшильдов ближе к дому оказались не столь успешными. Натан и его жена Ханна уже в 1829 г. принимали участие в кампании против недопущения евреев в парламент. Через семь лет Натан умер, а проблема так и не была решена. Кампанию по эмансипации евреев, проживавших в Англии, суждено было возглавить Лайонелу, сыну Натана.

И все же нельзя безоговорочно отождествлять Ротшильдов с более широкими слоями еврейского населения. От остальных европейских евреев их отделяло не только богатство. Родословная Ротшильдов также отличается своеобразием. Дело в том, что среди Ротшильдов была широко распространена эндогамия — они были сторонниками браков не просто с единоверцами, но и с членами собственной семьи, с близкими родственниками. Им казалось, что Ротшильду подходит только другой Ротшильд: из 21 брака, заключенного детьми и внуками Майера Амшеля в период 1824–1877 гг., не менее чем в 15 супругами становились его прямые потомки. Типичным примером может служить женитьба Лайонела, сына Натана, на Шарлотте, дочери Карла, в 1836 г. Брак был устроен родственниками и оказался не очень счастливым. Главным обоснованием для такой стратегии было укрепление связей в пределах семейной финансовой компании. План достиг своей цели, хотя на современный взгляд родословное древо того периода выглядит сомнительным с точки зрения генетического риска. Браки между кузенами способствовали тому, что фамильное состояние не распылялось. Подобно строгому правилу, согласно которому дочери и зятья не допускались к священным гроссбухам компании, и повторению завета Майера Амшеля, чтобы братья хранили единство, родственные браки стали одним из средств, не давших Ротшильдам прийти в упадок по образцу Будденброков из романа Томаса Манна. Конечно, примерно так же рассуждали и другие династии. Браки между кузенами были относительно широко распространены в еврейских коммерческих семьях. Обычай был свойственен не только евреям: браки между кузенами практиковали и жившие в Великобритании квакеры. Более того, даже в европейских королевских фамилиях браки между кузенами призваны были скреплять политические связи. Однако у Ротшильдов эндогамия была распространена до такой степени, с какой не могли соперничать даже представители династии Саксен-Кобургов. Именно поэтому Гейне называл Ротшильдов «исключительной семьей». Более того, другие евреи постепенно начали относиться к Ротшильдам как к своего рода еврейской королевской фамилии: их называли «королями евреев», а также «евреями королей».

Революция 1830 г. выявила две важные вещи. Во-первых, Ротшильды не были привязаны к Священному союзу; они, напротив, охотно предлагали свои финансовые услуги либеральным и даже революционным режимам. Более того, как только Джеймс оправился после первого тяжелого потрясения, вызванного революцией, он понял, что ему проще вести дела с «буржуазной монархией» Луи-Филиппа. Таким же близким по духу оказалось и молодое государство Бельгия, особенно после того, как бельгийцы (подобно грекам) согласились принять в качестве монарха «ручного» немецкого принца, который к тому же был клиентом Ротшильдов, и подчинились предписаниям, выработанным совместно великими державами. Во-вторых, Ротшильды стремились к тому, чтобы великие державы достигали подобных соглашений, и считали, что и в этой области очень действенны финансовые рычаги влияния.

Начало революции породило общее падение в цене французских рентных бумаг (бессрочных облигаций, которые во Франции играли ту же роль, что и консоли в Великобритании). Падение ренты застало Джеймса врасплох; его баланс тут же стал убыточным. Но главным фактором в 1830-е гг. стал страх. Именно он больше всего способствовал неустойчивости европейских финансовых рынков и отсрочил восстановление ренты даже после того, как учредили более или менее стабильную конституционную монархию. Все боялись, что французская революция, как и в 1790-е гг., выльется в большую европейскую войну. В тот период именно страх более всего другого стал причиной крайне пагубного влияния на финансы даже в тех странах, которые не затронула революция.

В начале 1830-х гг. несколько раз возникала опасность войны из-за Бельгии, Польши или Италии. Ротшильды к тому времени обладали настолько широкими связями, что были способны выступать в роли миротворцев в каждом случае. Многие ведущие европейские государственные деятели пользовались уникальными возможностями частной системы сообщения Ротшильдов — она зависела главным образом от собственных курьеров, которые возили письма в разные места. Почтовая служба Ротшильдов служила своего рода тогдашней экспресс-доставкой и предоставляла семье одну из форм власти, которую давали знания. Джеймс виделся с Луи-Филиппом, выслушивал его точку зрения, писал о ней Соломону, который отправлялся к Меттерниху и передавал важные сведения. Затем процесс повторялся в обратном порядке; ответ Меттерниха доходил до Луи-Филиппа посредством не менее двух Ротшильдов. Естественно, бывало и так, что «передающие звенья» могли в процессе передачи слегка изменять информацию; однако чаще благодаря полученным важным новостям Ротшильды получали возможность корректировать действия на фондовых биржах, прежде чем передавать сведения дальше.

В то же время главенство Ротшильдов на международном рынке облигаций давало им и власть другого рода. Из-за того что любое государство, которое всерьез планировало начать войну, нуждалось для этой цели в деньгах, Ротшильды рано поняли, что в случае необходимости могут накладывать вето: нет мира — нет денег. Или, как выразился в декабре 1830 г. австрийский дипломат князь Прокеш фон Остен, «это все вопрос цели и средств, и то, что говорит Ротшильд, имеет решающее значение, а он не даст денег на войну».

Система не всегда работала безупречно. Хотя современникам приятно было сознавать, что Ротшильды способны поддерживать мир в Европе, просто пригрозив урезать кредит, на самом деле имелись и другие причины, объяснявшие, почему в 1830-е гг. не началась война. И все же в определенные времена Ротшильдам удавалось демонстрировать политическую власть финансовыми средствами. Так, недвусмысленный отказ Соломона поддержать новый заем в 1832 г. если не победил, то по крайней мере ослабил воинственность Меттерниха. А такие молодые государства, как Греция и Бельгия, были буквально обязаны Ротшильдам своим рождением: семья разместила для них займы под гарантии великих держав.

Таким образом, к 1836 г., когда безвременно, после тяжелой болезни, умер Натан, Ротшильды основали огромную компанию, располагающую поистине неисчерпаемыми средствами и географическим охватом. Их влияние распространялось не только на Европу; они опирались на многочисленные агентства и филиалы, созданные не только на других европейских рынках, но и во всем мире. Сведения стекались к ним со всех сторон: от Вайсвайлера в Мадриде до Гассера в Санкт-Петербурге и Белмонта в Нью-Йорке. Их власть завораживала современников, не в последнюю очередь из-за их недавнего столь скромного положения. Один американский очевидец изобразил пятерых братьев, которые «стоят выше королей, поднимаются выше императоров и держат весь континент у себя в руках»: «Ротшильды управляют христианским миром… Ни одно правительство не действует без их совета… Барон Ротшильд… держит ключи мира или войны». Такую картину можно назвать преувеличением, но не фантазией. И в то же время их огромная и влиятельная организация по сути оставалась семейным предприятием. Ею управляли как частной — более того, строго секретной — компанией, а главным делом партнеров стало распоряжение собственным капиталом семьи.

И когда в компанию вступило третье поколение, предпринимательская энергия не сократилась, хотя отношения между пятью домами стали чуть менее конфедеративными. В некотором смысле Джеймс начал с того, чем закончил Натан; он стал primus inter pares — первым среди равных. Он тоже был человеком властным, авторитарным, неутомимо преданным делу, стремился зарабатывать не только на учете и переучете векселей и арбитражных сделках (скупке и продаже ценных бумаг), но и крупными эмиссиями облигаций, которые приносили самые большие прибыли. Благодаря его долгожительству дух франкфуртского гетто сохранялся в компании вплоть до 1860-х гг. Однако Джеймс никогда не мог главенствовать над остальными домами так же, как Натан. Хотя один из сыновей Натана — Нат — нехотя стал помощником Джеймса в Париже, остальные племянники никогда не находились под его пятой. Таким же способным и преуспевающим, как Натан, оказался его сын Лайонел, хотя там, где Натан взрывался, Лайонел действовал sotto voce (вполголоса). Сын Соломона Ансельм тоже отличался сильной волей. Джеймс не мог по-настоящему управлять и своими старшими братьями; в особенности Соломон склонен был больше обращать внимания на интересы австрийского правительства и других венских банков, чем хотелось бы его партнерам.

В каком-то смысле переход от монархии к олигархии в пределах семьи оказался выгодным: он позволил Ротшильдам откликаться на новые финансовые возможности середины XIX столетия более гибко, чем мог допускать Натан. Например, Соломону, Джеймсу и Амшелю удалось сыграть ведущую роль в финансировании железных дорог в Австрии, Франции и Германии, в то время как их брат, живший в Англии, в этой сфере зиял своим отсутствием.

Натан склонен был и в 1830-е гг. работать так же, как он привык работать в предыдущее десятилетие. После того как стабилизировались финансы крупных европейских государств, он начал искать новых клиентов в более дальних пределах: в Испании, Португалии и Соединенных Штатах. Но одно дело стать «хозяином финансов» в Бельгии; повторить тот же процесс на Пиренейском полуострове или в Америке — совсем другое дело. Политическая нестабильность и в Испании, и в Португалии привела к досадным дефолтам по выпущенным Ротшильдами облигациям. В Соединенных Штатах препятствием стала децентрализация фискальных и монетных учреждений. Ротшильды надеялись вести дела с федеральным правительством, однако оно «спустило» возможность иностранных займов на уровень штатов. Кроме того, Ротшильды надеялись, что Банк Соединенных Штатов (БСШ) со временем станет аналогом Английского банка. Однако БСШ в 1839 г. обанкротился из-за политических интриг и ненадлежащего финансового управления. То, что Ротшильдам не удалось надежно закрепиться в Соединенных Штатах — они не доверяли назначенному ими же самими агенту на Уолл-стрит, — стало единственной крупной стратегической ошибкой в их истории.

Подобные превратности на знакомом поле государственных финансов логически подводили их к необходимости диверсификации. Так, решение приобрести контроль над европейским рынком ртути отчасти стало ответом на риски государственного дефолта. Контролируя такой солидный актив, как Альмаденское ртутное месторождение, которое тогда считалось крупнейшим в мире, Ротшильды могли финансировать правительство Испании с минимальным риском, ссужая деньги против партий ртути. Участие в разработке месторождения оправдывалось вдвойне благодаря применению ртути в аффинаже серебра. Ротшильды, к тому времени уже приобретшие опыт в операциях с золотом и другими драгоценными металлами, распространили сферу своих интересов и на чеканку монет.

Однако самые большие надежды сулила такая новая отрасль деятельности, как финансирование железных дорог. В большинстве европейских стран государство играло довольно заметную роль в железнодорожном строительстве. Государство либо напрямую финансировало строительство (как в России и Бельгии), либо субсидировало его (как во Франции и некоторых государствах Германии). Поэтому выпуск акций или облигаций для железнодорожных компаний не слишком отличался от выпуска государственных облигаций — кроме того, что железнодорожные акции были гораздо неустойчивее. Вначале Ротшильды стремились играть в процессе чисто финансовую роль. Но им неизбежно приходилось принимать более плотное участие в процессе из-за больших зазоров между эмиссией ценных бумаг той или иной железнодорожной компании и фактическим открытием движения на линии, не говоря уже о выплате дивидендов по акциям. К 1840-м гг. братья Лайонела, Энтони и Нат, тратили довольно много времени, стараясь соблюсти интересы своего дяди Джеймса при сооружении французских железных дорог. Представители третьего поколения не склонны были рисковать так же, как их предшественники. Об этом свидетельствуют письма Ната, в которых он сурово критикует «любовь» Джеймса к таким линиям, как Северная или Ломбардская железная дорога. После железнодорожных катастроф (например, у Фампу в 1846 г.) Нат решил, что его страхи реализовались. И все же в конечном итоге Джеймс оказался прав: доходы с капитала на акции континентальных железных дорог на протяжении всего XIX в. стали главной причиной того, что Французский дом вскоре перерос Английский. К середине столетия Ротшильдам удалось построить весьма рентабельную сеть железных дорог, покрывшую всю Европу.

Впрочем, в одном отношении опасения Ната подтвердились. В отличие от управления государственными долгами управление железными дорогами напрямую и ощутимо затрагивало жизнь обычных людей. И вот из-за своей причастности к железным дорогам Ротшильды подверглись беспрецедентной общественной критике. Радикальные литераторы, как поначалу и их собратья социалистического толка, начали изображать их в новом и зловещем свете: эксплуататорами «простого народа», которые стремятся получать доходы и прибыль за счет налогоплательщиков и обычных пассажиров. Нападкам в прессе Ротшильды подвергались и раньше. Однако в 1820–1830-е гг. их в основном обвиняли в том, что они финансируют политическую реакцию; конкуренты обвиняли их в мошенничестве. В 1840-е гг. враждебность к богатству слилась с враждебностью по отношению к евреям: антикапитализм и антисемитизм дополняли друг друга. Ротшильды оказались идеальной мишенью.

Наряду с подстрекательскими выпадами в прессе экономический спад середины 1840-х гг. стал предвестником политической нестабильности. В отличие от 1830 г. революцию 1848 г. можно было предсказать задолго до ее начала. Ротшильдов трудно обвинять в слепоте, однако они недооценили масштабов кризиса. Противоречие заключалось в том, что в период экономического застоя увеличивался государственный дефицит из-за сокращения налоговых поступлений; в краткосрочном плане это означало для Ротшильдов новые операции, против чего они не могли устоять. И Соломон, и Джеймс буквально накануне восстания разместили крупные займы. После того как из Парижа революция распространилась на восток, облигации промышленных предприятий и железных дорог, выпущенные Соломоном, стало просто невозможно продать, и так же невозможно стало выполнить его обязательства по контракту перед Австрией. Джеймс избежал бури только потому, что сумел внести серьезные изменения в самый последний договор займа с новым правительством, наивным в финансовом отношении.

Благодаря своей многонациональной структуре, огромным средствам и превосходным политическим связям Ротшильдам удалось пережить восстания 1848–1849 гг. В тех условиях, когда убытки несли почти все, их относительное положение, возможно, даже слегка укрепилось. Однако восстановление экономики европейских стран и (неслучайное) возвращение политической стабильности породили новые проблемы.

Во-первых, одним из малозаметных достижений революции стало то, что бюрократы в разных странах уже не так противились замыслам создания акционерных компаний и компаний с ограниченной ответственностью. После того как образовывать такие компании стало проще, начало расти количество новых участников финансовой отрасли. Братья Перейра начинали как энтузиасты-железнодорожники; они обладали технической сметкой, но у них не хватало денег для реализации собственных идей — отсюда их подчиненное отношение к Ротшильдам в 1830-е гг. В 1850-е гг. они сумели вырваться на свободу, когда, собирая капитал «Креди мобилье», привлекли средства многочисленных мелких вкладчиков.

Можно сравнить трудности, которые символизировали братья Перейра, с переменой в отношении между государственными финансами и рынком облигаций. В 1850-е гг. во многих странах были предприняты первые серьезные попытки продавать облигации по открытой подписке, без посредничества банков — в других случаях банки выступали скорее как гаранты, а не покупали новые облигации сразу же. Кроме того, государства стали эксплуатировать растущую конкуренцию между частными и акционерными банками, чтобы снизить комиссионные. Хотя Ротшильды по-прежнему занимали главенствующее положение на рынке облигаций, они перестали быть монополистами. Еще больше ослабило их развитие телеграфа, положив конец периоду, когда их курьеры могли доставлять важные для рынка новости раньше конкурентов.

И все же самую важную угрозу для финансовой гегемонии Ротшильдов представляла политика. Триумф Луи Наполеона Бонапарта во Франции снова вселил неуверенность в европейскую дипломатию. Вплоть до 1870 г. все боялись, что он захочет превзойти своего дядю. В то же время правила международной игры слегка изменились благодаря тому, что многие политики, особенно Палмерстон, Кавур и Бисмарк, склонны были ставить национальное своекорыстие выше международного «равновесия» и возлагали доверие не столько на международные конференции, сколько на пушки. По сравнению с относительно мирными 33 годами (1815–1848) следующие 33 года были отмечены чередой войн в Европе, не говоря уже об Америке. Ротшильды оказались бессильны предотвратить эти войны, несмотря на все их усилия.

В мае 1848 г. Шарлотта де Ротшильд подтвердила, что верит «в светлое европейское и ротшильдовское будущее». Ее уверенность в затухании французской революционной эпохи имела под собой достаточно оснований. Во второй половине XIX в. угрозы для монархии и буржуазной экономики в самом деле сократились. Но «светлое ротшильдовское будущее», как оказалось, зависело от способности семьи справиться с новыми задачами. Самыми серьезными из них стали национализм и социализм — особенно в тех случаях, когда они сочетались друг с другом.

Часть первая

Дяди и племянники

Глава 1

Сон Шарлотты (1849–1858)

Я легла спать в 5 и проснулась около 6; мне приснилось, что огромный вампир жадно сосет мою кровь… Очевидно, когда объявили результаты голосования, последовали громкие восторженные одобрительные крики… во всей палате [лордов]. Конечно, мы не заслуживаем столько ненависти.

Шарлотта де Ротшильд, май 1849 г.

Хотя Ротшильдам удалось в финансовом отношении пережить бурю, можно считать, что 1848 г. все же стал для них роковым переломным моментом — но по причинам, не связанным ни с экономикой, ни с политикой. В годы, последовавшие непосредственно за революцией, подверглась испытанию сама структура семьи и компании. Читая их письма, легко забыть о том, что четверо оставшихся сыновей Майера Амшеля были к тому времени уже стариками. В 1850 г. Амшелю было 77, Соломону — 76, а больному Карлу — 68 лет. Их мать, родившаяся в 1753 г., прожила так долго, что увидела, как на национальной ассамблее, которая собралась в ее родном городе, королю Пруссии предложили корону объединенной Германии. Более того, как сообщалось в «Таймс», к 1840-м гг. Гутле Ротшильд стала кем-то вроде символа: «Почтенная мадам Ротшильд из Франкфурта, приближающаяся к своему столетнему юбилею, на прошлой неделе испытывала легкое недомогание и дружески укоряла своего лечащего врача в связи с тем, что его предписания не действуют. „Чего же вы хотите, мадам? — оправдывался врач. — К сожалению, сделать вас моложе мы не можем“. — „Вы ошибаетесь, доктор, — ответила остроумная дама, — я не прошу сделать меня моложе. Я желаю стать старше“».

Появились и карикатуры, посвященные этой теме: на одной, озаглавленной «99-я годовщина бабушки», изображен Джеймс (Гутле на заднем плане), который говорит группе доброжелателей: «Господа, когда она дойдет до номинала, я пожертвую государству небольшую сумму в 100 тысяч гульденов» (см. ил. 1.1). Согласно еще одной версии того же анекдота, врач уверяет ее, что она «доживет до ста». — «О чем вы говорите? — возмущается Гутле. — Если Господь может принять меня по курсу 81, за 100 он меня не возьмет!»

Современникам нравилось, что Гутле упорно отказывалась переезжать из старого дома «Под зеленым щитом» на бывшей Юденгассе; ее решительность предполагала, что корни феноменального экономического успеха Ротшильдов заключены в своего рода еврейском аскетизме. Людвиг Бёрне еще в 1827 г. рассыпался в похвалах в ее адрес: «Смотрите, она живет в том маленьком доме… и, несмотря на всемирное владычество, каким обладают ее царственные сыновья, не испытывает никакого желания покинуть свой маленький родовой замок в еврейском квартале». 16 лет спустя, посетив Франкфурт, Шарль Гревилль был изумлен, увидев, как «старая мать Ротшильдов» выходит из «того же темного и полуразрушенного особняка… ничуть не лучшего, чем соседние дома», на «еврейской улице»: «На этой узкой мрачной улице, перед этим жалким домом стояла красивая коляска, обитая синим шелком; дверцу распахнул лакей в синей ливрее. Вот открылась дверь дома, и стало видно, как по темной узкой лестнице спускается старая женщина; ее поддерживала под руку внучка, баронесса Шарль Ротшильд, чья карета также ждала в конце улицы. Два лакея и несколько горничных помогли старушке сесть в коляску; несколько обитателей улицы собрались напротив, чтобы насладиться зрелищем. Я в жизни не видел более любопытного и разительного контраста, чем платья дам, и старой, и молодой, их экипажи и ливреи, и убогое место, в котором упорно живет эта старуха»[1].

И вот 7 мая 1849 г. Гутле скончалась на 96-м году жизни, в окружении оставшихся в живых сыновей.

В тот период семью Ротшильд постигла настоящая череда смертей. За год до Гутле скончалась Ева, жена Амшеля. В 1850 г. умерли вдова Натана Ханна, а также — к огромному огорчению парижских Ротшильдов — ее младший внук Майер Альберт, второй сын Ната. В 1853 г. умерла Адельгейд, жена Карла. Через год та же участь постигла Каролину, жену Соломона. Нетрудно представить, как подействовали эти события на старших представителей второго поколения. Майер Карл отмечал, как «глубоко поразила» Амшеля смерть матери: «Это огромная потеря [для него]… и я не могу передать, сколько ужасных часов провели мы за последнее время… Дядя А. не выходит из комнаты, но ему уже лучше после первого удара, когда мы в самом деле боялись за него». Он стал лишь слегка «спокойнее», когда семья собралась во Франкфурте на похороны Гутле. Более того, в преклонном возрасте Амшель и его брат Соломон выглядели совершенно несчастными. Они все меньше и меньше времени проводили в «конторе» и все больше — в саду у Амшеля.

1.1. Неизвестный автор. 99-я годовщина бабушки. Fliegende Blätter (ок. 1848)

Новому делегату от Пруссии в парламенте восстановленного Германского союза, деятельному и ультраконсервативному юнкеру по имени Отто фон Бисмарк, Амшель казался жалким стариком. Конечно, «в денежном выражении» Ротшильд оставался «самым почтенным» человеком в местном обществе, как писал Бисмарк жене вскоре после приезда во Франкфурт. Но «заберите у всех них деньги и жалованье, и увидите, насколько непримечательны» он и остальные граждане Франкфурта на самом деле. Вновь прибывший во Франкфурт Бисмарк получил от Амшеля приглашение на ужин и ответил в типичной для него отталкивающей манере (Амшель послал приглашение за десять дней до события, дабы убедиться в том, что его примут), написав, что придет, «если будет еще жив». Такой ответ «настолько встревожил» Амшеля, что он пересказывал его всем знакомым: «Почему он пишет „если будет жив“, зачем ему умирать, ведь он так молод и крепок!» Дипломат-юнкер, личные средства которого были весьма ограниченными, а жалованье — скудным, придя в гости, испытал изумление, смешанное с отвращением, увидев «обилие серебра, золотые вилки и ложки, свежие персики и виноград, превосходные вина», которыми его угощали на ужине у Амшеля. Он не сдержал презрения, когда старик после еды горделиво хвастал своим любимым садом: «Он мне нравится, потому что он — настоящий старый еврей-махинатор и никем другим не притворяется; к тому же он ортодоксальный иудей и отказывается за ужином притронуться к чему-либо, кроме кошерной еды. „Иоганн, возьмите хлеба для оленей“, — приказал он слуге, когда собрался показать мне свой парк, в котором он держит ручных оленей. „Герр барон, это растение обошлось мне в две тысячи гульденов, честно, в две тысячи гульденов наличными. Можете взять его за тысячу; или, если хотите взять его в подарок, мой слуга доставит его вам домой. Я ошень высоко фас ценю, герр барон, вы красивый человек, вы умный человек“. Он низкорослый, худой и тщедушный и довольно седой. Самый старший в роду, но он несчастен в своем дворце, бездетный вдовец. Его обкрадывают слуги и презирают офранцуженные и англизированные племянники и племянницы, которые унаследуют его богатство без всякой любви и благодарности»[2].

Как верно предсказывал Бисмарк, именно последний вопрос — кто унаследует их богатство — очень занимал старших Ротшильдов, которые по этой причине по многу часов обдумывали свои завещания. За много лет до того, в 1814 г., Амшель пошутил, что разница между богатым немецким евреем и богатым польским евреем заключается в том, что последний «умрет, когда находится в убытке, в то время как богатый немецкий еврей умирает, только когда у него много денег». Сорок лет спустя Амшель начал соответствовать собственному описанию, так как его доля в семейной компании составляла почти 2 млн ф. ст. Но кому достанется его состояние? Лишенный сына, на которого он так долго рассчитывал, Амшель сравнивал достоинства двенадцати племянников, особенно тех, кто обосновался во Франкфурте (главным образом сыновей Карла, Майера Карла и Вильгельма Карла). В конце концов его долю в компании разделили таким образом, что четверть досталась Джеймсу, четверть Ансельму, четверть четырем сыновьям Натана и последняя четверть — трем сыновьям Карла.

У Соломона наследник, конечно, имелся; его дочь, которую он также хорошо обеспечил, жила в Париже; но, — может быть, из-за резких слов, которыми они обменялись в Вене в разгар революционного кризиса, — ему не хотелось делать Ансельма своим единственным наследником. Он включил в завещание сложные условия, по которым почти все его личное состояние переходило напрямую к его внукам. Сначала он как будто собирался оставить почти все свое состояние (1,75 млн ф. ст.) детям своей дочери Бетти (по 425 тысяч ф. ст. мальчикам и всего 50 тысяч ф. ст. Шарлотте, которой он уже подарил 50 тысяч ф. ст. после того, как она вышла замуж за Ната), оставив Ансельму и его сыновьям лишь три своих дома и всего 8 тысяч ф. ст. их замужней сестре Ханне Матильде. Даже парижский отель, как он говорил Ансельму, перейдет «тебе и твоим сыновьям… повторяю, тебе и твоим сыновьям. Я думал об этом и включил условие [по которому отель остается в их владении на протяжении] ста лет. Никакие зятья и дочери не имеют на него права». Отчасти это была своекорыстная стратегия, чтобы оказать максимальное посмертное влияние, примерно как поступил Майер Амшель в 1812 г.;

более того, мысль об исключении наследников по женской линии он унаследовал от своего отца. Но Соломон, в отличие от отца, решил, что его долю в семейной компании в конечном счете унаследует только один из его внуков. Такое распоряжение стало новым поворотом в семье, где до тех пор ко всем наследникам мужского пола относились более или менее одинаково. В последнем дополнении к своему завещанию, датированном 1853 г., он все же приписал, что оставляет выбор наследника за Ансельмом. При этом он особо выделил (как оказалось, безуспешно) своего старшего внука Натаниэля. В конечном счете все планы Соломона свелись к нулю; на практике его состояние досталось именно Ансельму, который впоследствии решал, который из сыновей станет его преемником. Бисмарк оказался прав и в том, что младшие Ротшильды высмеивали своих старых дядюшек. Особый ужас внушали им визиты к неизменно «грустному и суровому» дяде Карлу. Если в 1855 г., когда Соломон, Карл и Амшель скончались один за другим в течение всего девяти месяцев, кто-то из племянников и горевал, никаких записей об этом не сохранилось.

Череда смертей в семье Ротшильд последовала за резким потрясением в финансовых делах. Как было показано выше, партнеры не забыли о том, какие огромные суммы им пришлось списать, чтобы спасти Венский дом от краха. Особенную злопамятность проявили представители Лондонского дома; им казалось, будто подтвердились их худшие опасения, связанные со склонностью дядюшек к риску. К сожалению, компания была устроена так, что убытки того вида, какие понес Соломон, распространялись на всех; его личную долю в общем капитале фирмы не сократили пропорционально понесенным всеми убыткам. Наверное, этим объясняется, почему в послереволюционный период центробежные силы угрожали разорвать связи, которые ковал Майер Амшель почти за сорок лет до того, желая сплотить сыновей и внуков. Более всего лондонские партнеры стремились «освободиться» от обязательств перед четырьмя домами континентальной Европы, которые так дорого обошлись им после революции. Как выразился Нат в июле 1848 г., он и его братья хотели «прийти к некоторому соглашению, чтобы каждый дом мог находиться в независимом положении». Ничего удивительного, что перспектива «коммерческого и финансового конгресса» наполняла Шарлотту таким ужасом. Впервые идея конгресса стала известна в августе 1848 г.: «Дядя А. ослаблен и тоскует, потеряв жену, дядя Соломон — из-за потери денег, дядя Джеймс — из-за неустойчивого положения во Франции, мой отец [Карл] нервничает, мой муж, хотя и великолепен, упрям, когда настаивает на своем».

В январе 1849 г., когда Джеймс отправился навестить братьев и племянников во Франкфурт, Бетти всерьез ожидала, что конгресс «изменит основания наших домов и, по примеру Лондонского дома, дарует взаимную свободу от солидарности, несовместимой с политическими движениями…». Типичной для напряженных отношений между Парижем и Лондоном можно назвать ссору, которая произошла позже в том же году, когда Джеймс узнал, что Майер «приказал» одному из братьев Давидсон «не посылать золота во Францию», — он считал, что таким образом «англичане» утверждают свое превосходство, что, по его мнению, было невыносимым. В самом Париже шли постоянные трения между Натом и Джеймсом. Первый всегда проявлял гораздо больше осторожности, чем его дядя; к тому же из-за революции у него почти пропало желание и дальше заниматься делами. «Советую вам быть вдвойне осторожными в делах в целом», — увещевал он братьев в разгар кризиса.

«Ну, а я воспылал таким отвращением к бизнесу, что мне бы особенно хотелось больше не заниматься никакими сделками… Что же касается международной обстановки и революций, которые вспыхивали за минуту и когда их меньше всего ожидали, я считаю откровенным безумием бросаться по шею в горячую воду из желания заработать немного денег. Наши добрые дядюшки так нелепо любят дело ради самого дела… им невыносима мысль о том, что кто-нибудь другой проведет „их“ операцию… они хватаются за все что угодно, если им кажется, что этого хочет кто-то другой. Я со своей стороны вполне уверен: нет никакого риска в том, что Бэринг предоставит ссуду [под испанскую ртуть], и если он предпочитает так поступать, будь что будет, будьте довольны и воспринимайте все легко».

Бетти понимала смысл подобных действий. Как она заметила, «нашему доброму дядюшке [Амшелю] невыносимо уменьшение нашего состояния, и в своем желании восстановить его в прежнем размере он недолго думая может снова погрузить нас в водоворот рискованных афер». Но Джеймс все больше досадовал на малодушие Ната. Шарлотта подозревала, что Джеймс будет очень рад, если племянник отойдет от дел, так как тогда у него появится повод шире привлечь к работе компании своих старших сыновей, Альфонса и Гюстава, которые впервые начали фигурировать в переписке в 1846 г.

Как выразилась Бетти, «прежние братские союзнические узы» на время казались «близкими к разрыву».

Семейный разлад возникал и по другим причинам. Еще до революции 1848 г. представители Франкфуртского дома жаловались на высокомерное отношение к ним со стороны Лондонского дома. Ансельм считал, что «очень неприятно быть самым скромным слугой, исполнять твой приказ, даже не зная из испанской переписки, как движутся дела. Весьма справедливо, что мы не ценим заботы и что с незапамятного времени [так!] другие дома оттесняют нас во второй ряд». Судя по письму, Ансельм считал, что он, будучи самым старшим представителем следующего поколения, станет преемником Амшеля во Франкфурте. Все изменил крах Венского дома, так как Ансельму поручили принять на себя обязанности отца в Австрии на постоянной основе. И Карлу хотелось, чтобы его преемником в Италии стал его старший сын Майер Карл. Однако бездетный Амшель еще больше хотел, чтобы Майер Карл после него возглавил Франкфуртский дом. В Неаполь он предлагал послать его младшего и не такого способного брата Адольфа. Как заметил Джеймс, такие споры шли не только между пожилыми братьями, но и между их сыновьями и племянниками; очевидно, всем им хотелось управлять Франкфуртским домом, поскольку он по-прежнему управлял филиалами в Вене и Неаполе: «У Ансельма разногласия с Майером Карлом. У Майера Карла разногласия с Адольфом». Хотя Шарлотта явно на стороне старшего брата, в ее дневнике содержатся подробности вражды, которую порождало такое соперничество: «Майер Карл… человек зрелый; он… человек светский и гражданин мира. Он в расцвете сил и находится на вершине своей… несравненной власти. Благодаря своим обаянию, живости и остроумию он, безусловно, заслуживает большей популярности, чем Ансельм. Более того, во Франкфурте он желанный гость, и его повсюду любят, гораздо больше, чем любили, любят и будут любить моего деверя. Сомневаюсь, что он обладает широтой и глубиной познаний, приобретенных Ансельмом; я не в том положении, чтобы оценивать его опыт и манеру вести дела или судить о здравости его суждений по важным вопросам; я не знаю, хорошо ли он пишет и говорит. Но… Ансельм в высшей степени снисходительно относится к моему брату, что совершенно неоправданно: можно обыскать не одно королевство и не найти второго такого же одаренного молодого человека. Может быть, он не обладает способностями, необходимыми для научной и исследовательской работы… Однако мне кажется, что как банкир и человек светский, как рафинированный и образованный представитель европейского общества (а он непринужденно себя чувствует в обществе людей всех национальностей и всех классов) он не имеет себе равных. Несправедливо и недостойно Ансельма относиться к нему с таким презрением».

Наконец, важно помнить, какую злость испытывали в Лондоне и Париже по отношению к Венскому дому после фиаско 1848 г. Временами Джеймс говорил так, словно он без всякого сожаления оборвал бы все связи с Веной. «Вена меня совершенно не интересует, — писал он в Лондон в декабре 1849 г. — В то время как там другие спекулируют против правительства, нашим родственникам в Вене не хватает на это ума… и, к сожалению, они никудышные дельцы. Они всегда считают, что ведут дела на благо государства».

Однако в конце концов в 1852 г. договор о сотрудничестве обновили, внеся в него довольно мало изменений по сравнению с договором 1844 г., и в следующие два десятилетия продолжали функционировать не менее успешно. Почему? Лучше всего выживание домов Ротшильдов как многонациональной компании объясняет жизненно важная роль, какую сыграл Джеймс в преодолении конфликта поколений и новом укреплении связей все более разобщенных ветвей семьи. Как заметила Шарлотта в 1849 г., когда она увидела дядю во Франкфурте, Джеймс вышел из кризиса 1848 г., не утратив жажды жизни и деловой хватки: «Редко доводится видеть такого проницательного в практических делах человека, столь светского и практичного, столь активного и неутомимого психически и физически. Когда я вспоминаю, что он вырос на Юденгассе и в детстве и юности был лишен преимуществ высокой культуры, он вызывает у меня несказанное изумление и восхищение. Он умеет веселиться и получать от всего удовольствие. Каждый день он пишет по два или три письма и диктует не меньше шести, читает все французские, немецкие и английские газеты, принимает ванну, в течение часа дремлет утром и на протяжении трех или четырех часов играет в вист».

И таким был распорядок дня Джеймса вне Парижа. Тот Джеймс, с которым познакомился молодой биржевой маклер Фейдо на улице Лаффита, казался такой же силой природы, каким он был в дни Гейне; более того, с возрастом Джеймс становился все более устрашающим.

Тем не менее, несмотря на всю его юношескую энергию, Джеймс был так же глубоко пропитан духом семьи, как и его отец. Еще до 1848 г. он тревожился, замечая признаки разлада между пятью домами. Разногласия относительно счетов, предупреждал он Лайонела в апреле 1847 г., ведут «к такому положению дел, что в конце каждый действует для себя, что порождает массу неприятностей». «Я принимаю близко к сердцу только доброе имя, счастье и единство семьи, — писал он, возражая на привычные увещевания Майера Амшеля, — а мы сохраняем единство именно в результате наших деловых операций. Если рассылать и получать счета каждый день, тогда все останется единым, по воле Всевышнего». К той же теме Джеймс возвращался со страстной настойчивостью летом 1850 г. Письмо такой важности заслуживает того, чтобы привести из него длинную цитату: «Легче что-то сломать, чем потом починить снова. У нас достаточно детей, чтобы продолжать дело еще сто лет, поэтому мы не должны идти друг против друга… Мы не должны заблуждаться: тот день, когда [одна отдельная] компания прекратит свое существование — когда мы потеряем то единство и сотрудничество в делах, которые в глазах всего мира придают нам истинную силу, — в тот день остальные также прекратят свое существование, и каждый из нас пойдет своей дорогой… тогда добрый старый Амшель скажет: „У меня 2 миллиона фунтов в деле, [но сейчас] я их забираю“, и как мы сможем ему помешать? Как только больше не будет большинства [в принятии решений], он может соединиться с каким-нибудь Гольдшмидтом и сказать: „Я буду вкладывать деньги куда захочу“, — а нам останется лишь укорять себя. Кроме того, я верю, милый Лайонел, что мы с тобой, у кого только и есть влияние во Франкфурте, должны стремиться к тому, чтобы восстановить мир между всеми [партнерами]… Что случится, если мы не будем осторожны? Вместо того чтобы передать капитал, который приближается к 3 миллионам фунтов, нашим детям, он попадет в руки посторонних, чужаков… Я спрашиваю тебя, не сошли ли мы с ума? Ты скажешь, что я старею и лишь хочу увеличить проценты по моему капиталу. Но, во-первых, все наши средства, хвала небесам, гораздо надежнее, чем когда мы заключали последнее соглашение о сотрудничестве, и, во-вторых, как я говорил тебе в тот день, когда приехал сюда, ты найдешь во мне верного дядю, который сделает все, что в его силах, чтобы прийти к необходимому компромиссу. Поэтому я считаю, что мы должны придерживаться таких доводов и сделать все возможное — пойти на любые жертвы с обеих сторон, — чтобы сохранять единство, которое, благодарение Всевышнему, хранило нас от всех последних несчастий, и каждый из нас должен подумать, что он может сделать для достижения этой цели».

О том же самом Джеймс твердил на протяжении 1850 и 1851 гг. «Уверяю тебя, — писал он Шарлотте, жене Лайонела, которую считал своей союзницей, — что семья — это все: семья — единственный источник счастья, которым мы, с Божьей помощью, обладаем, это наша привязанность [друг к другу], это наше единство».

Поэтому договор о сотрудничестве 1852 г. следует рассматривать в свете стремления Джеймса к единству — не ослабления связей между домами, но сохранения их путем компромисса, в соответствии с которым английские партнеры отказались от требования полной независимости в обмен на более высокие ставки доходности по их капиталу. Уже в 1850 г. Джеймс очертил условия такого компромисса; выражаясь словами Ната, он предложил, «чтобы подняли ставку доходности по капиталу для нас», естественно, при том условии, что Лондонский дом оказывался рентабельнее остальных. Конечно, свою роль сыграло и процитированное выше письмо Джеймса к Лайонелу;

наконец, в 1852 г. партнеры пришли к соглашению. Британские партнеры получали целый ряд «подсластителей»: им не только позволили изъять 260 тысяч 250 ф. ст. из их доли в капитале компании, но и процентная ставка по их доле (теперь составлявшей 20 % от общей суммы) возросла до 3,5 %, по сравнению с 3 % Джеймса, 2,625 % Карла и 2,5 % Амшеля и Соломона. Вдобавок были ослаблены правила, предусматривавшие ранее совместное ведение дел: отныне даже большинством голосов нельзя было заставить одного из партнеров куда-либо поехать против его желания, а инвестиции в недвижимое имущество больше не должны были финансироваться из коллективных фондов. Взамен на эти уступки английские партнеры согласились на новую систему сотрудничества. В параграфе 12 договора утверждалось, что «для сохранения открытого и братского сотрудничества и продвижения общих, взаимных деловых интересов» партнеры обязаны держать друг друга в курсе любых операций на сумму, превышающую 10 млн гульденов (около 830 тысяч ф. ст.), и предлагать участие в размере до 10 % на взаимовыгодной основе. В остальном условия всех предыдущих договоров, которых не коснулись изменения, предусмотренные последним договором, оставались в силе, в том числе, например, порядок общего ведения бухгалтерских книг. Несомненно, новый договор свидетельствует о некоторой децентрализации. Но, учитывая, что альтернативой (которая всерьез обсуждалась весь следующий год) была полная ликвидация коллективного предприятия, договор 1852 г. можно считать победой Джеймса.

В договоре 1852 г. не определялся порядок наследования во Франкфурте (кроме того, что из списка наследников вычеркнули Адольфа): отныне правом подписи от имени Франкфуртского дома обладали Ансельм, Майер Карл и Вильгельм Карл. Кроме того, договор наделял Альфонса и Гюстава правом подписи от имени Парижского дома. Только после смерти братьев Джеймса в 1855 г. возникла новая структура компании (см. табл. 1 а). Несмотря на условия его завещания, вся доля Соломона в коллективном капитале перешла к Ансельму (по неясным причинам Джеймс пытался оспорить завещание в интересах своей жены, правда, без особого энтузиазма). Долю Карла разделили поровну между его сыновьями после вычета 1/7части, которая перешла к его дочери Шарлотте. Наконец, что имело решающее значение, долю Амшеля разделили таким образом, что Джеймсу и Ансельму досталось по 1/4 — столько же, сколько и сыновьям Натана и сыновьям Карла. В результате Ансельм, Джеймс и английские партнеры получили почти равную власть, влияние же сыновей Карла сократилось. Их влияние еще больше сократилось после решения поставить Адольфа во главе Неаполитанского дома, а Франкфуртский дом оставить Майеру Карлу и его набожному брату Вильгельму Карлу.

Таблица 1 а

Личные доли в совместном капитале Ротшильдов, 1852 и 1855 годы

Примечание. Цифры за 1855 г. приблизительны (в отсутствие цифр Франкфуртского, Венского и Парижского домов) и выведены на основании цифр для Неаполя и Лондона. В 1852–1855 гг. капитал Неаполитанского дома вырос на 13,5 %, капитал Лондонского дома — на 22,8 %; я применил средние цифры (18 %).

Источники: CPHDCM, 637/1/7/115–120, Societäts-Übereinkunft, 31 октября 1852 г., между Амшелем, Соломоном, Карлом, Джеймсом, Лайонелом, Энтони, Натом и Майером; AN 132 AQ 3/1, без даты, около декабря 1855 г., где перераспределены доли Амшеля и Карла.

На практике данный компромисс выразился и в том, что после 1852 г. Джеймс стал гораздо почтительнее относиться к воле своих племянников, чем раньше. Нью-Корт больше не получал приказаний от Джеймса, что подтверждает значительное сокращение переписки между Лондоном и Парижем после 1848 г. Джеймс все чаще ограничивался лишь приписками к письмам Ната и часто заключал свои предложения касательно операций — как если бы напоминал себе, что больше не является первым среди равных, — красноречивой фразой: «Милые племянники, поступайте, как сочтете нужным». Несомненно, Лайонелу это было приятно. Однако компромисс 1852 г. означал, что система сотрудничества между пятью домами, существовавшая до 1848 г., по сути возобновилась при весьма скромной степени децентрализации. Отчеты Парижского и Лондонского домов раскрывают некоторую степень взаимозависимости, меньшую, чем в 1820-е гг., однако еще весьма значительную. Приведу всего один пример: 17,4 % активов Парижского дома в декабре 1851 г. составляли деньги, которые были должны ему другие дома Ротшильдов, главным образом Лондонский.

Более того, предположение лондонских партнеров, что их дом будет более рентабельным, чем другие, оказалось самонадеянным. Хотя в делах Неаполитанского и Франкфуртского домов наблюдался застой (по причинам, которые по большей части не зависели от Адольфа и Майера Карла), после 1852 г. больше всех преуспевал Джеймс. Он так успешно преумножил прибыль от континентальных железных дорог, что к концу его жизни капитал Парижского дома значительно превосходил капитал партнеров. И Ансельм неожиданно проявил недюжинные таланты, восстанавливая жизнеспособность пошатнувшегося Венского дома. Лондонские партнеры поняли, что и им небесполезно участвовать в операциях континентальных домов. Таким образом, новая система знаменовала собой новую эпоху равенства в статусе между Лондонским и Парижским домами. Венский дом возродился к жизни, а влияние Франкфуртского и Неаполитанского домов сократилось.

Как и в прошлом, Ротшильды поддерживали целостность семейной компании не только посредством договоров о сотрудничестве и завещаний. Решающую роль по-прежнему играла эндогамия. В период 1848–1877 гг. внутри семьи заключили не менее девяти браков, конечной целью которых было укрепление связей между различными ее ветвями. В 1849 г. третий сын Карла, Вильгельм Карл, женился на Ханне Матильде, второй дочери своего кузена Ансельма; год спустя его брат Адольф женился на сестре Ханны Матильды, Юлии; а в 1857 г. старший сын Джеймса Альфонс женился на Леоноре, дочери своего кузена Лайонела. Свадьба состоялась в Ганнерсбери. Перечислять здесь остальные браки утомительно[3]. Если даже члены семьи вступали в браки не с другими Ротшильдами, они женились и выходили замуж в своем кругу еврейской «родни»[4]. В 1850 г. Майер женился на Юлиане Коэн, победив соперника, Джозефа Монтефиоре, а его племянник Гюстав в 1859 г. женился на Сесиль Анспах. Если бы Вильгельм Карл не женился на девушке из семьи Ротшильд, он женился бы на девице Шнаппер, родственнице по линии его бабушки Гутле.

Устройство таких брачных союзов было, на протяжении жизни почти двух поколений, главным занятием женщин из семьи Ротшильд. Шарлотта не делала из этого секрета. Как она с радостью писала, узнав о помолвке своего брата Вильгельма Карла с Ханной Матильдой: «Мои добрые родители наверняка обрадуются, что он не выбрал девушку со стороны. Для нас, евреев, и особенно для нас, Ротшильдов, лучше не вступать в контакт с другими семьями, так как это всегда ведет к неприятностям и стоит денег». Предположение о том, что набожный жених или невеста-музыкантша сделали спонтанный выбор, в данном случае нелепо. Кузина Шарлотты Бетти рассматривала этот брак совсем в другом свете, сообщая сыну, что «бедная Матильда с большим сожалением согласилась выйти за Вилли». Теперь она «с поистине ангельской кротостью готовилась принести в жертву самые дорогие иллюзии своего юного сердца. Необходимо сказать, что перспектива стать спутницей Вилли на всю жизнь вряд ли соблазнит молодую женщину, получившую такое воспитание и одаренную столь изысканным умом». Оставалось решить, на ком женятся сыновья Бетти, Альфонс и Гюстав. Похоже, что Ханна Матильда отдала свое сердце последнему, в то время как ее сестра Юлия надеялась выйти за Альфонса. Но, немного подразнив сына на эту тему, Бетти сообщала: «Папа, будучи человеком откровенным и честным… заговорил о женитьбе, не ходя вокруг да около. Он выразил сожаление бедной матери… и вывел ее из заблуждения, что желание успеха способно подсказать неверное решение, и он просил ее в ее же интересах и ради счастья ее дочери поискать ей другого жениха».

Шарлотту новость обрадовала: она планировала такой же двойной брак между сыновьями Бетти и своими дочерьми Леонорой и Эвелиной. В своем дневнике она хладнокровно взвешивала сравнительные достоинства потенциальных зятьев:

«Гюстав — превосходный молодой человек. У него доброе и самое горячее сердце; он глубоко предан своим родителям, братьям, сестрам и родственникам. У него хорошо развито чувство долга, а его послушание может служить примером всем молодым людям его поколения. Талантлив он или нет, при всем моем желании сказать не могу. Он получил все преимущества и выгоды хорошего образования, но, как он сам уверяет, он глуп, легко пугается и не способен связать десяти слов в обществе незнакомцев. Говорят, что он приобрел значительные навыки в математике, но в данном вопросе я невежественна и не могу о нем судить.

Его брат Альфонс сочетает в себе необычайную энергию и жизнеспособность нашего дядюшки [Джеймса] и способность Бетти к языкам. Он много читает, умеет слушать, наблюдателен; он запоминает все, что узнает. Он без труда может беседовать на злободневные темы, без педантизма, но всегда по делу, с умом и занятно, говоря обо всем самым приятным образом. На его мнение нельзя положиться, поскольку он никогда не выражает никаких мнений; более того, никаких мнений у него нет; но слушать его одно удовольствие, потому что он хладнокровно рассуждает самым занимательным и живым тоном.

Г-жа Дизраэли считает Гюстава красивым; не уверена, что я с ней согласна. Только он один из потомков Джеймса может называться миловидным — у него большие, мягкие, зеленовато-голубые глаза. В детстве у него, как и у всех Ротшильдов, глаза были слабыми, но сейчас от детских болезней не осталось и следа, если не считать своеобразного взгляда, который можно назвать даже томным. У него красиво очерченные брови; лоб высокий и чистый; у него густые темно-русые шелковистые волосы; нос у него не восточный; у него большой рот, который, однако, нельзя похвалить из-за его выражения, в лучшем случае добродушного, которое не свидетельствует ни о понимании, ни о глубине чувства. Гюстав строен, с хорошей выправкой, а его манеры достойны высшего общества. Я хотела бы видеть его профиль у алтаря».

Она добилась лишь половины успеха: девять лет спустя она увидела у алтаря профиль Альфонса рядом со своей дочерью Леонорой. Более того, к тому времени она пересмотрела свое мнение о женихе. Теперь он казался ей «человеком, который лет десять или пятнадцать катался вокруг света, — он совершенно пресыщен, не умеет ни восхищаться, ни любить, — и тем не менее требует от своей невесты полной преданности, рабской преданности». Тем не менее, заключала она, «так лучше — мужчина, чьи страсти улеглись, чьи чувства утратили всю свежесть, всю глубину, скорее окажется надежным мужем, и жена, возможно, обретет счастье в исполнении супружеского долга. Ее разочарование будет горьким, но недолгим». Во всяком случае, ее дочь добилась «большой значимости и определенного положения в мире; и ей не захочется спускаться с того места, которое кажется ей троном Р., чтобы стать невестой человека более скромного»[5]. Несомненно, такие чувства основывались на личном опыте Шарлотты и позволяют многое понять в таких внутрисемейных браках по расчету.

Не следует, однако, преувеличивать степень, до какой родительский выбор был решающим. То, что Шарлотте не удалось женить на своей дочери брата Альфонса, предполагает, что родители уже не в той степени могли навязывать свою волю детям, как раньше. Дочери Ансельма Юлии также удалось отклонить ухаживания кузена Вильгельма Карла, а также более дальнего родственника Натаниэля Монтефиоре. Вместе с тем ее окончательный «выбор» Адольфа был предопределен ее отцом и будущим свекром, которые несколько месяцев обсуждали и составляли брачный контракт; и хотя предметом таких переговоров, в числе прочего, служили суммы, которые предназначались лично будущей новобрачной, чтобы предоставить ей некоторую финансовую независимость, не следует ошибочно считать такие меры неким зачаточным феминизмом[6]. Существовали пределы, в которых Ротшильды готовы были влиять на дочерей, что стало очевидно, когда старый Амшель вскоре после смерти жены провозгласил, что хочет жениться во второй раз не на ком ином, как на своей внучатой племяннице Юлии, у которой было много женихов (тогда ей не было и двадцати лет). Другие члены семьи — поддержанные его врачами — сомкнули ряды и дружно воспротивились его замыслу. Правда, неизвестно, что больше заботило родственников — опасения за его здоровье или счастье молодой дамы: так, Джеймс беспокоился, что, если предложение Амшеля не отвергнут сразу и резко, он может изъять свой капитал из компании и жениться на посторонней.

Ортодоксы и реформаторы

Как подчеркивала Шарлотта, эндогамия по-прежнему отчасти была связана с религией Ротшильдов. В семье по-прежнему считалось, что сыновья и дочери не должны вступать в брак с иноверцами (даже если они в социальном отношении настолько выше их единоверцев, что тоже не могут жениться или выходить замуж за пределами семьи). Степень религиозности Ротшильдов в тот период нельзя недооценивать: наоборот, она стала выше, чем была в 1820-е — 1830-е гг., что стало еще одним важным источником семейного единства после 1848 г. Джеймс по-прежнему был наименее строг в своем отношении к ритуалам. «Желаю вам хорошего Шаббата, — писал он племянникам и сыну в 1847 г. — Надеюсь, вы хорошо проведете время и хорошо поохотитесь. Хорошо ли вы едите, пьете и спите, как того желает ваш любящий дядюшка и отец?» Как подтверждает само существование такого письма, он не видел ничего дурного в том, чтобы в Шаббат сидеть за письменным столом. Кроме того, они с Карлом не слишком регулярно посещали синагогу (чего нельзя сказать об их женах).

Вместе с тем Джеймс оставался таким же убежденным поборником иудаизма в семье, каким был в дни отступничества Ханны Майер. Хотя он чуть не забыл, на какой день приходится праздник Пасхи в 1850 г., тем не менее он готов был отменить деловую поездку в Лондон, чтобы читать пасхальные молитвы. В 1860 г. он радовался, получив новую книгу франкфуртского раввина Леопольда Штайна, хотя неизвестно, какое пожертвование он послал Штайну. Его жена Бетти тоже не была чрезмерно религиозной, но и она, как ее муж, считала, что соблюдение религиозных обрядов важно с общественной, если не с духовной, точки зрения. Узнав, что ее сын Альфонс посетил синагогу в Нью-Йорке, она написала ему, что «не может нарадоваться», добавив: «Как хорошо, сынок, не только из религиозного чувства, но и из патриотизма, который в нашем высоком положении служит стимулом для тех, кто может забыть о нем, и поощрением для тех, кто остается твердым приверженцем веры. Таким образом, ты примиряешь тех, кто, возможно, обвиняет нас, пусть даже они придерживаются таких же взглядов, как и мы, и заботишься о том, чтобы тебя высоко ценили те, кто придерживается других убеждений».

Вместе с тем она была неподдельно удивлена, узнав, что Альфонс пошел в синагогу по собственной воле.

Единственным ортодоксом в младшем поколении оставался Вильгельм Карл. Как его дядя Амшель, он поддерживал кампанию, направленную против реформаторских тенденций франкфуртской общины. Он высказался за создание новой религиозной общины для ортодоксальных иудеев, пожертвовав львиную долю средств на строительство новой синагоги на Шютценштрассе. Вместе с тем он был против откровенного раскола, за который выступал новый раввин общины, Самсон Рафаэль Хирш, — он хотел, чтобы его последователи совершенно отделились от основной франкфуртской общины. Хотя Вильгельм Карл был ортодоксом, он, подобно многим Ротшильдам, считал, что разнообразие ритуалов не должно подрывать единства еврейской общины.

Его английские кузены также продолжали считать себя «добрыми иудеями»; они соблюдали религиозные праздники и избегали работать в Шаббат. Когда Энтони приезжал в Париж, Джеймс дразнил его из-за того, что тот повсюду возит с собой молитвенные книги. Набожность Энтони подтвердилась, когда он, как положено, постился на Йом-Кипур в 1849 г., несмотря на страхи (не подтвердившиеся), что это нежелательно с медицинской точки зрения, поскольку тогда в Париже свирепствовала холера. Характерно, что им с Лайонелом пришлось привезти Нату мацу, когда тот находился в Париже во время еврейской Пасхи. Даже будучи в отпуске в Брайтоне, Лайонел и его семья праздновали Йом-Кипур, постясь и молясь в Судный день. Впрочем, четверо лондонских братьев не были ортодоксами в том же смысле, в каком был Вильгельм Карл. В 1851 г. Дизраэли, не подумав, послал Шарлотте и Лайонелу большой кусок оленины, подаренный ему герцогом Портлендом: «Я не знал, что с этим делать… После того как высокопоставленные гости разошлись, мне… в голову пришла удачная мысль послать мясо мадам Ротшильд (поскольку мы так часто ужинали у них, а они у нас — ни разу)… мне и в голову не пришло, что это нечистое мясо, что, к сожалению, оказалось правдой. Однако, поскольку я упомянул дарителя, а лордов они любят… думаю, они это проглотят»[7].

Судя по всему, Дизраэли оказался прав, хотя едва ли Шарлотта и Лайонел съели оленину из любви к аристократии; просто семья Лайонела, как и семья Джеймса, не строго придерживалась кашрута. Более того, Майер так любил оленину, что защищал охоту на оленей в политической речи в Фолкстоне в 1866 г.![8]

В более общих религиозных вопросах английские братья склонялись к реформизму, распространенному в Англии. Когда в 1853 г. была предпринята попытка лишить прихожан склонной к реформизму синагоги западного Лондона мест в совете директоров, потому что они поссорились с консервативным главным раввином, Лайонел высказался против того, что он назвал «папизмом». Он заявил, что «питает глубокое уважение к духовным властям… но не намерен терпеть их руководство, словно руководство католического священника. Они, возможно и несомненно, очень ученые люди, но они не имеют права спрашивать у него, празднует ли он тот или иной праздник один день или два дня» — в этом проявлялось важное отличие реформаторов от ортодоксов. Возможно, именно его взглядами объясняется тот факт, что годом ранее реформаторская община во Франкфурте обратилась к Лайонелу за помощью в своей борьбе против главенствующей ортодоксальной общины.

Жены оказывались более склонными к реформам. Наверное, это объясняется тем, что традиционная служба в синагоге была мужским делом: есть доказательства, что женщины из семьи Ротшильд почти или совсем не знали древнееврейского языка. Например, жена Энтони Луиза считала, что необходимо модернизировать иудейские формы богослужения именно потому, что службы в синагоге не выдерживают сравнения с церковными службами. «Жаль, что нельзя пойти в церковь и послушать хорошую проповедь!» — воскликнула она в 1847 г., раздосадованная тем, что не понимала языка, на котором велись богослужения. Впрочем, она вовсе не стремилась к отступничеству. Скорее, она считала, что ее детей следует «лучше учить, чтобы они могли присоединяться к своим братьям на публичной службе». Поэтому ее дочерей Констанс и Энни воспитывали в сочетании иудаизма и англиканства. По субботам после короткой домашней службы она давала дочерям уроки Библии. Остаток дня она проводила за чтением иудейской и неиудейской религиозной литературы, в то время как ее дочери изучали такие предметы, как, например, «Историю и литературу израэлитов». Традиции праздника Йом-Кипур соблюдались неукоснительно, как записала Констанс в своем дневнике в 1861 г. Однако субботние «проповеди», которые ее мать опубликовала в 1857 г., с главами, посвященными «Правдивости», «Миру в доме» и «Благотворительности», содержали много такого, что вполне могло появиться в англиканском сборнике проповедей того времени: «Господи, Ты наполняешь меня счастьем, Ты удостоил меня своим благословением, намного больше, чем тысячи Твоих созданий, и я не знаю, как достаточно отблагодарить Тебя. Могу лишь молить Тебя сделать меня милосердной и чуткой к тем, кто страдает и находится в нужде, не дать мне быть эгоистичной и думать лишь о своих удовольствиях. Помести в сердце мое, о, Боже, желание и склонность накормить голодных, одеть раздетых и утешить страждущих, пока есть у меня на то силы и средства, чтобы я таким образом стала не такой незаслуживающей всей Твоей щедрой доброты ко мне и не такой недостойной Твоих милостей и милостивой защиты, Господи! Аминь».

Нет ничего удивительного в том, что дочери Луизы, воспитанные в таком духе, предпочитали синагоге Вестминстерское аббатство. Что еще более необычно, Шарлотта, которая выросла в гораздо более ортодоксальной атмосфере во Франкфурте, скорее всего, испытывала те же склонности. Письма к ее сыну Лео показывают, что она часто посещала нееврейские церковные службы и учреждения. Она не видела причин, по которым не могла не принимать участия в делах англиканской церкви в качестве землевладелицы. В 1866 г. она присутствовала на проповеди епископа Оксфордского на освящении церкви в Актоне (возле Ганнерсбери), признавшись, что проповедь ее «буквально заворожила», хотя на нее произвела гораздо меньше впечатления проповедь епископа Лондонского по случаю освящения церкви в Илинге. В последнем она была не одинока: жена Майера Юлиана проявляла столь пристальный интерес к делам одного прихода неподалеку от поместья Ментмор, что вынудила приходского священника подать в отставку[9]. Кроме того, Шарлотту привлекал модный мир англокатоликов; она посетила (на протяжении всего одного года) католический базар, освящение Дома сестер-назаретанок архиепископом Мэннингом, службу в часовне кармелиток в Кенсингтоне и еще одну — в Доме сестер милосердия. В каждом случае ее приглашали приятельницы-католички: леди Лотиан и леди Линдхерст.

Шарлотта постоянно сравнивала то, что она видела, с аналогичными иудейскими мероприятиями, и, хотя сравнения не всегда оказывались неблагоприятными по отношению к ее единоверцам, она часто относилась к ним довольно критически. Так, посетив награждение лучших выпускников в «Бесплатной еврейской школе», она была «болезненно поражена контрастом между теми, кто награждал еврейских детей, и прелатами, меценатами, друзьями и гостями, которые присутствовали на сходном мероприятии в [католической] благотворительной организации… Доктор Адлер [возможно, сын главного раввина Германн, первосвященник Бэйсуотерской синагоги], произнеся несколько слов, поспешил прочь, как будто в здании свирепствовала чума, а м-р Грин [раввин А. Л. Грин из Центральной синагоги, также ведавший социальным обеспечением школы] сбежал через боковую дверь, не сказав никому ни слова… Не было ни единого гостя, ни мужчины, ни женщины; большой зал был заставлен пустыми стульями, и мне было так неловко занимать обширное пространство, что я вынуждена была удалиться в угол рядом с классом пения… Что бы ни говорили о коленопреклоненных и показательно-пышных церемониях католиков, их дела, их добрые дела благородны и возвышенны, а среди нас в самом деле не хватает сердечности».

В свете этого не кажется удивительным, что к Ротшильдам за финансовой помощью обращались и христианские учреждения. Их просьбы часто не оставались без ответа: так, в 1871 г. один католический священник убедил Шарлотту пожертвовать 50 ф. ст. его школе в Брентфорде.

Судя по всему, Ротшильды проявляли свою религиозность в основном через благотворительность. Традиционные формы филантропии среди мужчин оказались особенно долговечными. Ансельм в Вене начинал каждый рабочий день в 9.30 утра с того, что прочитывал все прошения, лично определяя, какие суммы выделить каждому из просителей; и даже когда он ходил на ежедневную прогулку в зоопарк Шенбрунна, его сопровождал банковский клерк, который раздавал монеты встречным нищим. Во Франкфурте, хотя «секретарем по делам нищих» у Вильгельма Карла служил Якоб Розенхайм, все решения по-прежнему принимал Вильгельм Карл лично. По воспоминаниям сына Розенхайма, «каждый вечер, иногда даже в восемь или девять часов, отец шел к барону в его кабинет на Фаргассе, а иногда и ездил в Грюнебург, чтобы лично представить ему список петиций, тщательно составленный моей матерью, — в среднем их бывало от 20 до 30, — пришедших со всего еврейского мира… личные просьбы о помощи, письма от самых уважаемых раввинов во всех странах, еврейских школ и благотворительных учреждений на Востоке и Западе. В каждом отдельном случае барон лично решал, какая сумма кажется ему подходящей. Время от времени он также с удовлетворением прочитывал благодарственные письма. Прежде чем представить ту или иную просьбу барону, нужно было проверить сведения о каждом просителе у того или иного надежного раввина, которого знал барон; такие доверенные лица имелись у него… во всех уголках мира. Все полученные сведения регистрировались и заносились дословно в особую книгу».

Педантичность в каждом случае производит большое впечатление. Однако наступил момент, когда из-за количества просьб о помощи больше невозможно было распоряжаться ими по-старому, особенно после того, как начало расти количество бедных еврейских иммигрантов из Восточной Европы. Странно было бы ожидать, что человек вроде Лайонела, который оперировал миллионами, лично будет распределять взносы по сотне фунтов вроде тех, что он пожертвовал в 1850 г. «в фонд сооружения домов призрения для неимущих иностранцев»; или примерно такую же сумму, которую его дядя Амшель просил его пожертвовать на школу для еврейских девочек во Франкфурте два года спустя. Поэтому большую часть такой работы приходилось делегировать. В Лондоне в качестве «раздающего милостыню» вызвался служить Ашер, врач из Шотландии, который после 1866 г. служил секретарем Большой синагоги. По сведениям из одного источника, он стал доверенным лицом Лайонела, практически «управляющим благотворительным отделом» в Нью-Корте. И Фейдо упоминает о существовании в Париже «особого отдела… несколько сотрудников которого были заняты исключительно приемом просьб о помощи, их изучением и сбором сведений об истинном положении просителей». Благотворительность превращалась в неприятную обязанность, почти неотличимую от более однообразных аспектов банковского дела. После 1859 г. некоторая часть такой работы передавалась новому совету попечителей по оказанию помощи еврейским беднякам, по крайней мере, координировалась им. Так, в 1868 г. некий Эмануэль Сперлинг, отец четверых детей и «человек весьма достойный, судя по рекомендации», изъявил желание «открыть лавку, с какой целью он получил небольшое вспомоществование»; Софи Бендхайм, дочери дальнего родственника семьи Давидсон, просила деньги на приданое дочери. Впрочем, такая деятельность никогда не подменяла филантропические дела семьи и компании.

В силу своего положения женщины из семьи Ротшильд занимались благотворительностью более активно; более того, филантропия до некоторой степени стала их работой, к которой они подходили столь же скрупулезно, как их мужья — к работе в банке. Со времен Натана одним из любимых благотворительных учреждений стала для Ротшильдов «Бесплатная еврейская школа»; в 1850-е — 1860-е гг. Шарлотта и Луиза начали помогать ей не только деньгами, но и личным участием. Кстати, Энтони, муж Луизы, в 1847 г. стал президентом попечительского совета. В 1848 г., впервые посетив школу, Луиза нашла ее «превосходным учреждением», которое дает «бесплатное образование» примерно «девятистам бедным детям, взятым из самых низших классов». Правда, качество образования оказалось не на высоте. Шарлотта не питала надежд на успех «маленьких учеников с Белл-Лейн», которых она описала сыну как «неописуемо бедных, грязных — и неотесанных». «Приходишь в уныние, когда пытаешься усовершенствовать этих кавказских[10] арабов, — писала она в 1865 г., — без всякой надежды увидеть у них истинный прогресс». Ее еженедельные посещения школы на Белл-Лейн были «далеко не приятными», поскольку «низшие классы нашей общины невообразимо грязны… и в плохую погоду ходят в обносках». С другой стороны, она находила «невозможным… общаться с бедными, грязными маленькими детьми и не интересоваться… их успехами и общим исправлением нравов». В 1870-е гг. ее усилиями — в том числе она помогла Мэтью Арнольду организовать инспекцию — и усилиями ее зятя Энтони удалось преобразить школу. Количество учеников утроилось, ежегодный бюджет вырос в 20 раз, а число учителей возросло в 25 раз.

В число образовательных учреждений, которыми занимались женщины из семьи Ротшильд, входили Еврейский колледж, основанный в 1855 г., субботние школы Ассоциации по распространению религиозных знаний, а также окружные еврейские школы, организованные в южном Лондоне Юлианой, женой Майера, в 1867 г. Кроме того, как и в прошлом, кое-что делалось для помощи больным. Вдобавок к тому, что она была членом Благотворительного еврейского женского общества взаимопомощи и Женской благотворительной организации, Луиза учредила Еврейский дом для выздоравливающих, еду для которого готовили на специальной кухне на Артиллери-Лейн, — средства для кухни предоставляла Шарлотта. Вдобавок Шарлотта учредила Дом для пожилых неизлечимых больных, реорганизовала Лондонский благотворительный родильный дом и была президентом Благотворительного женского общества взаимопомощи и Швейной гильдии родильного дома Ист-Энда. Кроме того, существовали основанные Ротшильдами дневные ясли для еврейских младенцев в лондонском Уайтчепеле и Дом для евреев-глухонемых на Уолмер-Роуд в районе Ноттинг-Хилл. Наконец, Шарлотта изъявила желание принять участие в новом попечительском совете. Так, в 1861 г. она передала раввину Грину средства на покупку десяти швейных машин, которые можно было сдавать в аренду или продавать бедным женщинам-иммигранткам, желающим зарабатывать на жизнь шитьем. Позже она жертвовала по 100–200 ф. ст. в год основанной Грином «Мастерской для девочек».

В своей речи на ее поминальной службе в 1884 г. Германн Адлер вспоминал, что главной темой изданных Шарлоттой «Молитв и медитаций» и «Обращений к детям» (первоначально составленных для «Бесплатной школы для девочек») было, «что те, кто страдает и нуждается в помощи, должны быть ближе к нам и нашему сочувствию… что богатые должны встречаться с бедными, жертвуя не только золото, но и время, которое является жизнью». Этому она посвящала свою жизнь. Он передал собравшимся ее слова, произнесенные на смертном одре: «Помните о бедных…» При этом она в первую очередь имела в виду бедняков евреев. Однако Адлер не упомянул о том различии, какое Шарлотта в течение всей ее сознательной жизни делала между благотворительными «дарами» и пожертвованиями строго религиозного характера. В 1864 г. у нее состоялся важный разговор с раввином Грином, когда он «просил новый свиток Торы для своей синагоги. Он приводил в пример религиозных людей прошлого, наделенных большой щедростью, и людей суеверных, которые, хотя не были ни очень богатыми, ни либеральными, приносили в храм дары из чувства благоговения и ужаса; но это суеверие уничтожила цивилизация, и религиозные евреи перестали проявлять щедрость — в то время как щедрые израэлиты позволяют своему богатству утекать по светским каналам… По-моему, он прав… я скорее готова дать двадцать фунтов на школу, чем потратить их на сефер…».

Иными словами, искренняя забота о материальных нуждах еврейской общины иногда сопровождалась критическим отношением к иудаизму как организованной форме вероисповедания. Стоит также упомянуть, что с ростом иммиграции из стран Восточной Европы в рядах еврейской элиты появились первые признаки беспокойства. В 1856 г. Шарлотта организовала «Любительский концерт в помощь Фонду кассы взаимопомощи еврейской эмиграции», на котором выступали ее дети, Эвелина и Альфред, а Луиза была членом комитета общества. Нетрудно догадаться, какой была цель этой организации.

Как будет показано далее, чем больше бедных евреев приезжали в Англию из стран Восточной и Центральной Европы, тем больше члены еврейской элиты хотели, чтобы они эмигрировали в другие места.

Наверное, самую разительную перемену в отношении Ротшильдов к благотворительности в тот период можно проследить у Джеймса. Возможно, его отношение стало ответом на события 1840-х гг., когда выяснились две вещи: размер антиеврейских настроений во французском обществе в целом и размер его собственной личной непопулярности среди парижских бедняков. До 1848 г. Джеймс из всех пятерых сыновей Майера Амшеля меньше всех принимал публичное участие в жизни еврейской общины. Хотя он заступался за евреев Дамаска в ходе дебатов с Тьером в 1840 г., для парижских евреев он делал сравнительно мало. Все изменилось после революции. В 1850 г. Джеймс сообщил Парижской консистории, что хочет создать еврейскую больницу по адресу: улица Пикпюс, 76. Новая больница должна была заменить несостоятельный «Дом призрения для бедных израэлитов Парижа», основанный в 1841 г. Двумя годами позже, 20 декабря 1852 г., больница — просторное новое здание, построенное по проекту Жана-Александра Тьерри — была официально открыта, после чего открытие «Юниверс Израэлит» описывали как «одну из величайших [церемоний], какие происходили в иудейской среде». На открытии присутствовали министр общественных работ, директор департамента религии и префект округа Сена. Примерно в то же время Джеймс сделал значительный взнос в новую Римско-византийскую синагогу, построенную Тьерри для Парижской консистории на улице Нотр-Дам-де-Назарет. Кроме того, он внес значительные суммы на постройку двух приютов на улице Розье и улице Лямблярди (последний позже назвали в честь Соломона и Каролины).

Наряду с такими благотворительными делами Ротшильды все больше принимали участие в жизни французской еврейской общины. В 1850 г. Альфонс стал членом Центральной консистории; двумя годами позже Гюстава выбрали в Парижскую консисторию, а в 1856 г. он стал ее президентом. После 1858 г. консистория размещала свои средства в банке братьев Ротшильд. Похоже, что неловкое положение Джеймса в качестве политического «аутсайдера» при Наполеоне III придало ему уверенности и позволило стать светским лидером еврейской общины, то есть принять роль, которую в других местах уже играли его братья и племянники. Однако он заботился и о том, чтобы распределять часть денег вне зависимости от веры. Так, его усилиями на улице Риволи открылась суповая кухня, которая работала почти бесперебойно.

Наверное, ничто лучше не иллюстрирует степень участия Ротшильдов в делах своих бедных собратьев, чем количество и размер пожертвований, которые члены семьи внесли на новую больницу в Иерусалиме, учрежденную в 1850-е гг. Альбертом Коном. Имена не менее 11 Ротшильдов появляются в тогдашнем списке благотворителей самой больницы и связанных с ней учреждений. Так, Шарлотта учредила неподалеку от больницы «промышленную школу», в адрес которой ежегодно посылала чек; Ансельм основал небольшой банк; Бетти посылала одежду для беременных, а также заплатила всего 122 850 пиастров на «добровольные взносы». В списке жертвователей можно найти представителей всех пяти ветвей семьи, что напоминает: хотя большая часть благотворительной работы велась на национальном — или скорее городском — уровне, Ротшильды продолжали чувствовать свою ответственность по отношению к еврейской общине в более широком, «всемирном» масштабе[11].

Позиция Лайонела

Ни одна история семьи Ротшильд не будет полной без обсуждения решающей роли Лайонела, который добился для иудеев права быть членами парламента и входить в палату общин. Однако важно не рассматривать данный конкретный вопрос в отрыве от общей целенаправленной кампании вигов. Главным препятствием, из-за которого евреи не могли попасть в парламент, занять места в палате общин, стал текст присяги, в котором содержались слова о верности «истинной христианской вере». Впрочем, присяга была лишь одним из многих барьеров, с которыми сталкивались представители семьи Ротшильд в 1840-е — 1850-е гг.[12] Такую же важную роль для них играли препятствия к зачислению в Оксфорд и учебе в Кембридже.

Вдобавок существовали общественные учреждения, куда евреев раньше никогда не принимали, хотя официально и не отказывали им в приеме; попасть туда оказалось столь же важно, сколь и устранить официальные юридические преграды. Учитывая структуру политики Великобритании в XIX в., место в палате общин само по себе обладало лишь ограниченной ценностью. Не менее важной была работа в местных органах власти, которая иногда служила необходимой предпосылкой для избрания в парламент. Более того, с социальной точки зрения местные органы власти отличались в зависимости от округа — городского или сельского. Дело в том, что многие самые важные политические решения принимались не в Вестминстере, а «в деревне» — в закрытых кругах, в которые входили владельцы аристократических загородных усадеб, где политическая элита проводила большую часть года. Даже в городах парламент был совсем не единственным политическим форумом: член парламента, который не являлся одновременно членом одного или нескольких лондонских клубов, сосредоточенных вокруг Пикадилли и Пэлл-Мэлл, не мог вести полномасштабную политическую жизнь. Помимо всего прочего, допуск в палату общин не открывал для евреев автоматически двери палаты лордов.

Зачем Ротшильды так упорно стремились попасть в британские правящие круги? Чисто практического объяснения (они хотели усилить свое политическое влияние, чтобы максимизировать рычаг давления на правительство) будет недостаточно. Конечно, к тому времени в палате общин уже заседали представители многих нееврейских семей лондонского Сити (особенно следует отметить Бэрингов). Но к 1840-м гг. Ротшильды прочно утвердились в Сити в положении превосходящего других частного банка. Несмотря на то что после смерти Натана отношения с Английским Банком приближались к точке замерзания, не было оснований сомневаться, что в те редкие случаи, когда правительству Великобритании требовалось занять деньги, оно обратится к Ротшильдам. Более того, получив доступ в палату общин, Ротшильды, по всей видимости, почти не пользовались ее возможностями — по крайней мере, как места для дебатов. Гораздо более убедительным кажется довод, что Лайонел, на которого оказывала большое влияние его мать, принципиально стремился добиться для евреев привилегий, в которых им до тех пор отказывали. Родственники в континентальной Европе не уставали поощрять Лайонела в его попытках закрепиться в парламенте. Так, Джеймс считал, что племянник ведет символическую битву от имени всех евреев. Он сравнивал его достижения с тем, чего 40 лет назад добивался Майер Амшель во Франкфурте. Конечно, не следует заблуждаться по поводу природы либерализма Лайонела, хотя в то время большинство политиков (включая лорда Джона Рассела) склонны были навесить на него ярлык вига (то есть либерала). Не только «еврейский вопрос» развел Лайонела и его братьев с партией тори, но и куда более важное громкое дело 1840-х гг., вопрос о свободной торговле, который стали идентифицировать с либералами в свете бунта тори против Пиля в 1846 г.

И вот один из больших парадоксов 1848 г.: в то время, когда либералы на континенте поносили Ротшильдов как столпов реакции, в Великобритании они играли ведущую роль в исконной либеральной кампании за равенство перед законом. В конце концов еврейская эмансипация стала одним из достижений франкфуртского парламента, хотя в самом Франкфурте в 1852 г. многие ее положения отменили. Это вынуждена была признать даже Бетти, сторонница Орлеанского дома и противница революции: «Мы, евреи, не должны… жаловаться на это великое движение и перемещение интересов.

Эмансипация повсюду сбила оковы Средних веков и вернула париям фанатизма и нетерпимости права человечности и равенства. С этим мы должны себя поздравить…»

Однако и здесь не обойтись без оговорок. Во-первых, некоторые элементы революционного движения были откровенно антиеврейскими; более того, насилие против евреев стало одним из явлений, из-за которых революционные события 1848–1849 гг. вызывали у Ротшильдов самое большое отвращение. Во-вторых, в некотором смысле главным являлся вопрос о статусе Ротшильдов внутри британской еврейской общины. Несомненно, мощным стимулом служило соперничество с другими представителями еврейской элиты — особенно Давидом Соломонсом. В действительности для большинства бедных евреев в Великобритании (и еще более того в континентальной Европе) мысль о представительстве в парламенте была столь же далека, сколь и мысль об обучении в Кембридже. Несмотря на всю риторику коллективной борьбы за права евреев, Ротшильды до определенной степени преследовали собственные интересы — точнее, их собственные притязания стать «королевской семьей» среди представителей иудейской веры.

В свете последующих событий удивительно, что в 1839 г. газета «Альгемайне цайтунг дес юдентумс» повела ожесточенную кампанию против Ротшильдов, обвинив их в откровенном вреде делу еврейской эмансипации: «К нашему ужасу, нам стало известно, что отвращение к евреям в Германии, которое почти полностью исчезло ко времени освободительных войн, возросло вместе с возвышением Дома Ротшильдов; богатство последних и… их партнеров нанесло ущерб делу евреев, так что, когда первые растут, последние падают все ниже… Мы должны резко разграничить еврейское дело и весь Дом Ротшильдов и их спутников».

Однако в то время действительно казалось, что семья отстранилась от более широких интересов европейских евреев. В 1835 г. не кто-то из Ротшильдов, а один из их конкурентов, Давид Соломонс из «Лондонского и Вестминстерского банка», одержал первую победу за предоставление английским евреям политических прав, когда его избрали шерифом лондонского Сити. В процессе он и его сторонники-виги добились принятия закона, который отменял требование для избранного шерифа подписывать декларацию со словами об «истинной христианской вере». Не кто-то из Ротшильдов, но Фрэнсис Генри Голдсмид стал первым евреем-адвокатом. Не кого-то из Ротшильдов, а их свойственника Мозеса Монтефиоре первым из английских евреев возвели в рыцарское достоинство, а потом сделали баронетом, чем, по выражению Джеймса, «подняли престиж евреев в Англии». Не кто-то из Ротшильдов, а Исаак Лайон Голдсмид возглавил «Еврейскую ассоциацию за обретение гражданских прав и привилегий».

Ротшильды вновь обратились к вопросу о еврейской эмансипации после «дамасского дела» 1840 г. Прецедент позволил им воспользоваться своим влиянием, чтобы улучшить положение евреев в менее терпимых государствах континентальной Европы в 1840-е гг. В 1842 г. Джеймс поехал к Гизо «в связи с польскими евреями», а Ансельм стремился организовать кампанию в прессе против новых антиеврейских мер, предложенных в Пруссии. В 1844 г. «отвратительные» новые меры, предложенные Николаем I для сокращения «черты оседлости» в России и по приведению еврейских школ под строгий государственный контроль, заставили Лайонела перед визитом царя в Лондон искать бесед с лордом Абердином и Пилем. Перед тем как Монтефиоре собрался в Россию, чтобы протестовать против государственной политики по отношению к евреям, Лайонел снова повидался с Пилем и попросил для своего родственника рекомендательные письма к графу Нессельроде. Ротшильды действовали примерно так же, как во время политического кризиса в Риме в 1848–1849 гг., когда они стремились добиться от папы уступок по отношению к римским евреям.

Тем не менее в Англии, которую едва ли можно назвать страной религиозной нетерпимости, велась и в конечном счете была выиграна самая известная кампания за права евреев. Положение евреев в Великобритании в то время было во многом аномальным, отражавшим относительную малочисленность еврейской общины по центральноевропейским меркам. В 1828 г. все еврейское население Британских островов составляло 27 тысяч человек; через 32 года (после нескольких десятилетий беспрецедентного демографического роста в стране в целом) евреев в Великобритании по-прежнему проживало всего 40 тысяч — около 0,2 % населения. При этом больше половины английских евреев проживали в Лондоне. По континентальным меркам и по сравнению с народным отношением к католикам (особенно к католикам-ирландцам) враждебность по отношению к евреям казалась приглушенной. Однако в сводах законов еще оставались, пусть только на бумаге, некоторые дискриминационные меры, например запрет владеть земельной собственностью и обеспечивать школы. Что еще важнее, кандидаты на многие важные посты, в том числе и на места в парламенте, должны были приносить присягу, в тексте которой содержалась клятва верности христианской вере. Главной целью политической деятельности Ротшильдов стала отмена этой клятвы.

Под влиянием своей жены Ханны Натан в 1829–1830 гг., после успешного прохождения законопроекта об эмансипации католиков, поднял вопрос о предоставлении евреям политических прав. Скорее всего, в тот же период времени Ротшильды разочаровались в тори: вскоре стало ясно, что виги куда охотнее поддержат подобный законопроект для евреев. Переход на другую сторону продолжился после смерти Натана и вылился в ряд законопроектов об эмансипации, предложенных Робертом Грантом. Впрочем, на фоне сильной оппозиции со стороны тори палата общин отвергла все предложенные законопроекты. Судя по записям, которым до недавнего времени не уделяли достаточно внимания, Нат играл вспомогательную роль в безуспешной кампании 1841 г., целью которой было разрешение евреям, избранным в муниципальные органы власти, приносить ту же присягу с поправками, какую сумел провести Соломонс, став шерифом лондонского Сити. Сильное противодействие тори в палате лордов, которое не ускользнуло от внимания Ротшильдов, не способствовало улучшению их отношений с этой партией. В 1841 г., после победы консерваторов на выборах, старый друг Ротшильдов Херрис предупреждал нового канцлера казначейства (министра финансов) Генри Голберна, что он может столкнуться с противодействием со стороны «евреев и брокеров» в Сити: «Неплохо иметь в виду, что упомянутые господа, возможно, не будут относиться к вам так благожелательно, как в прежние времена. Судя по той роли, какую сыграли Джонс Ллойд, Сэм Герни и Ротшильды и т. д. на выборах в Сити, они испытывают недобрые чувства по отношению к консервативной партии. Но они не позволят своим чувствам вставать на пути их собственных интересов, хотя они не простят отклонения законопроекта о наделении евреев правом входить в муниципальные советы, а ведь эти Левиафаны денежного рынка обладают большей властью, чтобы провести или заблокировать ту или иную финансовую меру, чем любые другие персоны, даже обладающие более солидными капиталами, чем они сами».

Письмо от одного активиста подтверждает, что Майер участвовал в регистрации избирателей в Сити со стороны либералов[13]. Позже, когда Пиль просил Веллингтона оказать поддержку его правительству, герцог был настроен так же пессимистично. «Ротшильды, — предупреждал он Пиля, — преследуют собственные политические цели, особенно старуха [Ханна] и Лайонел. Они давно поддерживают просьбы евреев о том, чтобы им даровали политические привилегии». Хотя он теперь был «больше тори, чем когда жил в Лондоне», Нат подчеркивал, что окажет поддержку Пилю лишь на определенных условиях: «Насколько я понимаю, он будет либерален по отношению к нам, бедным евреям, и, если освободит нас, он получит мою поддержку». Для Ната только еврейский вопрос разделял Ротшильдов и консерваторов. Как он наполовину в шутку писал в 1842 г., «ты должен понимать, что, хотя в Англии я последовательный виг, здесь я ультраконсерватор… думаю, ты бы также согласился с последним ходом мыслей, если бы не крошечный кусочек, удаленный с одной части тела, каковой Билли [Энтони] придает особенно большое значение, и который не дал нам пользоваться теми же правами и привилегиями, что и другим, не попавшим в такое же затруднительное положение».

Хотя со стороны Энтони больше производил впечатление либерала, он радовался трудностям, с какими Пиль столкнулся в палате общин, считая — как оказалось, верно, — что эти трудности сделают его «чуточку либеральнее, и я считаю, что сэр Роберт, если он того пожелает, сделает что-то для бедных евреев». Ну а на дополнительных выборах в Сити в октябре 1843 г. Лайонел, не колеблясь, оказал свою поддержку кандидату от либералов Джеймсу Паттисону, призывая евреев-избирателей нарушить Шаббат, чтобы проголосовать. Эти голоса сыграли решающую роль, так как Паттисон обошел своего противника-тори с небольшим перевесом. Кстати, противником был не кто иной, как один из старых конкурентов Ротшильдов Томас Бэринг.

Однако Лайонел не решался последовать примеру Давида Соломонса и напрямую принять участие в политической деятельности. Скорее всего, повод для такой нерешительности был чисто практический: политика отнимала много времени, которого почти не было у старшего партнера такого крупного банка, как «Н. М. Ротшильд и сыновья». Возможно, Лайонел разделял мнение Джеймса, которое тот выразил еще в 1816 г.: «…как только коммерсант начинает играть слишком большую роль в государственных делах, ему трудно продолжать свое банковское дело». С другой стороны, на него оказывали сильное давление родственники, в том числе Джеймс, которые призывали его повысить политический престиж семьи в Англии. Представления Джеймса о политической деятельности по-прежнему коренились в воспоминаниях о собственном опыте в 1820-е гг., когда он и его старшие братья энергично копили титулы и награды, заискивая перед монархами различных государств, с которыми они вели дела. Он хотел поощрить племянников поступать так же в Англии в 1838 г., написав Лайонелу, что у него «состоялся долгий разговор с королем Бельгии, и тот обещал нам, что напишет королеве Англии и добьется для вас приглашений на все балы… Король наградил четырех братьев орденами… и если вы, мои милые племянники, заядлые сторонники таких лент, я позабочусь о том, чтобы в следующий раз вы их получили, по воле Божьей, [хотя] в Англии их не носят».

Не такой старомодной оказалась надежда Ансельма, что «через год или два я смогу поздравить одного из вас с избранием в парламент и восхищаться вашими яркими речами». В 1841 г., когда Исаак Лайон Голдсмид стал первым евреем-баронетом, Энтони писал из Парижа, что ему «куда больше понравился бы сэр Лайонел де Р., и ему стоит попытаться». И позже, в 1843 г., когда Соломона сделали «почетным гражданином» Вены, Энтони красноречиво намекал, что «это произведет эффект и в старушке Англии».

Давление усилилось в 1845 г., когда Давид Соломонс одержал еще одну важную победу. Выиграв в острой конкурентной борьбе выборы на должность олдермена от округа Портсокен, Соломонс вынужден был принести присягу со словами «в истинно христианской вере»; когда он отказался произносить эти слова, суд олдерменов объявил его избрание аннулированным. Соломонс пожаловался Пилю, который — как и предсказывал Энтони — проявил больше сочувствия и приказал лорду-канцлеру, Линдхерсту, внести законопроект, в котором в муниципальных органах власти устранялись все оставшиеся ограничения, касавшиеся евреев. Закон вступил в силу 31 июля 1845 г.[14] На самом деле Лайонел сыграл роль в продвижении этого закона, став одним из пятерых участников делегации, которую Совет представителей британских евреев отправил к Пилю, чтобы лоббировать его принятие. Но вся слава досталась Соломонсу, что раздражало ревнивых родственников Лайонела. «Буду рад видеть [тебя] лорд-мэром Лондона и членом парламента от города, — писал Лайонелу брат Нат. — Ты должен собрать голоса и стать управляющим Ост-И[ндской компании], мой милый Лайонел». Годом спустя он пел ту же песню: «Наши старомодные французы… дружно уверяют, что скоро ты окажешься в палате общин, так что готовься». Когда вскоре после своего триумфа Соломонс посетил Париж, отношение Ханны было ледяным: «Мы, конечно, позволим ему, — писала она Шарлотте, — насладиться успехом [доброго дела], но сами должны всецело принять участие в том, на что мы искренне надеемся и что, как мы считаем, может окончиться хорошо для общины, к которой мы принадлежим, в чем, как я не сомневаюсь, получат должное признание личные заслуги и усилия»[15]. Пожалованный в 1846 г. Мозесу Монтефиоре титул баронета позволил Энтони надеяться, что, «может быть, когда виги придут к власти… они поймут, что обязаны что-то дать вашей чести». Стоило правительству Пиля пасть, как Нат начал побуждать брата «встать и официально заявить, что ты будешь баллотироваться от Сити», предложив, чтобы он «нанял какого-нибудь умного малого, который бы по вечерам читал с тобой на протяжении часа… чтобы ты чувствовал себя непринужденнее в различных вопросах политической экономии».

Не только близкие родственники призывали Лайонела к большей политической активности. В 1841 г. политический помощник ирландского лидера Дэниел О’Коннел пригласил его «как одного из самых влиятельных представителей вашей почтенной нации» посетить публичное собрание («В Эксетер-Холле, в таверне „Якорь“»), на котором он предлагал обсудить «политическое положение евреев». Через два года ему предложили помощь в том случае, если он сам захочет участвовать в дополнительных выборах в лондонском Сити.

И все же Лайонел по-прежнему колебался. В то время как другие, не тратя времени даром, ринулись в пролом, сделанный Соломонсом, — среди них его брат Майер, который в феврале стал верховным шерифом Бакингемшира[16], — Лайонел бездействовал. Даже когда новый премьер-министр, лорд Джон Рассел, предложил ему титул баронета, он упрямо отказался его принять — к ужасу его родни[17]. Причины, которые он привел для своего отказа, свидетельствуют о том, что Лайонел был человеком обидчивым и щепетильным: он не хотел принимать почести, которые уже были до него дарованы двум другим евреям, и не хотел довольствоваться меньшим, чем титул пэра. По словам принца Альберта, он говорил: «Разве вы не можете предложить мне ничего повыше?» Такая прямота была достойна его отца, но его мать Ханна вспылила: «Я не считаю, что, отказавшись, ты поступил в соответствии с хорошим вкусом, поскольку твой маленький друг [возможно, Рассел] замечает: чего же более [она] может даровать? Титул пэра невозможно получить в настоящее время, не принеся присяги, чего, как я догадываюсь, ты не сделаешь. Личное представление со стороны верховного лица следует высоко ценить; возможно, оно приведет к другим преимуществам, отказ же от него породит гнев, — кроме того, приняв его, ты не расстанешься с надеждами на твой первоначальный титул. Можно нарисовать красивый герб. По-моему, наделение титулом двух предыдущих господ не имеет к тебе никакого отношения — и определенно не умаляет твоих заслуг… Таково мое мнение, прости за прямоту».

Его братья очень расстроились — они охотно приняли бы титул. Как писал Нат, «на твоем месте я стал бы английским баронетом, это лучше, чем быть немецким бароном… Старина Билли считает, что „сэр Энтони“ звучит очень хорошо, и если ты не хочешь титул для себя, мог бы получить его для него… У всех нас очень красивые имена, а сэр Майер Ментмор звучало бы даже романтично».

Свое слово сказал и Джеймс: «Желаю тебе, мой милый Лайонел, удачи, раз ваша милая королева, хвала Господу, питает к тебе такое расположение. Прошу, будь очень осторожен, чтобы ваш принц Альберт не стал тебя ревновать. И все же я призываю тебя принять титул, так как никогда нельзя отказываться [от такой чести], и такую возможность тоже упускать нельзя. Министра можно без труда заменить. Прежде я мог бы стать здесь всем, в то время как сейчас это практически невозможно».

Лайонел не поддавался на уговоры. В конце концов выход из тупика был найден: титул принял Энтони[18]. Даже его капитуляция в конечном счете — когда он согласился баллотироваться от либералов на общих выборах 1847 г. — последовала после периода «раздумья».

Решение Лайонела баллотироваться в парламент — 29 июня 1847 г. его кандидатура была одобрена Лондонской регистрационной ассоциацией Либеральной партии — стало переломным моментом в истории Ротшильдов. В результате его решения фамилии Ротшильд суждено было стать неразрывно связанной с кампанией за политические права евреев; почти все следующее десятилетие Лайонел посвятил череде суровых избирательных и парламентских сражений. Почему так поступил человек, который ранее проявлял самую большую нерешительность, когда мог бы без труда уступить поле битвы Соломонсу или, если уж на то пошло, Майеру, который одновременно с ним выставил свою кандидатуру (вопреки желанию старшего брата) в Хите? Очевидный ответ заключается в том, что давление семьи в конечном счете оказалось непреодолимым. Второй вариант — его уговорили баллотироваться не его родственники, а лорд Джон Рассел, который и сам был членом парламента от лондонского Сити и который, возможно, надеялся заручиться голосами евреев для себя. Третий вариант — возможно, Лайонел не надеялся победить; то, что окончилось как громкое дело, должно было стать символическим жестом. По крайней мере, один его современник считал, что он обязательно проиграет и что виги призвали его под свои знамена просто для того, чтобы «оплатить все свои расходы». Стоит отметить, что ни одного из других кандидатов-евреев не выбрали: голосование шло с минимальным разрывом, и у вигов и радикалов в палате общин было бы большинство всего в один голос, если бы не раскол в стане тори.

Уверенности в победе мешала сложная избирательная политика в лондонском Сити Викторианской эпохи. Избирательный округ, протянувшийся до квартала Тауэр-Хамлетс, был большим (в 1847 г. там было зарегистрировано около 50 тысяч избирателей), и от него должны были избрать четырех членов парламента. Баллотировались девять кандидатов — четыре либерала, один сторонник Пиля, три протекциониста и один независимый, — и борьба велась жестко. На протяжении месяца провели около 12 митингов. С первого взгляда платформа Лайонела ничего примечательного собой не представляла: вдобавок к очевидному вопросу «свободы совести» он объявил себя сторонником свободной торговли. Судя по всему, он не последовал совету Ната «пойти чуть дальше, чем милорд Джон» и «быть насколько возможно либеральнее». Более того, некоторые его положения могли даже сыграть против него: так, он высказывался за понижение пошлин на табак и чай и введение налога на собственность. Подобные взгляды пользовались популярностью среди бедняков, не имевших права представительства в парламенте, однако с ними едва ли можно было рассчитывать победить у представителей имущих классов. Несмотря на недвусмысленное предложение поддержки со стороны католиков, высказанное предприимчивым священником по фамилии Лаук, которое Лайонел, судя по всему, принял, — он объявил себя противником увеличения субсидии католическому колледжу в Мейнуте (прикрывшись более общим принципом несогласия с государственной помощью учебным заведениям, относящимся к той или иной религиозной конфессии). Вопреки представлениям некоторых современных историков, голоса евреев были не так важны: немногие евреи прошли избирательный ценз и были зарегистрированы в качестве избирателей. Хотя Лайонел получил предложение о поддержке по крайней мере от одного еврея-консерватора и мать уверяла его, что «евреи… поднимутся в полном составе, нарядятся и проголосуют за тебя», в парламент прошел сторонник Пиля Мастерман, несмотря на то что он объявил себя противником эмансипации.

Вместе с тем у Лайонела было два преимущества. В Лондоне пресса играла куда более важную роль, чем в других частях страны, и он стремительно наладил контакты с газетчиками. Конечно, еврейская пресса тогда находилась в зачаточном состоянии. В 1841 г. Лайонел в числе прочих вложил средства в газету Джейкоба Франклина «Голос Иакова», хотя вскоре ее вытеснила газета «Джуиш кроникл». Но у Лайонела имелся куда более влиятельный сторонник в лице Джона Тадеуса Делана, 29-летнего редактора «Таймс», который помог ему составить избирательную речь. Делан, со своей стороны, считал, что обеспечил Лайонелу победу: после объявления результатов он застал Шарлотту «в состоянии почти безумной радости» и был «осыпан благодарностями» со стороны Ната и Энтони. Поддержку оказал и журнал «Экономист». С другой стороны, за противников эмансипации выступал не менее влиятельный журналист. Историк Дж. Э. Фроуд вспоминал, как Томас Карлейль заметил, когда они стояли перед домом Ротшильдов на Пикадилли (Пикадилли, 148): «Не хочу сказать, что желаю возвращения короля Иоанна, но, если вы меня спросите, какой способ обращения с этими людьми был бы ближе к воле Всевышнего — строить им такие дворцы или выкручивать им руки, — я высказываюсь за выкручивание рук… „Послушайте, сэр, государство требует несколько миллионов из тех, которые вы нажили своими финансовыми махинациями. Ах, не дадите? Что ж, отлично. — И говоривший повернул запястье. — А теперь?“ — И еще нажать, пока не отдадут миллионы».

Хотя такое кажется невероятным, Карлейль утверждал, что Лайонел предлагал ему щедрое вознаграждение, если тот напишет памфлет за отмену ограничений в правах. Карлейль якобы ответил, «что это невозможно… Кроме того, я заметил, что не могу понять, зачем ему и его друзьям, которым полагается ждать прихода Мессии, места в нееврейском законодательном собрании». Те же взгляды он выражал в письме к члену парламента Монктону Милнсу: «Еврей — уже плохо, но что такое мнимый еврей, еврей-шарлатан? И как может настоящий еврей… стать сенатором или даже гражданином любой страны, кроме его собственной несчастной Палестины, куда должны устремляться все его помыслы, шаги и усилия?»[19] Отношение Карлейля резко контрастирует с отношением Теккерея, который после личного знакомства с Ротшильдами полностью пересмотрел свои взгляды[20].

Как следует из его якобы «подхода» к Карлейлю, вторым и, наверное, более важным преимуществом Лайонела были деньги. По мнению лорда Грея, военного министра в кабинете вигов, он «не делал тайны из своего желания победить на выборах с помощью денег». Последующие письма Ната из Парижа предполагают, что брат действительно «предоставил» «крупные суммы». В конце концов, деньги вполне могли сыграть решающую роль. Лайонел прошел третьим, набрав 6792 голоса (его опередили Рассел, набравший 7137 голосов, и Паттисон, набравший 7030 голосов; Мастерман набрал 6772 голоса, опередив еще одного либерала, Ларпента, всего на три голоса). Лаук, его помощник-католик, считал, что именно он обеспечил победу Лайонелу; и его мотивы для поддержки Ротшильда были откровенно корыстными[21].

Для других членов семьи одержанная победа стала достижением, о каком они давно мечтали. Как писал Нат, победа Лайонела на выборах стала «одним из величайших триумфов семьи, а также величайшим преимуществом для бедных евреев в Германии и во всем мире». Его жена назвала избрание Лайонела «зарей новой эры для еврейского народа, который получил такого выдающегося защитника, как ты». «Проделана брешь, — ликовала Бетти, — обрушивается барьер инсинуаций, предубеждения и нетерпимости». Поздравление прислал даже Меттерних (который, возможно, не усмотрел в избрании Лайонела победы того либерализма, который менее чем через год приведет его в английскую ссылку). Однако в эйфории все как будто забыли: для того чтобы Лайонел мог занять свое место в палате общин, ему придется принести присягу, в которую входила так называемая «Клятва отречения», когда новый член парламента отвергает свои обязательства в лояльности по отношению к давно не существующей династии Стюартов. Клятва заканчивалась словами: «…пребывая в христианской вере». Оставалось надеяться, что законопроект, исключавший данную клятву из текста присяги, все же примут. В прошлом Рассел уже передавал законопроект на рассмотрение, но его не приняли. Итак, победа Лайонела могла считаться полной только после того, как за отмену «Клятвы отречения» проголосует большинство в обеих палатах парламента.

Дизраэли

Вопрос, поднятый избранием Лайонела, разделил британскую политическую элиту самым странным и часто непредсказуемым образом. Вполне следовало ожидать, что предложенный Расселом законопроект об устранении неравенства в парламенте вызовет поддержку не только со стороны его однопартийцев в палате, но и обеих фракций расколовшихся тори. В декабре 1847 г., когда он внес законопроект на рассмотрение, закоренелый пилит Гладстон и лидеры протекционистов лорд Джордж Бентинк и Дизраэли высказались за. Из них больше всех в прохождении законопроекта был заинтересован Дизраэли, хотя его мотивация и поведение оказались сложнее, чем можно себе представить.

К тому времени Дизраэли был знаком с Ротшильдами около десяти лет. Самые первые его встречи в обществе с членами этой семьи происходили в 1838 г., и знакомство стало настолько прочным, что гарантировало Дизраэли теплый прием, когда в 1842 г. он посетил Париж. К 1844–1845 гг. он и его жена Мэри Энн часто ужинали с Ротшильдами: в мае 1844 г., дважды в июне 1845 г. и позже тем же летом в Брайтоне. В 1846 г. Лайонел дал Дизраэли ценные советы в связи с акциями французских железных дорог, а позже помог выпутаться из долгов (которые к тому времени превышали 5 тысяч ф. ст.). Однако их дружба не сводилась лишь к тому, что Дизраэли ценил их деньги, а Ротшильды — его остроумие. Тот период оказался особенно плодотворным для Дизраэли-романиста: в 1844 г. вышел «Конингсби, или Новое поколение», в 1845-м — «Сибилла, или Две нации», а в 1847-м — «Танкред, или Новый крестовый поход». Широко известно, что знакомство с Ротшильдами внесло большой вклад в его труды, однако этот вклад до сих пор остается недооцененным.

Дизраэли крестили главным образом потому, что его отец Айзек поссорился со своей синагогой. И хотя сам он считал себя представителем сельской знати, его всю жизнь привлекал иудаизм. Враги пытались воспользоваться его происхождением для своих нападок, но Дизраэли отважно превращал в достоинство то, что другие считали недостатком. Так, в своих романах 1840-х гг. он пытался примирить то, что считал своим «расовым» еврейским происхождением, и свою христианскую веру, приводя в качестве главного довода то, что взял лучшее из обоих миров. Бесспорно, знакомство с Ротшильдами оказало существенное влияние на его отношение к иудаизму. Лайонел и Шарлотта были, конечно, людьми привлекательными: он богат и влиятелен, она умна и красива; однако больше всего Дизраэли — а также его жену — привлекало их еврейское происхождение. Кроме того, бездетных Дизраэли вдвойне привлекало то, что у Лайонела и Шарлотты было пятеро детей. Приглашая их в Гровнор-Гейт посмотреть парад в Гайд-парке в июне 1845 г., Дизраэли называл их «прекрасными детьми».

Через три месяца к Шарлотте неожиданно приехала истеричная Мэри Энн; она бросилась в объятия Шарлотты. После вступительных слов о том, что они с Дизраэли совершенно истощены («я все время так занята, вычитывая корректуры, издатели так утомительны… бедный Дизи просиживает ночи напролет и пишет») и потому собираются уехать в Париж, Мэри Энн ошеломила Шарлотту, объявив, что она хочет сделать ее шестилетнюю дочь Эвелину своей единственной наследницей:

«Миссис Дизраэли испустила глубокий вздох и сказала: „Это прощальный визит, возможно, мы с вами больше никогда не увидимся — жизнь полна неожиданностей. Мы с Дизи можем взлететь на воздух на железной дороге или на пароходе; в целом свете нет ни одного человека, который меня любит, и помимо моего обожаемого мужа я больше никого на свете не люблю, но я люблю вашу славную расу…“

…Я пыталась успокоить и утихомирить мою гостью — [пишет Шарлотта], — которая, перечислив мне свое движимое и недвижимое имущество, достала из кармана бумагу со словами: „Вот мое завещание, и вы должны его прочесть, покажите его милому барону и позаботьтесь о нем ради меня“».

Когда Шарлотта мягко сказала гостье, что «не может взять на себя такую большую ответственность», Мэри Энн развернула бумагу и прочла вслух: «В случае, если мой любимый муж скончается раньше меня, я оставляю и завещаю Эвелине де Ротшильд все свое личное имущество»… «Я люблю евреев, — [продолжала она] — я привязалась к вашим детям, а она моя любимица, поэтому она будет, она должна носить бабочку [одно из украшений Мэри Энн]».

Завещание вернули на следующее утро после «сцены, причем весьма некрасивой», предположительно между Дизраэли и его женой. Однако интерес этой пары к семье Ротшильд как будто не угас. В 1845 г., когда родился Лео, Дизраэли в письме из Парижа выразил надежду, «что он окажется достойным своей чистой и священной расы и своих красивых братьев и сестер». «Боже мой, — воскликнула Мэри Энн, увидев ребенка, — такой красивый малыш может в будущем стать Мессией, кого мы все ожидаем, — кто знает? А вы станете самой благодатной из женщин».

В отношении Дизраэли к Шарлотте всегда присутствовал оттенок обманутых ожиданий, а также ревнивой досады на свою жену, Мэри Энн. Своего влечения Дизраэли не отрицал. «В многочисленных битвах моей жизни, — писал он ей в марте 1867 г., — сочувствие тех, кого мы любим, — бальзам, а я никого не люблю так, как вас». Есть основания полагать, что здесь Дизраэли не просто преувеличивал. В одном случае, когда Шарлотта заехала к Дизраэли, очевидно, произошла сцена с участием Мэри Энн; Дизраэли поспешил извиниться:

«Думаю… хотя я глубоко сожалею о неудобстве, которое вам причинили, что в целом даже лучше, что вы не встретились вчера, ибо из-за продолжительной нехватки сна и других причин она находилась в состоянии большого возбуждения, поэтому я сам никогда не вижусь с ней по вечерам.

Она… шлет вам свою любовь… Я бы тоже послал вам свою любовь, если бы не отдал вам ее уже давно».

Самым странным во всем была демонстративная привязанность Мэри Энн к Шарлотте — может быть, так она компенсировала ревность, какую, скорее всего, к ней испытывала. В 1869 г., когда миссис Дизраэли заболела, Дизраэли писал Шарлотте: «…она прошептала, чтобы я написал вам». Ротшильды в ответ прислали больной деликатесы с кухни своего дома на Пикадилли. Правда, после смерти Мэри Энн настала очередь Шарлотты ревновать, так как Дизраэли проводил все больше времени «у ног леди Б[рэдфорд]». В ответ она послала ему «шесть больших корзин английской клубники, 200 больших пучков парижской спаржи и самую большую и вкусную фуа-гра из Страсбурга», не слишком тонкий намек на то, что ее средства всегда превосходят средства «богатой старой дамы».

Но, наверное, самой необычайной стороной их отношений служит религиозная двусмысленность. По воспоминаниям Шарлотты, отношение Дизраэли к собственным еврейским корням всегда было двояким. «Никогда не забуду, — писала она в 1866 г., — какое неподдельное изумление появилось на лице м-ра Дизраэли, когда я отважилась объявить, что среди многочисленных Монтефиоре, Мокатта и Линдо леди [Луиза] де Р[отшильд] обладает величайшей и приятнейшей честью быть его кузиной; но одному небу известно, кем предпочитает быть м-р Дизраэли, хотя в Лондоне у него полно родственников, чье существование он всецело игнорирует». Тем не менее они находили немало общего, когда обсуждали религиозные вопросы. В 1863 г. Дизраэли послал Шарлотте экземпляр недавно вышедшего и в высшей степени спорного труда Эрнеста Ренана «Жизнь Иисуса». Она нашла попытку Ренана демифологизировать Христа «восхитительной», хотя вынуждена была оговориться по поводу изображения его иудейского прошлого: «Книга читается как красивые стихи, написанные пылким поэтом, которому хочется раскрыть правду, раскрыть ее с нежностью, с почтением и подлинным рвением. Для просвещенных евреев не будет… ничего нового в восприятии книги и ее главной фигуры… великого основателя христианства, религии, которая восемнадцать веков правит миром; но многие наши единоверцы испытают сильную боль, поскольку Ренан изобразил их мазками столь резкими и столь отвратительными. Когда предрассудки, как считается, ослабевают, вдвойне неприятно видеть, как давно преследуемую нацию выставляют на поругание хладнокровных читателей и серьезных мыслителей, изображая их неисправимо алчными, холодными, коварными — и даже упрямыми, жестокосердными и ограниченными. Большому писателю, очевидно… искреннему и справедливому в передаче своих мнений, чье суждение столь справедливо, чьи чувства кажутся такими чистыми и благородными, не следует опускаться до того, чтобы подчеркивать ослепительный блеск своей великой картины, рисуя столь глубокие тени — как будто он счел необходимым оклеветать евреев, чтобы оправдаться перед религиозным миром за те вольности, какие он допустил с величайшей и высочайшей из всех тем человеческого интереса».

Через десять лет Дизраэли поблагодарил ее за то, что Шарлотта послала ему экземпляр своих «Речей». «Я прочел ваш томик с сочувствием и восхищением, — писал он, — и налет нежности, которым пронизаны „Речи“, и их благоговейные и возвышенные чувства должны тронуть сердца представителей любой веры. Вчера вечером (в священный вечер Шаббата) я имел удовольствие зачесть одну речь вслух. Ее набожность и красноречие глубоко тронули моих слушателей…»

Романы Дизраэли любопытно рассматривать в свете его отношений с Ротшильдами. Сидония, персонаж «Конингсби», по мнению лорда Блейка, стал чем-то средним между Лайонелом и самим Дизраэли. Точнее, он обладает биографией, профессией, религией, темпераментом и, возможно, даже внешностью Лайонела («бледный, с большим лбом и темными глазами, в которых светится большой ум»), хотя его политические и философские взгляды свойственны Дизраэли. Так, читателям сообщают, что его отец «решил эмигрировать в Англию, с которой он, с течением времени, наладил прочные торговые связи. Он прибыл к нам после Парижского мира со своим огромным капиталом. Он все поставил на заем Ватерлоо; и это событие сделало его одним из богатейших капиталистов Европы». После войны Сидония и его братья ссужали деньги европейским государствам — «сколько-то хотела Франция; Австрия хотела больше;

Пруссия немного; Россия несколько миллионов», и он «стал господином и повелителем мирового денежного рынка». Младший Сидония также обладает всеми необходимыми навыками банкира: он получил хорошее математическое образование и «свободно говорил на основных европейских языках». Его навыки оттачивались во время поездок в Германию, Париж и Неаполь. Он ужасающе бесстрастен — это качество описано необычайно подробно (например, «он бежал от чувствительности и часто находил прибежище в сарказме»). Автор даже сообщает, что «его преданность охоте, рыбалке и прочим видам спорта „на природе“… служила предохранительным клапаном для его энергии». Кроме того, читателям представляют подробное описание дома, которым может быть только один из парижских отелей Ротшильдов. Как ни странно, Сидония становится и соперником главного героя в любви: герой несправедливо подозревает свою возлюбленную Эдит в том, что она — объект желаний Сидонии, хотя оказывается, что бессердечный Сидония сам стал объектом неразделенной любви другой.

В таком контексте самые любопытные куски в «Конингсби» те, где речь идет о религии Сидонии. Почти с самого начала читателям сообщают, что он «той веры, которую исповедовали апостолы до того, как последовали за Христом», а позже — что он «так же тверд в своей приверженности законам великого Законодателя, как будто трубы еще звучат на Синае… он гордится своим происхождением и уверен в будущем своего рода». В одном важном отношении Сидония больше Дизраэли, чем Лайонел, так как говорится, что он потомок испанских марранов — евреев-сефардов, которые внешне перешли в католицизм, но тайно остались иудеями. Действительно, Дизраэли любил рассуждать о том, что и его предки были сефардами. Но почти все остальные внешние черты «списаны» с Ротшильда. Так, в молодости для Сидонии «…были закрыты университеты и школы… получившие первые сведения об античной философии благодаря учености и предприимчивости его предков». Вдобавок «его вера не давала ему заниматься профессиями, доступными для гражданина». Однако «никакие мирские соображения не способны побудить его испортить чистоту расы, которой он гордится», женившись на нееврейке. И только после того, как подробно излагаются взгляды Сидонии на его «расу», Дизраэли одерживает верх над Лайонелом: «Евреи — несмешанная раса… Несмешанная раса наивысшей организации, аристократия Природы… В своих всесторонних путешествиях Сидония посетил и изучил еврейские общины всего мира. Он нашел в целом, что низшие классы испорчены; высшие погрязли в алчности; но он чувствовал, что умственное развитие не ухудшилось. Это давало ему надежду. Он был убежден, что организация переживет преследования. Когда он размышлял о том, что они вынесли, приходилось лишь удивляться тому, что раса не исчезла… Несмотря на века, десятки веков деградации, еврейский ум оказывает глубокое влияние на европейские дела. Я говорю не об их законах, которым вы до сих пор подчиняетесь; не об их литературе, которой насыщены ваши мысли, но о живом еврейском интеллекте».

И все же даже здесь различимо влияние Ротшильда. Когда Дизраэли хочет проиллюстрировать свою мысль о степени еврейского влияния, он с необычайной прямотой приводит пример из недавней истории Ротшильдов. Его Сидония говорит:

«Я только что сказал, что завтра еду в город, потому что положил… за правило вмешиваться, когда на ковре государственные дела. В других случаях я никогда не вмешиваюсь. Я читаю о мире и войне в газетах, но никогда не тревожусь, кроме тех случаев, когда мне сообщают, что монархам нужно больше денег…

Несколько лет назад к нам обратилась Россия. Конечно, между двором в Санкт-Петербурге и моей семьей не было дружбы. В целом связи поддерживались через голландских родственников; и царь не соглашался пойти нам навстречу в ответ на наши просьбы заступиться за польских евреев, многочисленных, но самых страдающих и деградировавших из всех племен. Однако обстоятельства привели к некоторому приближению… к Романовым. Я решил лично поехать в Санкт-Петербург. По прибытии у меня состоялась беседа с российским министром финансов графом Канкриным; я узрел перед собой сына литовского еврея. Заем был связан с испанскими делами; я решил компенсировать Испанию из России. Немедленно по прибытии мне дал аудиенцию испанский министр сеньор Мендисабель [так!]; я узрел такого же, как я сам, сына нового христианина, арагонского еврея. После того, что стало известно в Мадриде, я отправился прямиком в Париж, чтобы побеседовать с президентом Французского совета; я узрел сына французского еврея [предположительно Сульта].

…Так что, мой дорогой Конингсби, вы видите, что миром управляют совсем другие персонажи, а не те, кого воображают те, кто не находится за сценой».

Оставив в стороне фантазию Дизраэли, что выдающиеся фигуры сами являются евреями, видно, что на такие мысли его явно вдохновляли Ротшильды.

Есть даже явная и очень злободневная аллюзия на то, что евреи в политическом смысле «выстроены теми же рядами, что и уравнители, и латитудинарии, и скорее готовы поддерживать политику, которая может даже подвергать опасности их жизнь и собственность, чем кротко существовать при такой системе, которая хочет их принизить. Тори в решающий миг проигрывают важные выборы; евреи выходят вперед и голосуют против них… И все же евреи, Конингсби, по сути своей — тори. Торизм, более того, всего лишь скопирован из могущественного прототипа, скроившего Европу». Легко понять, почему Ханне понравилась эта книга. Как она писала Шарлотте, «размышляя о хороших качествах расы Сидонии, приводя много доводов в пользу их эмансипации, он с умом ввел много знакомых нам обстоятельств и весьма тонко нарисовал персонажа… Я написала ему и выразила восхищение плодом его духовного труда».

Если «Конингсби» можно считать зашифрованным посвящением Лайонелу, то «Танкред» — посвящение его жене. Сцена в Лондоне снова поставлена с многочисленными ссылками на Ротшильдов. Мы наносим визит на «Цехинный двор», а также в пышно убранный дом Сидонии. В разговорах присутствуют намеки на попытки Сидонии приобрести французскую железную дорогу, которую называют «Грейт Нозерн». Сидония снова выступает рупором самого Дизраэли, который пытался переопределить христианство как по сути вариант или результат развития иудаизма: «Я верю [заявляет Сидония], что Господь говорил с Моисеем на горе Синай, а вы верите, что его распяли в образе Иисуса на горе Голгофа. Оба они, по крайней мере в плотском смысле, были детьми Израиля: они говорили на иврите с иудеями. Пророки были только евреями; апостолы были только евреями. Азиатские церкви, которые исчезли, были основаны урожденным евреем; и римская церковь, которая говорит, что будет длиться вечно, и которая обратила этот остров в веру Моисея и Христа… тоже была основана урожденным евреем».

Однако самые смелые заявления в этом смысле делает персонаж по имени Ева. Конечно, будучи сирийско-еврейской принцессой, она внешне мало похожа на Шарлотту; однако описание ее лица намекает на то, что в некотором смысле Шарлотта послужила Дизраэли образцом. Исключать этого нельзя, хотя внешне Шарлотта совершенно не похожа на Еву. Например, она, как все Ротшильды, питает отвращение к смешанному браку и переходу в другую веру. «Евреи никогда не смешивались со своими завоевателями!» — восклицает она, и позже: «Нет; я никогда не стану христианкой!» Точно так же любимая тема Дизраэли — общие истоки иудаизма и христианства — нашла отголоски в ее сочинениях. «Вы из тех франков, которые обожествляют еврейку, — спрашивает Ева, когда впервые встречается с Танкредом (в оазисе на Святой земле), — или из тех, других, что поносят ее?» Иисус, напоминает она, «был великим человеком, но он был евреем; а его вы обожествляете». Поэтому: «Половина христианского мира обожествляет еврейку, а вторая половина — еврея». Еще в одном пассаже, навеянном Ротшильдами, Ева спрашивает Танкреда:

«— Какой величайший город в Европе?

— Несомненно, столица моей страны, Лондон.

— Сколь богат должен быть там самый почтенный человек! Скажи, он христианин?

— Я думаю, он принадлежит к твоей расе и вере.

— А в Париже? Кто самый богатый человек в Париже?

— Думаю, брат самого богатого человека в Лондоне.

— О Вене мне все известно, — сказала она улыбаясь. — Цезарь делает моих соотечественников баронами империи, и по праву, ибо без их поддержки она за неделю развалится на части».

Однако Дизраэли забывает о Шарлотте в своем спорном (а для современников вопиющем) доводе, что, «став и жертвой, и тем, кто приносит жертву» при распятии Христа, евреи «исполнили благое намерение» Бога и «спасли человеческую расу». Вряд ли она согласилась бы с его доводом (в «Сибилле»), согласно которому «христианство — дополненный иудаизм, или это ничто… Иудаизм неполон без христианства»[22].

Судя по доводам, приведенным в его произведениях, понятно, как отнесся Дизраэли к законопроекту Рассела. Он готов был поддержать законопроект, но на условиях тори; за две недели до первых слушаний он сказал Лайонелу, Энтони и их женам, что «мы должны просить права и привилегии не ценой уступок и свободы совести». Это привело в замешательство сидевших за столом либералов. Луиза описала, как Дизраэли говорил «в своем странном, танкредианском ключе» и «гадала, хватит ли ему мужества так же выступать в парламенте». Мужества ему хватило; и вначале Шарлотта была полна воодушевления. «Невозможно было, — писала она Делану в марте 1848 г., — выразиться с большим умом… силой, остроумием или оригинальностью, чем наш друг Дизраэли».

Парламент и пэры

Для Дизраэли трудность заключалась в том, что то, что хорошо расходилось как литература, оказывалось почти гибельным в практической политике. Меньше чем за год до того они с лидером протекционистов Бентинком разделили свою партию и свергли Пиля с поста главы партии тори; однако, поддерживая законопроект Рассела, они рисковали еще одним расколом между передне- и заднескамеечниками. Ни один из них, похоже, не подозревал, в какие неприятности они ввязываются. Особенную беззаботность проявлял Бентинк. В сентябре 1847 г. он писал Крокеру: «По-моему, я всегда голосовал в пользу евреев. Говорю „по-моему“, потому что я никогда не мог заставить себя как следует подумать о данном вопросе с той или другой точки зрения и едва ли понимаю, как я мог бы голосовать, если бы рассматривал данный вопрос в отрыве от вопроса римско-католической веры, который я всегда считал вопросом большой национальной значимости… На еврейский же вопрос я всегда смотрел как на дело личное, как смотрел бы на большое личное имущество или билль о разводах… Для протекционистской партии этот вопрос должен оставаться открытым, подобно вопросам, связанным с католиками. Возможно, я решу, как голосовать, накануне голосования, сохраняя собственную последовательную позицию в пользу евреев, но не оскорбляя большинство членов партии, которые, как я понимаю, проголосуют против. Дизраэли, конечно, всей душой поддержит евреев, во-первых, из наследственной предрасположенности к ним, и во-вторых, из-за того, что он и Ротшильды — большие союзники… Все Ротшильды высоко ценятся в личном плане, и лондонский Сити избрал Лайонела Ротшильда одним из своих представителей, это такое выражение общественного мнения, что я не думаю, что партия… окажет себе большую услугу, заняв позицию против евреев»[23].

Что касается Дизраэли, 16 ноября он уверенно говорил Бентинку и Джону Маннерсу, что «гибель не столь неминуема… и битва не состоится до следующего года»[24].

Оба они, как оказалось, проявили излишний оптимизм. На самом деле во время голосования их поддержали всего два протекциониста (Милнс Гаскелл и — возможно, из противоречивых побуждений — Томас Бэринг). Не менее 138 членов палаты, возглавляемых такими твердолобыми консерваторами, как сэр Роберт Инглис, проголосовали против, подтолкнув партию к новым беспорядкам. «Должен ли я… аплодировать Дизраэли, когда он объявляет, что нет никакой разницы между теми, кто распял Христа, и теми, кто стоит на коленях перед распятым Христом?» — осведомлялся Огастес Стаффорд. Бентинк подал в отставку, предоставив руководство тем, кого он назвал «партией „Ни папства, ни евреев“», в руки лорда Стэнли. Вполне понятно, что впоследствии Дизраэли стремился приглушить свои взгляды, когда вопрос обсуждался в палате общин: примечательно, что человек, которого и в то время, и позже в целом считали «бессовестным» (по выражению Диккенса), не стал совсем отказываться от своей поддержки эмансипации. Частые нападки на его поведение — особенно со стороны Шарлотты и Луизы — были несправедливыми; Дизраэли продолжал голосовать и время от времени выступать с тех же позиций, какие он занял в 1847 г. Конечно, жестокость могла объясняться тем, что его финансовая зависимость от Лайонела в тот период препятствовала полной смене курса; именно это подозревала Шарлотта. В мае 1848 г. у нее произошла еще одна неприятная сцена с Мэри Энн, которая утверждала, будто Лайонел нарочно не отвечает на письма Дизраэли. В частности, обнаружилось, что «ее муж по-прежнему в большом долгу, и его преследуют кредиторы, и он умолял моего мужа о помощи и поддержке». После еще одной стычки между двумя женщинами Лайонел решил ссудить Дизраэли еще 1 тысячу ф. ст.[25]

Лагерь сторонников Пиля тоже раскололся. В декабре 1847 г., когда Рассел представил свой законопроект, в его пользу высказался суровый представитель «высокой церкви» Гладстон, протеже Пиля, который ранее считался противником еврейской эмансипации. Хотя он находил решение «болезненным» (и признавался в своем дневнике, что, возможно, из-за этого вынужден будет покинуть парламент), логика Гладстона была типичной: после того, как в палату общин допустили католиков, квакеров, «моравских братьев», сепаратистов и унитариев, после того, как евреев стали принимать в муниципальные органы власти, было бы непоследовательно по-прежнему запрещать еврею становиться членом парламента. Сам Пиль высказывался за законопроект в феврале 1848 г., в ходе последующих дебатов; к нему примкнули еще 9 сторонников. Но их коллега Голберн — бывший канцлер казначейства (министр финансов) в правительстве Пиля — высказался против, усмотрев в выборах неподходящего кандидата революционный вызов парламенту; еще 40 пилитов проголосовали так же, как Голберн. На втором чтении пилиты снова раскололись: 29 проголосовали за и 43 против. Однако тори и оппозиции пилитов оказалось недостаточно для того, чтобы законопроект Рассела не был принят; вначале, еще до первого чтения, его одобрили большинством в 67 голосов; во втором чтении его одобрили большинством в 73 голоса; в третьем чтении — большинством в 61 голос.

Недоставало поддержки в палате лордов. Несколько вигов выразили свою поддержку после сравнительно мягкого убеждения. Однако у Ротшильдов, в отличие от таких банков, как банк Куттса, было сравнительно мало должников-аристократов — редким исключением служила леди Эйлсбери, — поэтому их влияние в данном вопросе было ограниченным. Они могли рассчитывать на таких вельмож из числа вигов, как герцог Девоншир и маркиз Лансдаун; кроме того, в начале 1848 г. им удалось переманить на свою сторону маркиза Лондондерри. Однако на приеме у герцога Бедфорда граф Орфорд признался Ханне, что он против (хотя и заверил ее, что в конце концов Лайонел «выиграет»). Еще одним оппонентом стал лорд Эшли, будущий граф Шафтсбери, благодаря которому были приняты некоторые самые важные социальные законопроекты того времени. Как и ожидалось, особенно ожесточенное сопротивление оказывали епископы.

В мае 1848 г., при обсуждении законопроекта Рассела, ему противостояли Уилберфорс, епископ Оксфордский, к которому присоединились архиепископы Кентерберийский и Арманский, а также 16 епископов. За голосовали только архиепископ Йоркский и четверо епископов, поддерживавших вигов. Лайонел, Энтони, Майер, Ханна и ее сестра Юдит Монтефиоре наблюдали за происходящим с галереи. Законопроект был отклонен большинством в 35 голосов.

В дневнике Шарлотты содержится яркий отчет о влиянии дебатов и их результата на семью. Они с Луизой еще ждали возвращения мужей из Вестминстера, когда в 3.30 ночи «мужчины вошли в комнату, Лайонел с улыбкой на лице — в нем всегда хватало твердости и самообладания, — Энтони и Майер пунцовые… они сказали, что речи были скандальными, и мне посоветовали не читать из них ни слова. Я легла спать в 5 и проснулась около 6; мне приснилось, что огромный вампир жадно сосет мою кровь… Очевидно, когда объявили результаты голосования, последовали громкие, восторженные, одобрительные крики… во всей палате… Мы не заслуживаем столько ненависти! Всю пятницу я… рыдала от перевозбуждения».

Некоторое представление о том, какого рода возражения против эмансипации выдвигали представители знати, можно найти в письмах дяди королевы, герцога Камберленда, который стал королем Ганновера. Отчасти он разделял точку зрения епископов, что «мысль о допуске… лиц, которые отрицают существование Спасителя» — «ужасна». Но отчасти его опасения были социальными по своей природе. Он предсказывал, что «постепенно все богатства страны перейдут в руки евреев, дельцов и коленкорщиков», и, говоря о больших амбициях евреев, приводил в пример приемы Амшеля во Франкфурте. Он знал, о чем говорил, так как всего за несколько лет до того ужинал в доме у Ханны. В тот период подобные проявления двуличного снобизма почти не отличались от грубых карикатур на данную тему. На карикатуре «Одно из преимуществ еврейской эмансипации» изображался старый тряпичник, который приносит домой жене молочного поросенка и восклицает: «Смотри, дорогая, что я тебе принес! Благодаря барону Ротшильду и де Пилю» (см. ил. 1.2).

В результате Лайонел решил прибегнуть к методу, которым весьма успешно пользовалось старшее поколение Ротшильдов (в гораздо менее возвышенных целях) в 1820-е — 1830-е гг. 23 декабря 1846 г. Нат писал брату вполне недвусмысленно: «С большим сожалением вынужден заметить, что ты, чтобы заручиться некоторыми голосами в палате лордов, считаешь необходимым прибегать к определенным средствам, не особенно похвальным. Не скрою, я предпочел бы, чтобы все было наоборот, после недавнего процесса о коррупции, который мы здесь наблюдали, не хочется принимать участия в делах подобного сорта. Однако ближе к делу, в этом случае наш достойный дядюшка и твой скромный слуга придерживаются того мнения, что нам не стоит проявлять излишнюю щепетильность, и если нужно добиться успеха, мы не должны бояться жертв… Мы не можем добыть требуемую сумму, ты наверняка лучше нас знаешь, насколько она нужна; надеюсь, как ты говоришь, достаточно будет половины требуемой суммы, во всяком случае, наш добрый дядюшка уполномочил меня написать, что он возьмет на себя уговорить всю семью, убедить их: все, что ты делаешь, к лучшему и ты можешь списать сумму на счет Дома, — конечно, ты не должен давать нужную сумму, пока билль не пройдет палату лордов, и ты не должен торговаться и заботиться о том, кто ее получит… Мы считаем, что тебе следует передать крупную сумму в руки известного лица после прохождения билля и забыть о ней; я бы не стал давать деньги ни в поддержку петиции, ни на любую другую цель, которая не касается нас лично — нам остается лишь передать деньги удачливому мошеннику в том случае, если дело будет выиграно; по-моему, тебе следует проявлять особую осторожность в таком деле; поэтому я не понимаю, как можно предложить подписку твоим друзьям… по какой просьбе? И что, по твоему мнению, они дадут? Если какую-нибудь мелочь, дело того не стоит, если же, с другой стороны, они отдадут деньги, не задавая лишних вопросов, конечно, я возьму их деньги, так как они выгадывают столько же, сколько и мы».

1.2. Неизвестный автор. Одно из преимуществ еврейской эмансипации

Короче говоря, Лайонел предлагал купить голоса в верхней палате парламента. Еще поразительнее его признание, что он хотел таким же способом заручиться поддержкой принца Альберта, который пользовался значительным влиянием в палате лордов. Конечно, Альберт, возможно, и без того ему сочувствовал. Лайонел поддерживал с ним связь с 1847 г., когда начал политическую карьеру. В 1848 г. Нат записал, как он «рад… что принц Альберт так благоприятно расположен к тебе и поддержит наши законопроекты». Но он, помимо того, советовал Лайонелу «время от времени наносить визит» Альберту и «немного его подмасливать». «Сейчас ты должен обработать партию при дворе, — писал он 14 февраля, — уговорить П. А. [принца Альберта] употребить его влияние, и тогда, возможно, [билль] пройдет». То, во что это вылилось на практике, является одним из самых интригующих, но до последнего времени не выявленных эпизодов в истории эмансипации.

К тому времени давние связи Ротшильдов с принцем Альбертом — в их качестве почтальонов для представителей европейской элиты — переросли в более серьезные финансовые операции. Так, в 1842 г. Джеймс положил на 100 тысяч франков акций Северной железной дороги на имя советника Альберта барона Стокмара. Через три года, когда Альберт планировал поездку в Кобург для обсуждения финансовых вопросов со своим братом, Стокмар передал ему просьбу Лайонела, «чтобы Дому Ротшильдов предоставили честь быть вашим банком в Германии для любых финансовых требований, которые могут возникнуть у вашего величества во время путешествия». В 1847 г. Ротшильды предоставили бедному баварскому родственнику Альберта, принцу Людвигу фон Эттинген-Валлерштайну, заем в 3 тысячи ф. ст., лично гарантированный Альбертом; через год, когда принц Эттинген обанкротился, оставив в качестве обеспечения только коллекцию непродаваемых картин, Альберт стал должником Ротшильдов. Видимо, этим объясняется, почему Нат ожидал, что его брат «даст нужную сумму», чтобы заручиться поддержкой Альберта, хотя он и его дядя по финансовым соображениям были резко против того, чтобы производить какие-либо выплаты после начала революции в Париже. В мае Альберт вызвал Энтони во дворец, чтобы «попросить заем для его брата, герцога Кобленца [наверное, Кобурга] и [для себя?] в размере 13 или 12 тысяч ф. ст.» (позже сумму увеличили до 15 тысяч ф. ст.). Нат предельно ясно высказал свои возражения: «Ты спрашиваешь моего совета относительно займа в 15 [тысяч] фунтов П. А. [принцу Альберту]. По-моему, нет ни малейших оснований соглашаться, вы окажетесь с ним в том же положении, что находимся мы с Л. Ф. [Луи Филиппом]. Если я не ошибаюсь, дорогой брат, он уже должен вам 5 тысяч ф. ст., которые мы выплатили здесь баварскому министру [принцу Эттингену], не думаю, что ты можешь ссужать такую большую сумму, учитывая положение дел; по моему мнению, ты так и должен ему сказать — нет ни малейших оснований делать ему комплименты; я убежден, что судьба еврейского законопроекта ни в малейшей степени не зависит от того, дашь ты ему денег или нет — могу лишь повторить, что я решительно настроен против займа, и в нынешних обстоятельствах не думаю, что тебе следует на него соглашаться».

Неясно, прислушался ли Лайонел к совету брата. Известно, что всего через десять дней после письма Ната Альберт купил аренду на замок Балморал с 10 тысячами акров земли за 2 тысячи ф. ст.; но в королевском архиве нет указаний на участии в сделке Ротшильдов. С другой стороны, в январе 1849 г. Лайонел виделся с Альбертом и Стокмаром в Виндзоре. Можно предположить, что в июле 1850 г., всего через 11 дней после знаменитой попытки Лайонела занять свое место в парламенте после принесения измененной присяги на Ветхом Завете, он внес 50 тысяч ф. ст. на любимый, но хронически недофинансируемый проект Альберта — Всемирную выставку «промышленности всех стран». Три года спустя, очевидно в результате давления со стороны «двора», то есть Альберта и Стокмара, лорд Абердин отказался от противодействия эмансипации ради коалиции пилитов и вигов. И хотя мы располагаем лишь косвенными уликами, вполне вероятно, кое-что действительно было сделано для того, чтобы «уговорить… П. А. употребить его влияние».

Однако все усилия Лайонела в этом направлении оказывались недостаточными: наверное, нереалистично было воображать, будто сопротивление членов палаты лордов можно преодолеть, «позолотив ручку» «придворной партии». Как довольно язвительно выразился Рассел, «у вас такая ужасная привычка пересчитывать все на деньги, что вы, кажется, думаете, будто купить можно даже принципы. Теперь по всей стране против вашего законопроекта единодушно высказываются большая часть представителей „высокой церкви“ и все члены „низкой церкви“. Если сможете, берите один из их органов, чтобы вести борьбу, ибо они в оппозиции сознательно»[26]. Премьер-министр считал, что единственный способ для продвижения вперед — убеждение, а не подкуп. Хотя летом 1849 г. Рассел внес на рассмотрение еще один законопроект, который был одобрен палатой общин, палата лордов снова (как он и предсказывал) отклонила его 95 голосами против 25.

Наконец, Лайонел вынужден был «сложить с себя полномочия члена парламента», что вылилось в дополнительные выборы в Сити. О своем шаге он объявил в заявлении «К избирателям лондонского Сити», опубликованном в «Таймс»: «Теперь полемика ведется между палатой лордов и вами. Они цепляются за… остатки религиозной нетерпимости; вы желаете устранить их… Считаю, что вы готовы выдержать большую конституционную битву, которая вас ждет». Его более радикальные друзья, особенно члены парламента Дж. Эйбел Смит и Джон Ройбак, на самом деле побуждали его прибегнуть к дополнительным выборам еще за год до того, когда отклонили первый билль Рассела. Поэтому сам по себе его шаг не был чем-то неожиданным. Но резкость Лайонела спровоцировала настоящий «шквал» критики, описанный Шарлоттой.

Чтобы понять, почему так произошло, важно помнить более широкий европейский контекст, в котором происходили те события. 1 января 1848 г. Альфонс в письме Лайонелу выражал надежду, что в новом году произойдет «победа религиозного равенства над [прогнившими?] предрассудками и нетерпимостью». Однако новый год принес нечто большее. И хотя революция 1848 г. и принесла евреям в некоторых европейских странах равенство перед законом (пусть лишь на время), ее общее действие на кампанию в защиту эмансипации в Великобритании было скорее негативным. Как отмечено в письмах, приходивших из Парижа, Франкфурта и Вены, революция усугубила отдельные, но тревожные вспышки антиеврейских народных выступлений, например в некоторых сельских областях Германии и в Венгрии. Однако нельзя забывать, что многие радикальные либералы, которые считали себя вождями революции, сами были евреями — отсюда мнение Майера Карла, что «антисемитизм провоцируют сами евреи». Поэтому отождествление вопроса об эмансипации с революцией в континентальной Европе было вдвойне губительным. В своем обращении Лайонел намекал многим своим сторонникам из числа тори и вигов, что и Ротшильды связывают свою судьбу с радикализмом — даже чартизмом — в тот самый миг, когда радикалы поносили Ротшильдов за то, что те финансируют поражение венгерской революции!

Какие бы опасения он ни пробуждал среди своих сторонников, уловка Лайонела сработала как предвыборная уступка. Он победил своего соперника-тори, лорда Джона Маннерса, которого, похоже, убедили выступить в роли чисто символической фигуры[27], — набрав 6017 голосов против 2814 у Маннерса. Однако, соединив свою судьбу с радикалами, Лайонел теперь не имел другого выхода, кроме следования их очередному тактическому совету: явиться в палату общин и заявить о своих правах на место в палате. По сути, ему надлежало следовать примеру католика О’Доннела и квакера Писа. Лайонелу предстояло сделать самый противоречивый шаг из всех, что он предпринимал до тех пор. Пиль специально предупреждал его, чтобы он так не делал. Не приходится удивляться тому, что он колебался, потратив целый год на попытки убедить Рассела представить еще один законопроект. Но на переполненном и шумном митинге либералов Сити в «Лондонской Таверне» 25 июля 1850 г. он публично осудил правительство за то, что ему не удалось «обеспечить меры реформы и совершенствования» и «способствовать делу гражданской и религиозной свободы». На следующий день в 12.20, следуя единогласно принятой на митинге резолюции, он появился в шумной палате общин и, в ответ на вопрос клерка, хочет ли он принести протестантскую или католическую присягу, ответил: «Я желаю присягнуть на Ветхом Завете». Когда твердокаменный тори сэр Роберт Инглис встал, собираясь возразить, спикер посоветовал Лайонелу удалиться, за чем последовали дебаты, главным образом связанные с процедурными вопросами. После выходных было решено прямо спросить Лайонела, почему он желает присягнуть на Ветхом Завете, на что он ответил: «Потому что это та форма присяги, которую я считаю самой подходящей для моей совести». Его снова попросили удалиться, и после бурных дебатов 113 голосами против 59 решено было разрешить ему поступить так, как он просит[28]. На следующий день, 30 июля, Лайонел пришел снова, и ему предложили принести присягу на Ветхом Завете. Были произнесены соответствующие клятвы, но, когда клерк дошел до слов «христианской веры», «барон замолчал и через одну-две секунды сказал: „Я опускаю эти слова как не подобающие моей вере“. Затем он надел шляпу на голову, поцеловал Ветхий Завет и добавил: „Помоги мне, Боже“. За этим поступком последовали бурные крики со стороны либералов палаты. Кроме того, он взял перо, с целью, как мы полагаем, подписать свое имя в списке членов палаты; но сэр Ф[редерик] Тесигер встал, и последовало бурное волнение со всех сторон, в разгар чего спикер заявил, что достопочт. член парламента должен удалиться. (Громкие крики: „Нет, нет“, „Займите свое место“, „Сядьте“ и „К порядку!“.) Барон, однако, удалился».

Хотя его решение казалось удручающим, возможно, оно было мудрым. После того как его удовлетворили, последовало еще одно поражение. 5 августа, когда возобновились дебаты, правительство приняло резолюцию, по которой Лайонел не имел права занимать места в палате общин до тех пор, пока не произнесет «Клятву отречения» полностью. Прошел еще целый год, прежде чем правительство приняло законопроект, по которому в тексте были предусмотрены требуемые поправки[29]. Но когда Давид Соломонс пожелал воспользоваться своим правом победы на дополнительных выборах в Гринвиче, он не добился успеха и проявил себя гораздо менее достойно. Соломонс занял свое место, не произнеся текста трех клятв полностью. Спикер приказал Соломонсу удалиться, однако он отказался. Более того, когда все депутаты проголосовали за то, чтобы он удалился, он по-прежнему отказывался и, более того, взял слово и высказался против. Он покинул палату лишь после того, как спикер попросил парламентского пристава вывести его. Общий итог оказался неутешительным: как подтвердило последующее голосование, ни Соломонс, ни Лайонел не имели права занять свои места до тех пор, пока не произнесут «Клятву отречения». Единственным достижением Соломонса можно считать акт от июня 1852 г., отменявший устаревшие штрафы, которые могли теоретически наложить на него за противоправные действия после успешного судебного преследования против него. Казалось, избиратели вынесли свой вердикт по отношению к его тактике, когда он потерпел сокрушительное поражение на всеобщих выборах 1852 г. Лайонел же, наоборот, снова одержал победу и снова принялся выжидать. Его тактика оправдала себя: вскоре стало очевидно, что мнения по поводу эмансипации в палате общин разделились. В палате же лордов этот вопрос не подлежал обсуждению. Однако Лайонел не сидел сложа руки. Фактически он стал членом парламента без места; не имея права присутствовать на заседаниях, он тем не менее лоббировал в нижней палате вопросы, имевшие отношение к евреям (например, государственное финансирование еврейских школ в 1851–1852 гг. или освобождение раввинских разводов от юрисдикции гражданского суда по бракоразводным делам в 1857 г.). Но с юридической точки зрения его положение можно было считать безвыходным. Еще один законопроект не прошел в палате лордов; в 1855 г. старый враг Ротшильдов Томас Данком даже предпринял изобретательную попытку инициировать еще одни дополнительные выборы от Сити на том основании, что, финансируя государственный заем после начала Крымской войны, Лайонел «заключил договор с государственной службой».

«Подлинный триумф»

Борьба возобновилась после выборов 1857 г., когда Лайонел снова стал депутатом от Сити, на сей раз опередив Рассела, который поссорился с фракцией либералов. Опираясь на поддержку подавляющего большинства, Палмерстон заявил, что «вследствие избрания барона Лайонела де Ротшильда депутатом от лондонского Сити парламент в самом начале сессии получил возможность снова обдумать вопрос о допуске евреев, и такое предложение будет иметь наилучшие шансы на успех, если будет внесено правительством». Как и следовало ожидать, 15 мая представили очередной билль, который прошел в третьем чтении подавляющим большинством в 123 голоса. К радости сторонников Лайонела, свою позицию сменили многие видные тори, среди которых можно отметить сэра Джона Пакингтона, сэра Фицроя Келли и, самое главное, лорда Стэнли, сына графа Дерби, лидера партии. И в палате лордов ему выразил поддержку новый епископ Лондона; за законопроект проголосовали 139 членов верхней палаты парламента. Правда, к разочарованию Лайонела, они снова оказались в меньшинстве. Принять резолюцию единогласно не удалось; поэтому, когда правительство предложило внести новую поправку к законопроекту о внесении изменений в «Клятву отречения», Лайонел снова решил отказаться от своего места и участвовать в дополнительных выборах. Он вернулся, не встретив сопротивления, и тут же повел еще одну серьезную атаку на «тех, кто редко бывает среди людей, не знает народных чаяний и кто, более того, почти ничему не уделяет внимания, кроме собственного удовольствия и развлечений»[30].

Однако выходу из тупика способствовал не его призыв к «простому народу» и обличения пэров, а, как ни парадоксально, приход к власти консервативного правительства меньшинства. Теперь Дизраэли, ставший министром финансов и лидером партии в палате общин, по крайней мере получил возможность вернуть Ротшильдам долг, убедив сопротивлявшегося Дерби, что палата лордов должна пойти на уступку. Он сделал это, предоставив оппозиции свободу действий в палате общин. 27 апреля 1858 г. законопроект Рассела о поправке к «Клятве отречения» подвергли жестокой критике в палате лордов на этапе комитетских слушаний, а жизненно важный пятый пункт из нее исключили. Через две недели, по предложению Рассела, палата общин выразила свое «несогласие» с палатой лордов — большинством в 113 голосов. Что еще поразительнее, палата также приняла (при 55 голосах) предложение, выдвинутое независимым депутатом Данкомом, чтобы Лайонела назначили членом комитета палаты общин, созданного для объяснения «причин» такого разногласия. Затем Рассел предложил, чтобы эти причины были рассмотрены на совещании с верхней палатой. Согласие палаты лордов стало решающим поворотным пунктом. 31 мая граф Лукан предложил то, что казалось верным решением: чтобы палате общин позволили изменить свою «Клятву отречения» путем резолюции, при условии, если вначале данное изменение будет введено в действие актом парламента. Это позволило палате лордов изложить свои «резоны» для несогласия с палатой общин, и Дерби — хотя и «мрачно и нехотя» — 1 июля объявил о своей поддержке. 23 июля компромисс получил статус закона в форме двух актов. В одном три клятвы — верности, верховенства и отречения — сливались воедино для всех учреждений, которые до того времени их требовали; в другом евреям позволялось опускать слова о «христианской вере», если орган, в который они хотят войти, на то согласится. 26 июля, в понедельник, Лайонел снова появился в палате общин. В последний раз он обязан был удалиться, когда члены палаты обсуждали две резолюции, по которым ему разрешалось произнести укороченный текст присяги. По сути, тогда «твердолобые» вроде Семьюэла Уоррена и Спенсера Уолпола получили последнюю возможность высказать свои возражения против «вторжения богохульника». После того как важнейшая резолюция была принята большинством в 32 голоса, Лайонел наконец принес присягу как член парламента — на Ветхом Завете и с укороченным текстом. Учитывая те средства, к которым он прибегал ранее, довольно любопытно, что первым законопроектом, по которому он голосовал сразу после того, как занял свое место на передней скамье оппозиции, стал законопроект о сохранении в силе акта о предотвращении коррупции.

Допуск Лайонела в парламент стал, как писал Джеймс, «подлинным триумфом для семьи». На всеобщих выборах, которые проводились на следующий год, к Лайонелу в палате общин присоединился его брат Майер (вместе с Давидом Соломонсом), а в 1865 г. в палату общин прошел его сын Натти. Как с радостью отмечала Шарлотта, при почти равном распределении голосов (как в июле 1864 г.) правительство Палмерстона могли «спасти евреи». Кроме того, допуск Лайонела в парламент получил широкий резонанс в еврейской общине в целом: Совет представителей британских евреев издал резолюцию, в которой выражал свои «искреннейшие радость… уважение и благодарность». Начиная с того времени в годовщину допуска Лайонела в палату общин в «Бесплатной еврейской школе» раздавали призы — хотя Лайонел намеренно подчеркивал свою веротерпимость. Так, он выделил школе лондонского Сити «самую ценную [открытую] стипендию в честь занятия им своего места в парламенте».

Политическое значение его триумфа редко понимается правильно. Лайонел одержал победу как либерал; и за время долгой кампании он укрепил политические и социальные связи с маленькой, но влиятельной группой членов парламента от Либеральной партии. Судя по записям в его дневнике, в период с 1856 по 1864 г. Гладстон четыре раза ужинал у него или у его брата Майера; он вел переписку или встречался с членами семьи по крайней мере в четырех случаях.

Другие либералы, чьи имена встречаются в письмах Шарлотты в 1860-е гг., были частыми гостями в доме 148 по Пикадилли. Среди них Чарлз Вильерс, член парламента от Вулвергемптона (в 1859–1866 гг. он был президентом комитета по закону о бедных), и Роберт Лоу, канцлер казначейства в первом кабинете Гладстона[31]. Однако определенное значение имело и то, что, внеся свое имя в список депутатов и засвидетельствовав свое почтение спикеру, Лайонел первым делом пожал руку Дизраэли — вполне возможно, что вклад последнего на финальном этапе битвы оказался решающим. Отношения Дизраэли и Ротшильдов неуклонно улучшались с начала 1850-х гг.;

более того, в решающие недели в 1858 г. Лайонел тесно общался с Дизраэли. В январе Дизраэли присутствовал на званом ужине в Ганнерсбери (вместе с кардиналом Уайзменом и главой Орлеанского дома в изгнании). В мае слышали, как Дизраэли заметил после того, как правительство чудом избежало поражения по поводу политики в Индии: «Что говорит об этом барон? Он почти все знает!» Два месяца спустя, 15 июля, Лайонел отправился к канцлеру казначейства в его кабинет, «так как мы не виделись с ним с тех пор, как наш билль был в палате общин». Он застал Дизраэли «в превосходном настроении, он говорил, что все идет настолько хорошо, насколько это возможно… Я выразил надежду… что в следующий понедельник наш билль пройдет. Им удастся немедленно добиться согласия королевы. Я не мог добиться от него [неразборчиво], так как он сказал, что это зависит от других, если не подождет до [комиссии] в конце сессии для всех законопроектов или если удастся создать специальную комиссию, чтобы я мог занять место до того, как сессия закончится. Думаю, у меня все получится… Дизи повторил сегодня, что нам необычайно повезло в том, что мы [неразборчиво] этим расколом в нашу пользу, а не против нас во втором чтении законопроекта — он сделал для нас все что мог…».

В ответ на это Лайонел спросил Дизраэли, «согласится ли тот поужинать вместе с Джонни [Расселом] и компанией», но Дизраэли, «будучи человеком благоразумным… отказался, заявив, что его присутствие как министра испортит вечер. И все же я рад, что пригласил его на ужин; теперь он не сможет сказать, что мы им каким-либо способом пренебрегаем. Я сказал, что мы очень ждем королевского согласия на законопроект, чтобы я мог занять свое место в этом году, но ты знаешь, какой он притворщик. Он сказал все, что полагается в таких случаях, ничего не обещая… Миссис Дизи ужинала у Майера и снова завела старую песню, говоря, сколько всего Дизи для нас сделал и как он когда-то злился, потому что мы в это не верили».

Оттенок скепсиса в отчетах Лайонела об этих встречах не следует истолковывать так, что Дизраэли в 1858 г. не делал всего, что в его силах. Наоборот, возможно, именно его влиянием объясняется неохотная капитуляция Дерби. То, что сразу после допуска Лайонела в парламент отношения Дизраэли и Ротшильдов улучшились, подтверждает, что у Ротшильдов больше не было оснований сомневаться в добросовестности Дизраэли. Несмотря на жесткие политические ограничения, при которых он вынужден был работать, создатель Сидонии и Евы не подвел свою «расу».

Кембридж

Поучительно сравнить шедшую в тот период открытую битву за допуск евреев в парламент с остроумной уловкой, позволившей их детям учиться в Кембридже. И здесь Ротшильды сыграли роль первопроходцев. Более того, возможно, именно из-за успешного обхода бытовавших в Кембридже религиозных ограничений их так застигла врасплох непримиримость палаты лордов. Сравнение их тактики в двух случаях многое объясняет.

Следует подчеркнуть, что у Ротшильдов не было никакой необходимости поступать в Кембридж, тем более в Оксфорд, как не было у них необходимости в том, чтобы заседать в палате общин. Образование детей Ротшильдов почти весь XIX в. оставалось гораздо более космополитичным, чем могли бы им предоставить старинные английские привилегированные школы и университеты. Поэтому семья по-прежнему в основном полагалась на частных репетиторов. Кроме того, детей посылали за границу, где они получали значительную часть образования. Главным образом, родители стремились к тому, чтобы дети, по семейной традиции, были полиглотами. Что касается собственно банковского дела, единственным способом ему научиться была работа в банке; Кембридж, напротив, способен был лишь отвлечь молодых людей от семейного бизнеса. Более того, как и ранее, в 1820–1830-е гг., Ротшильды по-прежнему придавали большое значение образованию дочерей — в отличие от частных школ и университетов, которые, разумеется, оставались по преимуществу мужскими учебными заведениями вплоть до конца XX в. Дочь Энтони Констанс и сына Лайонела Натти обучали немецкому языку с более или менее одинаковым рвением. Особенно пылкой сторонницей формального образования для своих дочерей и племянниц была Шарлотта. Трудность состояла в том, что положение евреев в Кембридже оставалось «серой зоной»: до 1856 г. они официально не имели права получать диплом. Тем не менее учиться в университете они могли — но только если выражали желание выполнить необходимое условие и посещать церковь: последнее было обязательным для студентов всех колледжей.

Любопытно, что здесь — в отличие от истории с «Клятвой отречения» — Ротшильды в принципе были готовы исполнять христианские обязанности, при условии, что их посещение церкви будет сведено к минимуму и останется пассивным. Как мы помним, именно на таком условии Майер посещал Тринити-колледж в 1830-е гг.; а когда Артур Коэн, его кузен с материнской стороны, решил осенью 1849 г., сразу после победы Лайонела на дополнительных выборах над Маннерсом, изучать математику в Кембридже — он думал, что ради него сделают такое же исключение. Через Дж. Абеля Смита, одного из наиболее активных политических сторонников Лайонела, Майер пытался убедить главу Колледжа Христа в Кембридже изменить правила посещения церкви ради Коэна, заявляя, что (по словам Картмелла) «если я принимаю мистера Коэна, никому, кроме меня, не нужно знать, какие у него религиозные убеждения». Кроме того, Майер сказал Картмеллу, что «мистер Коэн готов посещать богослужения в часовне колледжа». Однако его доводы не убедили Картмелла. Скрывать веру Коэна, заявил он, «недобросовестно по отношению к обществу», в то время как «мне было бы отвратительно и противно моим убеждениям требовать от мистера Коэна внешнего послушания тому виду культа, в основу и дух которого он не верит и которые всецело отрицает».

Его слова послужили для Майера намеком на то, что возможен прецедент «для сознательного лишения представителей одной религиозной общины преимуществ образования в Кембриджском университете». Поэтому они с Мозесом Монтефиоре обратились ни к кому иному, как к принцу Альберту, который тогда был канцлером университета, с просьбой представить дело Коэна главе колледжа Магдалины, который одновременно был деканом Виндзора. Влияние принца-консорта привело к успеху там, где в 1830-е гг. Ротшильды потерпели поражение: Майер вынужден был покинуть колледж именно из-за вопроса о посещении церкви. В надлежащий срок Коэна приняли в университет после беседы с деканом, который, как писал Коэн, «сообщил мне, что по средам и пятницам служба продолжается всего 10 минут, и… посоветовал мне посещать церковь в эти дни, а не в другие, и в то же время передал мне, что я не обязан присутствовать на воскресной службе и причащаться».

Такие же условия пришлось обсуждать в Тринити-колледже, когда подросло следующее поколение Ротшильдов-мужчин, начиная с Натти в 1859 г. К тому времени были приняты акты 1854 и 1856 гг., по которым евреи смогли получать дипломы (кроме диплома по теологии). Но проблема религиозных обязанностей на уровне колледжа сохранялась. Хотя наставник Натти Джозеф Лайтфут (в 1861 г. он стал профессором богословия в Кембридже) «обещал сделать все возможное», глава колледжа Уильям Вьюэлл оставался «камнем преткновения на пути реформ». В 1862 г., как писал Натти родителям, «преподаватели Тринити-колледжа… вызвали большое недовольство, пригрозив лишить права покидать колледж после определенного часа всех, кто отказывается причащаться в церкви; в результате этого нового правила очень многих сегодня не было в церкви; они попадут в неприятности за то, что нарушили важное правило колледжа». Натти, конечно, понимал, что реформами 1850-х гг. достигнуто очень мало. «Чтобы здесь вступили в действие реформы, — жаловался он, — нужно будет выждать некоторое время, так как, пока англиканская церковь считает университеты чем-то вроде семинарий или частью самой церкви, невозможно сделать больше… И все же нужно покончить с необходимостью принимать приказы после семи лет полной непринужденности… Человеку сознательному очень трудно… лишиться своих прав из-за того, что он во всеуслышание объявит, что не является прихожанином англиканской церкви. Не могу понять, почему таким… учреждением, которое становится ступенью к продвижению по службе в юриспруденции, политике, а также богословии, должны управлять священники, как будто это семинария иезуитов или школа талмудистов…»

Посещение церкви стало не единственной уступкой, на которую Ротшильдам пришлось пойти в Кембридже. На экзамене после второго курса (на степень бакалавра), известном под названием «предварительного», требовалось показать глубокие познания книги «Обзор христианских свидетельств» Уильяма Пейли. Судя по гневному письму Шарлотты к Лео, такое требование представляло собой серьезное препятствие. Однако, помимо всего прочего, в письме содержится намек на то, что Лео вполне способен его преодолеть: «Твоя необъяснимая ошибка на экзамене вызвала у меня большую досаду и раздражение… Конечно, ты вовсе не хотел и не собирался оскорблять преподобных экзаменаторов, и ни один знакомый с тобой человек не мог бы предположить, что ты способен на такое вопиющее бесчувствие по отношению к духовным лицам и такое полное неуважение к вере, к которой, хотя она и не твоя и, более того, тебе неизвестна, тем не менее нужно относиться с уважением, как к культу Всевышнего, который отправляют миллионы человек… Тем не менее твоя ошибка весьма достойна порицания и, более того, непростительна. В каком бы свете ее ни рассматривать, она все равно создает плохое впечатление… Молодой человек, который приходит в Сенат-Хаус и не выдвигает возражений против того, чтобы его экзаменовали по свидетельствам христианства, должен непременно ознакомиться с темой… Не знай я, что тебя окружают наставники духовного звания, я предложила бы тебе какой-нибудь совет, но я считала, что тебе хватит здравого смысла… попросить наставников давать тебе если не уроки, то хотя бы краткий очерк истории христианства… Тебя сочтут самым невежественным, безрассудным и мелким из людей. Мне очень горько, но жаль, что тебе нечем оправдаться».

Лео со своей стороны был сбит с толку «тайнами теологии и… разными доктринами»: как-то вечером, ужиная с группой преподавателей, любящих поспорить, он почувствовал себя «настолько сбитым с толку, что не смел и рта раскрыть». (Один знакомый, который также присутствовал на ужине, боялся, «что они забудут о моем присутствии и начнут нападать на евреев».) Даже в более молодежном окружении дискуссионного клуба Ротшильдам делалось очень не по себе. Натти вспоминал, как у него «кровь закипала от злости» как-то вечером, когда спикер клуба «приводил в пример чересчур большой власти палаты общин… прохождение билля о евреях. Я надеялся, что прошли времена для [различий] такого рода, и если бы я сразу же ответил, то мог бы разжечь религиозные страсти, которые легче возбудить, чем успокоить».

Поэтому присутствие Ротшильдов в Кембридже можно считать ограниченной победой по сравнению с той победой, какую желал одержать Лайонел в палате общин. На самом деле лишь в 1871 г. в старинных университетах были отменены выпускные экзамены по религии. В то же время заметен не вполне объяснимый контраст между согласием его брата и сыновей посещать церковные службы в колледже и изучать Пейли — и его отказом принести присягу, в которой содержалась декларация христианской веры. Видимо, если бы студентов заставляли причащаться, все сложилось бы по-другому.

Большие выставки и хрустальные дворцы

Памятники военным победам обычно не воздвигают до победы в сражении. Однако Ротшильды начали строить памятники своему политическому влиянию за несколько лет до того, как Лайонел наконец смог занять место в Вестминстерском дворце. По крайней мере, именно так можно истолковать невероятный всплеск архитектурной деятельности в 1850–1860 гг., когда Ротшильды построили для себя не менее четырех огромных загородных домов, а пятый перестроили: в Ментморе, Астон-Клинтон, Ферьере, Преньи и Булони.

Конечно, Натан и его братья начали приобретать загородные резиденции с самых ранних дней своего процветания. К началу революции 1848 г. дома и имения в Ферьере, Сюрене, Булони, Ганнерсбери, Шиллерсдорфе и Грюнебурге были в семье уже много лет.

И в 1850-е гг. не произошла полная перемена в отношении к этим загородным имениям. Покупая новые земельные участки в Бакингемшире после 1848 г., особенно фермы в Астон-Клинтон, лондонские партнеры сохраняли такую же рассудительность, как до них — их отец и дядья: они не интересовались сельскохозяйственными угодьями, которые не приносили бы 3,5 % от покупной цены. «Если ты думаешь, что Астон-Клинтон стоит 26 тысяч [фунтов], — писал Лайонел Майеру в 1849 г., — у меня нет возражений… но мне кажется, что мы всегда можем полагаться на 3 1/2, свободные от любых издержек, это не типичный загородный дом, ты должен относиться к покупке всецело как к капиталовложению». В 1849 г., посетив Шиллерсдорф, он заметил, что это «величественное имение и, хотя [дядя Соломон] чуть переплатил за него, если им хорошо управлять, оно принесет ему неплохой доход».

Покупая землю — особенно после тяжелого кризиса в сельском хозяйстве середины 1840-х гг., — Ротшильды тратили деньги в нижней точке рынка. Именно в 1848 г. герцог Бакингем наконец объявил себя банкротом, а год спустя Майер получил сводки агентов по недвижимости из Ирландии, в которых ему советовали воспользоваться тамошними удачными возможностями. «Повсюду неурожай картофеля, свободная торговля гибнет, — говорилось в одной такой подсказке. — Ирландия совершенно погибла, настало или стремительно приближается время тайком скупать имения. После попадания в парламент подумайте о покупке и перепродаже за более высокую цену». На самом деле Майер и его братья не испытывали интереса к таким авантюрам; как отмечала их мать, они занялись недвижимостью, потому что в декабре 1849 г. доходность консолей упала до 3,1 %. Настало «самое подходящее время» для покупки земли, «когда средства так высоки, как в настоящее время, ибо, хотя могут снизить проценты по имуществу, обращенному в ценные бумаги, земля всегда будет в цене». Подобные инвестиции нельзя считать симптомом падения предпринимательского духа. То же самое можно сказать и о покупке французскими Ротшильдами винодельческих хозяйств: Нат в 1853 г. купил «Шато-Бран-Мутон» (и переименовал его в «Мутон-Ротшильд»), а Джеймс вел долгую битву за приобретение контроля над «Шато-Лафит» в окрестностях Пойяка, получив квалифицированную оценку о спросе на высококачественные сорта кларета. В 1868 г., наконец купив Лафит (за 177 600 ф. ст.), Джеймс, который к тому времени был стариком, почти сразу же повысил цену на вино нового урожая.

Однако есть разница между тем, чтобы потратить 26 тысяч фунтов на сельскохозяйственные угодья, и тем, чтобы потратить такую же сумму на роскошный новый дом. Легко забывается, как мало английских землевладельцев в XIX в. строили себе новые «помещичьи дома»: о том, что было вполне доступно за сто лет до того, не могло быть и речи. Зато для Ротшильдов деньги вопроса не составляли. В 1852 г., когда лондонские партнеры изъяли из общего капитала компании 260 250 ф. ст., — главным образом для того, чтобы оплатить строительство нескольких домов, — сумма составляла менее 3 % от общей. Однако официальная цена нового дома в Ментморе составляла всего 15 427 ф. ст. За огромный объем работ, выполненный для Ротшильдов в 1853–1873 гг., строитель Джордж Майерс получил в целом всего 350 тысяч ф. ст.

Однако то, что они могли себе это позволить, еще не объясняет, почему они решили тратить деньги на большие дома, которые явно не окупали вложенные в них средства. Банальное объяснение — которое должно быть достаточным — заключается в том, что Ротшильдам нравилось проводить время за городом. С развитием железных дорог они получали возможность жить за городом, не пренебрегая своей работой в Сити. Лондонская и Северо-Западная железнодорожные линии позволяли Лайонелу и его братьям без труда передвигаться между Ментмором и Юстоном: Лайонел мог «галопом скакать» за город и успевать вернуться к вечерним дебатам в палате общин. Линия Страсбург — Линьи, открытая в мае 1849 г., позволяла поступать так же Джеймсу и его сыновьям в Ферьере. И все же необходимо, наверное, еще одно, дополнительное пояснение. Новые дома отражали притязания на аристократизм. Уже в 1846 г. Лайонел признавался родным и близким друзьям, что считает титул баронета ниже своего достоинства. Он начал кампанию по вступлению в палату общин только после того, как стало ясно, что титула пэра он не получит. Однако такие притязания нельзя считать симптомом «феодализации» — упадочной буржуазной уступки устаревшим ценностям высшего класса; нельзя забывать, что Ментмор строился в то время, когда Лайонел открыто бросал вызов законодательной роли палаты лордов. Английские Ротшильды упорно претендовали на знатность, и ничто не выражало их притязаний ярче, чем дома, которые члены семьи строили для себя. Их резиденции были не просто подражанием загородным домам XVIII в. Они свидетельствовали о большой власти Ротшильдов, служили, если можно так выразиться, пятизвездочными отелями для влиятельных гостей, частными картинными галереями… короче говоря, местами, где принимали особо важных гостей; как мы сказали бы сегодня, центрами корпоративного гостеприимства.

Даже выбор ими архитектора о многом говорил. Джозеф Пакстон был известен семье с 1830-х гг.; именно он давал Луизе советы по перестройке дома в Гюнтерсбурге в 1840-е гг. Однако после того, как он создал Хрустальный дворец для Всемирной выставки, Ротшильды решили доверить ему не просто ремонт, а нечто большее. Работы в Ментморе начались в августе 1851 г., в том же году, когда проходила Всемирная выставка. Несмотря на любовь к елизаветинскому стилю — Пакстон взял за образцы дома в поместьях Вуллатон и Хардвик, — по меркам того времени он выстроил новаторское здание с огромным холлом под застекленной крышей, горячим водопроводом и центральным отоплением. Ментмор не следует считать просто загородным домом для Майера, его жены и дочери. Дом, только на первом этаже которого было 26 комнат, по сути служил отелем, где можно было разместить и развлекать многочисленных гостей. Предполагалось, что обстановка призвана напоминать гостям о всемирном влиянии хозяина: в самом деле, похожие на охотничьи трофеи головы европейских монархов (для Ментмора их создал итальянский скульптор Рафаэль Монти) становились чем-то вроде «фирменного знака» Ротшильдов. Но Ментмор также служил и картинной галереей, которая связывала современную власть Ротшильдов с их почтенными предшественниками, — отсюда три массивных фонаря, изначально сделанные для венецианского дожа, гобелены и коллекция старинной мебели из Италии XVI в. и Франции XVIII в.

Построив Ментмор, Майер задал образец для других членов семьи. Поместье Астон-Клинтон, перестроенное для Энтони в 1854–1855 гг. зятем Пакстона Джорджем Генри Стоуксом, по сравнению с Ментмором казалось небрежным. Пытаясь увеличить уже имеющийся дом, Стоукс не сумел воплотить в жизнь «сон» Луизы, хотя она надеялась, что «со временем я, возможно, привыкну к этому маленькому домику, который вначале показался мне самым уродливым на свете». Джеймс, наоборот, решительно собирался затмить Ментмор своим поместьем в Ферьере. К досаде французских архитекторов, не говоря уже о местных каменщиках, он заключил контракт с Пакстоном и Майерсом. Они не раз жалели о том, что взялись за этот заказ, так как Джеймс без всяких угрызений совести отклонил первый эскиз Пакстона после того, как проконсультировался с французским архитектором Антуаном-Жюльеном Энаром; трения между английскими и французскими рабочими привели к забастовке, а позже и к дракам из-за разницы в оплате. Конечный результат — а дом был завершен лишь в 1860 г. — стал смесью французского, итальянского и английского стилей. Люди искушенные, вроде братьев Гонкур, его клеймили: «На деревья и систему водоснабжения уходят миллионы; замок обошелся в восемнадцать миллионов, идиотская и нелепая экстравагантность, смешение всех стилей, плод дурацких амбиций, стремление соединить все памятники в одном!» По мнению Бисмарка, поместье напоминало «перевернутый комод». Поэт и дипломат Уилфрид Скавен Блант называл его «чудовищным клубом с Пэлл-Мэлл, украшенным в самом вопиющем стиле Луи-Филиппа», а антисемит Эдуард Дрюмон презрительно называл его «невероятной лавкой древностей».

Тем не менее дом был обустроен самым современным образом: Джеймс прославился тем, что перенес кухню на сто шагов от дома, чтобы гостям не приходилось обонять запахи готовки. По его распоряжению от кухни к дому проложили маленькую подземную железную дорогу, чтобы повара могли передавать блюда в подвал за столовой. И, подобно Ментмору, Ферьер стал отчасти рекламой (с кариатидами работы Шарля-Анри Кордье, которые символизировали главенство Ротшильдов в четырех частях света), отчасти отелем (в котором было более 80 комнат) и отчасти галереей (большой зал служил для Джеймса все более захламляемым «личным музеем»). Все там было гипертрофированным, — по словам Эвелины, «поместье было слишком королевским, чтобы обходиться без часовых», — однако отличалось некоторой экзотической театральностью, во многом благодаря интерьерам, созданным театральным художником Эженом Лами, который украсил курительную немного китчевыми венецианскими фресками. Замок Преньи, построенный Стоуксом для Адольфа в 1858 г., по сравнению с Ферьером казался довольно скромным. Это здание в стиле Людовика XVI, с видом на Женевское озеро, первоначально создавалось как витрина для коллекции Адольфа, в которую входили картины и другие произведения искусства: экзотические кристаллы, драгоценные камни и резьба по дереву. Сходную работу проделал для дома в Булони Арман-Огюст-Жозеф Бертелен в 1855 г., хотя Бертелен черпал вдохновение в Версале Людовика XIV.

В 1850-е — 1860-е гг. также претерпели значительные изменения парки вокруг домов Ротшильдов. В Ферьере под руководством Пакстона создали новый пруд с декоративными мостиками, а также детально продуманные теплицы и зимние сады. Хотя ее дочь Эвелина предпочитала парки в Ганнерсбери и Ментморе, описание Шарлотты Ферьера того периода полно воодушевления из-за «кустарников, деревьев и цветов, оранжерей и теплиц, и… блестящего и превосходного содержимого последних… Ферьер, по моему мнению, — сказочная страна, в которой есть все, кроме протяженного и живописного вида… Дядя Джеймс коллекционирует уток, лебедей и фазанов со всех частей света… Как ансамбль — с оранжереями, теплицами, хрустальными дворцами, виноградниками, цветниками и теплицами, парками, плодовыми и цветущими садами, фермами, зоологическими диковинками, дикими и ручными животными… — Ферьер непревзойден… [Он напоминает] дворец Аладдина со сказочными садами, чудесными птичниками, красивыми ручьями, в которых водятся карпы, и хрустальными дворцами, полными ароматных сладких фруктов и ярких цветов».

В Булони ландшафтный дизайнер Пуаре построил детально разработанный водный сад с каскадами и романтическими каменными горками, а Джеймс добавил «гусей с кудрявыми перьями», белых уток, египетских осликов и говорящего попугая в свою коллекцию экзотической фауны. И в Преньи имелся зверинец, где Адольф разместил коллекцию патагонских зайцев, кенгуру и антилоп. Даже парки при более старых домах перестроили и перепланировали; хотя Ансельм редко туда ездил, он превратил парк в Шиллерсдорфе в силезский вариант Риджентс-парка. Кроме того, он приказал устроить там озеро, на котором жили дикие утки, и построить множество коттеджей в английском стиле для работников усадьбы — ранний пример патернализма Ротшильдов за городом. И многочисленные коллекции животных и птиц стали первыми ростками последующей страсти Ротшильдов к зоологии.

Не остались без внимания и резиденции Ротшильдов в крупных европейских городах. Лайонел приобрел дом по соседству с домом 148 на Пикадилли у члена парламента Фицроя Келли и поручил компании «Нельсон и Иннес» построить на месте двух соседних новый, гораздо больший дом. Пока велись работы, он переехал в Кингстон-Хаус в Найтсбридже[32]. Для того чтобы получить впечатление о его новом доме (его снесли столетие спустя, когда расширяли Парк-Лейн для проезда транспорта), достаточно было лишь войти в один из величественных лондонских клубов: цокольный этаж предназначался для проживания мужской прислуги и винного погреба, на первом этаже разместился просторный холл, массивная мраморная лестница вела в огромные приемные залы на втором этаже, на третьем разместились частные комнаты, а в мансарде жили горничные. Кухню перенесли под террасу в саду. Различные отели в Париже создавались по тому же образцу и имели в своей основе ту же структуру[33].

Разумеется, задача заполнить все эти дома соответствующей мебелью и украшениями так и не была завершена. Перед одной из многочисленных поездок в Париж Шарлотта составила список покупок, куда входили мраморные статуи за 2 тысячи ф. ст.; четыре статуэтки; хрустальная люстра; четыре бюста римских императоров; «две чудесные вазы россо антико, украшенные великолепной резьбой, с изображением Нептуна, окруженного тритонами и морскими нимфами» за 5 тысяч гиней; кроме того, она купила стол за 150 ф. ст. Год спустя лондонские торговцы произведениями искусства предлагали ей, среди прочего, «картину Рубенса, чудесный камин работы Иниго Джонса, красивую картину сэра Джошуа [Рейнолдса], на которой изображена красивая женщина… и, последнее, хотя и не менее важное, давно обещанную мистером Расселом японскую или китайскую коллекцию». Снобы вроде Гонкуров любили насмехаться над доверчивостью Ротшильдов, когда те имели дело с торговцами произведениями искусства: в одном из их злорадных анекдотов Ансельм предлагал одному оптику 36 тысяч франков, если тот сумеет изобрести «такой лорнет, который придавал бы ему способность видеть глазами человека со вкусом»; в другой истории Джеймс подарил дочери торговца красивое платье, чтобы обеспечить за собой картину Веронезе по приемлемой цене. На самом деле Ротшильды очутились в элите коллекционеров искусства; может быть, даже возглавили ее. «Пустяковый маленький Рафаэль за 150 тысяч франков, Кёйп за 92 тысячи франков, — писал братьям Нат с одного парижского аукциона в 1869 г. — Сейчас нужно иметь много денег, чтобы покупать картины», — или, как выразился его кузен Гюстав, «деньги, которые можно потратить сразу же». Но у кого водились такие деньги, если не у Ротшильдов?

На фоне такой бурной деятельности перестройка здания банка в Нью-Корте в начале 1860-х гг. казалась запоздалой. Конечно, Шарлотта считала новое здание «просто чудесным, предназначенным для великих дел». Остается понять, насколько политика — не говоря об искусстве и архитектуре — отныне отвлекала младшее поколение Ротшильдов от выполнения этого предназначения.

Глава 2

Эпоха мобильности (1849–1858)

[M]oi, je serais charmé de faire une niche à ce juif qui nous jugule[34].

Кавур

1850-е гг. стали для Ротшильдов трудным временем; по крайней мере, такова традиционная точка зрения. Во-первых, Луи Наполеон Бонапарт, к которому Джеймс всегда относился настороженно, уничтожил республиканскую конституцию и провозгласил себя императором, наследником и преемником своего дяди. Во-вторых, министром финансов стал конкурент Джеймса Ашиль Фульд — младший брат Бенуа Фульда, которого Гейне назвал «главным раввином левого берега Сены». Если верить часто цитируемым словам графа Виль-Кастеля, Фульд сказал Наполеону: «Совершенно необходимо, чтобы ваше величество освободилось от опеки Ротшильда, который правит, невзирая на вас». В-третьих, появление новых «универсальных» банков вроде «Креди мобилье», плода умственных усилий бывших помощников Джеймса братьев Перейра, угрожало главенству Ротшильдов не только во Франции, но и во всей Европе. И наконец, 1850-е гг. характеризовались международной нестабильностью: впервые после 1815 г. стал явью всегдашний страшный сон Ротшильдов о полномасштабных войнах между великими державами, сначала в Крыму (где Великобритания и Франция воевали с Россией из-за Турции), а затем в Италии (где Франция сражалась с Австрией из-за Италии).

Однако такой взгляд является обманчивым в двух отношениях. Из-за того что историки чрезмерно полагаются на такие предвзятые источники, как дневники графа Хюбнера, сменившего Аппоньи на посту австрийского посла, они склонны преувеличивать трудности, пережитые Джеймсом при Луи Наполеоне. Более того, дневники слишком франкоцентричны: трудности, которые испытывал Джеймс, не следует рассматривать изолированно в такое время, когда другие дома Ротшильдов процветали.

Два императора

То, что Хюбнер изобразил отношения Бетти с генералом Шангарнье как романтические, можно считать злым умыслом. На самом деле ее недавно обнаруженные письма к Альфонсу во время его поездки в Америку свидетельствуют о том, что первые впечатления Шарлотты о генерале были совсем не благоприятными. Он показался ей «худым, уродливым мужчиной среднего роста, в котором нет ничего военного, кроме усов. С первого взгляда он кажется старым и изнуренным». В январе 1849 г., когда Шангарнье ужинал у них, он «старался быть как можно занимательнее и очень желал угодить», но «в этом отношении… преуспел лишь отчасти. Я не нахожу в нем… открытости и преданности, за которые его, по слухам, так часто хвалят; наоборот, он произвел на меня впечатление человека скорее двуличного…». Ханна признавалась Дизраэли, что Шангарнье произвел на нее впечатление человека строгого и нетерпимого: как-то раз, когда его пригласили на ужин к Ротшильдам и предупредили, что там же будет один прославленный оперный певец, он отказался и «сделал выговор [Бетти] за то, что она пригласила за свой стол певца». На том этапе Бетти еще не отказалась от мысли помириться с Луи Наполеоном. В апреле она писала сыну, что дела у президента «идут хорошо. Каждый день он дает определенные доказательства его [веры во]… власть закона и порядка». Она была настолько убеждена в этом, что «наконец разбила лед и стала появляться в салонах президента. Мне трудно было бы и дальше избегать их, если я не хотела произвести впечатление политической упрямицы».

С другой стороны, не приходится сомневаться: Шангарнье говорил все, что нужно, желая успокоить женщину, которая резче остальных членов семьи высказывалась против революции. «Он, — одобрительно писала Бетти, — реакционер нужного сорта… Позавчера, в разговоре о символе третьей добродетели на наших флагах, он сказал мне: „Я так ненавижу братство, что, будь у меня брат, я бы называл его своим кузеном“». Вскоре она уверяла Альфонса: «Мой друг Шангарнье удержит безумцев в узде» — и добавляла, что семья «под защитой нашего достойного Шангарнье». «В нашем превосходном Шангарнье, — уверяла она в июне, — мы обрели верного друга, который прекрасно знаком с тем, что происходит… и даст нам знать [о беспорядках] немедленно. Не могу передать, насколько благороден этот человек, какое у него возвышенное сердце и какая преданная душа, насколько он открыт, этот бывший герой, в котором соединяются рыцарская отвага, целеустремленность и решимость… Такие качества не могут не привести к успеху». Если она говорила нечто подобное на публике, наверное, нет ничего удивительного в том, что Хюбнер усмотрел в их отношениях не только политическую, но и амурную сторону. Даже Ханна, тетка Бетти, сдержанно отмечала, что Шангарнье «весьма предан семье, придерживается высокого мнения о таланте и способностях Бетти, ценит отвагу и активность членов семьи во время революции и, похоже, заботится об их благосостоянии». Джеймс со своей стороны со смесью восхищения и смущения писал, что, хотя Шангарнье охотно передает ему щекотливые политические сведения (например, касающиеся политики Франции в так называемом «деле Пасифико»), он вовсе не стремился что-то выгадать на своих новостях: «Шангарнье никогда не был замешан [в спекуляции] и никогда не говорил мне, что хочет спекулировать. Более того, не сомневаюсь, если бы я предложил ему или его адъютанту нечто подобное, он больше не принимал бы меня и не принимал моих приглашений. Он единственный в своем роде; других таких я не знаю!» Бонапарт же, в отличие от Шангарнье, был весьма рад возможности спекулировать — но не с Джеймсом.

Весь 1850 г. Джеймс старался примирить двух человек, все больше сознавая преимущество Наполеона, что могло сулить ему неприятности. «Возможно, президент считает, что я поступил с ним несправедливо, — писал он в январе 1850 г., — поэтому он, судя по всему, не слишком высокого мнения обо мне, тем более что Фульд мне отнюдь не благоволит. Хвала Всевышнему, он мне не нужен».

Такие слова предполагают, что и Джеймс со своей стороны не доверял Фульду (дело усугублялось тем, что Фульд женился на не-еврейке). И все же не следует превратно понимать характер их соперничества — они часто виделись, причем относились друг к другу с уважением, пусть и скрепя сердце: Джеймс признавал, что иметь одного брата банкиром, а другого — министром финансов «совсем неглупо». Про себя же Джеймс считал, что попал в невыгодное положение и в бизнесе, и в политике. «К сожалению, — ворчал он, — я с досадой вижу, что дело у нас отнимают, и мы уже не те, что были прежде». Но неверно предполагать, что неудача с выпуском рентных бумаг в конце 1850 г. стала симптомом ослабления его финансового влияния. На самом деле Джеймс подготовил заявку, но не участвовал в аукционе из-за смерти четырехлетнего сына Ната, Майера Альберта, чьи похороны совпали с аукционом, проводимым министерством финансов. Хотя Джеймс был в трауре, он не мог не радоваться тому, что в его отсутствие аукцион, проводимый Фульдом, превратится в «фиаско»: «Теперь они поймут, что Ротшильда нельзя оттеснить в сторону, как хотел Фульд».

По правде говоря, Джеймса больше заботила дипломатия, нежели финансы. Он боялся, что переменчивая внешняя политика президента может привести Францию к трениям, если не к войне, с другими великими державами: Великобританией (из-за «дела Пасифико») или Пруссией (из-за Германии). В рассказе Ширака о том, как Джеймс пытался смягчить французскую политику в конце 1850 г. на встрече с Наполеоном и Шангарнье, есть зерно истины. «Полно фам, тафайте посмотрим, в чем там дело, в этой ссоре из-за Германии! — предлагал Джеймс. — Рати всего святого, тафайте притем к какому-нибудь соклашению, тафайте притем к соклашению!» Наполеон в ответ якобы просто повернулся к нему спиной. Джеймс в самом деле несколько раз виделся с Наполеоном в 1850 и 1851 гг.; но он никогда не утверждал, что ему удалось повлиять на политику президента. Наоборот, он ворчал, что президент «ничего так не любит, как играть в солдатиков»; он называл Луи Наполеона «ослом… который кончит тем, что настроит против себя весь мир». Особенно сильное дурное предчувствие Джеймс испытывал по поводу того, что Франция могла вмешаться в ссору Австрии и Пруссии, которая вспыхнула во второй половине 1850 г. Хотя он по-прежнему боялся, что в конце концов окажется «в руках красных», Джеймс не очень пожалел бы, если бы Луи Наполеона «прогнали, как Луи Филиппа» за его ошибки во внешней политике.

Все это объясняет, почему Джеймс все больше нервничал по мере приближения бонапартистского государственного переворота. Уже в октябре 1850 г. он начал переводить золото в Лондонский дом, объяснив племянникам, что «он скорее будет держать все его золото там, заработав 3 % на депозите, чем вложит его в рентные бумаги или будет держать в погребе, когда такой человек [как Наполеон] может отобрать его деньги за то, что он дружил с Шангарнье». Он уверял: «Я не боюсь, но стремлюсь проявить осторожность. С политической точки зрения это несчастная страна». В то же время Джеймс все откровеннее демонстрировал свои политические пристрастия: так, он сохранил дружбу с Шангарнье даже после того, как последнего отстранили от командования армией и национальной гвардией. В октябре 1851 г. Джеймс писал племянникам, что у «нашего генерала» есть «большие надежды». «Подозреваю, что до того, как они осуществятся, — встревоженно добавлял он, — Париж будет залит кровью. Я продал все мои рентные бумаги». Можно смело утверждать: Джеймс не зря боялся того, что его тоже могут арестовать вместе с Шангарнье и другими лидерами республиканцев, когда в ночь с 1 на 2 декабря произошел переворот. Что символично, он упал с лестницы и растянул ногу за неделю до «Операции Рубикон» (кодовое название переворота), поэтому, когда бонапартисты нанесли удар, он буквально лежал без движения. Ничего удивительного, что в его письмах в Лондон сразу после переворота нет ни слова о политике. Как объяснял сам Джеймс, у него есть основания опасаться, что его письма перехватывают. К счастью для историка, Бетти при встрече с Аппоньи оказалась не столь осторожной. Поэтому сейчас мы имеем довольно полное представление о ее тогдашнем настроении: «Она считает, что президенту удалось лишь прийти на помощь красным, что в политике он вынужден будет метаться из крайности в крайность и в конце концов станет орудием [их] демагогии. „Чтобы и дальше идти той дорогой, какую избрал президент, он обязан пугать нас демагогией [имея в виду крайне левую]; следовательно, он не может полностью уничтожить ее; поэтому я боюсь, что, вместо того, чтобы спасти общество, он, наоборот, погубит его, перейдя к личной власти“».

Однако Джеймс никогда не смешивал свои политические предпочтения и деловые интересы. За исключением того, что ему нравился Шангарнье, он не считал себя обязанным хранить верность республике и новое положение принял, по выражению Хюбнера, «с большим смирением». Перейра сделал обнадеживающий обзор текущего положения на импровизированном собрании банкиров на улице Лаффита. Присутствовавшие «не совсем обвиняли Луи Наполеона в том, что он решил покончить с [конституцией] до 1852 г.; последнее считалось более или менее неизбежным; все беспокоились только из-за того, что он ведет опасную игру. Сообщали, что арестованы несколько генералов; боялись, что это может привести к расколу в армии, что, как утверждали, станет концом Франции, кто бы ни стал победителем. Перейру забрасывали вопросами. Он описывал то, что видел: добродушие офицеров; воодушевление солдат, обилие войск на улицах, равнодушие тех, кто читал прокламации, безмятежность Парижа, несмотря на утренние сюрпризы. Великие финансисты слушали обнадеживающие новости с радостью».

Более того, вскоре стало очевидно, что, нанеся сокрушительный удар по левым республиканцам и объявив о своей поддержке экспансионистской кредитной политики, Наполеон готовил климат финансового оптимизма. Красноречивее всего об отношении к тогдашним событиям свидетельствует цена ренты. Накануне переворота трехпроцентные рентные бумаги котировались по 56, а пятипроцентные — по 90,5. Сразу после переворота цены выросли до 64 и 102,5 соответственно, а к концу 1852 г., в первую годовщину переворота, когда Наполеон объявил себя императором, трехпроцентные рентные бумаги котировались по 83; после перехода от республики к империи доходы от прироста капитала выросли почти на 50 % (см. ил. 2.1). О том же свидетельствуют цифры валовых инвестиций в железные дороги: после периода стагнации в 1848–1851 гг. в период до 1856 г. инвестиции возросли пятикратно. Джеймс в течение некоторого времени ощущал, что экономические и политические события не скоординированы; даже военные шрамы и внутренние опасения до переворота не оказались такими дестабилизирующими, как он сам предсказывал. «Если послушать политиков, — заметил он в 1850 г., — можно подумать, что все пропало; если послушать финансистов, они скажут, что все наоборот». Но начиная со 2 декабря политика и экономика снова развивались в унисон благодаря правительству, которое сознательно отождествляло состояние собственного здоровья с состоянием здоровья биржи.

Итак, бонапартистский режим был для Джеймса далеко не идеальным исходом; он скорее предпочел бы, чтобы Шангарнье подготовил почву для реставрации Орлеанского дома. Но, как только стало очевидно, что у Наполеона III нет намерений наказывать его лично, Джеймс решил, что с императором можно смириться. В октябре 1850 г. он показал себя провидцем, охарактеризовав свое положение так: «В конце концов у нас будет император, который кончит войной, ибо, если бы я так не боялся войны, я сам стал бы империалистом». После переворота он поспешил признать, что конкуренты обойдут его, если заподозрят в слишком тесных связях с аннулированной республикой. В то время как Бетти демонстрировала «деморализацию» по отношению к Наполеону, удалившись во внутреннюю ссылку в Ферьер, ее мужу (в очередной раз) пришлось идти в ногу со временем. «По-моему, Наполеон набирает силу, — писал он в Лондон всего через три недели после переворота, — несмотря на то что люди достойные не принимают его приглашений. Вы думаете, что нам тоже нужно держаться от него подальше?» Вопрос был риторическим. Даже женщины из семьи Ротшильд не могли продолжать свой общественный бойкот до бесконечности. В самом деле, еще до конца декабря их отношение постепенно сделалось более мягким. «Безмятежное настроение Ротшильдов, — язвительно писал Аппоньи после встречи с женой Ната Шарлоттой и Бетти, — вызвано огромными количествами денег, которые они сейчас наживают, из-за того, что все облигации и акции, которые имеются в их портфеле, резко растут в цене».

2.1. Еженедельная цена закрытия на французские 3 %- и 5 %-ные рентные бумаги, 1835–1857

С тех пор как Джеймс обосновался в Париже, у него на глазах сменилось уже пять режимов, если не больше. Судя по всему, ему все труднее было воспринимать подобные события со всей серьезностью. «Мои милые племянники, как вам нравится французская конституция по два су? Именно за такие деньги ее продают на улицах». Абсолютизм он считал «не очень хорошим; зато… теперь можно делать что хочешь, и все забыто». Уже в октябре 1852 г. Джеймс оживленно сообщал, что он «в прекрасных отношениях с императором и всеми остальными»; примечательно, что он писал эти строки за целых два месяца до того, как Наполеон в самом деле провозгласил себя императором. Письмо, кроме того, написано всего за несколько дней до знаменитой речи Наполеона в Бордо, в которой он заявил: L’Empire, c’est la paix («Империя — это мир»). Казалось, тем самым устраняются внезапные случаи нарушения бельгийского нейтралитета, а также трения с Пруссией из-за Рейнской области, которые доставляли много забот в предыдущие два года. Возможно, этим объясняется, почему другие великие державы признали Наполеона императором лишь после символических уверток.

Конечно, наладить отношения оказалось вовсе не так просто: в январе 1853 г. Джеймс по-прежнему испытывал трудности, когда желал увидеться с новым императором. Однако в его распоряжении имелись два пути к новому двору. Во-первых, он оставался австрийским генеральным консулом и часто надевал свой алый мундир, чтобы напомнить всем, кто забыл, о своем дипломатическом статусе. В августе 1852 г. ему удалось передать Наполеону успокаивающее письмо от нового австрийского императора Франца Иосифа; и хотя Хюбнер всячески старался подорвать стремление Джеймса представлять в Париже Вену, он никак не мог его сместить, пока банк Ротшильдов оставался австрийским. Второй путь заключался в том, что Джеймс стремился завоевать доверие Наполеона, взяв под свою защиту Евгению Монтихо, авантюристку полуиспанского-полушотландского происхождения, которую снобы-парижане считали просто очередной любовницей Наполеона. Наполеона познакомили с ней в 1850 г., и к концу 1852 г. он был без ума от нее. После того как пришлось расстаться с надеждой заключить дипломатический брак с принцессой Аделаидой Гогенлоэ (одной из племянниц королевы Виктории), Наполеон, к ужасу своих министров, внезапно решил жениться на Монтихо.

Однако это решение было еще тайной 12 января, когда Евгения приехала на бал в Тюильри. Ее вел под руку не кто иной, как Джеймс, который, как отметил Хюбнер, давно подпал «под власть чар молодой андалусийки, но теперь более, чем когда-либо, ибо он был одним из тех, кто верил в брак». Один из сыновей Джеймса — скорее всего, Альфонс — сопровождал мать Евгении. Когда партия вошла в Маршальский зал дворца, намереваясь поискать места для дам, жена министра иностранных дел Друина де Люи надменно сообщила Евгении, что места, о которых идет речь, оставлены для жен министров. Услышав это, Наполеон подошел к двум дамам и предложил им места на императорском возвышении. Два часа спустя император и Евгения скрылись в его кабинете, а позже вернулись рука об руку. Через три дня он сделал ей предложение; 22 января помолвку предали гласности; еще через неделю состоялась свадьба. «Предпочитаю жениться на молодой женщине, которую я люблю и уважаю», — заявил Наполеон. «Можно любить женщину, но не уважать ее, — заметила вскоре после того жена Ансельма Шарлотта, — но женятся только на женщинах, которых уважают и почитают». Этот комплимент — довольно вымученный, учитывая привычку Ротшильдов проводить различие между романтической любовью и браком, — был должным образом передан новобрачным.

Конечно, значение таких шагов не стоит преувеличивать; с другой стороны, современному читателю легко забыть, как серьезно в XIX в. относились к сложным придворным ритуалам, тем более при дворе непредсказуемого выскочки, который получил трон в результате государственного переворота, а свою законность подтвердил тщательно организованным плебисцитом.

«Креди мобилье»

Конечно, по-настоящему судьба Джеймса при Второй империи решалась не в Тюильри и не в Компьене (где охотился Наполеон III), а на бирже и в залах правления железнодорожных компаний. Именно там в эпоху Второй империи разворачивалась одна из величайших корпоративных битв XIX в.: борьба до победного конца между Ротшильдами и «Креди мобилье». Отчасти из-за того, что «Креди мобилье» был основан почти одновременно с провозглашением Второй империи (дата основания банка — 20 ноября 1852 г.;

дата провозглашения Второй империи — 2 декабря), значение нового банка часто толкуется превратно. Так, многие авторы считают учреждение нового банка в первую очередь политическим вызовом монополии Ротшильдов в сфере государственных финансов Франции — своего рода ответом Наполеона III на призыв Фульда «освободиться» от опеки Ротшильдов. Вторая ошибка связана с тем, что «Креди мобилье» представлял революционно новый вид банка в противоположность «старым» частным банкам, олицетворением которых служил банкирский дом Ротшильдов.

На самом деле в идее создания банка на основе акционерного капитала, собранного по открытой подписке, не было ничего фундаментально нового. Начиная с 1826 г. акционерные банки получили законный статус в Великобритании, и такие банки, как «Национальный провинциальный» (National Provincial) и «Лондонский и Вестминстерский банк» (London & Westminster Bank), основанные в 1833 г., успели продемонстрировать все возможности банков нового типа задолго до того, как к банковской деятельности обратились братья Перейра; к тому времени, как был основан «Креди мобилье», в Англии и Уэльсе существовало около 100 акционерных банков; их число вдвое превысило число частных банков со штаб-квартирами в Лондоне. Неверно и утверждать, что британские акционерные банки воздерживались от промышленных займов (хотя они старались не заниматься долгосрочными инвестициями, в этих банках часто предлагались кредиты по текущим счетам с овердрафтом; кроме того, акционерные банки учитывали векселя, которые по сути оказывались долгосрочными). Что же касается «Креди мобилье», этот банк не занимался долгосрочными инвестициями в промышленность, при всем уважении к таким специалистам по экономической истории, как Александр Гершенкрон и Рондо Кэмерон, которые считают, что он способствовал индустриализации не только во Франции, но и во всей континентальной Европе. И в самой Франции у Перейров имелись предшественники. Самыми первыми из них (если не учитывать «Банк женераль» (Banque Générale) Джона Лоу можно считать «Торгово-промышленную общую кассу» (Caisse Générale du Commerce et de l’Industrie) Лаффита. Вопреки утверждениям Ландса, Ротшильды и владельцы других признанных парижских банков вовсе не были чрезмерно старомодными в своей реакции на вызов, брошенный «Креди мобилье», и они понимали пользу акционерных банков для долгосрочных инвестиций. Хотя их капитал, в отличие от капитала Перейров, был всецело их собственным, французские и австрийские Ротшильды пользовались им почти так же, как руководство «Креди мобилье» пользовалось деньгами своих облигационеров и вкладчиков — и в конце концов более успешно. Вот простой пример, которым обычно пренебрегают: «Креди мобилье» был даже не больше, чем банк Ротшильдов! Его первоначальный капитал составлял 20 (позже 60) млн франков; для сравнения, в 1852 г. капитал банка «Братья де Ротшильд» составлял 88 млн франков с лишним. Капитал же всех домов Ротшильдов составлял не менее 230 млн франков. Из первоначального капитала «Креди мобилье» сами Перейры отчитывались всего за 29 %.

На самом деле не столько то, что они делали, сколько то, как они это делали, убеждало современников, а позже и историков, в том, что существовала глубинная разница между банком Ротшильдов и «Креди мобилье». (Только человек, не знакомый с Парижем, может объединять «Ротшильда, Фульда и Перейр» [так!], как это делал Бисмарк.) Перейры продолжали прибегать к старой сен-симоновской риторике о коллективных выгодах промышленных инвестиций, хотя спекулировали рентными бумагами и железнодорожными акциями, а прибыль прикарманивали сами. Ротшильды, наоборот, не скрывали, что они спекулируют и получают прибыль, а к своим вкладам на нужды более широких общин, к которым они принадлежали, относились как к благотворительности, которую они отделяли от сферы своих операций. В 1850 г., когда Кастеллане познакомился с Энтони, он был потрясен жалобой последнего на то, что «в Лондоне деньги [можно сделать] на всем, на хлопке так же, как на рентных бумагах, сколько хочется, но здесь [в Париже] едва ли можно спекулировать чем-то еще, кроме ренты». Последователи Сен-Симона говорили не так: они стремились пустить в оборот деньги всей Франции в погоне за утопией с паровым двигателем. Такую разницу в подходах сразу уловил биржевой брокер Фейдо, который писал об этом в своих мемуарах. В отличие от Перейров, считал он, Джеймс был «просто солидным, умным и проницательным „торговцем капиталом“»: «Одна лишь задача максимизации дохода от его колоссального состояния занимала его круглые сутки. Каждая ликвидация в конце месяца превращалась в битву, которую он вел ради безопасности своего дома, положения своего имени, подтверждения своей власти. Он был в курсе всех самых мельчайших новостей — политических, финансовых, коммерческих и промышленных — со всех уголков земного шара; он как мог старался выгадать на этом, вполне инстинктивно, не упуская ни одной возможности для того, чтобы получить прибыль, пусть даже и самую малую».

Как мы видели, вести дела с таким человеком, как Джеймс, было неблагодарной задачей для мелкой рыбешки вроде Фейдо. Однако достаточно было лишь зайти в помещение «Креди мобилье», чтобы столкнуться там «с самым разительным контрастом с Домом Ротшильдов. У Перейров можно было не бояться грубых слов и вспышек гнева. Кисловато-вежливые люди, изъязвленные ненавистью, всегда сосредоточенные… жесткие, как металлические прутья, не способные к гибкости мышления, полные самовосхищения… их всегда можно было застать в кругу друзей, и все навостряли уши в надежде выяснить, какой курс берут патроны, над какими акциями они работают, покупают они или продают. Служащие „Креди мобилье“ поджидали гостей на лестнице и подробно расспрашивали, есть ли у вас распоряжения. Все хотели разбогатеть — и разбогатеть любой ценой; поэтому каждый старался работать в том же направлении, что и его хозяева».

Очевидно, Джеймса очень занимал такой контраст, и в одном случае он, с язвительностью, которая в эпоху Второй империи стала его «фирменным знаком», поручил Фейдо заняться спекуляцией от его имени. Фейдо должен был купить тысячу акций «Креди мобилье». Эту операцию Джеймс повторил не менее пяти раз, поразив своего брокера тем, что полностью расплатился за акции при ликвидации. Когда Фейдо выразил недоверие, Джеймс изобразил удивление: «Что фы имеете ф фиту, мой юный друг? <…> Я фофсе не смеюсь над фами. Слушайте: я вполне уферен в гениальности господ Перейра. Они величайшие финансисты на земле. Я человек семейный, и я рад флошить часть моего маленького состояния в их дела. Жалею я только об одном, что не могу доверить фесь сфой капитал таким умным людям».

Современники — особенно финансист Жюль Исаак Мирес после того, как впал в ересь, — иногда приписывали такую разницу в подходах разному культурному фону двух семей. «Евреи севера», выросшие в суровой и запретительной атмосфере Германии, по мнению Миреса, «холодны» и «методичны» в своей эгоистичной погоне за богатством и равнодушны к интересам государства; в то время как «евреи Средиземноморья» не только обладают «более благородными» «латинскими» инстинктами; им повезло жить во Франции, где к евреям относились более терпимо. Именно поэтому они привыкли вести дела в более альтруистичном, гражданственном ключе. Другие рассматривали разницу в чисто политических терминах: Ротшильды олицетворяли «аристократию денег» и «финансовый феодализм», в то время как их соперники выступали за «финансовую демократию и экономический 1789 год».

На самом деле конкуренция между Ротшильдами и «Креди мобилье» коренилась главным образом в области железнодорожных концессий. Республика была неудачным временем для энтузиастов железных дорог, чтобы не сказать большего. Политики погрязли в бесконечных дискуссиях о том, какую концессию и кому предоставить, а на это время инвестиции и строительство прекратились; учетные ставки были высоки, настроение на бирже подавленное, предприниматели держались настороже, понимая, что рабочие вот-вот могут взбунтоваться. Сдвинулось с места лишь строительство одной крупной линии (западная ветка из Версаля в Рен). Одним из самых первых последствий переворота Луи Бонапарта стало то, что с таким положением было покончено. В день захвата власти была предоставлена концессия на строительство линии от Лиона к Средиземному морю; через два дня за ней последовала концессия на ветку Париж— Лион. Ее предоставили консорциуму, в который входили и парижские, и лондонские Ротшильды. Заново обсудили условия предоставления концессии на строительство Северной железной дороги на условиях, которые были однозначно благоприятными для компании. Империя стала золотым дном для предпринимателей-железнодорожников: в 1852–1857 гг. всего предоставили не менее 25 концессий, а до 1870 г. к ним добавилось еще 30.

Во всем этом видную роль играл незаконнорожденный сводный брат Наполеона, герцог де Морни, который усмотрел в новом режиме главным образом возможность обогатиться; он энергично высказывался в пользу слияния многих мелких железнодорожных компаний в несколько крупных. Джеймс наладил контакт с Морни в начале 1852 г.; взгляды герцога пришлись ему по душе. Что любопытно, судя по балансу Французского дома, составленному в то время, Джеймс держал акции различных железнодорожных компаний на сумму, превышавшую 20 млн франков (около 15 % суммарных активов). Стоимость этих акций взлетела до небес, когда инвесторы отреагировали на политику нового режима: Аппоньи подсчитал, что всего за неделю в апреле 1852 г. Джеймс заработал 1,5 млн франков, «не заплатив ни пенни». Учитывая огромный прирост капитала, достигнутый Парижским домом в 1850-х гг., эта цифра не выглядит невероятной. Стоит заметить, что из всех шести крупных французских железнодорожных линий Северная железная дорога, контролируемая Ротшильдами, эксплуатировалась наиболее интенсивно и оказалась самой рентабельной: хотя она составляла всего около 9 % от общей протяженности французских железных дорог, по ней осуществлялось 14 % грузовых и более 12 % всех пассажирских перевозок. Соотношение пассажирских и грузовых тарифов к затратам в 1850-х гг. составляло 2,7, а интенсивность движения за период 1850-х — 1860-х гг. более чем удвоилась.

Однако у Джеймса с Перейрами возникало все больше разногласий. Первые признаки раскола проявились в 1849 г., когда Перейры захотели собрать деньги на собственный проект дороги Париж — Лион — Авиньон, не обращаясь к Ротшильдам. В 1852 г. отношения еще больше ухудшились, хотя нелегко точно сказать, когда произошла решающая ссора. Важный шаг к разрыву был сделан, когда Джеймс решил войти в состав синдиката, финансировавшего строительство линии Париж — Лион; Джеймс купил около 12 % акций новой линии (в число других акционеров входили Бартолони, Хоттингер и Бэринг, и, хотя его нет в списках концессионеров, ведущую роль играл Талабо). Такое решение означало недвусмысленный отказ от конкурирующего проекта, который предложили Перейры. Многое становится понятным из серии писем, в которых Джеймс объясняет племянникам, почему он так поступил: «Что касается Лиона, было бы очень пагубно для „Компани дю нор“, если бы мы остались в стороне и линией занялись две другие компании, поэтому я сказал Хоттингеру, что мы возьмем такой же пакет акций, как и другие банкирские дома, а если Бэринг намерен объявить подписку в Лондоне, ее следует проводить совместно с вами. Короче говоря, я не хочу, чтобы при новом правительстве затевалась крупная операция без нашего участия… Если такая операция увенчается успехом без нас, люди скажут: „Ротшильды нам больше не нужны“. Так как мы можем взять столько, сколько хотим, лучше оставаться частью этого товарищества… Господа, которых это касается, весьма популярны у министров».

Сделанное вскользь замечание, в котором Джеймс обзывает одного из братьев Перейра «ослом», намекает на то, что их отношения с Джеймсом стремительно ухудшались.

И все же их партнерство продолжалось. Более того, Исааку Перейра поручили действовать в качестве представителя Джеймса в новом правлении компании «Париж — Лион», а его брат Эмиль продолжал играть ведущую роль, оставаясь председателем совета директоров Северной железной дороги. Он участвовал в повторных переговорах относительно концессии на строительство Северной железной дороги — условия еще одной крупной железнодорожной операции были оговорены в январе 1852 г. Компания собрала 40 млн франков, выпустив облигации на предъявителя, а на вырученные деньги приобрела контрольный пакет линии Булонь — Амьен и направила их на строительство новых веток (например, в Мобёж). В свою очередь, концессию продлили на 99 лет с возможностью для государства выкупить компанию в 1876 г. Раскол случился лишь ближе к концу года, когда Джеймс снова предложил свою поддержку Талабо.

Новой целью Талабо стало слияние новой железнодорожной линии Париж — Лион с южными ветками: Авиньон — Марсель, Марсель— Тулон и более мелкими ветками, ведущими в Гар и Эро. Планировалось создание крупной Средиземноморской компании примерно на тех условиях, которые первоначально задумали Перейры. Джеймс решил приобрести 2 тысячи акций в этом амбициозном, но в финансовом смысле сомнительном проекте, не привлекая Перейров. То, что в числе акционеров был и Морни, заставляет усомниться в упрощенном толковании произошедшего — якобы Перейры, в отличие от Ротшильдов, пользовались поддержкой нового режима. Последний удар был нанесен, когда Джеймс отказался предоставить такую же финансовую поддержку Южной компании братьев Перейра: хотя он и подписался на 3,3 млн франков и потому нельзя сказать, что он полностью пренебрег нуждами компании, Альфонсу выразили вотум недоверия, и он вынужден был подать в отставку. Следовательно, Перейры основали «Креди мобилье» в ответ на то, что их самих исключили из того, что представлялось им новой компанией Талабо и Ротшильда, которую поддерживал существующий строй в лице Морни.

Перейрам не пришлось долго искать образец, в соответствии с которым можно было основать свой альтернативный источник финансирования. Задолго до возникновения замысла «Креди мобилье» в стране уже успешно существовали два полугосударственных банка. Первым из них стал «Креди фонсье» («Земельный кредит», Crédit Foncier) Фульда, ипотечный банк, основанный при государственной поддержке в марте 1852 г. для обеспечения долгосрочных займов землевладельцам путем продажи ипотечных облигаций — крайне популярная форма капиталовложений в XIX в. К концу 1853 г. банк увеличил свой капитал до 60 млн франков и выпустил на 27 млн франков займов. Следует отметить, что Джеймс относился к «Креди фонсье» так же враждебно, как к «Креди мобилье», заявив в октябре 1853 г., что проценты, под которые банк ссужает деньги, слишком высоки, а облигации, которые эмитирует банк, считаются слишком подозрительными в сельских районах, чтобы банк исполнил намеченные цели. Вместо того чтобы поддерживать земельных собственников, «Креди фонсье» по сути финансирует строительство городской недвижимости и занимается операциями в основном спекулятивного характера: «С самого начала мы отчетливо видим такие проблемы, и именно по этой причине мы отказались принять участие в этой афере, хотя нам неоднократно делались предложения… „Креди фонсье“… участвует в рискованных операциях, и именно благодаря им до последнего времени получает прибыли… Его нельзя назвать серьезным предприятием».

Вторым новым учреждением стала инвестиционная компания «Фонд совместных действий» (Caisse des Actions réunies), основанная в 1850 г. Миресом, тогдашним редактором «Железнодорожного журнала», с капиталом в 5 млн франков. Хотя Мирес преобразовал «Фонд совместных действий» в более претенциозный «Общий железнодорожный фонд» только в 1853 г., он впоследствии утверждал, что именно его учреждение подсказало Бенуа Фульду мысль о гораздо более крупном предприятии: «Я сказал себе: если Мирес в одиночку оказался способен создать такой фонд, то компания, состоящая из более влиятельных людей, тем более способна создать сильную финансовую организацию, которая могла бы одновременно финансировать крупные операции и промышленные предприятия. По возвращении [из Бадена] я стал искать подходящих людей для участия в моем проекте и не нашел никого более подходящего, чем… Э. и И. Перейра… Так родился „Креди мобилье“».

Согласно еще одной версии событий, идею «Креди мобилье», как бы мы сказали сегодня, продавил министр внутренних дел Персиньи, которому пришлось преодолеть несгибаемое сопротивление Ашиля Фульда, — хотя, возможно, так Фульды пытались снять с себя ответственность после того, как «Креди мобилье» обанкротился. На самом деле Фульды и Перейры были равноправными партнерами, разделившими мажоритарный пакет акций.

Что же нового было в «Креди мобилье»? Банк Франции не разрешил новому учреждению называться «банком», хотя именно таким был первоначальный замысел братьев Перейра. По сути «Креди мобилье» был инвестиционным трестом, основанным группой во главе с Перейрами, с капиталом в 20 (позже 60) млн франков. Первостепенной задачей нового учреждения было привлечь сбережения мелких вкладчиков в железные дороги, притом что многие из них уже обожглись в 1840-е гг., когда возникавшие как грибы после дождя железнодорожные компании выпускали множество сомнительных акций. «Креди мобилье» все упростил: он предлагал вкладчикам стандартизованные облигации различного срока действия, а их деньги вкладывал в те акции и ценные бумаги, которые казались надежными его директорам. Короче говоря, «Креди мобилье» выступал посредником между рынком облигаций и рынком акций, он представлял собой депозитный банк, который эмитировал облигации, а не депозитные сертификаты, не подлежащие передаче. Последние изменения в уставе банка, опубликованные 20 ноября, стали результатом компромисса между более осторожными членами кабинета министров и Перейрами: текущие счета и деньги, полученные от продажи краткосрочных облигаций, не должны были более чем в два раза превышать оплаченную часть акционерного капитала, что вдвое превышало уровень, которого требовало министерство финансов; суммы, вырученные за долгосрочные облигации, не должны были превышать 600 млн франков, то есть в 10 раз больше, чем капитал банка.

Обычно в «Креди мобилье» видят прямую угрозу монополии банка «Братья де Ротшильд». В самом деле, скоро между двумя банками началась ожесточенная конкурентная борьба. Кроме того, Джеймса раздражали социальные претензии его бывших подчиненных — особенно когда они купили поместье д’Арменвильер на 8200 акрах земли рядом с Ферьером, виноградник Палмер рядом с Шато-Мутон и даже дом, соседний с домом Ната на улице Фобур-Сент-Оноре! Джеймс не скрывал и своих опасений в связи с новым банком. Как он писал Наполеону III 15 ноября, этот банк будет одновременно крайне мощным и крайне подверженным кризисам. Его доводы были не такими противоречивыми, как позже уверял Персиньи.

Первым доводом Джеймса было классическое возражение банкира-консерватора против акционерных компаний: он утверждал, что «неизвестные», «безымянные» и «безответственные» директора могут злоупотреблять своим положением и деньгами других людей. Джеймс пошел дальше, предсказав, что новый банк, в силу своего положения, создаст «устрашающее господство коммерции и промышленности». «Благодаря одному лишь объему своих инвестиций», предупреждал он, директора компании «будут писать законы на рынке, причем такие законы, которые окажутся за пределами контроля и за пределами конкуренции… и сосредоточат в своих руках большую часть национального богатства… Это будет бедствием… Когда банк заработает в полную силу, он станет сильнее самого правительства». В то же время, считал Джеймс, сама его сила покоится на фундаменте из песка — вот что делает катастрофу неминуемой. Всякий раз, как банк будет предлагать инвесторам облигации с фиксированной выплатой процентов, его собственные инвестиции в акции окажутся «неустойчивыми, сомнительными, неопределенными». Во время кризиса банк приведет экономику страны «к краю пропасти». Воспринимая как данность, что новый банк будет поддерживать недостаточный резерв, Джеймс предсказывал: если банк столкнется с трудностями, правительству придется выбирать между «общим банкротством» или приостановкой обмена валюты на золото. Его преувеличенные опасения призваны были устрашить Луи Наполеона; однако, как мы увидим, они не были совсем безосновательными.

Уже сам факт, что Джеймс выступил против «Креди мобилье», не следует понимать так, что деятельность нового банка была направлена против него. Возможно, Перейры были искренними, предлагая Джеймсу долю в их новом предприятии; его отказ не доказывает их враждебных чувств по отношению к нему. Не следует придавать слишком большого значения и тому, что устав банка был опубликован в «Монитер универсель», пока Джеймса не было в Париже. То, что в числе акционеров «Креди мобилье» некоторые ближайшие помощники Ротшильдов в Италии и Германии — Торлонья, Оппенгейм и Гейне, — также противоречит мысли о противодействии Ротшильдам: этим людям было что терять, если бы они навлекли на себя гнев Джеймса.

По правде говоря, «Креди мобилье», явно претендующий на то, чтобы стать финансовым «центром», действующим в интересах государства, представлял гораздо больше угрозы для Банка Франции, чем для Ротшильдов. Как утверждал Перейра в 1854 г., новое учреждение было создано «из необходимости ввести в обращение нового агента, новые деньги, основанные на общественном доверии, которые приносят собственные ежедневные проценты». В его словах прослеживается явный намек на то, что он видел свои облигации в роли квазиденег. Самое главное, как угадали самые сообразительные тогдашние комментаторы, создание «Креди мобилье» стало ответом на жесткую политику Банка Франции после революции 1848 г., особенно в части предоставления займов: до 1852 г. Банк Франции отказывался ссужать деньги под акции железнодорожных компаний, а под рентные бумаги предоставлял ссуды под относительно высокий процент — 6 %. Поскольку доходность рентных бумаг к ноябрю 1852 г. снизилась до 3,6 %, приход «Креди мобилье» становится более понятным, как и противодействие Джеймса: в 1852 г. банк «Братья де Ротшильд» держал акций Банка Франции на сумму в 1 млн 131 тысяча 078 франков, цена которых понизилась после выхода на рынок «Креди мобилье». Именно тогда зародился союз Ротшильдов с Банком Франции, который дойдет до своего логического завершения в 1855 г., когда в состав правления Банка Франции войдет Альфонс.

«Креди мобилье» начал с огромным успехом. Пакеты в 500 его акций, которые при открытии стоили 1100 франков, через четыре дня достигли 1600. В лучший момент в марте 1856 г. они торговались по 1882 франка. Первоначальные акционеры получили большие доходы от прироста капитала; трудно поверить, что Джеймс не завидовал таким прибылям. Дивиденды также выглядели солидно: с 13 % в 1853 г. они подскочили до 40 % через два года (что подразумевало прибыль в 4 и 10 %). Казалось бы, такие результаты опровергают пророчества Джеймса, который предрекал «Креди мобилье» катастрофу. Не стали они и результатом мошенничества при учете. Тот период можно считать золотым веком французского железнодорожного строительства: в 1851–1856 гг. валовые капиталовложения выросли пятикратно; в 1850-е гг. было проложено вдвое больше путей, чем в 1840-е гг. Более того, соотношение грузовых и пассажирских перевозок к эксплуатационным расходам находилось на своем пике.

Смыслом «Креди мобилье» было позволить Перейрам получить долю на растущем рынке, в чем они и преуспели.

Впрочем, не следует преувеличивать масштаб успеха «Креди мобилье». Правда, на те средства, которые им удалось собрать с помощью «Креди мобилье», Перейры сумели приобрести пакеты акций в значительной части железнодорожных компаний, и они оказывали преобладающее влияние на Юг (Бордо — Сет), линию Париж — Лион через Бурбонскую линию и Запад (в которых сливались линии Париж — Руан, Руан — Гавр, Дьеп — Фекан и Версаль — Рен). Но Ротшильды по-прежнему контролировали Северную железную дорогу и обладали самым большим индивидуальным пакетом акций в компании Париж — Лион, которая позже слилась с Гран-Сентрал, образовав в 1857 г. линию Париж — Лион — Средиземное море, не говоря уже о более мелких пакетах в Южной компании и линии Арденны-и-Уаза. Перейры получили 8 мест в правлениях различных французских железнодорожных компаний; у Ротшильдов их было 14. Кроме того, на рынок вышли многочисленные новые игроки, среди которых в первую очередь следует отметить самого Морни (который в 1853 г. основал компанию Гран-Сентрал). Не все новички были союзниками Перейров. Линии фронта были не такими отчетливыми, как часто утверждают: так, Шарль Лаффит был партнером Перейров на Юге, но у него имелся солидный пакет акций Северной железной дороги. Герцог де Галлиера принадлежит к числу основателей «Креди мобилье», но одновременно входил в правление Северной железной дороги. Хотя Перейры преобладали в компаниях, которые, слившись, образовали Восточную железную дорогу, в 1854 г. облигации компании на сумму в 2,5 млн ф. ст. разместил банк «Н. М. Ротшильд и сыновья» в Лондоне.

Ясно одно: позднейшие утверждения Миреса, что к 1855 г. Джеймс якобы «отрекся» перед лицом конкуренции со стороны «нового банка», несостоятельны. Более того, именно «Креди мобилье» рисковал чрезмерным распылением средств. Конечно, слова Джеймса о том, что его капитал «незначителен», следует считать преувеличением, но есть повод утверждать, что капитала «Креди мобилье» было недостаточно для аппетитов Перейров. Уже в 1853 г., в попытке увеличить средства в своем распоряжении, компания хотела разместить на 120 млн франков облигаций, но правительство воспользовалось своим правом вето. Когда Перейры повторили попытку в 1855 г., правительство снова расстроило их планы. В результате «Креди мобилье» все больше приходилось полагаться на 60–100 млн франков обыкновенных депозитов, главным образом полученных от связанных с ним компаний, например железнодорожных. Возможно, именно из-за таких стесненных условий отмечалось расхождение между намерениями основателей «Креди мобилье» и их реальной инвестиционной стратегией. На самом деле портфель банка отличался сравнительно высоким оборотом, а общие активы колебались между всего 50 млн франков в 1854 г. и 266 млн франков годом спустя.

Если бы Перейры ограничили свою деятельность Францией, едва ли стала бы возможной знаменитая «война» между ними и Ротшильдами; все свелось бы к отдельным мелким стычкам. Однако Францией Перейры не ограничились. Особую опасность, как казалось Джеймсу, представляло распространение деятельности «Креди мобилье» за пределы Франции, в результате чего новый банк стал бы поистине всеевропейским явлением. 2 апреля 1853 г. великий герцог Гессен-Дармштадтский даровал лицензию кельнским банкирам Абрахаму Оппенгейму и Густаву Мевиссену из «Шаффхаузеншер банкферайн» (Schaffhausenscher Bankverein) на открытие учетного банка и банка-эмитента. Они назвали новый банк «Дармштадтский торгово-промышленный банк» (Darmstädter Bank für Handel und Industrie) и, при намеченном капитале в 25 млн гульденов (около 54 млн франков) и с уставом в стиле братьев Перейра, очевидно, собирались сделать его немецким «Креди мобилье». Ротшильдам был брошен вызов, можно сказать, в их родовом гнезде: Дармштадт находится меньше чем в двадцати милях от юга Франкфурта, и единственная причина, почему Оппенгейм и Мевиссен решили основать там новый банк, — то, что власти и Франкфурта, и Кельна отказались выдать им лицензию. Четверо из девяти управляющих, в том числе старый конкурент Ротшильдов Мориц Бетман, были уроженцами Франкфурта.

Но еще бо́льшую тревогу вызывало участие Перейров и Фульдов в новом проекте. Как мы видели, одним из первых акционеров «Креди мобилье» стал сам Абрахам Оппенгейм (он приобрел 500 акций), и он послал в Париж своего брата Симона, чтобы привлечь интерес французов. Договор, заключенный им, был щедрым: из первоначальных 40 тысяч акций управляющие-основатели оставляли себе 4 тысячи; еще 4 тысячи выпускались Бетманом во Франкфурте, 10 тысяч были проданы по номиналу акционерам «Креди мобилье», а оставшиеся акции находились в совместном владении Оппенгейма, Мевиссена, Фульда и «Креди мобилье». Только таким способом удалось обеспечить успех нового предприятия. Если бы не покупка французами акций, в мае, когда они были предложены широкой публике, цена, скорее всего, упала бы ниже номинала (слабость, которую, естественно, объясняли махинациями Ротшильдов). Целью таких покупок было обеспечить «Креди мобилье» мажоритарный пакет акций. Вскоре пошли разговоры об открытии похожих учреждений в других странах. Уже в июле 1853 г. Джеймс счел себя обязанным предостеречь пьемонтского банкира Болмиду об открытии «Креди мобилье» в Турине. Он предупреждал, что «неблагоприятные перспективы» такого банка перевесят его «позитивные преимущества». Первая попытка братьев Перейра основать испанский «Кредито мобилиаро» также относится к 1853 г., а чуть позже появилась и мысль о бельгийском «Креди мобилье». В 1854 г. даже Австрия не выглядела неуязвимой от проникновения Перейров. Их действия порождали опасения, что «Креди мобилье» может стать многонациональной компанией, бросив вызов до тех пор уникальному положению Ротшильдов в европейских финансах.

Однако, повторяю, происходящее не следует чересчур упрощать. В 1850-х гг. не одни только братья Перейра поняли, какие возможности заключает в себе акционерное банковское дело. У них нашлись подражатели и в Лондоне (там появились, например, «Креди фонсье» и «Мобилье оф Ингленд», «Интернэшнл лэнд компани» и «Интернэшнл файнэншл сесайети»), хотя особого успеха они не добились. Только в 1855 и 1856 гг. еще 13 таких банков было основано в государствах Германии, в том числе «Дисконтогезельшафт» Давида Ганземана, «Берлинер хандельсгезельшафт», «Ферайнсбанк» и «Норддойче банк» (последние два находились в Гамбурге). Не следует игнорировать и таких же энергичных новичков, которые были сторонниками более традиционной структуры частных и торговых банков, так как они во многом представляли более серьезную угрозу для господства Ротшильдов. В Лондоне главенствующему положению банкирских домов «Братья Бэринг» и «Н. М. Ротшильд» (особенно на рынке переводных векселей) угрожали рост таких уже существующих торговых банков, как банк Шрёдеров, а также «Фрюлинг и Гошен», а также приход на рынок новых компаний, особенно «К. Й. Хамбро и сын» (1839), «Оверенд, Герни» и «Кляйнворт и Коэн» (1855). И во Франкфурте банк «М. А. Ротшильд и сыновья» столкнулся с новыми конкурентами в лице «Эрлангера и сыновей», основанного выкрестом Лёбом Мозесом Эрлангером, а также банков Якоба С. Х. Штерна, Лазарда Спейера-Эллисена, Морица Б. Гольдшмидта (1851) и братьев Сульцбах (1856). В Париже набирала силу компания «Братья Лазард», основанная в 1854 г.

Помимо бума начала 1850-х гг., главной причиной для возникновения новых банков стала революция в средствах сообщения, начатая с приходом телеграфа. Хотя телеграф изобрели еще в XVIII в., а успешная демонстрация его применения прошла в 1830-е гг., телеграф получил реальное влияние на международные финансы лишь после 1848 г. В 1850 г. телеграфные линии ввели в коммерческую эксплуатацию в Соединенных Штатах, Англии, Пруссии, Франции и Бельгии; но настоящим водоразделом стал подводный кабель Дувр— Кале, проложенный в 1851 г. Еще до прокладки кабеля Юлиус Рёйтер[35] писал в Нью-Корт: «Если вы примете наши услуги по передаче берлинского и венского обменных курсов, мы обязуемся не передавать эти сведения никаким другим лондонским банкам; более того, мы обязуемся возместить вам убытки, если какая-либо телеграмма не придет в установленный срок». Однако любая такая монополистическая договоренность давно утратила силу в континентальной Европе и недолго продержалась в Лондоне.

Возможно, именно этим объясняется странно враждебное отношение Джеймса к новшеству, которое, как казалось, он должен был приветствовать. На протяжении 1850-х гг. он неоднократно жаловался, что «телеграф губит нам все дело». Дело в том, что с помощью телеграфа гораздо легче было делать то, что Ротшильдам так изобретательно удавалось раньше, а именно регулировать финансовую деятельность между филиалами, расположенными далеко друг от друга. Многие конкуренты Ротшильдов теперь стремились следовать их примеру с помощью «проволоки»: к 1860-м гг. такие франкфуртские семьи, как Шпейеры, Штерны и Эрлангеры, учредили филиалы в Лондоне и Париже, а Шпейеры также и в Нью-Йорке. «Похоже, — жаловался Джеймс в апреле 1851 г., — что вчера множество немецких мошенников продали [французские] железнодорожные акции в Лондоне с помощью телеграфа… С тех пор как телеграф стал доступен, люди работают гораздо больше. Каждый день в 12 они посылают депешу, даже по незначительным операциям, и в тот же день еще до закрытия биржи уже получают [прибыль]». Когда-то Ротшильды значительно опережали конкурентов благодаря непревзойденной системе курьеров и почтовых голубей; но теперь «новости может получать кто угодно». Джеймс понимал, что у них нет другого выхода и придется «делать то же самое», и все же изобретение телеграфа казалось ему «позором». Даже когда он уезжал в летний отпуск на воды, и там не было отдыха от дел: «Приходится слишком много думать, даже принимая ванны, что нехорошо». Его жалобы в 1870-е гг. повторял его сын: хотя у Ротшильдов не оставалось другого выхода, кроме использования новой техники, они всегда жалели, что с помощью телеграфа важные финансовые новости стали доступны всем, и по-прежнему писали друг другу письма в привычной для себя манере вплоть до Первой мировой войны.

Золотая лихорадка

Конечно, значение таких жалоб не следует преувеличивать. В действительности, хотя Ротшильды сталкивались в Европе с растущей конкуренцией, они по-прежнему играли в собственной лиге, будучи подлинно всемирной компанией. Более того, ряд крупнейших операций в 1850-е гг. они совершили на тех континентах, куда телеграф еще не дотянулся. До 1866 г. не было телеграфной связи Европы с Северной Америкой и Индией; до 1869 г. — с Латинской Америкой; а с Австралией телеграфная связь появилась лишь в 1873 г. В этих регионах по-прежнему хорошо зарекомендовала себя традиционная система Ротшильдов, состоящая из полуавтономных агентов, которые писали регулярно, но не ежедневно. Конечно, и европейские агенты продолжали делать свое дело: Вайсвайлер и Бауэр в Мадриде; Сэмьюэл Ламберт, сменивший своего тестя Рихтенбергера в Брюсселе; к ним присоединялись новобранцы вроде Ораса Ландау, который служил в Константинополе, а затем в Италии. Но их роль сборщиков сведений была уже не столь важна, как раньше, хотя, конечно, конфиденциальная политическая информация по-прежнему пользовалась большим спросом. Такую информацию можно было приобрести, только если агент обладал достаточно большими связями. Однако в тот период большую стратегическую роль приобретали более отдаленные агенты.

Кризис 1848 г. показал, как трудно вести дела через Атлантику, особенно когда агент занимал такое независимое положение в Нью-Йорке. Джеймс послал туда Альфонса в октябре того же года отчасти с целью заменить Белмонта представителем семьи Ротшильд. Письма Бетти к сыну показывают, насколько серьезным было такое намерение. Она советовала Альфонсу потерпеть до тех пор, пока он не наберется достаточно опыта в американских делах, но потом «…ты сможешь говорить на языке больших мальчиков; вначале почтительно, но, если вежливость не поможет, с силой и достоинством, какие подходят тебе по статусу и по праву и которые поставят его на место. Если и после этого м-р Б. захочет важничать, а тебя попросит смириться, что ж, ты будешь в том положении, когда сможешь принять вызов и указать этому господину на дверь…».

Очевидно, ситуация обострилась весной 1849 г. «Положение с Белмонтом больше нельзя терпеть», — писала Бетти 24 марта. Он «не заслуживает… даже тени доверия без потери прибыли и достоинства… Вопрос заключается в следующем: не станет ли полезным для будущего нашей семьи основание Нью-Йоркского дома, дома, который будет носить нашу фамилию… Людям вдумчивым будущее Америки видится столь грандиозным, что я… неизменно горжусь… приятно, что ты, мой сын, будешь тем, кто заложит основы Дома, который составит честь нашей фамилии… Тебя ждет карьерный взлет, и ты… за один шаг окажешься во главе большого Дома».

Как она писала сыну в мае, она хочет, чтобы он «обосновался в Америке для всего… и превратил глупость и жадность агента в великое будущее… Поэтому повторяю: оставайся в Новом Свете; если произойдет самое худшее, если Старый Свет падет, чего Господь не допустит, Новый Свет станет для нас новой родиной».

Этот замысел обсуждался и после возвращения ее сына в Европу (видимо, временного) в 1849 г. «Альфонс… твердо решил вернуться, — сообщал Лайонел, повидавшись с кузеном в Вильдбаде. — Мы говорили в общем об американских делах, но это все. И дядя Джеймс, и Альфонс много думают о том, сколько денег можно заработать в Америке, и желают продолжать там дела, так что он во всяком случае вернется». Сам Альфонс говорил о том, чтобы «перевести тамошние дела на более удобную основу», когда он вернется в Америку, и Кастеллане не сомневался, что вскоре Альфонс снова оставит Париж, «чтобы основать Нью-Йоркский дом». Даже в самом Нью-Йорке «повсюду знали, что барон Альфонс вернется в Штаты».

Однако этого не произошло; данное упущение, вероятно, стало единственной величайшей стратегической ошибкой Ротшильдов. Нелегко объяснить, почему так случилось. Судя по письмам Бетти, одной из причин послужило то, что Альфонс не смог отказаться от удобств парижской жизни ради менее утонченной жизни в Нью-Йорке. Мать долго убеждала сына; она рисовала ему будущее в розовом свете, намекая на то, что после первых двух лет повседневную жизнь предполагаемого нового дома можно будет поручить «временному агенту до того времени, как кто-то из семьи или, позже, твои братья захотят время от времени приезжать туда на несколько месяцев… Как только дом будет основан, ты можешь сразу же вернуться к нам, милый сын, в то же время присматривая за человеком, который заменит тебя…». Да и лондонские партнеры были не в восторге от этой затеи, хотя они продолжали подозревать, что Белмонт «спекулирует нашими деньгами». По мнению Бетти, Лайонел и его братья «относились к проекту неопределенно». Они «беспокоились, что Париж все меньше в этом участвует, и предпочли бы видеть там агента. Но этим агентом может стать лишь Давидсон, который много работает в их интересах».

Наверное, самым убедительным объяснением все же будет то, что Белмонту наконец удалось убедить Джеймса в своей незаменимости. К тому времени он прочно утвердился в США, и его общественное положение и политическое влияние росли почти так же стремительно, как и его личное состояние. В 1849 г. Белмонт объявил о своей помолвке с Кэролайн Перри, дочерью коммодора Военно-морских сил США Мэтью Гэлбрайта Перри и, как подчеркивал Белмонт, выходцем из «одной из наших лучших семей». Через четыре года, при неожиданной смене ролей, Белмонт сам приехал в Европу — в роли американского посла в Гааге. Наверное, эти признаки мирского успеха (на достижение которого у молодого, получившего французское образование Ротшильда ушло бы много времени) и убедили Джеймса оставить Белмонта на прежнем месте. Даже Бетти признавала, что Белмонт «создал для себя прочное и независимое положение: он знает вдоль и поперек все ресурсы страны; он держит в руках ключ от всего механизма в мире коммерции». «Склоняюсь ко мнению, — нехотя признавал ее муж в 1858 г., — что нам следует оставить управление американскими делами всецело в руках Белмонта, поскольку мы можем полностью доверять ему, и он так досконально разбирается в тамошних делах… если мы так поступим, нам больше не придется мириться с бесконечными жалобами и вопросами, принимать или нет векселя того или другого банка».

Только за 7 лет до того Джеймс с горечью жаловался, что Белмонт не дает ему «посмотреть книги» нью-йоркского агентства.

Конечно, Белмонт всего лишь управлял делами на Восточном побережье; главным образом, они сводились к выпуску облигаций для таких северо-восточных штатов, как Нью-Йорк, Пенсильвания и Огайо, а также крупных железнодорожных компаний, например «Иллинойс сентрал». Однако в 1850-е гг. стремительно развивалось и Западное побережье, куда после известия о том, что в Калифорнии нашли золото, из Мексики срочно командировали Бенджамина Давидсона, вооруженного общим кредитом в 40 тысяч долларов. И снова Ротшильды испытывали дурные предчувствия из-за необходимости поручить свои интересы одному лицу на таком отдаленном рынке, «где цивилизация в упадке… и где дела приходится вести на свой страх и риск»; поэтому к Давидсону в Сан-Франциско решено было послать клерка из Франкфуртского дома по фамилии Мэй. Джеймс одобрял кандидатуру Мэя: он писал, что Мэй «славный малый… умный, к тому же он франкфуртский еврей. Таким людям я всегда очень доверяю». Но вскоре он испытал разочарование. Всего год спустя разгорелся скандал, когда выяснилось, что Мэй и Давидсон решили потратить от 26 до 50 тысяч долларов на новый дом. Брат Давидсона поспешил на его защиту, указав, что калифорнийское агентство всего за два года принесло прибыль в 37 762 ф. ст.; что, учитывая высокую стоимость жизни в Сан-Франциско, такие текущие расходы вполне оправданны и что до приобретения нового дома Давидсон жил «как свинья в свинарнике, в хижине, построенной над землянкой, которую он покидал для того, чтобы подышать воздухом и поесть, и всякий раз дрожал от страха, боясь, что случится пожар и, вернувшись, он обнаружит, что его жилище сгорело дотла».

Как и в других случаях таких же разногласий с агентами, в тот раз гроза миновала и Давидсон и Мэй остались на своем месте. Через десять лет оба еще были там; более того, теперь Мэй просил разрешения вернуться домой — в письме, которое проливает свет на отношения Ротшильдов со своими американскими агентами: «Я не молодею… мне минуло 36 лет, и настало время решить, продолжать ли одинокую жизнь и проводить остаток дней вдали от родных, или вернуться и обзавестись семьей. Здесь не та страна, где мужчина, особенно европеец, пусть даже у него весьма низкие требования к цивилизации и обществу, способен оставаться много лет; все это еще терпимо, пока человек молод, но в зрелом возрасте появляются другие мысли. Пожалуйста, не думайте… будто я решил удалиться от дел из-за того… что скопил в этой стране большое богатство… правда, с вашей стороны было очень любезно предоставить мне место, вашу доброту я никогда не забуду и буду благодарен вам всю жизнь, это стало для меня большим преимуществом, но… ваши интересы из-за этого ни в малейшей степени не пострадают, и… здесь всегда в первую очередь заботились о деле и ценили его превыше всего».

Ближе к концу 1850-х гг. решено было послать еще одного Давидсона, Натаниэля, в Мексику, чтобы он занял там место Бенджамина. Мексика, несмотря на политическую нестабильность, по-прежнему считалась весьма перспективной: можно было не только предоставлять займы хронически неплатежеспособному государству, но и вкладывать средства в ртутные и угольные месторождения и чугунолитейное производство. Значение Мексики возросло в 1860–1861 гг., когда эта страна стала целью французских имперских амбиций. Тем временем Шарфенберг оставался на Кубе. Политическое значение острова также возросло, когда американское правительство решило купить его у Испании (к этому замыслу приложил руку Белмонт, но он потерпел неудачу из-за политической оппозиции в США).

Наконец, следует упомянуть еще об одной традиционной области интереса Ротшильдов в Америке: Бразилии. В 1820-е гг. Бразилию называли «любимым коньком» Натана, но в течение двух десятилетий дела между Лондоном и Рио велись в ограниченном масштабе, отчасти из-за того, что постоянно меняющиеся правительства не обращались за помощью на лондонский рынок капитала. Ситуация изменилась в 1851 г., с началом войны с Аргентиной и Уругваем. Военные расходы вынудили Бразилию на следующий год разместить заем на 1,04 млн ф. ст. с помощью банка «Н. М. Ротшильд». Стремительный рост железнодорожной сети в стране также порождал новые финансовые потребности. За займом 1851 г. быстро последовали еще два государственных займа на нужды железных дорог 1858 г. (на 1,8 млн ф. ст. на строительство ветки «Баия и Сан-Франциско» и на 1,5 млн ф. ст.); далее последовал заем на 2 млн ф. ст. на нужды железнодорожной компании «Сан-Паулу» (1859) и еще один государственный заем на сумму около 1,4 млн ф. ст. Валютный кризис 1860 г. и резкое падение цен на бразильские облигации вызвали необходимость в реструктуризации прежних долгов. Новый заем 1863 г. на 3,8 млн ф. ст. использовался главным образом для конвертации предыдущих долгов, оставшихся с 1820-х и 1840-х гг. Однако война с Парагваем, начавшаяся в 1865 г., вновь прискорбно сказалась на состоянии бразильских финансов. Лишь после долгих переговоров с бразильским министром Морьерой Лайонел согласился разместить новый заем в размере около 7 млн ф. ст. Ближе к концу войны, в 1869–1870 гг., пошли разговоры еще об одном займе. Они стали началом исключительно моногамных финансовых отношений между правительством Бразилии и Лондонским домом, который в период 1852–1914 гг. эмитировал бразильских облигаций на сумму не менее 142 млн ф. ст.

Бразилия и Соединенные Штаты были районами деятельности Ротшильдов на протяжении десятилетий; по сравнению с ними Азия оставалась для них во многом терра инкогнита. Но и там Ротшильды начали экспансию в 1850-е гг. После «опиумных войн» 1839–1842 гг. (названных так из-за того, что их предлогом послужил запрет Китая на ввоз опиума из Индии, управлявшейся Великобританией) Великобритания аннексировала Гонконг и еще пять китайских «договорных портов», открытых для европейских торговых судов. Это ускорило процесс, по которому китайский чай и шелк обменивались на западное серебро и индийский опиум, и создало привлекательные новые возможности для британского бизнеса (одновременно подрывая власть таких китайских купцов, как У Пинчжэнь, которого один историк назвал «Ротшильдом Востока»). К 1853 г. Лондонский дом поддерживал регулярную переписку с торговой компанией «Крэмптонс, Хэнбери и Ко» со штаб-квартирой в Шанхае, которой они регулярно посылали партии серебра из Мексики и Европы. Серебро, очевидно, заботило их больше всего, хотя банк интересовался также индийским опиумом, часть которого проникала на запад, в Константинополь. В конце 1850-х гг. Лондонский дом вел регулярную переписку с компанией из Калькутты «Шене, Килберн и Ко». Таким образом, в Нью-Корте узнавали подробности таких тамошних кризисов, как, например, китайские восстания 1850-х гг. и восстание сипаев в Индии в 1857 г., в то время как предыдущие беспорядки проходили незамеченными. Впервые банк Ротшильдов начал принимать участие в коммерции Британской империи, в той области, какую он прежде оставлял другим. Таким образом, будет простительным преувеличением сказать, что «вся вселенная платила дань [Ротшильду]; он имел свои отделения в Китае, в Индии, даже в самых нецивилизованных странах». В этом заключалась большая разница между Ротшильдами и европоцентричными Перейрами.

Мощный поток серебра на Восток, который был характерной чертой мировой экономики середины XIX в., объясняет, почему открытие золота в Калифорнии и Австралии в 1840-е гг. вызвало такое волнение. Влияние этих открытий трудно переоценить. В 1846 г. во всем мире производили около 1,4 млн тройских унций золота, причем более половины его поступало из России. К 1855 г. общее производство выросло до 6,4 млн унций, и около половины прироста обеспечивали Северная Америка и Австралия. Как указывалось выше, Ротшильды стремились принять участие в калифорнийской «золотой лихорадке», послав Бенджамина Давидсона на север из Мексики. Интересовались они и австралийскими месторождениями. Как только в 1851 г. в Новом Южном Уэльсе и Виктории было обнаружено золото, Ротшильдов призывали «открыть там полномочное отделение вашего банкирского дома, который… заложит основы для самого большого и богатого учреждения в обоих полушариях». Этому совету не последовали буквально: как и в случае Шанхая или Калькутты, вначале сочли достаточным положиться на отдельную фирму-корреспондента в Мельбурне, хотя в данном случае фирму возглавляли Якоб Монтефиоре и его сын Лесли. Впрочем, родственные связи не гарантировали компетентности. Как будто подтверждая освященную временем неприязнь Майера Амшеля к зятьям, компания «Монтефиоре и Ко» обанкротилась в 1855 г., оставшись должна Лондонскому дому значительную сумму, и пришлось срочно высылать на место Джеффри Каллена, агента Ротшильдов, который поспешил «тушить пожар».

Каллены работали на банк «Н. М. Ротшильд» со времен Ватерлоо, поэтому Джеффри Каллен неплохо представлял себе, что хотели его работодатели: еще до того, как он распутал дела Монтефиоре, он просил дать ему задания, связанные с ртутью и другими товарами повышенного спроса в колонии (в первую очередь он называл спиртное: пиво, виски или портвейн). «Если вы поручите мне такое задание, — писал он, сам того не зная, что невольно повторяет слова Натана, когда тот был молодым торговцем сукнами, — можете не сомневаться: я не пожалею сил, чтобы вести дела к вашему полному удовлетворению». В сентябре он просил «кредит на 5 или 10 тысяч ф. ст. с каждым почтовым судном» и, чтобы он мог лично посещать золотые месторождения, помощь «хорошего финансиста, поскольку здесь нет таких во всей колонии, даже главы правительства ужасно невежественны в своем деле, и меня неоднократно приглашали… в казначейство, чтобы я объяснил там какой-нибудь незначительный вопрос в денежных делах».

Если Каллен находился на периферии зарождающейся золотой и серебряной империи Ротшильдов, то в ее центре находились различные аффинажные предприятия и монетные дворы, которые семья приобретала в тот период. Джеймс уже в 1827 г. открыл в Париже аффинажный завод, переведя его в новое здание на набережной Вальми и учредив в 1838 г. коммандитное общество под управлением Мишеля Бенуа Пуаза. Примерно тогда же, в 1843 г., он учредил совместную компанию с Дириксом, главой Парижского монетного двора. Их отношения продлились до 1860 г. Открытия новых месторождений золота вели к огромному увеличению деятельности и на аффинажном заводе, и на монетном дворе. Выражаясь словами Джеймса, произошла «революция на денежном рынке». Таким образом, в 1849 г., когда Лайонел решил, что Лондонский дом примет участие в аффинаже золота, он следовал примеру своего дяди.

Во времена Натана в Лондоне было четыре частных предприятия по обработке драгоценных металлов: «Браун и Уингроув», «Джонсон и Стоукс», «Персиваль Нортон Джонсон» и «Кокс и Мерл» — в дополнение к собственному цеху аффинажа при Королевском монетном дворе. Из них львиную долю аффинажа по заказам Английского Банка выполняла компания «Браун и Уингроув». Однако открытие золота в Калифорнии и Австралии значительно увеличивало объем поступавшего в Английский Банк золота: в 1852 г. закупки золота достигли пика в 15,3 млн ф. ст., и свыше 2/3 этого количества поступало в виде слитков — гораздо больше, чем способна была переработать компания «Браун и Уингроув». Именно для заполнения этого пробела Лайонел и предложил взять в аренду цех аффинажа Королевского монетного двора, где под руководством управляющего Мэтисона с 1829 г. очищали золото серной кислотой. Начиная с сентября 1849 г. Лайонел «неоднократно» говорил своим политическим союзникам Дж. Эйбелу Смиту и лорду Джону Расселу о необходимости «изменения в методах очистки». Королевская комиссия, созданная для надзора за деятельностью монетного двора, одобрила его рекомендации. «Надеюсь, — говорил братьям Лайонел, — что министрам хватит смелости произвести изменения и что мы сумеем принять в них участие… это будет крупная операция». Как заметил Нат, «при таком большом притоке золота из Калифорнии и Мексики это более необходимо чем когда бы то ни было».

Вполне понятно, что Мэтисон пытался противостоять такой «приватизации», но тщетно. Кроме того, к счастью для Ротшильдов, Персиваль Нортон Джонсон не прислушался к своему новому партнеру Джорджу Мэтти, который призывал его участвовать в торгах. В январе 1852 г. Энтони получил права аренды на цех аффинажа, и в декабре Лайонел официально попросил управляющего Английским Банком Томаса Хэнки (еще одного политического союзника) «позволения напрямую поставлять Английскому Банку мои золотые и серебряные слитки, очищенные и выплавленные под мою ответственность». В первый год в цеху обработали свыше 300 тысяч унций австралийского и 450 тысяч унций калифорнийского золота. Признаком его значимости послужило то, что Гладстон, самый верный сторонник бульонизма, нанес туда визит в 1862 г., сразу после «экспедиции» в Английский Банк. Как доказал Фландро, введенный Ротшильдами контроль аффинажа и чеканки по обе стороны Ла-Манша позволил им управлять уникальной «системой» арбитража, когда Лондонский дом покупал американское или австралийское золото на счет Французского дома и переправлял его через лондонских золотых брокеров в Париж. Парижский дом тем временем покупал серебро для Нью-Корта, а оттуда серебро через Лондон или Саутгемптон переправлялось на Восток. Система не только приносила прибыль; к концу 1850-х гг. она стала неотъемлемой частью международной биметаллической денежной системы.

Государственные финансы и Крымская война

На протяжении десятилетий Ротшильды относились к крупным европейским войнам как к величайшему из зол для их собственного финансового положения — они считали, что войны даже хуже, чем революции. В марте 1854 г. началась война. Невероятно, но истоки Крымской войны можно обнаружить в споре между католическими и православными монахами из-за так называемых «святых мест» в Иерусалиме. На самом деле обострился старый вопрос о том, сколько власти следует применить России в увядающей Османской империи, особенно в дунайских княжествах Молдавии и Валахии и на Черном море. На сей раз, в отличие от 1840 г., Франция и Великобритания объединились; первая — чтобы разрушить Священный союз, вторая — с единственной целью «задать трепку» царю, — по мнению либеральной общественности, он ее заслуживал за участие в подавлении венгерской революции в 1849 г. Царь, который за пять лет до того выступал арбитром в Центральной Европе, обнаружил, что остальные члены Священного союза его бросили: Австрия заигрывала с западными державами и только что не вступила в войну, Пруссия демонстрировала политическое бессилие и как союзница оказалась бесполезной. Пьемонт присоединился к антироссийской коалиции, считая, что любая война ослабит позиции Австрии в Италии.

Если вспомнить, как быстро русские уступили требованиям этой коалиции, можно лишь гадать, почему Крымская война так затянулась. Первые серьезные военные действия начались летом 1853 г., когда Николай I приказал ввести войска в Дунайские княжества, а британский и французский военные флоты вошли в Дарданеллы. В октябре, когда начались стычки между Россией и Турцией, русские в конце концов отказались от притязаний на то, чтобы считаться единственными защитниками христиан в Османской империи. Поэтому Франции и Великобритании пришлось воевать за княжества и Черное море. Но в июне 1854 г. Николай I пообещал австрийцам, что выведет войска из Молдавии и Валахии; после этого война могла вестись только за Черное море. Следовательно, французские и британские войска высадились в Крыму только с целью пересмотреть договор 1841 г. о статусе проливов «в интересах равновесия сил в Европе», с практической целью захвата Севастополя. Уже в ноябре 1854 г. правительство России согласилось пересмотреть вопрос о проливах (снова из страха того, что в войну вступит Австрия), но из-за того, что Франция и Великобритания не могли решить, что это означало в действительности, война затянулась. Попытки прийти к договору после смерти Николая I в марте 1855 г. провалились. Вместо этого русские опрометчиво решили противостоять любым ограничениям своей военной силы на Черном море, принуждая западные державы закончить войну. Севастополь пал 8 сентября; французы предложили новые цели войны… Наконец, кризис удалось преодолеть на Парижском конгрессе (февраль — апрель 1856 г.). Черное море объявлялось нейтральным; Россия теряла часть Бессарабии (современная Молдова), а Франция и Великобритания совместно гарантировали будущую независимость Турции. На практике эти условия соблюдались лишь до тех пор, пока Россия приходила в себя после поражения — то есть около 20 лет. Крымская война со всей остротой продемонстрировала административные недостатки царизма. Самым весомым достижением победителей оказалось создание Румынии путем слияния в 1859 г. Дунайских княжеств — надо сказать, что к такому результату победители вовсе не стремились.

Истинные причины и значение Крымской войны не особенно затрагивали Ротшильдов. Да и почему они должны были их затрагивать? Спор между католическими и православными монахами о христианских святынях не интересовал строителей Иерусалимской еврейской больницы. Не были Ротшильды и акционерами железнодорожных компаний в Дунайских княжествах. Что же касается международного статуса Черного моря, Лондонский дом уже принял сознательное решение не участвовать в вывозе зерна из Одессы по чисто экономическим причинам. Однако большое значение имело то, что война — любая война — между великими державами оказывала разрушительное воздействие на международные финансовые рынки. Так и произошло, как видно из таблицы 2 а.

Таблица 2 а

Воздействие Крымской войны на финансы

Примечание. Для Великобритании и Франции приведены еженедельные заключительные цены по лондонским котировкам; для Австрии и Пруссии приведены цены конца года по франкфуртским котировкам.

Источники: Spectator; «Heyn, Private Banking and industrialization». P. 358–372.

Дипломаты-очевидцы докладывали, что Ротшильды выглядят встревоженными, что вполне понятно. Их санкт-петербургский корреспондент в июне 1853 г. успокаивал их, что войны не будет, и они ему поверили. 27 сентября, когда министр иностранных дел Великобритании Кларендон виделся с Лайонелом — вскоре после того, как стало известно о приказе адмиралу Дандасу войти в проливы, — он сказал, что «не припомнит такого дня» в Сити. В январе 1854 г., когда флоты западных стран наконец вошли в Черное море, Хюбнер нашел Джеймса «совершенно деморализованным». Такое же впечатление создавал и Амшель. В феврале 1854 г., узнав об отзыве посла России в Париже, Бисмарк «задумался, кого можно больше всего напугать в связи с этим. Мой взгляд упал на [Амшеля] Ротшильда. Он побелел как мел, когда я дал ему прочесть новость. Его первыми словами были: „Если бы я только знал об этом сегодня утром!“ — а вторыми: „Не сделаете ли завтра со мной маленькое дельце?“ Я дружелюбно поблагодарил его, отказался от предложения и оставил его в возбужденных раздумьях». Джон Брайт, один из самых шумных противников войны в Лондоне, 31 марта услышал мрачное замечание Лайонела о том, что «страна, у которой долг на 800 миллиардов фунтов, должна хорошенько подумать, прежде чем ввязываться еще в одну войну».

Однако Крымская война совсем не ослабила положения Ротшильдов, как раз наоборот: она решительно восстановила господство домов Ротшильдов в области государственных финансов. Более того, стало ясно, что Ротшильды в течение многих лет преувеличивали финансовые опасности войны. На самом деле войны — особенно короткие войны того сорта, который характеризовал период с 1854 до 1871 г., — создавали финансовые возможности, которыми особенно успешно пользовались Ротшильды, благодаря их четкой многонациональной структуре. Военные расходы выросли даже у тех стран, которые не принимали непосредственного участия в военных действиях, превысив уровень доходов от налогообложения (см. табл. 2 б). Поэтому война вынудила все заинтересованные стороны — даже бережливую Великобританию — обратиться на рынок облигаций. И тут традиционного господства Ротшильдов не мог оспорить никто, как ни старались их конкуренты, включая «Креди мобилье».

Конечно, им облегчило жизнь то, что старым соперникам Бэрингам не повезло быть банкирами проигравшей стороны. В 1850 г. Ротшильды сочли за неудачу то, что правительство России разместило новый заем на 5,5 млн ф. ст. в банке Бэрингов. Подписка на заем прошла со значительным превышением; облигации торговались с 2 %-ной премией, а Джошуа Бейтс и Томас Бэринг получили комиссию в размере 105 тысяч ф. ст.[36] Но через два года, после ухудшения дипломатических отношений с Россией, Бэринги оказались в уязвимом положении. Палмерстон громил Бэрингов в палате общин, называя их «агентами царя»; кроме того, Бэрингов повсеместно (хотя и ошибочно) считали участниками российского военного займа 1854 года[37].

Таблица 2 б

Рост государственных расходов, 1852–1855 (национальные валюты), млн

Источник: Mitchell, European historical statistics. P. 734 f.

Возможно, именно этим объясняется почти монополия Ротшильдов над военными финансами Великобритании. Будучи канцлером казначейства (министром финансов), Гладстон с характерной для него суровостью обличал «систему сбора средств, необходимых для войны, с помощью займов», на том основании, что такая система «практиковала массовый систематический обман людей». Британия по-прежнему была обременена значительным долгом, оставшимся после Наполеоновских войн: по словам Лайонела, государственный долг накануне войны приближался к 782 млн ф. ст., и, хотя по отношению к валовому национальному продукту долговое бремя неуклонно сокращалось (с 250 % в 1820 г. до примерно 115 % в 1854 г.), политики того времени об этом не подозревали. Поэтому Гладстон предлагал финансировать войну путем увеличения подоходного налога — сначала с 7 до 10 пенсов за фунт и, наконец, до 14 пенсов — и некоторых налогов на потребление. Однако таких мер оказалось недостаточно. К тому времени, как Гладстон ушел в отставку с поста министра финансов (его сменил сэр Джордж Льюис), правительство в 1854 г. столкнулось с дефицитом в 6,2 млн ф. ст. (его покрыли продажей казначейских векселей). В следующем году дефицит вырос еще в 4 раза. Льюис ввел новые налоги, что позволило пополнить казну на 5,5 млн ф. ст., и все же в 1855 г. сохранялся дефицит в размере 22,7 млн ф. ст. У правительства не оставалось иного выхода, кроме обращения к Сити; поскольку Бэринги попали в немилость, это означало только одно: Нью-Корт.

В 1855 г. Лондонский дом разместил весь заем стоимостью в 16 млн ф. ст. В феврале следующего года — к тому времени война, разумеется, уже закончилась — он получил единственное предложение еще на один заем в 5 млн ф. ст.; а в мае Лондонский дом выпустил последний транш в 5 млн ф. ст. В обоих займах 1855 г. Лайонел сначала предложил немного меньше того минимума, который установил канцлер казначейства, но позже, не колеблясь, согласился на условия правительства. Трудно сказать, насколько большое значение имели такие торги; Лайонелу удалось выговорить лишь немного выше, чем текущий рыночный спрос на консоли, поэтому о том, что банк получил неоправданную прибыль, не могло быть и речи. Лайонел, возможно, стремился не столько к прибыли, сколько к возможности показать себя настоящим патриотом, имея в виду свои планы пройти в парламент. С другой стороны, займы 1856 г. разошлись с большим превышением подписки (почти в 6 раз больше в феврале и в 8 раз — в мае). Палмерстон увидел в этом признак уверенности Сити в правительстве; возможно, займы также доказывали, что канцлер казначейства после победы проявил чрезмерную щедрость.

Во Франции возрождение влияния Ротшильдов на государственные финансы на самом деле началось еще до войны. 14 марта 1852 г. Наполеон III объявил о конверсии. В его намерения входило урезать стоимость обслуживания долга, сократив выплату процентов по большой части государственного долга с 5 до 4,5 %[38]. У инвесторов было 20 дней, чтобы выбрать, согласиться ли на новые условия (4,5 %) или обменять свои пятипроцентные облигации на наличные. Такой шаг правительства можно считать оправданным в макроэкономическом смысле как часть плана понижения процентной ставки и оживления деловой активности. Однако, столкнувшись с внезапным проседанием цены пятипроцентных облигаций (с 103 до 99 всего за десять дней) и боясь, что неожиданно большое число держателей облигаций захочет избавиться от своих ценных бумаг вместо того, чтобы обменивать их на новые, министр финансов Жан Бино вынужден был обратиться к банкирам. Самую большую долю в последующей операции поддержки взяли на себя не Перейры, а банки Хоттингера и «Братья де Ротшильд». Банки скупали пятипроцентные рентные бумаги, добившись того, что их цена снова поднялась выше номинала; Банк Франции способствовал скупке, продлив процесс дисконтирования против ренты. Маневр достиг цели, и большинство рантье обменяли свои «старые» бумаги на новые.

Через два года, когда Франция и Великобритания предъявили России ультиматум, требуя вывести войска из Дунайских княжеств, Джеймс, естественно, ожидал, что французское казначейство снова призовет его на помощь. 4 марта 1854 г. он сказал брату принца Альберта Эрнсту II, герцогу Саксен-Кобург-Готы, «что для войны с Россией в распоряжении есть любая сумма; он сразу же предоставит столько миллионов, сколько пожелают». Однако к тому времени в игру включился «Креди мобилье», и когда через три дня правительство объявило о намерении занять 250 млн франков, состязание между Ротшильдами и «Креди мобилье» казалось неизбежным. Позже Мирес утверждал, что кредит понадобился для того, чтобы убедить Бино и Наполеона III продавать облигации напрямую по открытой подписке; возможно, так оно и было. Однако он преувеличивал, уверяя, что этот и последовавший за ним военный заем 1855 г. на 500 млн франков «освободили французское правительство от тирании, несовместимой с достоинством династии, рожденной при всеобщем согласии». Дело в том, что к апрелю 1855 г., когда понадобилось еще 750 млн франков, новый министр финансов Пьер Мань вынужден был сообщить Наполеону, что внутренний рынок приближается к точке насыщения. В результате значительная доля займа 1855 г. была выпущена в Лондоне, и Наполеон предпочел прибегнуть к помощи традиционного тамошнего банка для французского правительства. Хотя «Креди мобилье» эмитировал значительную часть облигаций, Ротшильды снова оказались главными: в то время как Парижский дом разместил их на сумму около 60 млн франков, Лондонский дом получил подписки на общую сумму в 208,5 млн.

Роль Ротшильдов в помощи Банку Франции во время послевоенного денежного кризиса — частично ставшего последствием краткосрочных займов во время войны — еще раз подчеркнула доминирующее влияние Джеймса. В письме от апреля 1856 г. Джеймс не скрывал злорадства, описывая трудности режима: «Император крайне недоволен: он понял, что рождение принца и заключение мира не повысили общественного доверия; наоборот, поговаривают, что он вынужден был заключить мир из-за нехватки денег». В самом деле, денежный рынок настолько оскудел, что, если бы Джеймсу в то время нужно было поехать по делам в Брюссель, его заподозрили бы в том, что он увозит с собой все свои капиталы. Не в последний раз Джеймс тонко подтрунивал над финансовой зависимостью режима от него.

Другой противоборствующей стороной, которой Ротшильды ссужали деньги, была Турция. И здесь они столкнулись с конкуренцией, что вполне понятно: до тех пор Ротшильды еще не установили серьезных финансовых отношений с Портой (если не считать выплаты греческого долга). Первый турецкий военный заем 1854 г. получил «Гольдшмидт, Бишоффсхайм» (судя по всему, участие в займе принял также небольшой банк «Палмер, Маккиллоп и Дент», хотя Джеймс со свойственной ему подозрительностью намекал, что здесь не обошлось без «Креди мобилье»). Дело окончилось неудачей. Привлеченный описаниями турецких медных месторождений и, возможно, думая о Турции примерно так же, как Натан раньше думал об Испании, Джеймс решил захватить власть. В Орасе Ландау, которого послали в качестве агента Ротшильда в Константинополь незадолго до Крымской войны, он нашел способного переговорщика; в 1855 г., когда туркам понадобилось больше средств, Ротшильды немедленно предложили свои услуги.

В феврале 1855 г., в период временного затишья в военных действиях, Ландау начал искусно плести паутину, налаживая связи между султанским министром Фуадом-пашой и западными дипломатами. Он предложил новый заем, который на сей раз должны были гарантировать Франция и Великобритания. В то же время он, прибегнув к классической ротшильдовской тактике, удовлетворял насущные потребности правительства краткосрочными кредитами. В августе Ландау получил сообщение из Лондонского дома: партнеры договорились выделить Турции заем на 5 млн ф. ст. под англо-французские гарантии. Такой заем подразумевал более щедрые условия, чем были бы возможны в противном случае. Как только закончилась война, Альфонса отправили в Константинополь, чтобы он рассмотрел возможность открытия там отделения банка. Ротшильды снова столкнулись с конкуренцией со стороны мелкого английского банка (на сей раз банка Лэйардов). Однако в 1857 г. начался экономический кризис. Кроме того, Ротшильды поняли, что риски, сопряженные с турецкими финансами, выше, чем представлялось им вначале, что привело в последующие годы к отступлению из Константинополя[39]. Хотя Ландау по-прежнему соглашался на небольшие ссуды, мысль о том, что «национальный банк Турции [, возможно,] станет филиалом Дома Ротшильдов» (как писали в «Таймс» в 1857 г.), пришлось отложить в долгий ящик.

Австрия в годы Крымской войны не произвела ни единого выстрела. И все же ей тоже пришлось активно заниматься военными приготовлениями, пусть даже только для того, чтобы подкрепить более жесткое дипломатическое сообщение с Россией по вопросу о Дунайских княжествах. Из-за слабости финансовой и денежной системы Австрии после 1848–1849 гг. приготовления расшатали экономику примерно так же, как война расшатала экономику Франции (если не серьезнее). Как показывают таблицы 2 а и 2 б, война сильнее повлияла на австрийские государственные облигации («металлики»), чем на французские; а расходы Австрии, несмотря на политику невмешательства, лишь немного уступали французским. Таким был первый акт в «трагедии» финансовой слабости; этим во многом объясняются катастрофы, постигшие Австрию в десятилетие после 1857 г. Прошлые и настоящие военные расходы тяжким бременем легли на австрийский бюджет, причем расходы на оборону и обслуживание долга занимали 60–80 % от общей суммы. Хотя предпринимались попытки экономить, новые военные кризисы неизбежно сводили их на нет. Правительство повышало налоги и распродавало государственные активы. И все же приходилось занимать, чтобы свести концы с концами. Когда правительство брало краткосрочные ссуды в Национальном банке, обменный курс, отвязанный от серебра в 1848 г., полз вниз: в середине 1853 — середине 1854 г. гульден обрушился с 9 до 36 % ниже номинала. Когда правительство принимало решение о долгосрочных займах, приходилось выпускать государственные облигации, то есть обращаться к частным инвесторам. В 1848–1865 гг. общий фондированный государственный долг вырос с 1,1 до 2,5 млрд гульденов; среднегодовой прирост составлял около 80 млн, однако в середине 1850-х гг. наблюдались резкие скачки. Таким образом, постоянно убыточная фискальная и денежная политика ограничивала экономический рост; налоговая база переживала застой… Продолжалось движение вниз по спирали.

Можно ли было как-то исправить положение? В ноябре 1851 г. австрийский министр финансов Краусс написал Джеймсу письмо, «в котором много жаловался и требовал его совета, прося пролить хоть немного света на ситуацию». Когда Джеймс показал письмо Аппоньи, тот призвал Джеймса «не просто пролить немного света, а зажечь факел, как это умеете только вы, и попытаться избавить нас от всей нашей денежной макулатуры». Джеймс и его партнеры действительно попытались. Хотя после 1848 г. Ротшильды имели все основания закрыть Венский дом, Ансельм приступил к воссозданию того, что построил, а затем уничтожил его отец. Труд оказался неблагодарным, тем более что жена Ансельма наотрез отказывалась переезжать в Вену, город, который она очень не любила. Оставшись в одиночестве, Ансельм вначале решил пойти по следам отца: нанес визит вернувшемуся Меттерниху, публично сделал благотворительные взносы на дела, одобренные императором, — даже скрепя сердце поддержал австрийскую внешнюю политику. Но Ансельма преследовали воспоминания о падении его отца, и все его усилия, направленные на укрепление австрийских финансов, как кажется, разбивались о его же предчувствие неизбежного поражения. В декабре 1853 г., когда Ансельм навестил Меттерниха, настроение у него было безрадостным: «Финансовое положение Австрии, заявил он… неминуемо ведет к кризису, если мы не найдем верного способа его избежать… Ротшильд объявил, что он ожидал лучшего от герра Баумгартнера [сменившего Краусса на посту министра финансов], но Баумгартнер лишен чувства реальности и не способен справиться с возложенной на него задачей… На том этапе разговор был прерван визитом нунция. Ротшильд удалился; когда я провожал его до двери, он сказал мне: „Помяните мои слова, мы накануне кризиса; если не предпринять каких-нибудь мер, чтобы избежать его, кризис накроет нас еще до нового года!“»

И все же некоторые успехи, пусть и неявно, поддерживали традиционное влияние Ротшильдов в Вене. В 1852 г. Лондонский и Франкфуртский дома совместно по заказу Баумгартнера выпустили австрийские пятипроцентные облигации на сумму в 3,5 млн ф. ст. В апреле 1854 г., столкнувшись со спросом на валюту, правительство снова обратилось к Ансельму, которому удалось убедить остальные дома Ротшильдов участвовать в дальнейшем кредите в 34 млн гульденов, хотя почти половину предоставил Фульд.

Короче говоря, займами, прямо или косвенно ставшими результатом Крымской войны, во многом занимались Ротшильды. Общее представление можно получить из таблицы 2 в (в которой приведены лишь цифры для Лондонского дома).

Таблица 2 в

Основные выпуски облигаций банка «Н. М. Ротшильд и сыновья», 1850–1859

Источник: Ayer, Century of finance. P. 42–49.

Из всех великих держав самую незначительную роль во время Крымской войны играла Пруссия — до такой степени, что британская делегация на Парижском конгрессе потребовала исключить ее из мирных переговоров. И все же в тот период расходы Пруссии тоже стремительно росли: в целом в 1857 г. они оказались примерно на 45 % выше, чем за десять лет до того. Хотя у Пруссии имелись более надежные источники дохода, чем у Австрии, Пруссии также нужно было занимать деньги. И здесь Ротшильдам удалось восстановить свое финансовое влияние. Уже в 1851 г. Джеймс лично ездил в Берлин на переговоры с прусским министром финансов Бодельшвингом относительно новой эмиссии четырехпроцентных облигаций.

В начале 1850-х гг. отношения с Берлином испортились из-за усугубленной Бисмарком нелепой ссоры. Поводом служил давний депозит Германского союза («крепостные деньги»), который хранился во Франкфуртском доме. Бисмарк, представлявший в Германском союзе Пруссию, считал своим долгом по возможности затруднить жизнь своему австрийскому коллеге графу Туну. Предложение Туна, чтобы Германский союз занял у Амшеля 260 тысяч гульденов под залог «крепостных денег», чтобы заплатить за устаревший немецкий военно-морской флот, предоставило Бисмарку прекрасную возможность добиться своей цели. Сумма, о которой шла речь, была несущественной; по-настоящему вопрос заключался в том, может или нет восстановленный союз работать по-старому, под руководством Австрии. Как только Тун, в качестве председателя, добился одобрения первоначальной ссуды (в январе 1851 г.), Бисмарк объявил, что Пруссия считает это нецелевым использованием союзных средств (несмотря на то что средства со счета «крепостных денег» не были списаны). К своему ужасу, Амшель понял, что очутился под перекрестным огнем безапелляционных приказов со стороны представителей Австрии и Пруссии.

Тун угрожал перевести средства Германского союза в другой банк; Бисмарк заявил, что переведет счет прусской делегации в банк Бетмана. Несмотря на все попытки подольститься к Бисмарку и несмотря на недвусмысленный приказ заместителя Бисмарка Ветцеля не платить, Амшель решил, что он обязан подчиниться Туну, чьи приказы получили статус официальных. Представление о нетерпимом тоне, к которому прибегли обе стороны в последовавшем скандале, можно получить из письма Туна Шварценбергу от 12 января. Тун обличает Пруссию, которая «прибегла к такому отвратительному и достойному презрения приему, как призыв о помощи к еврею, обращенный против Союза. По-моему, их действия настолько обострили ситуацию, что всякое понимание и примирение более невозможны. Союз, естественно, не может смириться с таким положением дел, и, не согласись Ротшильд заплатить, я не сумел бы продлить обсуждение еще на сутки, даже если бы неизбежным результатом стала война».

«Признаю, — писал он самому Бисмарку, — что, пока я живу, мне стыдно будет подумать об этом. В тот вечер, когда советник Ветцель показал мне протест [направленный Ротшильду], я готов был плакать, как дитя, из-за позора для нашего общего отечества».

Бисмарк, однако, постарался ответить как можно лучше: «Не наша вина, если, как вы утверждаете, съезд забуксовал в грязи из-за споров с евреем; виноваты те, кто эксплуатировал деловые отношения съезда с евреем… способом, противоречащим конституции, чтобы отвлечь деньги, которые находились во владении еврея, от цели, на которую они были ассигнованы».

Что касается Амшеля, Бисмарк изобразил его в отчете прусскому министру-президенту графу фон Мантойфелю как «настолько желающего угодить австрийскому правительству любыми возможными способами… что он немедленно сообщает австрийскому делегату обо всех переводах, которые он получает для прусской делегации на съезде»: «В одном случае граф Тун… сообщил, что приказал Дому Ротшильдов произвести такой платеж до того, как я получил официальное подтверждение на этот счет. В связи с таким поведением представителей Дома Ротшильдов я счел необходимым игнорировать все приглашения от герра фон Ротшильда, проживающего здесь, и в целом дать ему понять, что его действия крайне неприятны для правительства Пруссии… Считаю в высшей степени желательным, чтобы деловые отношения, в которых прусская делегация до сего дня состояла с Домом Ротшильдов, были прерваны и чтобы все ее дела перевели в другой здешний банк».

На самом деле и Тун, и Бисмарк переигрывали. Тун получил выговор от Шварценберга за незаконное увольнение из федерального казначейства прусского чиновника, который также протестовал против займа, предложенного Ротшильдом. В то же время в Берлине и Бодельшвинг, и президент «Зеехандлунг» дали понять, что банк Бетмана не способен заменить Ротшильдов, которые не только держали крупные депозиты «Зеехандлунг», но и взяли на себя значительную долю прусского займа 1850 г.

Подобные доводы Бисмарк способен был понять: как ни нравилось ему подстрекать Туна, он всегда понимал важность экономического своекорыстия в политике. Через несколько месяцев после принятия резолюции по военно-морскому вопросу (было решено продать корабли) он совершенно изменил тон и встал на сторону Ротшильдов, когда поддержанные Австрией франкфуртские католики потребовали отменить законы 1848 и 1849 гг., даровавшие франкфуртским евреям все гражданские права[40]. Позже, когда Франкфуртский дом подал прошение о назначении его «придворным банком» при прусском дворе, Мантойфель склонен был его удовлетворить, потому что «таким образом Ротшильд до определенной степени отвлечется от своих пылких усилий по укреплению венской валюты и благосклонно отнесется к железнодорожному займу, который мы планируем сделать»; Бисмарк также высказывался за, с характерным для него цинизмом преуменьшая значение ссоры из-за военно-морского займа: «Ротшильдов никогда нельзя было по-настоящему обвинить в антипрусских настроениях; все произошедшее имеет отношение к разногласиям между нами и Австрией… они больше боялись Австрии, чем нас. Теперь, поскольку от Ротшильдов нельзя ожидать такой смелости, которая заставила бы iustum ac trenacem propositi virum [„мужа, который прав и твердо к цели идет“] противостоять такому ardorem civium prave iubentium [„рвению граждан, не на добро направленному“], какое выказал по тому случаю граф Тун, и поскольку другие члены семьи принесли извинения за барона Амшеля, которого они назвали стариком, мне кажется, что, ввиду тех услуг, какие способна оказать нам эта финансовая сила, их ошибку по данному поводу можно предать забвению».

Более того, Бисмарк даже предложил, чтобы Майера Карла наградили прусским орденом Красного орла 3-го класса — на том основании, что это отвлечет Ротшильдов от Австрии. Предложение вызвало дискуссию, типичную для центральноевропейской бюрократии: не будут ли Ротшильды покладистее, если подольше потянуть с наградой? Не следует ли изменить дизайн ордена, заменив традиционное распятие каким-то другим символом, более подходящим для еврея? Но главное заключалось в том, что Ротшильды были нужны Пруссии. Мантойфель одержал верх над Бодельшвингом, и Франкфуртский дом получил звание придворного банка, к большой досаде Бетмана, который оставался просто прусским консулом.

Такие меры возымели желаемое действие. Вскоре после того Майер Карл намекнул Бисмарку, что он «будет безмерно благодарен, если ему предоставят возможность разместить деньги под 3 1/2 процента». Весной 1854 г., когда велика была вероятность того, что и Пруссию втянут в войну, Мантойфель послал к Ротшильдам своего советника Нибура для переговоров о займе в 15 млн талеров. Правда, план потерпел неудачу, несмотря на длительные переговоры — сначала в Гейдельберге, когда к Майеру Карлу и Нибуру присоединились Джеймс и Нат, а потом в Ганновере в июне. Кроме того, Бодельшвингу удалось заблокировать предложение о том, чтобы проценты по всем существовавшим на тот момент прусским долгам выплачивались через Франкфуртский дом. Однако Майер Карл вернулся на поле боя в 1856 г., разместив 7 млн талеров нового прусского займа. Более того, теперь Бисмарк высказывался за то, чтобы доверить выплату процентов по прусским долгам Ротшильдам, в типичном для него практическом стиле: «Мы, конечно, понимаем, что у банка имеются свои причины для такого предложения, поскольку вряд ли он стремится взять на себя такие труды… из одной только преданности Пруссии. Однако то, что его выгода совпадает с нашей, не кажется мне поводом для того, чтобы мы упускали свою выгоду». Наконец, в 1860 г., после того, как Бодельшвинг вышел в отставку, просьбу Ротшильдов удовлетворили. Бисмарк защищал интересы Ротшильдов и другими способами. Когда Майера Карла наградили орденом Красного орла 3-го, а затем и 2-го класса, изготовленного по особому эскизу — с овалом на месте обычного креста, — Бисмарк отрицал обвинения в том, что Майер Карл все же предпочитал носить христианскую версию ордена. В 1861 г. прусским орденом наградили и Джеймса[41].

Таким образом, к концу 1850-х гг. Ротшильды восстановили свое положение главных кредиторов европейских государств. Великобритания, Франция, Турция, Австрия и Пруссия выпускали облигации посредством одного или нескольких домов Ротшильдов. И великими державами дело не ограничивалось. Из других важных клиентов того периода можно назвать Бельгию (хотя в данном случае операции чаще, чем раньше, приходилось делить с новым Национальным банком)[42], Гессен-Нассау, чьи финансы более или менее монополизировал Франкфуртский дом[43], а также папу римского. В последнем случае инициатива принадлежала Ротшильдам, так как они надеялись в обмен на финансирование возвращения папы в Рим добиться уступок для проживавших в Риме евреев. Переговоры, однако, шли гораздо труднее, чем им казалось вначале, так как Ватикан упорно отказывался признавать заем официальным условием для полной или хотя бы частичной эмансипации евреев, хотя папа и дал Джеймсу отдельную гарантию, что гетто будет упразднено[44]. И финансовые условия также оказалось трудно согласовать. В то время как Карл готов был предоставить папе до его возвращения в Рим всего только 10 млн франков, папа требовал гораздо больше. Отклонили даже требование Карла, чтобы заем был обеспечен закладной на церковные земли.

Окончательные условия, которые пришлось составлять лично Джеймсу, оказались исключительно щедрыми, учитывая нестабильное положение и частую неплатежеспособность папы. До возвращения папы (в апреле 1850 г.) были приобретены пятипроцентные облигации номинальной стоимостью в 50 млн франков. За ними последовало еще две эмиссии в 28 млн франков. За ними последовали займы в 1853 г. (восьмипроцентные облигации на 26 млн франков по 95) и в августе 1857 г., когда была предпринята смелая попытка консолидировать папский долг и стабилизировать римскую валюту. На парижский рынок выпустили новые пятипроцентные облигации общей стоимостью в 142,4 млн франков — примерно 40 % всего папского долга (около 350 млн франков). Парадокс отношений Ротшильдов с папой римским заключался в том, что они могли получать значительные прибыли до тех пор, пока Ватикан не реформировал свои финансы; но если Святейший престол не мог провести реформу своих финансов, маловероятно, чтобы изменения претерпело его отношение к евреям. Таким образом, Ротшильды встали перед выбором: бойкотировать Ватикан — и тем самым лишиться монополии над внешними долгами папы — или признать свое поражение в еврейском вопросе. Они выбрали последнее.

Кроме России, с которой Ротшильды избегали иметь дело по очевидным причинам, имелось еще два исключения из этого правила финансового доминирования. Первым исключением стала Испания, которая в 1856 г. разместила заем с помощью Миреса. Правда, едва ли сами Ротшильды горели желанием вернуться на рынок испанских облигаций, с которого они давно ушли, предпочитая предоставлять ссуды в обмен на ртуть. Вторым, и куда более важным — хотя и неполным, — исключением из правила стало королевство Пьемонт-Сардиния.

В 1849 г. Джеймсу удалось добиться главенствующего положения при размещении значительного пьемонтского займа. При этом он использовал методы, которые вызвали отвращение честолюбивого молодого финансиста и политика Кавура. После двух неудачных попыток вытеснить из Италии австрийцев государственный долг Пьемонта утроился, и королевство стало естественной мишенью для финансового проникновения туда Ротшильдов. Кавур с бессильным возмущением наблюдал, как Джеймс вернулся в 1850 г., чтобы обсудить еще один заем с министром финансов Пьемонта Константино Нигрой. Правда, к критике «прискорбной» зависимости Нигры от Джеймса следует относиться с осторожностью: нельзя забывать, что в тот период кредитный рейтинг Пьемонта был крайне низким, и Джеймс не нарочно понижал цену на пьемонтские облигации. С другой стороны, не приходится сомневаться в том, что Джеймс смотрел на Пьемонт во многом как фермер смотрит на недокормленную корову, которую следует сначала накормить, а потом уже доить. Заем 1850 г., как он радостно сообщал племянникам, стал «самой прекрасной проведенной мною операцией». Если не считать его комиссии в 2,5 %, заем стал по сути инвестицией в будущее: из новой эмиссии пятипроцентных рентных бумаг на общую сумму в 120 млн лир Джеймс взял 20 млн по 85 «а форфэ» (то есть выкупил тотчас же), согласившись продать еще 60 млн в Париже от имени правительства, а остальное оставить в руках Нигры. На самом деле он быстро передал больше половины первых 20 млн облигаций местным банкам в Турине, а остальные решил придержать и подождать оздоровления пьемонтской экономики, в чем он не сомневался.

Вскоре настал час Кавура. В октябре 1850 г. он стал министром сельского хозяйства, торговли и морских перевозок. Через два месяца Кавур предпринял первую робкую попытку бросить вызов крепнущей монополии Ротшильда, когда Джеймс узнал об очередной готовящейся эмиссии рентных бумаг (они должны были пойти Туринскому центральному банку в возмещение репарационных выплат Австрии). Кавур принялся подыскивать покупателей для новой серии во Франкфурте и Вене, призывая своего друга Деларю обратиться к Гольдшмидту и Сине. «Меня очень порадует, — заявлял Кавур, — если удастся провести еврея, который держит нас за горло». В апреле 1851 г., когда Кавура назначили министром финансов, появилась возможность окончательного разрыва. Финансовое положение обескураживало: в дополнение к общему долгу Джеймсу в 25 млн лир за разные краткосрочные кредиты, которыми он «подкармливал» Нигру, Кавур столкнулся с дефицитом бюджета примерно в 20 млн лир и другими долгами, которые в сумме достигали почти 68 миллионов. Поэтому Кавуру пришлось действовать быстро, чтобы разорвать хватку Ротшильда. Собрав 18 млн лир на туринском денежном рынке, чтобы пережить трудные времена, Кавур приказал своему послу в Лондоне поискать другой банк, готовый финансировать новый, значительный пьемонтский долг. «Мы должны во что бы то ни стало выпутаться из мучительного положения, в которое мы попали в связи с Домом Ротшильдов, — настаивал он. — Заем, сделанный в Англии, — единственное средство, с помощью которого мы можем вернуть свою независимость… Если нам в самом ближайшем будущем не удастся договориться о займе с Лондоном, мы вынуждены будем вернуться в ловушку Ротшильдов». В помощь послу Кавур отправил старого соперника графа Ревеля. Ревель столкнулся с нерешительностью Бэринга, зато более новый банк Хамбро выразил желание провести операцию, выпустив на 3,6 млн ф. ст. пьемонтских облигаций по 85.

Естественно, как только Джеймс узнал, что происходит, он сделал все, что в его силах, чтобы воспрепятствовать новому займу. Кавур считал, что именно Джеймс стоял за негативным отчетом о пьемонтских финансах в «Таймс»; несомненно, он принялся активно продавать пьемонтские облигации. Более того, именно тогда получил хождение довольно грубый каламбур, оказавший, впрочем, сильное воздействие на современников и ставший «фирменным знаком» Джеймса времен Второй империи: «L’emprunt est ouvert, mais non couvert» (букв. «Кредит открыт, но не покрыт»). Джеймс почти победил: облигации в Париже шли со скидкой, и Кавуру пришлось пережить немало тревожных часов. И все же Джеймс не мог до бесконечности «идти против течения», тем более что он сам отвечал за обеспечение рынка для пьемонтских облигаций. «Мы вольны поступать, как нам хочется, — писал он племянникам, — но мы не можем помешать пьемонтским облигациям расти, ведь именно мы выпустили их по 85». Кроме того, он понимал, как неразумно и дальше продавать, когда «весь мир» настроился на повышение. К концу 1851 г. у него по-прежнему оставалось пьемонтских облигаций на сумму около миллиона франков; Кавур ошибался, заявляя, что Джеймс «продал свою долю».

Однако «полный и немедленный разрыв с Ротшильдом» не входил в намерения Кавура. Он просто хотел «показать ему, что мы можем обойтись без него». Джеймс со своей стороны не мог не восхищаться Кавуром; как он выразился в одном из редких для себя комплиментов в адрес политика, у Кавура есть «характер». Кавур еще раз продемонстрировал свою силу в 1852 г., когда Альфонса послали в Турин, чтобы забрать у Нигры остаток рентных бумаг 1850 г. (примерно на 40 млн лир) по 92. Как только пьемонтский парламент понял намек, что деньги Кавуру не нужны и он отказывается от предложения, Альфонса удалось вежливо спровадить. И все же Кавур понимал, что в ближайшем будущем ему придется снова обратиться к Ротшильдам; на самом деле он просто добивался лучших условий на переговорах. Таким образом, в январе 1853 г., когда в Турин приехал Джеймс и повторил свое прошлогоднее предложение, Кавуру, ставшему к тому времени премьер-министром, удалось поднять цену с первоначальных 88 за 40 млн до 94,5. Позже, когда Кавур задумал сделать еще один заем, он одновременно обратился к Хамбро, Фульду в Париже и к Джеймсу, который снова послал Альфонса в Турин. Для Кавура такая конкуренция оказалась бесценной: из-за эскалации Крымского кризиса цены на все облигации, в том числе и пьемонтские, резко пошли вниз. Хамбро могли предложить за новые трехпроцентные облигации не больше 65, Фульд предлагал чуть больше, а Альфонс, стремившийся вернуть любимого клиента отца, предложил 70 и комиссию в 2 %. По признанию Кавура, «соперничество Фульда стоило нескольких миллионов», и Джеймс впоследствии ворчал о понесенных им «серьезных убытках». В то же время Джеймс нужен был Кавуру, чтобы выплатить проценты по займу Хамбро на раннем этапе Крымского кризиса, пока его не выручила субсидия правительства Великобритании, выплаченная после того, как Пьемонт вступил в войну против России.

«К чести Ротшильда, — заметил Кавур в январе 1855 г., по своему обыкновению о многом умалчивая, — нужно сказать, что он никогда не просит денег. Это его лучшая сторона». Кавур продемонстрировал, что государство, которое в 1850-е гг. обращалось на конкурирующие финансовые рынки, скорее способно было увидеть Ротшильда «с лучшей стороны». То, что Турин снова ценит Джеймса, открылось, когда, к неудовольствию Перейров, он оказался главным иностранным акционером в новом Пьемонтском инвестиционном банке. «Перейра просто в ярости, — писал Кавур в феврале 1856 г., — в то время как Ротшильд как будто доволен. Он говорит, что хочет сделать итальянский кредит, „потому что, видите ли, вы должны создать Италию. Поспешите, потому что вы должны действовать немедленно, как только заключат мир [между Россией и западными державами]“.» Новый банк, как согласились они с Кавуром, должен стать «итальянским, а не пьемонтским предприятием». С поразительной прозорливостью Джеймс заранее готовился финансировать следующую европейскую войну — войну, которую он предвидел между Австрией и Пьемонтом. Во второй раз он намекнул Кавуру, что поддержит его в таком конфликте.

Контратака

Ротшильды и прежде сталкивались с конкуренцией в периоды экономического подъема; однако они имели обыкновение вытеснять конкурентов в периоды спада. Исключением стали 1850-е гг. В определенный момент на международных рынках капитала стало невозможно удовлетворять спрос со стороны новых банков и железнодорожных компаний в сочетании с займами государств — участников Крымской войны; кроме того, такой высокий спрос отрицательно сказывался на устойчивости мировых валют. Замедление стало заметно еще до окончания войны; крах наступил в августе 1857 г., когда приостановил платежи крупный американский банк «Огайо лайф иншуранс энд траст компани». После него началась цепная реакция;

другие американские банки банкротились один за другим. Кризис быстро перекинулся на другую сторону Атлантики, в Глазго и Ливерпуль, где обанкротились по меньшей мере четыре банка, а также в Гамбург; возможно, такая же участь постигла бы и англо-американский банк «Пибоди и Ко» в Лондоне, если бы не заем на 800 тысяч ф. ст., предоставленный Английским Банком. Насколько можно судить, тот кризис не особенно сильно затронул дома Ротшильдов. И хотя прибыль Лондонского дома в 1857 г. значительно сократилась (до каких-то 8 тысяч ф. ст.), банк получил прибыль; Неаполитанский дом находился в лучшем положении, хотя и у него 1858 г. выдался плохим.

В то тяжелое время главной причиной контратаки Ротшильдов против Перейров стала французская денежная политика, что редко принимают во внимание. Важным поворотным пунктом в их соперничестве стали выборы Альфонса де Ротшильда в регентский совет (совет директоров) Банка Франции. Если смотреть на дело с позиции влияния Ротшильдов как акционеров Банка, казалось вполне естественным, что член семьи в конце концов стал регентом. В 1852 г. Парижский дом держал свыше 1000 акций Банка Франции; по данным Плесси, это количество росло; оно достигало пиков 1499 в 1857 г. и 1616 в 1864 г. Более того, отдельные члены семьи держали до 200 акций Банка Франции в своих личных портфелях. Даже если сделать скидку на высокую концентрацию владения акциями, можно предположить, что Ротшильды были крупнейшими акционерами Банка Франции.

Тем не менее регентство Альфонса по ряду причин было противоречивым. Во-первых, несмотря на большой пай, до 1855 г. Ротшильдов не допускали на Генеральную ассамблею Банка (теоретически потому, что Джеймс официально оставался иностранцем). Во-вторых, хотя до него в совет директоров вошел выкрест д’Эйхталь, Альфонс стал первым регентом-иудеем. В-третьих, что самое главное, его назначение совпало с потенциально важными дебатами о будущем самого Банка. Видимо, этим объясняется, почему собрание 22 января 1855 г., на котором обсуждали возможность ввести Альфонса в регентский совет, стало самым посещаемым за тот период: в число 138 членов совета с правом голоса входили Мирес и братья Перейра. В виде исключения выборы прошли в два тура, прежде чем Альфонс набрал бесспорное большинство, опередив двух других кандидатов. И хотя члены регентского совета Банка Франции не принадлежали к высшей банковской касте, избрание Альфонса стало важным водоразделом. Наконец-то Ротшильды сравнялись с такими семьями, как Малле, Давийеры и Хоттингеры. Что еще важнее, после избрания Альфонса у Ротшильдов в важный период времени появился свой представитель в Банке Франции. И пусть в 1860-е гг. Альфонс принимал в работе Банка лишь формальное участие, невозможно отрицать влияния Ротшильдов на французскую денежную политику в 1850-е гг. Оно сыграло решающую роль в конфликте Ротшильдов с Перейрами.

Вопрос, по сути, заключался в том, способен ли Банк Франции стать больше похожим на Английский Банк в смысле его влияния на французский денежный рынок. Банк значительно укрепил свое положение во время кризиса 1848 г., избавившись от региональных эмиссионных банков; тем не менее он оставался сравнительно небольшим учреждением — в 1852 г. его капитал примерно в 70 млн франков был гораздо меньше, чем у банка «Братья де Ротшильд». И претензии «Креди мобилье» тоже представляли серьезную угрозу. Банковский и железнодорожный бум 1855 г. в сочетании с расходами на Крымскую войну и неурожаем легли на Банк Франции тяжелым бременем. В августе 1855 г., чтобы пополнить истощившиеся запасы, управляющий был вынужден тайно купить на 30 млн франков золота и на 25 млн франков серебра в банке «Братья де Ротшильд». Год спустя положение настолько ухудшилось, что управляющему пришлось просить разрешения приостановить конвертируемость валюты. И хотя многие члены регентского совета одобрили такой шаг, Альфонс не принадлежал к их числу. При поддержке министра финансов Маня Альфонс и его отец убедительно высказывались за то, чтобы увеличить учетную ставку и произвести более крупные закупки золота и серебра — в том числе еще на 83 млн франков у самих Ротшильдов, — чтобы сохранить денежные выплаты. В 1855–1857 гг. Парижский дом предоставил Банку Франции золота на 751 млн франков. Золото закупалось через Нью-Корт по цене выше номинала примерно на 11 %.

Таким образом, дебаты о пересмотре устава Банка происходили в то время, когда управляющий, если желал пополнить запасы, все больше зависел от Ротшильдов. Хотя Альфонс в первую половину года не появлялся в Банке, вероятно, в этих дебатах какую-то роль сыграл его отец. Джеймс выступал против предложенных Перейрами планов радикальной реструктуризации Банка, в результате которой он должен был стать удобнее для новых инвестиционных банков с их большими портфелями. В итоге консерваторы победили: в обмен на принятие рентных бумаг на 100 млн франков от правительства Банку Франции позволялось удвоить свой капитал; кроме того, он получал возможность поднять учетную ставку выше 6 %, когда необходима была более жесткая денежная политика. Иными словами, первое место отводилось не ликвидности внутренних финансовых рынков, а поддержанию стабильного валютного курса, что оказалось настоящим сдерживающим фактором для «Креди мобилье».

Во время этого организационного сражения (1856) Джеймс решил бросить вызов Перейрам на их поле и учредил «Реюньон финансьер» («Финансовый союз», Réunion Financière), по сути, свободную конфедерацию частных банков и союзных железнодорожных финансовых компаний, например компаний Бартолони, Пилле-Виль, Блаунт и Талабо. На самом деле замысел постепенно превратить «Реюньон» в новый акционерный банк, похожий на «Креди мобилье»[45], пресек Мань, который в начале 1856 г. наложил временный запрет на образование новых компаний. Так он надеялся замедлить темпы экономического роста и высвободить капитал для насущных государственных нужд. Миресу, на чьи планы также был наложен запрет, такой результат показался победой братьев Перейра; невозможно отрицать, что «Реюньон» контролировал меньшее количество железнодорожного капитала, чем Перейры и их союзники (49 против 94 млн франков). Но сигнал был получен: отныне Ротшильды, по крайней мере французские Ротшильды, были готовы думать об инвестиционных банковских операциях в стиле Перейров.

Более того, скоро стало очевидно, что ограничения, наложенные на внутренний рынок капитала, в сочетании с ограничительной дисконтной политикой Банка Франции гораздо больше сдерживали Перейров, чем Ротшильдов. Ничто не демонстрирует это нагляднее, чем неспособность Перейров предотвратить слияние линии Гран-Сентрал с управляемой Ротшильдами линией Париж — Орлеан в июне 1857 г. После такой неудачи Перейры принялись повсюду кричать о заговоре против них и их начинаний. «Чтобы лишить нас сил, — жаловались они Наполеону III, — они говорят, что мы всесильны». На самом деле по мере того, как углублялся кризис 1857 г., больше страдали именно Перейры. Из всех железнодорожных линий Северная оказалась самой гибкой и быстрее приспособилась к новым условиям; ссуды, выделенные Банком Франции другим железнодорожным компаниям, а также Франквильские соглашения (по которым правительство гарантировало дивиденды и субсидировало строительство некоммерческих веток) стали ответами на недостатки «нового» банка, а не «старого».

Вот почему после 1856–1857 гг. Перейры так старались занять второе место в великой общеевропейской гонке за железнодорожные концессии. В наше время специалисты часто недооценивают то, что железнодорожный бизнес в тот период стал по-настоящему мощным фактором международных отношений. То, что железные дороги поощряли национализм благодаря созданию интегрированных национальных рынков, — миф; европейские железные дороги стремительно пересекали государственные границы, превратившись в транснациональную сеть, и большая доля капитала, вложенного в железные дороги в Испании, Северной Италии, империи Габсбургов и России, была либо английской, либо французской. Одновременно с интернационализацией железных дорог военные стратеги начали осознавать, что железные дороги могут играть жизненно важную роль в перевозке не только пассажиров и грузов, но и армий. Таким образом, управление железными дорогами приобрело не только финансовое, но и политическое значение и сыграло решающую роль в событиях, приведших к объединению в Италии и Германии.

По такому же образцу — с вариациями — события развивались в Бельгии, Испании, Пьемонте, Неаполе, Австрии, Дунайских княжествах, России и даже Турции. Сначала в этих странах наблюдалась конкуренция по созданию банков типа «Креди мобилье»; затем, или одновременно, начиналась схватка за концессии примерно с одними и теми же участниками. В Бельгии старинный друг Ротшильдов король Леопольд откровенно призывал Джеймса основать банк типа «Креди мобилье», но Джеймс отказался от замысла, как только убедился, что Перейры не собираются делать этого сами; он действовал, только когда было необходимо расстроить планы конкурентов. Откровенно говоря, в Бельгии уже существовали такие финансовые учреждения, как, например, «Сосьете женераль», делавшие детище Перейров более или менее избыточным. Поэтому Джеймс мог без помех распространять влияние Северной железной дороги на важные участки бельгийской железнодорожной сети. Он приобрел контроль над линией Намюр — Льеж и образовал консорциум с «Сосьете женераль» для линии Монс — Отмон. Кроме того, в качестве директора Восточной линии он косвенно участвовал в приобретении железных дорог Люксембурга, которые представляли собой жизненно важное связующее звено между бельгийскими портами Остенде и Антверпен и Рейнской областью. В Швейцарии развернулась ожесточенная конкуренция: Перейрам удалось приобрести большой пакет Западной железной дороги, которая шла вдоль Женевского озера, но более важные Центральная и Северо-Западная линии оставались в руках швейцарцев до тех пор, пока пакет последней не купил «Реюньон финансьер» и не слил ее с другими линиями на юге, создав «Объединенную швейцарскую железнодорожную компанию». В Неаполе ненадолго появился повод для волнения, когда показалось, что король вот-вот предоставит Перейрам банковский чартер (документ на ведение банковских операций), но вскоре тревога миновала; режим Бурбонов с большим подозрением относился к экономическим новшествам и всячески сопротивлялся даже прокладке железнодорожных путей на Сицилии.

В других местах угроза, представляемая Перейрами, была серьезнее и вызвала ряд решительных ответных мер со стороны Ротшильдов. В Испании, после легализации акционерных банков в декабре 1855 г., Перейрам удалось учредить «Кредито мобилиаро эспаньол». Они были не единственным французским банком, который так поступил: Адольф Прост основал «Генеральную кредитную компанию», а Ротшильды, в свою очередь, учредили «Сосьедад эспаньола меркантиль э индустриаль». Банки были очень похожи по размерам и целям. Перейры мечтали финансировать железнодорожное сообщение своей Южной линии (вокзал в Байонне) через Пиренеи и Мадрид до Кадиса на юго-западе. Ротшильды отреагировали молниеносно: в 1855 г. в компании с вездесущим Морни Джеймс добился от маркиза Саламанки концессии на прокладку линии Мадрид — Альманса, а через два года создал железнодорожную компанию «Мадрид, Сарагоса и Аликанте», первая очередь которой (Мадрид — Аликанте) была открыта в мае 1858 г. Одновременно Морни захватил концессии на строительство линий из Мадрида в Португалию через Сьюдад-Реаль и Бадахос, а также маршруты в Малагу и Гранаду через Кордову. Таким образом, у Перейров остались лишь «голова и хвост» от их первоначального замысла: линия Байонна — Мадрид, которая в декабре 1858 г. составила компанию «Север Испании», а также линия Кордова — Севилья, которую они построили в партнерстве с Шарлем Лаффитом. Хотя это означало, что группе Ротшильдов не удалось закрепить за собой дорогу, связывавшую Испанию и Францию, необходимо учитывать медлительность, с какой действовали Перейры; возникшие в 1857 г. трудности сильно тормозили их планы за пределами Франции. Поразительно также, что Джеймс теперь сотрудничал с Морни и даже с Миресом (который добился концессии на строительство ветки Памплона — Сарагоса). Но самое удивительное, что и они сотрудничали с ним[46].

Еще более яркой стала победа, одержанная Ротшильдами в Пьемонте, хотя в некотором смысле она оказалась пирровой. В декабре 1855 г. был момент, когда казалось, что Кавур и Перейры (которых Джеймс считал «потрясающе способными») собираются заключить союз, что нанесло бы Джеймсу серьезный удар. Но, очевидно, Перейры слишком многого хотели — «монополии», как жаловался Кавур. Джеймс действовал тоньше, и именно он из всех иностранцев получил самую большую долю (33 %) в новой «Кассе дель коммерцио э делле индустрие» в Турине, основанной в феврале 1856 г. в качестве единственного привилегированного акционерного банка в Пьемонте. Выяснилось, что замысел Джеймса по созданию «итальянского банка» в Турине оказался преждевременным; трудности усугублялись тем, что финансовый кризис 1857 г. совпал со смертью директора банка Луиджи Больмиды, и к 1858 г. банк почти прекратил свое существование. Тем не менее можно понять, чего пытались достичь Больмида и Джеймс, судя по отчету одного итальянца о визите Джеймса в Турин в апреле 1857 г., вскоре после смерти Больмиды. «Он собирался продолжить замысел Больмиды, который по сути состоял в приобретении у… Кавура разрешения открыть в Пьемонте „Креди мобилье“ [то есть „Касса дель коммерцио“] всех государственных железных дорог, чтобы, в свою очередь, создать Гран-Сентрал [линию] и закрепить за собой концессию на строительство железной дороги, которая связывала бы две Ривьеры». Иными словами, как и в Испании, новый банк должен был служить средством распространения железнодорожной империи Ротшильдов: очевидно, Джеймс надеялся не только приобрести контроль над железнодорожной компанией имени Виктора-Эммануила, образованной Шарлем Лаффитом и Александром Биксио в 1853 г. для связи Турина с Францией и Швейцарией, но и получить концессию на прокладку линии между Марселем, Ниццей и Генуей. Хотя ему удалось лишь последнее (в компании с французским финансистом Гюставом Делахантом), победу Джеймса в Пьемонте не следует преуменьшать. Более того, становится ясно: как и на севере Франции, и в Бельгии, Джеймс создавал сеть железных дорог, пересекавших границы в районах, которым суждено было играть стратегическую роль: Савойе и Ницце, которых домогался Наполеон III, и на границе Пьемонта и Ломбардии. Важно и то, что удобные железнодорожные маршруты с севера Италии через Альпы шли не из Турина, а из контролируемых Австрией Милана и Венеции.

Во многом этим объясняется стратегия Ротшильдов на территории Австрийской империи. В январе 1855 г. Перейрам удалось обойти Ротшильдов: они убедили австрийское правительство, находившееся в стесненном финансовом положении, продать им участок государственной сети железных дорог (линию Прага — Брюнн в Богемии и линию, которая вела на восток, от Мархфельда (Моравского поля) в Венгрию). Их действия служат примером ранней приватизации[47]. Хотя Ротшильды (в лице Соломона) по-прежнему контролировали Нордбан, начиная с 1848 г. они почти не проявляли интереса к австрийским железным дорогам, которые все больше строились и управлялись государством; но удачный ход Перейров подхлестнул Ансельма. Перейрам удалось создать очень мощный консорциум: в правлении их новой Императорско-королевской привилегированной австрийской государственной железнодорожной компании (которая короче называлась Штадтбан) входили Морни, Фульд, Людвиг Перейра и венские банки Сины и Эскелеса (которые уже контролировали линию Вена — Раб)[48]. Более того, судя по всему, Перейрам удалось заключить выгодную сделку: строительство линий, которые они приобрели всего за 77 млн гульденов, обошлось в 94 млн гульденов. Кроме того, они оказали услугу внешней политике Наполеона III. Операция как бы скрепляла франко-австрийский союз от декабря 1854 г.; Хюбнер в Париже активно поощрял ее. Ансельм называл действия конкурентов «позором» — и поспешил их повторить. Когда Перейры предложили правительству создать «Креди мобилье» в Вене, с очевидным намерением выкупить оставшиеся государственные железнодорожные линии, Ансельм и Джеймс договорились перебить цену. Учитывая, что линии, о которых шла речь, должны были связать Вену и Триест (Зюдбан) и Милан с Венецией (Ломбардская линия), их озабоченность понять легко.

Ротшильды обладали четырьмя явными преимуществами. Во-первых, союз между Австрией и Францией оказался краткосрочным. Во-вторых, с ухудшением финансового положения во Франции правительство запретило размещать на бирже иностранные ценные бумаги, что стало для Перейров смертельным ударом, — Джеймс же, напротив, мог рассчитывать на Нью-Корт и лондонский рынок. В-третьих, Ротшильдам удалось привлечь в качестве партнеров многих обладателей громких фамилий и титулов — среди них стоит упомянуть графа Хотека и князей Шварценберга, Фюрстенберга и Ауэршперга. Кроме того, они привлекли к сотрудничеству банк Леопольда Лемеля, который играл влиятельную роль в Праге. Наконец, они, вполне вероятно, следили за предложением Перейров благодаря министру торговли барону Бруку, что позволило им сделать сходное, но более привлекательное предложение, которое почти вдвое превышало предложение Перейров (100 млн гульденов против 56,6 млн Перейров) и более «проавстрийскую» ориентацию. К концу октября 1856 г. вопрос был решен. 6 ноября получило официальную лицензию Императорско-королевское австрийское кредитное торгово-промышленное общество («Кредитанштальт»); через месяц выпустили первые акции, из которых Ротшильды и их партнеры оставили у себя не менее 40 %.

С филиалами в Праге, Будапеште, Брюнне, Кронштадте и позже Триесте и Лемберге (Львове) «Кредитанштальт» быстро утвердился в качестве преобладающего финансового учреждения империи Габсбургов. Свое положение бесспорного господства «Кредитанштальт» сохранял до начала Первой мировой войны. Ничто так не способствовало восстановлению экономического влияния Ротшильдов в Центральной Европе. Однако не следует преувеличивать степень моральной победы «Кредитанштальта» по сравнению со средствами Перейров. Чтобы победить их, Джеймс, несмотря на все свои прежние выпады против самого понятия инвестиционного банка, вынужден был следовать их примеру. Как он признавался графу Орлову, новому председателю Государственного совета Российской империи: «Всякий раз, как к нам обращалось правительство, мы всячески старались указать на опасности, которые представляют такие кредитные учреждения, но после того, как наши взгляды не возобладали… у нас оставался единственный выход: самим принять участие в таких предприятиях… В конце концов, для тех, кто ими занимается, они превосходны… Мы не могли оставаться в стороне…»

Почти во всех отношениях «Кредитанштальт» был сделан по образцу «Креди мобилье»; более того, по уставу «Кредитанштальт» приобретал даже больше самостоятельности в возможности вкладывать или ссужать деньги против всех мыслимых видов активов — акций промышленных предприятий, государственных облигаций, земли и даже товаров. Кроме того, по уставу разрешалось собирать деньги всеми мыслимыми способами: эмитировать акции и облигации, принимать депозиты. Ключом к возрождению Ротшильдов в Вене стало, таким образом, неприкрытое подражание методам их главных конкурентов.

В краткосрочной перспективе «Кредитанштальт» позволил Ротшильдам занять главенствующее положение, которого они добивались, в развивающейся центральноевропейской сети железных дорог. В 1856 г. Перейры снова потерпели поражение в состязании за жизненно важные линии в Ломбардии и Центральной Италии. Роковую для них роль сыграл переход на сторону Ротшильдов их бывшего союзника Гальеры. Начал сказываться доступ Ротшильдов на лондонский рынок капитала: когда учредили новую «Императорскую Ломбардо-Венецианскую и центральноитальянскую железнодорожную компанию», акции на 1,2 млн ф. ст. из общего капитала на 6 млн ф. ст. взяла английская группа, возглавляемая Лондонским домом, которая также выпустила облигации для этой компании на сумму в 3,1 млн ф. ст. Парижский дом предоставил меньше половины требуемых средств, а остальное предоставил «Кредитанштальт». Таким образом, Ротшильды и их партнеры получили контроль над сетью итальянских железных дорог протяженностью в 600 с лишним миль, причем 260 миль уже были введены в эксплуатацию.

Такой же интерес представляли линии, которые вели из Австрии на запад, в Баварию. Франкфуртский дом принял активное участие в финансировании одной из первых железных дорог на юге Германии, так называемого Таунусбана, линии, которая соединяла Франкфурт с Висбаденом; в 1853 г. Таунусбан продлили до Нассау. В 1855 г. Франкфуртский дом продолжил финансировать железные дороги, вступив в консорциум с Хиршем, д’Эйхталем, Бишоффсхаймом и другими для финансирования Остбана в Баварии, линии, которая связывала Нюрнберг с Регенсбургом, Мюнхеном и Пассау на границе с Австрией. Кроме того, делались предложения продлить Остбан на север, через Швайнфурт в Бебру. Поэтому логичным шагом для группы Ротшильдов стала концессия на строительство линии, соединявшей Вену, Линц и Зальцбург («Вестбан имени императрицы Елизаветы»): на сей раз Парижский и Венский дома предоставили 30 из требуемых 60 млн гульденов. Куда больше трудностей возникало с линиями, ведущими на восток. И здесь первыми успели Перейры; они закрепили за собой восточное продолжение линии Вена — Будапешт до Сегеда и Тимишоары (Ориентбан имени Франца Иосифа), которая соединялась с государственной Южной линией (Зюдбан). Планам Перейров в очередной раз помешала нехватка средств. Вдобавок к приобретению Венгерской Дунайской пароходной компании группа Ротшильдов нанесла удар на юге, на территории нынешних Словении и Хорватии, купив (с помощью Талабо) линию, ведущую в Аграм (Загреб) и Сисак. Судя по всему, Ротшильды сотрудничали и с Оппенгеймами, которые приобрели концессию на прокладку линии, связывавшей Виллах и Клагенфурт в Австрии с Марибором в Словении.

В августе 1858 г., представив себе «гигантское предприятие», в результате которого эти разные линии стали бы связаны с Веной и Триестом, поглотив и Ориентбан имени Франца Иосифа, и Зюдбан, Джеймс, по его признанию, «дрожал». И все же он довел дело до конца: через месяц они с Талабо выкупили Зюдбан у австрийского правительства за 100 млн гульденов и объединили с Ломбардской дорогой и дорогой имени Франца Иосифа. В результате образовался железнодорожный гигант: «Южноавстрийская железнодорожная компания юга Австрии, Ломбардии, Венеции и Центральной Италии». Кроме того, поговаривали о прокладке железнодорожного сообщения от Трансильвании в Бухарест в получивших автономию княжествах Валахии и Молдавии[49]. Казалось, лишь вопрос времени, когда сеть линий, акционерами которых были Ротшильды, протянется в Константинополь и на черноморское побережье.

Здесь необходимо сделать одну оговорку. С того времени, когда был создан «Кредитанштальт» и начался процесс слияния железных дорог, контроль Ротшильдов неизбежно размывался. Не следует считать, что все вышеописанные шаги были инициированы или даже всецело одобрены Джеймсом или Ансельмом. Джеймс не скрывал опасений, узнав о планах прокладки линии в Бухарест, цель которой (судя по предложенному маршруту вдоль австрийской границы) была скорее военной, чем коммерческой. Летом 1858 г. Ансельм даже угрожал выйти из правления «Кредитанштальта», «потому что [он] не одобрял того, как там ведутся дела». Свою угрозу он осуществил на следующий год. Впрочем, его уход вовсе не означал полного разрыва отношений между банком и его основателем, так как в 1861 г. место Ансельма в правлении занял его сын Натаниэль. Поступок Ансельма свидетельствует только о том, что не следует отождествлять Ротшильдов и «Кредитанштальт». Точно так же следует проявлять осторожность при употреблении таких фраз, как «группа Ротшильдов», при ссылках на довольно свободную коалицию инвесторов, которая встала во главе австрийской железнодорожной системы, а также, если уж на то пошло, Ротшильдов и их деловых партнеров во Франции.

И лишь один крупный европейский регион Ротшильды уступили соперникам: Россию. После Крымской войны многие делали робкие намеки правительству нового царя о возможности развития российской железнодорожной сети, которая тогда находилась в зачаточном состоянии. Однако Джеймс, получивший пессимистические доклады о возможной рентабельности новых линий, охотно предоставил в России инициативу Перейрам. Его пессимизм подтвердился, когда Бэринги задумали собрать в Лондоне около 2,8 млн ф. ст. на создание Российской железнодорожной компании и прокладку линии, которая должна была связать Варшаву и Санкт-Петербург. Замысел потерпел фиаско и навлек на Бэрингов много нападок со стороны русофобской прессы. Любопытно, что в 1858 г. Джеймс ненадолго вспомнил о своем прежнем замысле основать отделение Дома Ротшильдов в Санкт-Петербурге; но когда он как бы между делом предложил Альфонсу или Гюставу провести «несколько лет», занимаясь «учреждением в Петербурге», то вовсе не потому, что его привлекали тамошние деловые возможности, а лишь потому, что ему казалось, будто новое учреждение «способно внести свой вклад в эмансипацию евреев».

Итак, в конце 1858 г. Ротшильды отразили вызов, брошенный им не только во Франции, но и на всем Европейском континенте. Во многом это стало возможным потому, что, в то время как средства Перейров оставались в основном парижскими, средства Ротшильдов были поистине многонациональными, а их империя в течение 1850-х гг. дотянулась даже до новых золотых приисков в Калифорнии и Австралии. Благодаря подавляющему превосходству в годы Крымской войны Ротшильды восстановили свое главенство в области европейских государственных финансов. В то же время благодаря их союзу с Банком Франции в период спада 1856–1857 гг.

удалось сохранить конвертируемость валюты, а реформы, которые могли бы облегчить положение Перейров, были отклонены. Последовавшее затем состязание за контроль над железными дорогами Центральной и Южной Европы было неравным. Тем не менее для того, чтобы закрепить за собой важнейшие железнодорожные линии, связавшие Австрию с Германией, Италией, Венгрией и Балканами, Ротшильдам пришлось подражать Перейрам: они учредили собственные варианты «Креди мобилье» в Турине и, что еще важнее, в Вене. После того периода, в силу усложнения структуры, все труднее становится рассматривать растущую деловую империю Ротшильдов как один цельный организм, каким, несомненно, считал империю Джеймс. До 1859 г. Ротшильдам везло в одном знаменательном аспекте: во время Крымской войны они стали кредиторами победителей, а не побежденных. Настоящее испытание ждало их в 1859–1870 гг., когда они неоднократно оказывались по обе стороны решающих конфликтов, которым суждено было перекроить карту Европы.

Глава 3

Национализм и многонациональность (1859–1863)

Потеря Ломбардии… это потеря его железных дорог и дивидендов по его займу!

Граф Шефтсбери, 1859

Вечером в четверг, 14 января 1858 г., в доме Альфонса де Ротшильда на улице Сент-Флорентен ужинал австрийский посол в Париже. Вдруг из Дома Ротшильдов прибыл клерк со срочным посланием. Джеймс, который также присутствовал на ужине, вышел из комнаты, но почти сразу же вернулся — «очень бледный», по словам Хюбнера, — и сообщил собравшимся, что итальянские террористы покушались на жизнь Наполеона III и императрицы Евгении. Понял ли Джеймс, что покушение послужит катализатором еще одного вмешательства Франции в итальянские дела, на сей раз решительно на стороне «революции» и против Австрии? Такое кажется маловероятным; было бы логичнее ожидать, что оставшийся невредимым император выступит против итальянского националистического движения. Вначале он именно так и поступал.

И все же, хотя Наполеон согласился на казнь своего вероятного убийцы, Феличе Орсини, император предпочел воспользоваться им как способом для странного выражения сочувствия делу национализма: перед казнью были преданы огласке два письма, предположительно написанные Орсини. В первом из них утверждалось, что, «пока Италия не вернет независимость, ни ваше величество, ни Европа не могут быть уверены в мире». Если даже этот призыв к оружию составил не он сам, Наполеон, несомненно, собирался на него ответить. Почти сразу же он обратился к правительству Пьемонта; 20 июля он встретился с Кавуром в Пломбьере, где обсуждалось не что иное, как перекройка карты Италии: в обмен на Савойю, по предложению Кавура, Наполеон должен был помочь Пьемонту создать Королевство верхней Италии «от Альп до Адриатики», которое затем образует Итальянскую федерацию с Папской областью, Королевством обеих Сицилий и оставшимися государствами Центральной Италии. Однако лишь в январе 1859 г. Франция и Пьемонт подписали официальное соглашение, символически скрепленное браком дочери Виктора-Эммануила Клотильды и имевшего сомнительную репутацию кузена Наполеона, принца Жерома (кроме того, Франции ради общего блага пожертвовали Ниццу). Но дипломатические маневры промежуточных месяцев, которые сопровождались неоднократными нападками на Австрию во французской прессе, давали Джеймсу все больше поводов для беспокойства — во всяком случае, так казалось.

5 декабря Джеймс отправился к Наполеону с жалобой на статью, которая появилась накануне в «Монитер». Вдохновителем статьи, без ведома императора, выступил Жером. Наполеон, после неловкой паузы, заверил Джеймса, что он «не собирается производить перемены в Италии»; несмотря на его недовольство политикой Австрии, он «уверял его… в своих миролюбивых намерениях». Однако через месяц Наполеон объявил Хюбнеру, что «если отношения [между Францией и Австрией] не так хороши, как ему бы хотелось, это ни в малейшей степени не повлияет на его чувства к его монарху»; слова императора нисколько не успокоили Джеймса, который на следующий день навестил Хюбнера вместе с английским послом Коули в состоянии «большой тревоги». Как передавал Хюбнер, на Парижской бирже началась паника. Позже Джеймс снова отправился к императору, который уверял его, что он не собирался оскорблять Хюбнера. Джеймс «вернулся вполне довольный и добился того, что акции на бирже пошли вверх». Однако всего через три дня рынок снова просел после объявления о браке Жерома и Клотильды; сам Наполеон признал, что, хотя Франция за него, биржа не на его стороне. 23 января, когда Джеймс ездил охотиться с императором, последний многозначительно жаловался на то, что Австрия укрепляет военное присутствие в Италии, и предупреждал, что Австрия «может напасть на Пьемонт». Игра в загадки продолжалась: в конце следующей недели Джеймс спросил, размещать ли ему заем для Австрии. Наполеон не возражал; но в феврале Джеймс заверил Хюбнера, что банк «Братья де Ротшильд» «решительно отказался давать деньги пьемонтцам, пока не устранится всякая угроза войны», несмотря на прямую просьбу со стороны Жерома. 10 марта на бирже вновь началась паника после слухов о том, что попытка Англии взять на себя роль посредника на переговорах провалилась. Хюбнер снова написал о встревоженности Джеймса. Но через две недели, после предложений России о конгрессе и требования Австрии о разоружении Пьемонта, когда в Париж приехал сам Кавур, всем показалось, что кризис снова слабеет. «Итак, господин барон, — обратился Кавур к Джеймсу, по словам очевидцев, — правда ли, что биржа поднимется на два франка в тот день, когда я подам в отставку с поста премьер-министра?» — «Ах, господин граф, — ответил Джеймс, — вы себя переоцениваете!» Примерно в то же время Джеймс стал автором еще одной остроты, ядовито намекавшей на знаменитую речь Наполеона в Бордо, которую тот произнес за семь лет до того: «Император не знает Франции. Двадцать лет назад можно было объявить войну, не нарушив всеобщего спокойствия. Тогда едва ли у кого-то, кроме банков, имелись государственные или коммерческие ценные бумаги. А в наши дни железнодорожные купоны или трехпроцентные облигации есть у каждого. Император был прав, говоря: „Империя — это мир“, но он не знает другого: если начнется война, империи конец».

«Нет мира, нет империи», — мрачно говорил он, а-ля Нусинген. То же самое было в Лондоне, где Лайонел подробно информировал о развитии событий Дизраэли, который получил министерский пост благодаря отставке Палмерстона после дела Орсини. 14 января Дизраэли писал Дерби, передавая сведения, которые, несомненно, поступили из Нью-Корта: «Тревога в Сити велика: в Средиземноморье прекратилась всякая торговля». Ценные бумаги упали не менее чем на 60 млн ф. ст., по большей части во Франции. Еще одна такая неделя сломит Парижскую биржу. «И все потому, что один человек решил все растревожить». В Сити надеются только на одно — что правительство не станет вмешиваться. «Хотя все было решено за несколько дней, пройдут месяцы, прежде чем восстановится спокойствие и мы окажемся накануне огромного процветания».

Сам Лайонел в своей предвыборной речи от 16 апреля призывал к «сильному правительству», все равно, либеральному или консервативному, способному ответить на «критические» события на континенте. Такие слова можно истолковать как одобрение проводимого Палмерстоном курса поддержки Пьемонта против Австрии; но нашлись либералы, которые заподозрили Лайонела в намеренном двуличии, призванном скрыть его проавстрийские настроения. Речь стала первым из многих намеков на то, что в мире международных отношений Ротшильды по-прежнему имели гораздо больше общего с тори, чем с либералами. Шафтсбери (противник эмансипации и потому едва ли беспристрастный) писал, что Лайонел накануне сражения при Мадженте был «почти безумен, потеря Ломбардии [Австрией] означала потерю его железных дорог и дивидендов по его займу! <…> Странно, страшно, унизительно, но… судьба этой страны — развлечение неверного еврея!»

Финансы «Объединения»

В период 1859–1871 гг. после ряда военных конфликтов в Европе и Америках Ротшильды столкнулись с новыми, судя по всему неразрешимыми, вопросами. Поскольку каждый из них, с одной стороны, был войной за объединение — объединение Италии, Соединенных Штатов, Германии, — историки склонны трактовать их итоги как в каком-то смысле предрешенные, пусть только в масштабах политической экономии. На самом деле в тот период велись войны между многими странами, и предвидеть их исход было совсем непросто. Национализм не играл решающей роли: в 1863 г. провалилось «объединение» Польши; на следующий год потерпело неудачу «объединение» Дании; еще через год — «объединение» рабовладельческих штатов, а в 1867 г. — «объединение» Мексики. Кроме того, политики намеревались создать не мононациональные государства, а федерации: Кавур изначально задумал федерацию Северной Италии; в Америке война также развернулась из-за федерализма; и в Германии Бисмарк в 1866 г. решил «больше придерживаться конфедерации государств… в то время как на практике придал ему [Северогерманскому союзу, а позже Германскому рейху] характер федерального государства с эластичными, неявными, но далекоидущими формулировками». Более того, все тогдашние конфликты могли бы разрешиться по-иному, если бы в их ход вмешались одна или обе мировые супердержавы, Великобритания и Россия. Однако вышло так, что обе они предпочли оставаться в стороне, при условии, что события в Европе не скажутся на событиях на Ближнем Востоке, которому они придавали больше значения; правда, их невмешательство ни в одном случае не было всецело определенным.

Таким образом, Ротшильды много раз стояли перед нелегким выбором. Когда Пьемонт, при поддержке Франции, начал войну с Австрией, на какую сторону следовало встать Ротшильдам, учитывая, что их финансовые интересы затрагивали все три этих государства? Когда в Америке штаты Союза воевали со штатами Конфедерации, кого следовало поддержать Ротшильдам? Они импортировали хлопок и табак из южных штатов, и эти статьи импорта составляли такую же важную часть их трансатлантических операций, как и инвестиции в северные штаты и железные дороги. Когда Пруссия и Австрия начали войну с Данией, возможно, это было не так проблематично, хотя связи между британской и датской королевскими семьями иногда приводили в замешательство лондонских Ротшильдов. Но когда Пруссия начала войну с Австрией и другими членами Германского союза, вопрос конфликта интересов стал не менее острым, чем позже, в 1870 г., когда началась Франко-прусская война.

По традиции из всего этого делают вывод, что войны 1860-х гг. должны были дорого обойтись Ротшильдам. Конечно, в дневниках дипломатов того периода много ссылок на встревоженных Ротшильдов, которые бледнеют, услышав ту или иную плохую новость: вполне типичны описания, приведенные выше, об их откликах на итальянскую войну 1859 г. Сам Джеймс во всеуслышание повторил, что его семья по традиции питает отвращение к войне. Так, в 1862 г. он сказал Бляйхрёдеру, «что принцип нашего дома — не давать деньги на войну; хотя предотвратить войну не в нашей власти, мы по крайней мере хотим сознавать, что не способствовали ей». Судя по тому, как лихорадило международные финансовые рынки, когда войны все же начинались, кажется вполне логичным предположить, что войны пагубно сказывались на балансе домов Ротшильдов. Кроме того, кажется, что объединение вначале Италии, а затем Германии означало смертный приговор для двух из пяти домов Ротшильдов. Неаполитанский дом прекратил свое существование в 1863 г., всего через три года после того, как «краснорубашечники» Гарибальди отвоевали Сицилию у Бурбонов, проложив дорогу к аннексии их древнего королевства Савойской династией. Компания «М. А. фон Ротшильд и сыновья» кое-как существовала еще тридцать лет после аннексии Франкфурта Пруссией; но его упадок (по крайней мере, в относительном выражении) начинается в 1866 г., когда Берлин насильственным путем утвердился в праве считаться новым финансовым центром Германии.

Однако у таких доводов есть один недостаток: им серьезно противоречат доказательства в виде экономической деятельности банков Ротшильдов в тот период. Как показано в таблице 3 а, 1860-е и 1870-е гг. стали двумя из трех самых прибыльных десятилетий для Лондонского дома за весь период до 1914 г. (еще одним таким десятилетием стали 1880-е гг.).

Если рассматривать все пять домов вместе, их средняя ежегодная прибыль выросла до беспрецедентного уровня в 1852–1874 гг. (см. табл. 3 б). Последние периоды 1874–1882 и 1898–1904 гг. были более прибыльными, но по сравнению с тем, что происходило до того, «годы объединения» можно считать поистине золотым веком.

Конечно, средние цифры способны ввести в заблуждение, так как они суммируют периоды войны и мира. Но даже если проанализировать ежегодные цифры более подробно, результаты оказываются неожиданными. Иллюстрация 3.1 показывает, что 1859–1861 гг. — годы войны за объединение Италии — на самом деле стали самыми прибыльными в истории Неаполитанского дома.

Таблица 3а

Прибыль банка «Н. М. Ротшильд и сыновья», 1830–1909 (средние показатели за десятилетия)

Источник: RAL, RfamFD/13F.

Таблица 3б

Среднегодовая прибыль домов Ротшильдов в целом, 1815–1905, тыс. ф. ст.

Источник: Приложение 2, таблица г.

Судя по всему, цифры для Лондонского дома больше поддерживают версию о том, что войны того периода пагубно сказывались на Ротшильдах. На иллюстрации 3.2 сравнивается годовая прибыль Нью-Корта с годовой прибылью двух главных конкурентов Ротшильдов в Сити, Бэрингов и Шрёдеров. В каждом случае прибыль исчисляется в процентном отношении к капиталу к концу предыдущего отчетного года. Такое сравнение наглядно показывает, что 1863–1867 гг., годы войны за объединение Германии, действительно были неудачными для Лондонского дома; его самыми прибыльными годами были годы мира: 1858, 1862 и 1873 гг. Похоже, что в середине 1860-х гг., охваченных войной, процветали Бэринги (и в меньшей степени Шрёдеры), хотя для Бэрингов высокие прибыли, возможно, имели больше отношения к возвращению мира в Америку, чем к войне в Европе. Тем не менее было бы нелепо предполагать, что не существовало связи между общей рентабельностью того периода в целом для Ротшильдов и возобновлением военных конфликтов. Как будет показано в дальнейшем, главным образом финансируя военные приготовления европейских государств и международные операции, которые вытекали из войн того периода, Ротшильды сумели резко повысить свои прибыли в годы мира. Войны середины XIX в. не повредили их положению ведущего многонационального банка в мире, а, наоборот, создали для Ротшильдов беспрецедентную сферу деятельности, совсем как за полвека до того война подтолкнула их к богатству и дурной славе.

3.1. Прибыль Неаполитанского дома, 1849–1862 (в дукатах)

3.2. Прибыль в процентном отношении к капиталу банков «Н. М. Ротшильд и сыновья», «Братья Бэринг» и банка Шрёдеров, 1850–1880

Войны 1850–1860-х гг. велись государствами, не имевшими огромных средств; это больше чем что-либо другое объясняет важность роли, которую в тот период играли банки, — и значительные прибыли, которые они могли извлечь. Базы налогообложения оставались ограниченными. Более того, в тот период они были особенно ограниченными, поскольку все больше государств следовало примеру Великобритании в области либерализации торговли. В 1853 г. Австрия урезала тарифы и подписала торговое соглашение с возглавляемым Пруссией Германским таможенным союзом, в 1860 г. Франция подписала договор о свободной торговле с Великобританией — и в краткосрочной перспективе следствием сокращения тарифов стало сокращение прибыли до тех пор, пока брешь не заполнилась благодаря росту товарооборота. Труднее всего совершенствовать тарифы было Австрийской империи с ее неравноправными территориями. Несмотря на героические усилия, предпринятые Бруком в 1850-е гг., в тот период бюджет ни разу не был сбалансирован. В Пруссии же, наоборот, существовала относительно действенная система роста доходов, когда казну пополняли рентабельные государственные предприятия; но политический конфликт между парламентом, где главенствующее положение занимали либералы, и все более консервативным монархом делал финансы почти такими же проблематичными. Вопрос о том, кто должен определять военный бюджет — ландтаг или король, — был одним из двух основных вопросов, которые был призван решить Бисмарк. Когда он обратился ко второму вопросу — кто должен управлять Германией, — ему пришлось значительно увеличить военный бюджет. Финансовые уловки, на которые он пошел, чтобы обойти прусский парламент, играли такую же важную роль для объединения Германии, как и битвы при Садове и Седане.

Еще больше, чем в предыдущее десятилетие, к услугам политиков, стремившихся добыть деньги другими средствами, кроме налогообложения, были преимущества стремительно растущей и меняющейся международной банковской системы. Если 1850-е гг. можно назвать десятилетием «Креди мобилье» и сходных с ним инвестиционных банков, то в 1860-е гг. наблюдалось разрастание более солидных учреждений, акционерных депозитных банков. В Великобритании это имело сравнительно ограниченное значение для Ротшильдов, потому что большинство депозитных банков почти исключительно концентрировались на таких внутренних финансовых операциях, которых лондонские Ротшильды всегда избегали. Тем не менее в результате либерализации английского корпоративного права в 1856 и 1862 гг. предпринимался ряд попыток учредить акционерные банки с иностранным участием, из которых Англо-австрийский банк, основанный в январе 1864 г. Джорджем Гренфеллом Глином, представлял, пожалуй, самую серьезную опасность для интересов Ротшильдов. Эти новички, выражаясь словами старшего сына Лайонела Натти, «совершали огромное количество рискованных операций, настолько, что дядя Маффи [Майер] готов был вести с ними очень мало дел, если вообще иметь с ними дело».

Во Франции Джеймсу пришлось довольствоваться четырьмя крупными новыми конкурентами, появившимися в тот период: «Индустриальный и коммерческий кредит» (Crédit industriel et commercial), основанный в 1859 г., «Общество депозитов и счетов» (Société de dépôts et comptes courants) (1863), «Сосьете женераль» (1864) и «Лионский кредит» (Crédit Lyonnais), который открыл парижский филиал в 1865 г. Более того, не всех их можно считать конкурентами в строгом смысле слова. Так, «Сосьете женераль» был основан группой, в которую входили Талабо, Бартолони и Делахант, уже связанные с Ротшильдами в различных железнодорожных компаниях, и новый банк часто действовал совместно с Ротшильдами. Отношения с «Лионским кредитом» также носили теплый характер. Более того, новые банки представляли более серьезную угрозу для «Креди мобилье», который и сам все больше действовал как депозитный банк после ограниченного успеха своих честолюбивых инвестиционных проектов 1850-х гг.[50] Тем не менее само их существование способствовало расширению оснований французских финансов, что могло лишь относительно уменьшить влияние Ротшильда в Париже. Джеймс предпочел не участвовать напрямую в «Сосьете женераль», хотя его недвусмысленно приглашали «встать во главе» этого учреждения; очевидно, после «Реюньон финансьер» он передумал учреждать собственный акционерный банк в Париже. И в Австрии возникали новые акционерные предприятия, составившие конкуренцию «Кредитанштальту» Ротшильдов. В 1863 г., когда Джеймсу и Ансельму предложили учредить в Вене австрийский вариант «Креди фонсье», они отказались. Их отказ открыл путь бельгийскому финансисту Ланграну-Дюмонсо, желавшему создать международную сеть ипотечных банков и других учреждений. Будучи католиком, он открыто противопоставлял себя иудеям Ротшильдам.

Все это предоставляло воюющим сторонам более широкий выбор, чем в прошлом: если Ротшильды отказывались предоставить им требуемые средства, они обращались к другим. Поэтому Ротшильды больше не могли рассчитывать на возможность применить вето к воинственным политикам (если такая возможность вообще когда-либо существовала). И хотя отдельные страны проигрывали войны из-за недостатка средств, но это не мешало их правительствам развязывать войны. Если и есть экономическое объяснение поражениям Австрии, Конфедерации и Франции, одно из них заключается в том, что они были меньше способны эксплуатировать новые источники финансирования, чем Пьемонт, Северные штаты и Пруссия; точнее, финансовые рынки испытывали меньше желания предоставлять им займы. В ту эпоху растущая интеграция международной денежной системы наделила банкиров в целом беспрецедентной властью, хотя ни один отдельно взятый банк и не мог похвастать таким же влиянием, каким пользовались Ротшильды до 1848 г. Сочетание свободной торговли и развития биметаллизма как международной денежной системы сокращало свободу маневра для политиков; небольшие просчеты — как дипломатические, так и финансовые — могли привести к быстрому наказанию со стороны инвесторов. Очевиднее всего такое наказание выражалось, конечно, в падении цен на государственные облигации или падении спроса на ту или иную валюту. Конвертируемость валют подвергалась своеобразному экзамену. Таблица 3 в иллюстрирует серьезность кризиса 1858–1859 гг. для австрийских облигаций по сравнению с облигациями Великобритании и Франции. То, что облигации одной из великих держав способны были в результате военных поражений потерять более половины своей цены, говорит само за себя.

Таблица 3в

Финансовые последствия объединения Италии

Примечание. Цифры для Великобритании и Франции приводятся по еженедельным ценам закрытия на Лондонской бирже; цифры для Австрии и Пруссии приводятся по заключительным ценам конца года на Франкфуртской бирже.

Источники: Spectator; Heyn, «Private banking and industrialisation». P. 358–372.

От Турина до Сарагосы

Дипломаты и политики в 1859 г. докладывали об «озабоченности» Ротшильдов. На самом деле в то время Ротшильды тщательно взвешивали все за и против, желая убедиться, что обе стороны конфликта заплатят им за их финансовые услуги. Этот фактор, естественно, упускают из виду историки, привыкшие полагаться в первую очередь на письма и дневники дипломатов. Таким образом, призывая Наполеона III сохранить мир, Джеймс без всяких колебаний отдал 500 млн франков на французский заем 1858 г., получивший название «военного». В то же время Лондонский дом в январе 1859 г. возглавил размещение займа Австрии на 6 млн ф. ст., направленный на укрепление фискальной и денежной стабилизации, достигнутой Бруком после его назначения министром финансов в 1855 г.[51] Вопрос с Пьемонтом казался более сомнительным. Летом 1858 г., после долгих переговоров, Джеймс помог организовать пьемонтский заем в 45,4 млн лир (номинал) для Кавура (разделив облигации между Парижским домом и Туринским национальным банком) после того, как правительство осознало, что у открытой подписки на внутреннем рынке мало шансов на успех.

Однако в декабре следующего года, когда Кавуру понадобилось еще 30–35 млн на французском рынке капитала, положение изменилось. Кавур попытался помириться с Перейрами, обещая, что откажет Джеймсу в «монополии над нашими рентными бумагами, которых он столько лет домогается». «Если, разведясь с Ротшильдом, мы сочетаемся браком с Перейрами, — размышлял Кавур, — из нас, наверное, получится счастливая пара». Но на сей раз стратегия натравливания двух конкурентов друг на друга не возымела успеха; ни одна из сторон не горела желанием соглашаться на условия, предлагаемые Кавуром, и он вынужден был прибегнуть к ограниченной открытой подписке, выпустив рентных бумаг на 1,5 млн франков по цене значительно ниже той, по которой он предлагал продавать их банкам (79 против 86). Такой исход отражал не столько отказ Ротшильдов финансировать войну, сколько общее нежелание, которое разделял и «Креди мобилье», выпускать большое количество облигаций после неудачи австрийского займа. Однако следует отметить: несмотря на то, что Джеймс говорил Хюбнеру, Ротшильды все же приняли участие в последнем предвоенном займе Кавура, взяв облигаций на 1 млн лир, когда он продал их еще на 4 млн.

Таким образом, в конце апреля 1859 г., когда, наконец, началась война — после опрометчивого ультиматума, предъявленного Австрией, ошибочно полагавшей, что Россия и Пруссия встанут на ее сторону, — Ротшильды сыграли хотя бы какую-то роль в финансовых приготовлениях всех трех противоборствующих сторон. Простодушно предполагать, что они пытались предотвратить войну и потому ее начало стало для них серьезным ударом, — значит делать ту же ошибку, какую делали в то время Хюбнер и другие: судили Джеймса по его словам, а не по делам. Джеймс прекрасно понимал, что никак не сможет остановить войну; он стремился минимизировать потери от уже проведенных операций и максимизировать прибыли по любым новым операциям, которые могли возникнуть в связи с войной. Классической иллюстрацией этого положения служит телеграмма, посланная из Лондона в Парижский дом 30 апреля 1859 г. — в тот день, когда австрийские войска перешли границу Сардинии, — которая гласит: «Начались враждебные действия Австрии нужен заем в 200 млрд флоринов».

Впрочем, война прекратилась сама по себе. Как только Австрия была разгромлена в битве у Сольферино (24 июня), Наполеон поспешил выдвинуть условия, вполне объяснимо боясь последствий того, что Пруссия объявила мобилизацию в Рейнской области. В Виллафранка (12 июля) он добился компромисса с Францем Иосифом; в результате могло показаться, что Кавур брошен на произвол судьбы: Австрия вернула себе Венецию и ломбардские крепости и добилась смутного обещания, что другие итальянские правители, которым угрожали восстания националистов, будут восстановлены на престолах. Только когда стало очевидно, что с помощью таких мер удастся предотвратить кризис на Рейне, возобновились планы объединения Италии. В конце декабря 1859 г. многим казалось, что Наполеон III готов бросить папу римского (которого французские войска до тех пор теоретически защищали). В январе 1860 г. Кавура восстановили в должности; а 23 марта они с Наполеоном обновили Пломбьерское соглашение. В обмен на Савойю и Ниццу Франция готова была поддержать ряд плебисцитов в итальянских государствах, исход которых был предрешен. Но возникало два вопроса. Может ли Кавур контролировать революцию, которую он начал? Только когда «Тысяча» Гарибальди выбежала из тумана в Неаполе, а армия Кавура пронеслась по Папской области, стало ясно, что он добился успеха и новая Италия станет монархией по образу и подобию Пьемонта. Вторым вопросом стал вопрос о том, станут ли великие державы снова вмешиваться, как они делали до того много раз, чтобы сохранить в Италии порядок, установленный еще Меттернихом. Но Пруссия соглашалась спасать Австрию только в обмен на гегемонию в Германии, в чем Австрия ей отказывала; Россия же готова была порвать с Францией только в обмен на пересмотр договора 1856 г. о Черном море, против чего выступала Великобритания.

Трудно сказать, что думали все Ротшильды о новом королевстве Италия, официально провозглашенном в 1861 г. Джеймс дважды давал понять Кавуру, что объединение ему по душе; в то же время более молодые члены семьи, жившие в Англии, поддались италофильскому воодушевлению. В 1860 г. дочери-подростки Энтони, Констанс и Энни, «за какие-нибудь полчаса переложили гарибальдийский гимн свободе английскими стихами». С другой стороны, Джеймса беспокоила роль, которую играл Гарибальди. Удивляться нечему: вторгнувшись в Неаполь в сентябре 1860 г., Гарибальди поставил тамошний дом Ротшильдов в очень трудное положение. Адольф предпочел бежать с Франциском II, королем из династии Бурбонов, в Гаэту, к северу от Неаполя. Вскоре стало очевидно, что ни Джеймс, ни Ансельм не собираются предоставлять займы монарху в изгнании (в 1,5 и 2 млн франков соответственно), которые он просил. Смущение Адольфа, возможно, отчасти объясняется враждебностью его сестры Шарлотты по отношению к Гарибальди, «итальянскому мятежнику». Она горько сожалела, что руководство партии вигов в 1864 г., когда он посетил Англию, оказало ему «радушный прием». Если вспомнить, как Шарлотта два года спустя осуждала Бисмарка, и сравнить ее замечания, можно понять, как изменились взгляды женщины, которая ранее с воодушевлением приветствовала революции 1848 г., и до какой степени она в последующие годы усвоила взгляды своего дяди Джеймса на текущие события.

Взгляды Джеймса можно назвать поистине наднациональными; националистическая риторика его почти не задевала — он приписывал ее прискорбной склонности демократизировать международные отношения. Вот почему Джеймс с таким подозрением отнесся к Гарибальди, каждый шаг которого как будто ослаблял биржу. По его мнению, Наполеон III проявил слабость, потому что учитывал чувства французского народа при формировании своей внешней политики. Позже он считал признаком ненадежности Бисмарка то, что он готов был эксплуатировать националистические настроения в Германии в интересах Пруссии. По мнению Джеймса, события 1860 и 1866 гг. слишком напоминали о 1848 г. С другой стороны, нельзя считать Джеймса несгибаемым реакционером, призывавшим соблюдать условия договоров 1815 г. Он предпочитал думать о государствах как об операциях, что можно назвать вполне разумным подходом, если учесть, сколько итальянских политиков (например, Кавур и Бастоджи) в прошлом были банкирами. Таким образом, то, в чем историки, следующие примеру тогдашних интеллектуалов, видели создание нации, Джеймс приравнивал к процессам слияния и разъединения. Это лучше позволяет понять его отношение к затруднениям Австрии после 1859 г. Взятие власти в Италии Пьемонтом имело смысл и было успешным; Австрия после поражения была так же слаба в финансовом отношении, как и прежде. Поэтому ей следовало продать права на Венецию или Гольштейн тем государствам, которым по карману было их содержать, — Италии и Пруссии. Джеймса немного озадачивало то, что австрийский император предпочел воевать, а не извлечь выгоду из поражения Габсбургов, продав права на отдельные части империи. В конце концов, для Джеймса не было большой разницы, управлялась Венеция из Вены, Турина или Флоренции; для него карта Европы по-прежнему была скорее сетью железных дорог, чем множеством государственных границ. Более того, как совершенно справедливо выразился Шафтсбери, самым важным последствием итальянской войны для Ротшильдов стало то, что после нее значительная часть территории, по которой проходили Имперская Ломбардо-Венецианская и Центрально-итальянская железные дороги, перешла из Австрии в новое королевство — Италию. Самыми важными статьями Цюрихского договора (ноябрь 1859 г.) стали те, в которых подтверждалось действие существующих концессий, дарованных Австрией в Ломбардии, заменивших новое итальянское государство в договорах там, где это возможно, и тот же принцип применялся к концессиям, предоставленным различными итальянскими государствами в июле 1860 г. Формально отдельные компании прокладывали железнодорожные пути по обе стороны итало-австрийской границы; на практике те же акционеры по-прежнему встречались в Париже под председательством Джеймса и обсуждали дела всей железнодорожной сети на севере Италии.

Именно в таком свете следует рассматривать реакцию Ротшильдов на объединение Италии. Вначале он собирался предложить свои услуги и побежденным, и победителям в равной степени. Уже в августе 1859 г. австрийское правительство с удивлением узнало, что Парижский дом выпускает облигации для Тосканы, хотя на самом деле тогдашняя эмиссия дополняла предыдущую операцию. В марте следующего года Джеймс через Ансельма передал, что будет рад помочь и австрийскому казначейству, которое с трудом пыталось покрыть дефицит. Что характерно, он воспользовался слабостью Габсбургов, чтобы выдвинуть первое из многих условий. Он готов был выделить до 25 млн из запланированного займа в 200 млн гульденов, при условии, если в операции не будет принимать участия ни один другой иностранный банк. «Министр не хочет доверять эту операцию нашим домам, — угрожающе писал он, — и он понятия не имеет, какой вред он наносит собственному кредиту и какому риску подвергает успех всего предприятия. Публика уже привыкла к тому, что наши дома так или иначе покровительствуют всем австрийским [займам?]». Если операцию не поручат исключительно Ротшильдам, общественность решит, «что мы умываем руки и утратили веру в австрийские финансы, что произведет очень плохое впечатление».

В августе Джеймс послал такое же письмо в Турин, где в августе 1860 г. выпустили новый заем на 150 млн лир. Хотя он взял примерно на 17,5 млн лир новых 4,5 %-ных рентных бумаг (по цене в 80,5), Джеймсу казалось, что ему должны были дать больше. Он объявил, что это «место, где можно сделать деньги, и у них есть для нас работа»: «Я далек от мысли, что нам следует предлагать новую операцию или говорить, что мы охотно позволим вырасти их рентным бумагам. Нет, ибо, если Гарибальди будет продолжать в том же духе, никакого роста я не предвижу, и даже если он останется спокоен, мне все равно будет казаться, что лучше немного продать… Если сейчас… нам придется продать ренты на 1 млн, чтобы показать нашу силу, я ничего не имею против».

Как мы увидим в дальнейшем, Ротшильды способны были воспользоваться последствиями итальянской войны для того, чтобы вернуть свое влияние и во Франции, хотя там их завуалированные угрозы оказались излишними.

Джеймс даже пытался оживить давние отношения с Ватиканом, хотя сам поспешил избавиться от его облигаций в декабре 1860 г. Если он опасался, что Кавур и Гарибальди вскоре учредят новую столицу Италии в Риме, вскоре Джеймс осознал свою ошибку: несмотря на желание Наполеона уступить Папскую область Кавуру, для него оказалось невозможно с политической точки зрения вывести французские войска из самого Рима. По этому вопросу император оставался заложником своих союзников-ультрамонтанов, сторонников абсолютного авторитета римского папы. Поэтому в 1863 г., когда хронически неплатежеспособный Ватикан вынужден был снова обратиться на улицу Лаффита, Ротшильды охотно согласились помочь, хотя и не в такой степени, как надеялся папа. С самого начала, с 1830-х гг., их отношения всегда казались неправдоподобными. Учитывая агрессивно реакционное отношение Пия IX в тот период, с высоты сегодняшнего дня подобные отношения выглядят довольно странными, и нет ничего удивительного, что папский нунций в Париже шутил: «Тезис заключается в том, чтобы сжечь месье де Ротшильда; гипотеза — в том, чтобы ужинать с ним». В действительности те конкуренты (вроде Ланграна-Дюмонсо), которые мечтали заменить «Иуду» «католической финансовой силой», не обладали финансовой силой Ротшильдов; а в их силе очень нуждались, так как кредит Ватикана в 1860-е гг. серьезно просел. Более того, отдельные члены семьи особенно почтительно относились к чувствам католиков. Так, на Шарлотту произвели большое впечатление особенности католического богослужения и благотворительные учреждения англокатоликов. Да и сам Джеймс в 1867 г. выказал определенное почтение к католицизму, когда отказался ратифицировать крупный итальянский заем, который предлагалось обеспечить временными владениями духовенства.

Решение устраниться от займа 1867 г. необходимо также рассматривать в контексте растущего разочарования Ротшильдов в финансовой политике молодого итальянского государства. Уже в декабре 1861 г. Джеймс начал сомневаться в стабильности финансов нового государства. Похоже, жаловался он, министр финансов вознамерился «погубить» собственный кредит, придавая больше значения новым военным расходам (в предвкушении дальнейших битв для завершения процесса объединения страны), чем уже существующим государственным задолженностям. В течение 1860-х гг. Джеймс не терял оптимизма относительно долгосрочных экономических перспектив нового государства: он называл Италию «нашим любимым коньком». Трудность заключалась в том, что, хотя новое правительство мечтало наложить руки на Рим и Венецию, его военные расходы все увеличивались. К тому же на юге Италии существовало серьезное сопротивление тому, что казалось тамошним жителям господством Пьемонта. Это углубляло пропасть между расходами молодого государства и его доходами. В 1859–1865 гг. новое правительство заняло не менее 1850 млн лир: текущие поступления от налогов и из других источников покрывали лишь половину его расходов. Такая политика, естественно, влияла и на итальянские облигации, и на новую валюту. Итальянские рентные бумаги, которые, как Джеймс предсказывал в 1862 г., «вырастут до 75… если не до 80», опустились до низшей точки в 1866 г. Они котировались по 54,08 — ниже, чем римские облигации. 1 мая 1866 г., через год после того, как Италия вступила в Латинский монетный союз с Францией, Бельгией и Швейцарией, и накануне возобновления войны с Австрией, правительству пришлось временно отменить конвертируемость лиры.

Таким образом, молодое итальянское государство с финансовой точки зрения оказалось разочарованием. Письма Ротшильда 1860-х гг. полны оскорблений в адрес нового королевства: итальянцев он называл «сбродом», а постоянно меняющихся министров — «ослами» и «идиотами». Саму же Италию он называл не более чем «притворной великой державой». В сентябре 1864 г. Альфонс произвел на свою кузину (и тещу) Шарлотту впечатление «озабоченного, потому что дом перегружен итальянскими ценными бумагами. Он говорит, что королевство Италия протянет недолго»; кроме того, Альфонс предчувствовал рост «ненависти между Неаполем, Сицилией, Тосканой и Пьемонтом». До начала объединения Джеймс надеялся, что новое государство станет чем-то вроде более крупного Пьемонта; вместо того, как с досадой заметил Альфонс в 1866 г., кредит Италии стремительно падал и сравнялся с кредитом Испании или Мексики. «Эти итальянцы настоящие мошенники, — сердито писал он, услышав о новом налоге на иностранный капитал, — и я по крайней мере могу поздравить себя с тем, что всегда считал их такими, несмотря на лирику и тирады в их защиту, которые произносились в Англии и Франции».

С другой стороны, и слабое правительство могло стать источником хороших операций. Несмотря на ворчанье Джеймса, Ротшильды несколько раз помогали Национальному банку пополнить тающие резервы драгоценных металлов начиная с сентября 1862 г. Через полгода Лондонский и Парижский дома провели крупную эмиссию рентных бумаг примерно на 500 млн франков (номинал)[52]. Однако вскоре деньги понадобились снова, и в 1864 г. правительство и его банкиры долго спорили из-за цены, по которой правительство соглашалось продавать свои казначейские векселя. Более или менее приготовившись к выпуску рентных бумаг еще на 150 млн, Ротшильды с ужасом узнали, что итальянское правительство продает краткосрочные облигации по такой цене, которая расшатывала рынок. Только для того, чтобы предотвратить дальнейшее падение, Джеймс и Лайонел договорились о займе в размере 17–18 млн лир золотом.

Хотя неспособность итальянского правительства сбалансировать бюджет и последовавшее вскоре падение цен на государственные облигации смущали главных иностранных банкиров Италии, все вышеописанные операции отнюдь не были неприбыльными. И все же Джеймс и Лайонел были недовольны полученной комиссией. Вдобавок они хотели воспользоваться постоянными трудностями итальянского правительства с движением денежной наличности для того, чтобы вынудить его предоставить уступки их железнодорожной компании. Правда, их надежды на «слияние» Ломбардской линии и всех незавершенных линий к югу от Ливорно, Рима и Неаполя не оправдались из-за политической оппозиции в новом итальянском парламенте, где не хотели, чтобы иностранцы контролировали национальную железнодорожную сеть; депутатам, естественно, хотелось, чтобы у Италии было не только свое государство, но и свои железные дороги. Но к 1865 г. финансовые потребности правительства пересилили такой экономический национализм: за 200 млн лир договорились продать существующие государственные линии Ломбардской компании. Из-за этого финансы самой компании оказались в опасности и потребовались краткосрочные займы и от Ротшильдов, и от «Сосьете женераль» Талабо. Одновременно компания хотела собрать необходимые средства, выпустив новые облигации. Можно считать такие инвестиции стратегическими в силу таких же приобретений в Австрии и Швейцарии.

Кроме того, в 1865 г. возобновились дебаты о строительстве железной дороги через Альпы. Пока остальные обсуждали относительные достоинства перевалов Фрежюс (Франция), Лукманьер/Сен-Готард (Швейцария) и Бреннер (Австрия), Джеймс сохранял невозмутимость, так как он подумал почти обо всем. В то время как другие объединяли отдельные страны, Ротшильды втихомолку объединяли Европу. Как Джеймс сказал Ландау в декабре: «Все эти вопросы взаимосвязаны». «Совершенно не приходится сомневаться, — с радостью писал он банкиру д’Эйхталю, — что линия Бреннер… станет первым маршрутом через Альпы, в самом центре Европы, и весьма выгодно для себя отвлечет большую часть общего трафика с Восточной, Средиземноморской и Адриатической линий на запад Европы…» Вот что представляла собой для Джеймса карта Европы — карту железных дорог.

Параллель, которую Альфонс провел с Испанией, весьма полезна, так как в тот период в самом деле прослеживается поверхностное сходство между операциями Ротшильдов в Испании и в Италии. И в Испании главными были железные дороги, а Сарагосская линия играла ту же роль в испанских расчетах Джеймса, что и Ломбардская линия в Италии. Как и итальянское правительство, правительство в Мадриде продолжало существовать в условиях бюджетного дефицита — так было почти без перерыва начиная с 1820-х гг. В обоих случаях условием финансовой помощи Ротшильдов становились железнодорожные концессии. Однако существовало три различия между Испанией и Италией. Во-первых, в Испании сильнее ощущалась политическая нестабильность: за военным переворотом 1854 г., вызванным протестом против абсолютистских претензий королевской семьи, последовала полномасштабная революция. Старые разногласия между «умеренными» и «прогрессистами» — во главе обеих партий стояли свои полководцы — привели к конституционному кризису 1856 г. «Умеренный» режим генерала Леопольдо О’Доннела был свергнут в 1863 г. в результате еще одного переворота. Через три года еще один генерал совершил неудачную попытку пронунсиаменто (военного переворота). Иногда такой политический хаос бывает весьма поучителен. В декабре 1864 г. Джеймс писал: «Здесь ничего нового. В Испании смена правительства». Но в феврале 1867 г. он пророчески предупреждал сыновей, что в Испании надо ожидать «1792 года». «В целом, — размышлял Альфонс ближе к концу того года, — Испания движется в направлении, противоположном остальным странам. Испания спокойна, когда весь остальной мир в неприятностях, и устраивает революции, когда остальной мир отдыхает». Он называл Испанию «страной сюрпризов, где… невозможно рассчитывать на завтрашний день».

Второе различие между Испанией и Италией, как не уставал напоминать братьям Нат, заключалось в том, что в Испании была более долгая история несостоятельности: всякий раз, как испанское правительство выходило на рынок облигаций, оно встречалось с недовольными держателями старых «пассивных долгов», по которым прежнее правительство объявило дефолт. Острый дефляционный кризис, охвативший Испанию в середине 1860-х гг., едва ли способствовал росту ее кредитоспособности. Наконец, испанские железные дороги были гораздо менее рентабельными, чем итальянские. В середине 1860-х гг., когда правительственные субсидии закончились, Сарагосская линия задолжала Парижскому дому целых 40 млн франков и имела годовой дефицит в 1,5 млн франков. Письма Парижского дома полны горьких сетований по поводу финансового «кошмара».

Этим во многом объясняется сравнительно осторожное отношение Джеймса и его племянников к очередной просьбе очередного испанского правительства о займе в 1860-е гг. В 1861–1862 гг. удалось договориться о небольшой ссуде; но более крупная операция в 1864 г. потерпела неудачу, предположительно из-за попыток таких конкурентов, как Бэринги и Перейры, заполнить этот пробел. Через два года Джеймс соглашался одобрить новый заем в 8 млн франков только в обмен на налоговые льготы или субсидии для его железнодорожной компании (судя по некоторым признакам, такая цель на время сплотила Ротшильда с Перейрами). Однако конкурирующая группа французских банков под руководством Фульда и Хоттингера обошла их, предложив мадридскому правительству новую эмиссию на сумму около 79 млн франков. В 1867 г. Испания взяла еще один заем, организованный «Сосьете женераль» (при поддержке Бэрингов), с помощью которого рассчитывали конвертировать так называемый «пассивный долг», выплаты процентов по которому были приостановлены. Хотя конкуренция раздражала Джеймса, история просто повторялась: английские Ротшильды очень не хотели связываться с новыми испанскими облигациями, предпочитая, как раньше, предоставлять Испании небольшие займы в обмен на продукцию Альмаденского месторождения. Другие виды предложенного обеспечения — монополия на соль, монополия на табак или доход от колониальных товаров на Кубе — не обладали притягательностью ртути: английские Ротшильды всегда предпочитали металлы, и чем они драгоценнее, тем лучше.

Французские Ротшильды, наоборот, главным образом хотели закрепить за собой концессии на увядающую Сарагосскую линию. С этой целью они готовы были и дальше предоставлять Испании небольшие ссуды и даже новый крупный заем: как справедливо выразился Энтони, «в первую очередь барон думает о железных дорогах». Мучительные переговоры 1867 г. вращались вокруг запрета хождения испанских облигаций на французской бирже, который был наложен в 1861 г. в попытке бороться с экспортом капитала. Французский премьер Эжен Руэр признавался, что хотел бы покончить с запретом — и таким образом допустить новый испанский заем — при условии, что испанское правительство приведет в порядок финансовые дела. Вопрос заключался в том, получит ли Сарагосская линия после реорганизации какие-либо преференции, к которым стремился Джеймс. Впрочем, до конца неясно, зачем испанскому правительству понадобилось занимать от 10 до 100 млн франков просто для того, чтобы передать их контролируемым Францией железнодорожным компаниям. Переговоры, которые начались от имени правительства Нарваэса и велись банком Саламанки, еще тянулись, не приводя ни к каким результатам, когда грянула революция — к тому времени Нарваэс уже умер, а банк Саламанки обанкротился. «Немного надежности и стабильности в политической системе, — ворчал Альфонс, — были бы куда действеннее, чем любая субсидия». Однако его надеждам не суждено было осуществиться: в сентябре коалиция генералов, возглавляемая Хуаном Примом, начала успешную революцию, свергнув королеву Изабеллу. Более того, одной из причин, по которой переговоры о займе оказались безрезультатными, скорее всего, стали опасения банкиров, которые предчувствовали мятеж. Как признавался Альфонс, Вайсвайлер «давно предчувствовал катастрофу».

Наполеон в Ферьере

Само по себе примечательно, что Альфонс мог рассчитывать на поддержку со стороны французского правительства в переговорах с Испанией. На первый взгляд роль Франции в объединении Италии можно считать одним из наивысших достижений Наполеона III, и Вторая империя никогда не выглядела более внушительной извне, чем в начале 1860-х гг. В апреле 1861 г., когда Лайонел посетил Париж, он был потрясен масштабной перестройкой города, проведенной под руководством барона Жоржа Османа. «Не скрою, — полушутя заметил он, увидев широкие новые бульвары, проложенные на месте тесных переулков старого города, — мне жаль, что нельзя позаимствовать такого человека, как император, чтобы он кое-что изменил и в старом Лондоне». Однако под внешним лоском скрывались серьезные недостатки Второй империи. Отчасти они были дипломатическими. Ничто так не настроило против Наполеона английских либералов, как захват Савойи и Ниццы в марте 1860 г.; такое подтверждение «огромных планов», сродни планам его дяди, сводило на нет все дипломатические плюсы англо-французского торгового договора, подписанного в том же месяце. По мнению Джеймса, англо-французские противоречия сулили Франции одни неприятности; он считал, что все произошедшее стало результатом отречения Луи-Филиппа. «Самые революционные достижения во французской внутренней политике, — говорил он в октябре 1859 г. новому австрийскому послу Рихарду Меттерниху, — не так глубоко повлияют на здешний финансовый мир, как разрыв с Англией». «Очень жаль, — заметил Майер Карл в марте следующего года, — что благоприятное впечатление от договора страдает из-за всех неудачных речей [об Италии], которые ни к чему хорошему не ведут… и могут испортить взаимопонимание, которое должно существовать между Англией и Францией во имя общей безопасности в Европе». По словам одного дипломата, «крупные парижские финансисты, и особенно Ротшильды… сеют панику и кричат во всеуслышание, что война между двумя великими морскими державами неизбежна».

Такое охлаждение отношений отразилось и на экономике. Гражданская война в США привела начиная с 1860 г. к утечке золота из Европы через Атлантику. Процесс затронул и Лондон, и Париж; но в то время, как Английский Банк для защиты своих резервов полагался главным образом на рост учетной ставки, Банк Франции еще не совсем перешел к строгой имитации методов «Старушки с Треднидл-стрит». Отчасти для того, чтобы избежать дальнейшего роста учетной ставки — против чего высказывались некоторые директора, — управляющий Банком Франции в ноябре 1860 г. разрешил закупать золото в Лондоне. К сожалению, его агент совершил ошибку и пошел на конфронтацию, изъяв 300 тысяч ф. ст. напрямую из самого Английского Банка. Альфонс осудил его действия. Договор об обмене 50 млн франков золотом из Английского Банка на эквивалентную сумму серебром из Банка Франции предоставил Банку Франции лишь временную передышку, причем Банк Франции подвергался дополнительному давлению из-за ненормально большого французского торгового дефицита и финансовых потребностей правительства.

Эти трудности вынудили правительство обратиться к Ротшильдам. В октябре 1861 г. договорились о сложной операции, посредством которой банк «Братья де Ротшильд» и еще пять парижских банков (Хоттингера, Фульда, Пилле-Виля, Малле и Дюрана) выписали векселя сроком на три месяца на Лондонский дом и банк Бэрингов на общую сумму в 2 млн ф. ст., с целью сократить наценку на векселя в фунтах стерлингов и остановить утечку золота через Ла-Манш. В то же время Банк Франции продавал рентные бумаги (отчасти шло вразрез с указанными операциями на открытом рынке, поскольку Банк выпустил на 50 млн франков векселей меньшего достоинства). Однако предпринятые меры так и не разрешили трудностей Банка Франции, которые продолжались и в 1862–1864 гг., когда золото и серебро направлялось в Египет и Индию, где во время блокады американского Юга находились основные поставщики хлопка для европейской текстильной промышленности.

Для Ротшильдов дефицит денег означал восстановление влияния; точнее, он означал падение влияния многих их конкурентов. В 1861 г. Жюля Миреса арестовали за мошенничество. Джеймс радовался его падению. «Ротшильд ликует, — заметил Мериме, — и говорит, что он единственный барон в этой сфере». Кроме того, в начале 1860-х гг. проявились первые признаки уязвимости «Креди мобилье». Вложив много средств в недвижимость через свою дочернюю компанию, «Компани иммобильер», Перейры в 1864 г. поняли, что с трудом сводят концы с концами. По мере того как гасли эти звезды 1850-х гг., Альфонс, напротив, прибавлял в весе. В совете директоров Банка Франции к нему прислушивались как к стороннику экономической ортодоксальности. В октябре 1864 г. Альфонс назвал «Креди мобилье» «главным виновником» денежного кризиса, и «единственное лекарство заключается в энергичном сопротивлении Банка». Он опасался, что отмена конвертируемости франка станет последней надеждой Перейров на выживание. «Положение в самом деле критическое, ибо это борьба не на жизнь, а на смерть между старой… и новой системой… между „Креди мобилье“ и банками страны». Поэтому показания, которые он и его отец давали на заседании комиссии по расследованию финансового положения в 1865 г., стали «некрологом заранее» по амбициям Перейров заменить Банк Франции более экспансионистской системой кредита. «Вы хотите учредить дюжину банков? — спросил Джеймс у комиссии, ссылаясь на просьбы Перейров о либерализации кредитно-денежной политики. — Вы желаете дать им право денежной эмиссии? Где тогда окажется доверие? Допустим, я возглавляю небольшой банк, у которого мало денег, а ему нужно много. Я бы не стал принимать меры предосторожности, а сказал бы: „Будь что будет! Какой-нибудь другой банк придет мне на выручку. Вот как поступят все маленькие банки… они будут смотреть на Банк Франции, как на материнский банк, который обязан платить за глупость других“».

Джеймс и Альфонс утверждали: денежная политика может быть делом только Банка Франции; уверенность испарится, если конвертируемость его банкнот окажется под угрозой; его поведение должно по возможности напоминать поведение Английского Банка за одним важным исключением: серебро по-прежнему должно иметь равный статус с золотом в банковских резервах. Перейры стремились нанести ответный удар, обвинив в своих трудностях высокую учетную ставку Банка Франции и утечку французского капитала за границу, организованную Ротшильдами. Как выразился Эмиль Перейра в ноябре 1865 г., «в Банке Франции… есть люди, которые желают мне зла… Но не я финансировал железные дороги в Сарагосе и Аликанте; не я финансировал железные дороги в Ломбардии; не я отвечаю за 1500 млн итальянских займов, бельгийских займов, австрийских, римских, испанских… люди, которые одобрили все эти операции, среди тех, кто обвиняет нас в истощении национального богатства в интересах иностранцев!».

Но Ротшильды следили за агонией «Креди мобилье» с затаенным злорадством. Джеймс даже позволял себе время от времени спекулировать акциями «Креди мобилье», хотя, возможно, не он (как считали некоторые современники) стоял за их последним взлетом и падением в 1864 г. «Старый» банк стал новым; «новый» банк стал старым.

Более того, денежные затруднения начала 1860-х гг. возникли не только из-за не поддающихся контролю всемирных экономических сил; отчасти они стали следствием финансовой политики правительства. Итальянская война неизбежно влекла за собой рост государственных займов; так, в 1859 г. Банку Франции пришлось ссудить казначейству 100 млн франков под обеспечение рентных бумаг, а также дисконтировать казначейских векселей на 25 млн франков. Однако эти суммы составляли лишь малую долю общих займов режима в 1850-е гг., которые — даже без учета расходов на Крымскую войну и итальянскую кампанию — составили приблизительно 2 млрд франков. Критика, какой подверг подобные действия бывший государственный министр Ашиль Фульд, привела к нежелательной перегруппировке политических сил, которая была бы немыслимой еще десять лет назад.

Восстановление отношений с прежними врагами вначале наблюдалось лишь за городом. В ноябре 1860 г. сообщалось, что император «охотился в Сен-Жермене с Фульдом и Ротшильдом»; в октябре следующего года поползли слухи, что «Фульд, де Жермини [директор Банка Франции] и Альфонс Ротшильд в Компьене подолгу совещаются с императором об экономическом положении». Однако месяцем позже в Париже объявили о том, что Фульд возвращается на пост министра финансов — Ротшильды и биржа в целом не скрывали радости по этому поводу. «Рад заметить, что… твой добрый друг… Фульд последовал твоему мудрому совету не снижать учетную ставку», — писал Джеймс Альфонсу всего через несколько недель. Он призывал Альфонса «пойти к Фульду, откровенно и свободно немного поболтать с ним» и признаться, что «мы бы очень хотели работать с ним рука об руку».

Существенное доказательство нового согласия между Ротшильдом, Фульдом и Бонапартом появилось в январе 1862 г. после конверсии (сравнительно немногочисленных) 4,5 %-ных рентных бумаг в трехпроцентные. Хотя Джеймс, который проводил зиму в Ницце, испытывал небольшие опасения в связи с операцией, в конце концов Фульду удалось заручиться его полной поддержкой — не только в Банке Франции, но и на самой улице Лаффита. На первом этапе Парижский дом ссудил государству 30 млн франков (на 4 месяца под 5 %), чтобы повысить цену на трехпроцентные рентные бумаги. Вдобавок Альфонс согласился купить на 85,9 млн франков государственных тридцатилетних долговых обязательств, которые должны были также постепенно конвертироваться в трехпроцентные рентные бумаги. Конверсия стала успешной для правительства; Джеймс со своей стороны был доволен тем, что восстановил традиционное главенство Ротшильдов в государственных финансах Франции.

Знаменитый приезд императора в Ферьер на охоту 16 декабря 1862 г. необходимо рассматривать именно в таком контексте. Историки часто представляют «охоту в Ферьере» символом примирения Бонапарта со старыми «высокими финансами» Орлеанской династии, а иногда в нем видят символ не просто примирения, но и смирения. Именно так все и выглядело со стороны. В сопровождении Фульда, своего государственного министра (и кузена) графа Валевски, английского посла графа Коули и генералов Флери и Нея, Наполеон поехал по железной дороге в Озуар-ла-Ферьер, где в 10.15 его встретили четыре сына Джеймса. После того как император и его спутники прошли по расстеленному на станционной платформе зеленому бархатному ковру, расшитому золотыми пчелами, их доставили в сам замок в пяти каретах, украшенных сине-желтыми цветами Ротшильдов. По прибытии император увидел, что на всех четырех башнях замка развеваются имперские флаги. Далее в главном зале его познакомили с остальными членами семьи (в том числе с Энтони, Натти и его сестрой Эвелиной), и император задержался, чтобы полюбоваться висевшими там картинами Ван Дейка, Веласкеса и Рубенса. Затем он вышел в парк, где посадил памятный кедр, после чего был подан пышный завтрак. «Вместе с серебряным сервизом, отлитым в формах, которые сразу же уничтожили, чтобы он оставался уникальным, — почтительно сообщалось в „Таймс“, — на столе стоял сервиз севрского фарфора с подлинными рисунками Буше на каждой тарелке». Сама охота также прошла успешно: как сообщалось, было убито около 1231 голов дичи. Во второй половине дня в зале накрыли стол с блюдами на выбор; с галереи звучал «Хор демократических охотников», сочиненный стареющим Россини — пьеска для теноров, баритонов и басов в сопровождении двух барабанов и тамтама. В 6 вечера император со спутниками вернулся на станцию; их путь освещали «егеря, загонщики и другие служащие с факелами в руках».

Впрочем, степень примирения Ротшильдов с Наполеоном, судя по показному гостеприимству, вызывает сомнения. Хотя сам император произвел на Натти весьма благоприятное впечатление, в письме родителям он подметил определенную неловкость того дня: «Должен сказать, что прогулка была одной из самых неприятных, поскольку дорога [от станции] была как стекло… Случись такое в Англии, местные жители выказали бы гораздо больше воодушевления; здесь же крики „Да здравствует император!“ слышались по большей части от платных агентов… После завтрака, который затянулся и был бы превосходен, если бы только был теплым, спортсмены отправились в парк. Туда согнали великое множество дичи, но, поскольку большинство стрелков успели попробовать 10 или 12 различных сортов вина, они стреляли очень плохо. Всего убили около 800 фазанов, а должны были убить 1500».

Более того, если верить одному отчету, прощаясь с императором, Джеймс не сумел удержаться от язвительного последнего выстрела. «Sire, — якобы сказал он, — mes enfants et moi, nous n’oublierons jamais cette journée. Le mémoire nous en sera cher» («Сир, мои дети и я никогда не забудем этот день. Память о нем будет нам всегда дорога»). С артиклем мужского рода слово mémoire означает «вексель», что предполагает каламбур насчет императора (в обоих смыслах). Подобно братьям Гонкур, считавшим Наполеона лишь самым последним французским монархом, «который нанес государственный визит деньгам», немецкие карикатуристы того времени, которые изображали Наполеона на охоте за золотым тельцом или толстыми «мешками» денег, были далеки от истины (см. ил. 3.3 и 3.4); но все они чувствовали фальшь того визита. Прием в Ферьере можно считать всего лишь предложением примирения Англии и Франции — отсюда присутствие Коули и не меньше четырех английских Ротшильдов. И все же примирения не случилось. Наоборот, с каждым дипломатическим кризисом Франция и Англия расходились все дальше.

3.3. «Золотой телец» (1862)

На публике Наполеон III и Ротшильды демонстрировали дружеские отношения. Джеймса и его родственников регулярно приглашали на приемы при дворе. Так, в январе 1863 г. Гонкуры заметили его на званом вечере, который устраивала кузина императора, принцесса Матильда. Через несколько месяцев Альфонс снова поехал в Компьен, чтобы обсудить с императором денежную политику, и с удовлетворением заметил, что «Его величество, похоже, понимает необходимость принятия строгих мер». Они с женой еще раз побывали там через четыре месяца на званом вечере, где играли в шарады — любимое развлечение императора. Леонора предстала в образе «Юдифи с головой Олоферна», в сопровождении «бриллиантов на три или четыре миллиона на голове и на шее». Через год Фульд особо просил Джеймса обсудить с императором денежную политику, боясь, что Перейры еще могут убедить Наполеона приостановить конвертируемость. Вместо себя Джеймс послал Альфонса, которому не понравилось лишь то, что императрица была довольно болтлива и «слишком много хотела узнать о евреях». В ноябре 1865 г. Леонору снова попросили присоединиться к актерам-любителям в Компьене. Они с мужем, а также Гюстав и его жена Сесиль также присутствовали на знаменитом бале-маскараде в феврале 1866 г., на котором императрица изображала Марию-Антуанетту — кое-кто счел это зловещим предзнаменованием.

3.4. Ферьер: Большая охота у Ротшильда (1862)

Однако современники не могли не заметить двусмысленности таких отношений. По сравнению с Джеймсом Наполеон был еще молод: во время охоты в Ферьере ему было 54, а Джеймсу — 70. Однако здоровье у императора было неважным, что лишало его сил в критические моменты, в то время как Джеймс — хотя у него слабело зрение и он страдал от артрита — почти не утратил своей поразительной энергии. Когда Шарлотта в 1864 г. приехала к дяде на улицу Лаффита, она «застала его за обедом; он съел сначала бифштекс с картошкой, а затем огромную порцию лобстера. Надобно быть очень здоровым… чтобы отважиться принимать такую тяжелую пищу». Такое же неизгладимое впечатление на нее произвел его «чрезмерно утомительный» образ жизни, «он постоянно мечется между Парижем и Ферьером», не говоря уже о Булони, Ницце, Вильдбаде и Хомбурге. До последнего года жизни Джеймс оставался главной движущей силой Парижского дома. Он неизменно поддерживал переписку и торопился с одной деловой встречи на другую, движимый такой работоспособностью и выучкой, о которых его более молодые родственники могли только мечтать. В августе 1867 г. Энтони обиженно отзывался о визите Джеймса в Лондон: «Сегодня утром мне нужно было ехать на Б[иржу] — в 9.00 приезжает барон, я должен ехать с ним к п[ринцу] У[эльскому], к герцогу Кембриджу, а затем к вице-королю Египта и султану… так что я в полном замешательстве… и если потом я не поеду в контору, меня ждет выговор… так что невозможно писать как должно».

Несмотря на большую занятость, Джеймс находил время и для того, чтобы собирать в Ферьере непревзойденную коллекцию пернатой дичи, а также флиртовать с графиней Валевской, женой министра. Не следует думать, что долгие периоды, какие он проводил каждый год на курортах, служили признаком ухудшения здоровья: именно на водах он казался «более юным, более резвым, чем когда бы то ни было», «обедал за общим столом и беседовал со всеми дамами, особенно с молодыми и хорошенькими». В 1866 г., когда некоторые французские журналисты принялись раздувать слух о том, что он ослеп, Джеймс «разгневался и хотел как можно скорее решительно возразить всем этим писакам, которые сокрушались о его якобы слепоте. Поэтому он нарочно ездил с сыновьями по театрам, без конца смотрел на актрис, а также на хорошеньких зрительниц в партере и в ложах, а под конец дня играл в вист, выигрывал в клубах и отдавал должное куропаткам, фазанам и оленине, добытой благодаря его не знавшему промаха ружью».

В высшей степени самоуверенный, к старости Джеймс стал немного безрассудным. Он часто позволял себе отпускать колкости, которые в прошлом старался подавлять. Некоторые его шутки вошли в биржевой фольклор: «На бирже наступает время, когда, если хочешь добиться успеха, ты должен говорить на иврите»; «Вы спрашиваете, знаю ли я, что заставляет биржу подниматься и падать? Если бы я это знал, я был бы богачом!» Когда один молодой брокер спросил его, повлияет ли на цену рентных бумаг, если установить при входе на биржу турникет и брать плату за вход, Джеймс тут же ответил: «Я считаю, что это будет стоить мне двадцать су в день». Но его самые знаменитые шутки — вроде шутки с «mémoire» в Ферьере — тонко высмеивали императора. Например, «L’Empire, c’est la baisse», буквально: «Империя — это падение (падающий рынок)», это каламбур на знаменитые слова Наполеона: «Империя — это мир», ставший убийственной эпитафией режиму Наполеона.

Поэтому не приходится удивляться, что современники часто вспоминали старую шутку: Джеймс и его семья — вот истинные правители Франции. Братья Гонкур, которые славились своей язвительностью, в дневниках довольно злобно изобразили сборище 74 Ротшильдов на свадьбе Гюстава: «Я представляю их в один из тех дней, которые Рембрандт придумал для синагог и таинственных храмов, освещенных солнцем… Я вижу… мужские головы, зеленые от блеска миллионов, белые и скучные, как бумага, на которой печатают банкноты. Пир в банковской пещере… Короли парий мира, сегодня они всего жаждут и всем управляют: газетами, искусствами, писателями и тронами, распоряжаются музыкальными залами и миром во всем мире, управляют государствами и империями, выдают ссуду железным дорогам, как ростовщик управляет молодым человеком, губя его мечты… Так они правят всеми сферами человеческой жизни, включая саму Оперу… Это не Вавилонское пленение, но пленение Иерусалимское».

Гонкурам Джеймс казался «чудовищной фигурой… приземистой, с уродливым жабьим лицом, с налитыми кровью глазами, с веками, похожими на раковины, слюнявым ртом, похожим на кошель… Перед нами своего рода золотой сатир». Но на тех, кто, как Фейдо, видел Джеймса «в его природной стихии» — в его конторе, — не могла не производить впечатления излучаемая им сила: «Он обладал несравненной и драгоценной способностью концентрировать мысли, отрешаться от всего даже посреди самой адской шумихи. Часто, когда близилось завершение важной операции, он закрывал дверь и никого не принимал; часто он также без труда одновременно занимался самой важной и самой пустяковой операциями, поручив кому-нибудь из сыновей, обычно самому старшему, принимать в главном кабинете клерков с биржи, пока он, притулившись в углу той же комнаты с каким-нибудь министром или послом, радостно обсуждал условия операции на сотни миллионов… Иногда он прерывался посреди обсуждения условий займа, который должен был принести ему несколько дюжин миллионов, чтобы добиться у какого-нибудь незадачливого придворного, который не мог не согласиться, уступки франков на пятьдесят в какой-нибудь жалкой маленькой сделке… Этот финансовый гений обладал устрашающей способностью видеть все и делать все лично… Этот титан… сам читал все письма, распечатывал все депеши, а по вечерам находил время исполнять светские обязанности, несмотря на то что занимался делами с пяти утра. А видели бы вы, как его огромный банк работал — как часы! Какой чудесный порядок повсюду! Какие послушные служащие!..»

Таким образом, даже когда Наполеон начал терять политическую хватку, Джеймс все больше становился абсолютным монархом парижских финансов. Перед этим «священнейшим из священников денег», как выражались Гонкуры, «все люди были равны, как равны… перед самой смертью!».

Остается вопрос: в самом ли деле власть Ротшильда настолько подрывала бонапартистский режим, как считали некоторые современники? Если на публике Джеймс относился к тогдашнему режиму по крайней мере двойственно, то в кругу семьи он не скрывал своей враждебности. Натти считал своих французских родственников «еще более нелепыми орлеанистами, чем раньше; они находили изъяны во всем и во всех, связанных с императором». Об этом же пишет Бенджамин Давидсон после встречи с Бетти[53]. Джеймс вначале сдержанно приветствовал сдвиг в сторону парламентаризма, но все время ожидал, что Наполеон прибегнет еще к одному государственному перевороту. Когда Альфонс решил последовать примеру своего дяди Лайонела и баллотироваться в парламент, он выступал кандидатом от оппозиции — хотя у Джеймса имелись сомнения по поводу того, чтобы Ротшильды проявляли свою оппозиционность так «открыто».

Но почему Ротшильды были так настроены против режима, который, к 1860-м гг., едва ли неблагоприятно сказывался на их делах? Конечно, они не скрывали своих симпатий к Орлеанской династии, но важно и другое. Джеймс и его сыновья видели фундаментальное противоречие между предположительно новой эпохой прочных финансов при Фульде и внешней политикой императора, которая оставалась такой же авантюрной — и в их глазах опасной, — как всегда. В начале 1860-х произошел целый ряд международных кризисов, в которых Наполеон, по их мнению, склонен был «наделать бед»; и всякий раз он демонстрировал признаки такого желания. В предчувствии роста военных расходов и государственного дефицита цена рентных бумаг понижалась. Например, уже в июле 1863 г. пошли разговоры о новом французском займе; регулярные денежные затруднения Банка Франции тоже можно было приписать влиянию внешней политики на финансовую стабильность. Еще до войны за объединение Италии Джеймс сформулировал свою версию бонапартистской политики: «Нет мира, нет империи». События последующих лет лишь укрепили его уверенность, и его письма изобилуют ссылками на связь между финансовой слабостью и простором для дипломатического маневра. «Войны не будет, — писал он племянникам в октябре 1863 г. — Как я сказал, императору следует выступать ужасно миролюбиво. У него нет другого выхода, если он хочет получить деньги… и если в самом деле нужно сделать заем». «Считаю, — писал он в апреле 1865 г., — что слабая биржа поможет удержать императора в более миролюбивом настроении». И снова в марте 1866 г.: «Мы какое-то время будем сохранять мир, так как великому человеку [Наполеону] не по карману воевать…» Он часто беспокоился из-за того, что внутренняя политическая слабость все же способна толкнуть Наполеона на международные авантюры. Чем больше Наполеон подтверждал его опасения, тем больше Джеймс предвидел финансовые затруднения: вот что он имел в виду, когда сказал, что империя обозначает «падение» а не «мир».

Корни британского нейтралитета

Недоверие к Наполеону — вот одна из причин к пониманию реакции Ротшильдов на события 1860-х гг. Однако не меньшей значимостью обладала политическая и дипломатическая роль британских Ротшильдов в тот же период, а именно одобрение ими того, что вылилось в политику невмешательства в конфликты не только в континентальной Европе, но и в Америке.

Совсем не легко проследить за ходом политических обязательств британских Ротшильдов в 1860-е гг. Добившись доступа в палату общин, Лайонел ни разу не обращался с речью к другим членам парламента, но было бы ошибкой полагать, что с политической точки зрения он был неактивен. Он часто посещал палату общин — в одном случае его даже вовлекли в дискуссию, когда он не мог ходить из-за артрита. Кроме того, он так часто видел крупных политиков и журналистов в Нью-Корте и на Пикадилли, что его жена в 1866 г. с полным правом писала: «Политика интересует вашего отца до такой степени, что ни о чем другом он просто не говорит». Естественно, Лайонел оставался либералом; он, как и его младший брат Майер, выдвигавшийся от сельского округа, долго пользовался поддержкой большинства партии. И в экономической политике Лайонел придерживался либеральных взглядов; он был таким же убежденным сторонником свободной торговли, как и его друзья Чарлз Вильерс, брат Кларендона, министра иностранных дел в правительстве либералов, и будущий канцлер казначейства в правительстве либералов Роберт Лоу. Но узы дружбы связывали его и с Дизраэли, если не с партией Дизраэли; они с Шарлоттой часто виделись и с другими тори, в том числе генералом Джонатаном Пилем (братом сэра Роберта, хотя и не пилитом) и лордом Генри Ленноксом, членом парламента от Чичестера. Очень типично для Лайонела, что в 1865 г. он попросил Делана смягчить нападки на правительство Рассела в «Таймс», в то же время приглашая в Нью-Корт самого успешного критика правительства — Дизраэли. В апреле 1866 г., в разгар дебатов о предложенной Расселом реформе избирательной системы, Ротшильды пригласили «к ужину двух главных соперников — вига [Гладстона] в субботу, тори [Дизраэли] в воскресенье. Натти говорит, что два развлечения представляют собой Сциллу и Харибду и что нас наверняка ждут раздражительность и сварливость в один из двух дней, если не в оба».

Натти — старший сын Лайонела, наиболее политизированный из всех британских Ротшильдов — также придерживался зигзагообразного курса. Его самые ранние записанные политические замечания отражают воодушевленный либерализм, в котором сочетаются восхищение Гладстоном, циничное отношение к Дизраэли и апология фритредерства в духе Кобдена. Но он также тепло восхвалял Палмерстона и никогда не относился к торговым договорам как к замене военной готовности (его взгляды, несомненно, подкреплялись полученной им военной подготовкой и службой в добровольческой части Бакингемшира). Когда он впервые посетил палату общин (чтобы послушать дебаты о Второй парламентской реформе), «он нашел риторику великого Гладстона тяжелой и помпезной, в то же время сочтя, что Дизраэли замечательно блистал». Доводы Лоу против реформы как будто пошатнули его уверенность; однако его кумиром по-прежнему оставался Брайт — самый страстный поборник реформы.

О двойственности политики Ротшильдов наглядно свидетельствует тот факт, что, когда в июле 1866 г. в Лондоне проходили демонстрации сторонников реформы, Эвелина заперла свои севрские вазы и отказывалась выходить на улицу; однако, когда «какой-то джентльмен-консерватор сказал Натти, который защищал глупых реформаторов, что он жалеет, что нам не разбили все окна… твой брат ответил, что мы в полной безопасности, так как народ знает, что мы его друзья; они подошли к дому с радостными криками, а Натти и Альфи были в толпе». Когда леди Элис Пиль сказала Лайонелу, «что солдатам нужно было застрелить двадцать или тридцать человек из этого сброда, и тогда мятеж закончился бы очень быстро», он ответил с характерной для себя уклончивостью: «Леди Элис, мне вы можете говорить что угодно, но я не советую вам ездить по Лондону с такими предложениями». Шарлотта обвиняла Спенсера Уолпола, министра внутренних дел в правительстве тори, в том, что он спровоцировал насилие, приказав прогнать демонстрантов из Гайд-парка; тем не менее она признавала, что, «если бы правительству тори приказали ввести либеральные меры, нет ни одной мирской причины, почему оно не оказалось бы таким же полезным, как правительство вигов». Лайонел «желал Диз. всяческих успехов» в правительстве — но отчасти потому, что не хотел участвовать еще в одних всеобщих выборах, что ему пришлось бы сделать, если бы правительство тори подало в отставку. Его с трудом удалось успокоить в феврале 1867 г., когда Дизраэли сказал ему перед очередной сессией парламента: «Когда мы встретимся снова, я буду либо человеком, либо мышью, но положитесь на мое слово: мы не подадим в отставку, не обратившись с призывом к стране». За время долгого процесса поправок и прохождения реформы Дизраэли дверь Ротшильдов оставалась открытой для политиков всех оттенков: Шарлотта охотно читала Джона Стюарта Милля, который дошел до того, что защищал избирательное право для женщин, подавала чай Гладстонам и ужинала с четой Дизраэли. Лайонел, как положено, посещал дебаты и участвовал в голосовании, часто совещаясь с «нашим другом» Дизраэли, но иронически удивляясь, «когда те же члены парламента, которые в прошлом году голосовали против той или иной поправки, в этом году голосовали за и чувствовали себя превосходно».

Основой для двоякого отношения Ротшильдов к политическим деятелям оставалась, как и прежде, внешняя политика. Подкрепляясь безупречными политическими сведениями со стороны Парижского дома, они имели возможность привлечь внимание любого правительства, как либерального, так и консервативного. Соглашаясь с целью Джеймса — не допустить агрессии со стороны Наполеона III, которая могла привести к всеобщей войне, — они в целом стремились соответственно формировать политику Великобритании (зато примечательно, сколь мало члены британской ветви семьи беспокоились о Пруссии). Однако в тот период английские Ротшильды стали меньше интересоваться делами континентальной Европы. Ансельм, несомненно, преувеличивал, но его анализ от марта 1866 г. многое говорит о письмах, которые он получал из Нью-Корта: «Не заблуждайся; политическое влияние Англии на континентальные дела можно считать нулевым; того, кто постоянно держит меч в ножнах или не выводит военные суда из мирных портов… не боятся. Во всяком случае, ясно, что избирательная реформа и бычья эпидемия ближе сердцу Джона Буля, чем герцогства [Шлезвиг и Гольштейн]».

Меткое замечание попало в цель: несомненно, в 1866 г. Майер куда больше беспокоился о чуме рогатого скота, косившей его стада в Ментморе, чем об объединении Германии. Драматические события — банкротство «Оверенд, Герни и Ко» (10 мая), падение правительства Рассела (26 июня), беспорядки в Лондоне из-за избирательной реформы (23 июля) — отвлекали внимание британцев от событий на континенте. Какие бы сомнения Лайонел ни испытывал относительно Бисмарка, он вовсе не хотел, чтобы Великобритания вмешивалась в континентальные дела; и даже если бы у него появилось такое желание, едва ли ему удалось бы преодолеть изоляционизм нескольких министров иностранных дел подряд. Пока превалировали взгляды Гладстона на фискальную нравственность, британские бюджеты были сбалансированы так, что, даже когда расходы на оборону возрастали, их финансировали из поступлений от налогов, а не займов: правительство сталкивалось с дефицитом всего четыре года между 1858 и 1874 гг., причем в каждом случае дефицит был крошечный. В дальней перспективе стремились к тому, чтобы полностью выплатить государственный долг, а не наращивать его: с 1858 по 1900 г. он снизился с 809 до 569 млн ф. ст. (возможно, это самое осязаемое достижение Гладстона). Правительству, которое не занимало деньги, Ротшильды могли давать советы, а не оказывать нажим на него.

Американские войны

Можно сказать, что традиция невмешательства Великобритании началась с эмоционального приветствия Рассела объединения Италии, что более или менее отрицало его и Палмерстона подозрения относительно политики Франции. Начало Гражданской войны в Америке, заставившее Великобританию беспокоиться о безопасности Канады, породило шаблон, который сохранялся в течение десяти с лишним лет. Отношение Ротшильдов к американскому конфликту часто трактовалось неверно; более того, оно иллюстрирует по сути пассивную роль, какую Лайонел играл в международных делах в тот период. Из-за того что Белмонт (будучи национальным председателем Демократической партии) был сторонником Стивена А. Дугласа, противника Линкольна на президентских выборах 1860 г., он и, в свою очередь, Ротшильды навлекли на себя критику обеих противоборствующих сторон в войне, которая началась на следующий год. Республиканцы Севера осыпали бранью «национального председателя Дугласа» как приспособленца по вопросу о рабстве; то же самое делали южане-демократы, но с противоположной точки зрения.

Согласно одному из его биографов, в ходе войны Белмонт старался заручиться поддержкой Ротшильдов для северян: хуже всего для него было, если его «хозяева» в Европе окажут финансовую помощь Югу. Но Белмонта и Ротшильдов постоянно обвиняли в сочувствии конфедератам. Нападки усилились после назначения генерала Джорджа Макклеллана кандидатом от демократов в 1864 г., потому что мирные переговоры с Югом он предпочитал тому, что Белмонт называл «роковой политикой» Линкольна, состоявшей в «конфискации и принудительной эмансипации». «Будет ли у нас позорный мир, чтобы обогатить Белмонта, Ротшильдов и все племя евреев, которые скупают облигации конфедератов, — гремела „Чикаго трибюн“ в 1864 г., — или почетный мир, выигранный Грантом и Шерманом у жерла пушки?» «Давайте рассмотрим несколько неоспоримых фактов, — призывал автор статьи в „Нью-Йорк таймс“ в октябре того же года. — Печально известный… лидер Демократической партии на съезде [в Чикаго] был агентом Ротшильдов. Да, великая Демократическая партия так низко пала, что вынуждена была искать лидера в агенте иностранных евреев-банкиров». Через месяц этот довод на предвыборном собрании развил и расцветил один сторонник Линкольна из Пенсильвании: «Агент Ротшильдов — главный управляющий Демократической партии! (Крики „Вот именно“ и приветственные возгласы…) Каким первоклассным министром финансов он станет, если президентом выберут мистера Макклеллана! (Смех.) Нет ни одной страны, ни одного правительства во всем христианском мире, где лапы, клыки или когти Ротшильдов не вонзались бы в самое сердце казначейства… и они хотели бы проделать то же самое здесь… Мы не хотели занимать, и евреи взбесились и бесятся с тех пор. (Приветственные выкрики.) Но они, Джефф Дэвис и дьявол никогда нас не завоюют! (Продолжительные аплодисменты)».

Была ли правда в огульных обвинениях в том, что Ротшильды поддерживали Юг? Вполне возможно, на улице Лаффита, если не в Нью-Корте, и высказывалось сочувствие к делу Юга. По крайней мере отчасти такое отношение вытекало из сообщений третьего сына Джеймса, Соломона, которого послали на другой берег Атлантического океана в 1859 г. (примерно как Альфонса в 1848 г.), чтобы он завершил там свое профессиональное образование. Соломон пробыл в Америке до начала войны (апрель 1861 г.). Хотя Соломон по-диккенсовски приходил в ужас от многих особенностей американской политической жизни, он склонен был сочувствовать Югу и в своей последней депеше в Париж уверял: для того чтобы остановить войну, Европе следует признать Конфедерацию. Если не считать довода, что Югу следует позволить самому вырабатывать законы, — который имел влияние даже на таких маловероятных сторонников рабовладельческих штатов, как Гладстон, — самым убедительным доводом в пользу если не поддержки южан, то сохранения мира была блокада, лишавшая Европу южного хлопка. По крайней мере один из американских корреспондентов Лондонского дома — банкирский дом «Чивз и Осборн» в Петербурге (штат Виргиния) — неоднократно призывал Англию «немедленно признать Конфедерацию южных штатов на основании интереса и человечности [так!]». И сам Белмонт (вопреки отчету Каца) недвусмысленно говорил Лайонелу в 1863 г., когда он приезжал в Лондон, что «скоро Север будет завоеван». Однако, как Ротшильды ни сетовали на начало войны, они сразу заявили о своем нейтралитете, высказываясь против вмешательства как Великобритании, так и Франции. В 1863 г. американский генеральный консул во Франкфурте после беседы с Майером Карлом сообщал «Харперс уикли», что «здесь компания „М. А. Ротшильд и сын“ настроена против рабства и в пользу Союза. Еврей-выкрест Эрлангер, который также живет в этом городе… предоставил мятежникам заем в 3 млн ф. ст.; по словам барона Ротшильда, что вся Германия осудила этот… заем в поддержку рабовладельческого правительства и что общественное мнение так настроено против, что „Эрлангер и Ко“ не смеют предложить облигации на Франкфуртской бирже. Более того, как мне стало известно, евреи рады, что никто из их секты не будет виновен в предоставлении денег с вышеупомянутой целью; такое, по их словам, предоставлено евреям-отступникам».

В самом деле, Эрлангер, вместе с американцем Джеймсом Слайделлом, выпустил первый «гарантированный хлопком» заем Конфедерации в марте 1864 г.; и единственный лондонский банк, который согласился участвовать в операции, был не «Н. М. Ротшильд и сыновья», а «Дж. Генри Шрёдер и Ко», который никогда раньше не занимался государственными займами. Лондонский дом сообщил Белмонту, что «заем Конфедерации спекулятивного характера, который, вполне вероятно, привлечет всех безнравственных спекулянтов… Его разместили иностранцы, и мы не слышали ни о каких почтенных людях, которые имеют к нему отношение… Мы сами сохраняем нейтралитет и не желаем иметь с ним ничего общего»[54]. Самое позднее в 1864 г. Джеймс участвовал в финансировании поставок импорта европейских товаров в Северные штаты. Он критиковал Белмонта за то, что тот не хотел помогать правительству Линкольна, и убеждал скептически настроенного племянника Ната, что северные облигации представляют неплохую инвестицию[55]. В 1874 г., когда их снова начали обвинять в финансировании Юга, Белмонт лишь немного преувеличил, заявив, что «около девяти лет назад покойный барон Джеймс де Ротшильд в Париже показал… в моем присутствии, что в годы войны он был одним из первых и самых крупных инвесторов в наши ценные бумаги». Разговоры о том, что Ротшильды поддерживали Юг, были просто выдумкой, как и позднейшие обвинения Белмонта в том, что он стремился задержать выплату американской помощи фениям.

Однако невозможно отрицать, что, по сравнению с такими конкурентами, как Бэринги и американские банкирские дома Джорджа Пибоди и Джуниуса Спенсера Моргана со штаб-квартирами в Лондоне, интересы Ротшильда в американских финансах — как Севера, так и Юга — были ограниченными. Такая ситуация продолжалась до конца столетия. В то время как новички вроде Зелигманов могли послать в Нью-Йорк кого-то из членов семьи, Ротшильды по-прежнему держались вдали от американского рынка, тем более что Белмонт посвящал все больше времени и сил политике (наживая в процессе влиятельных врагов)[56]. Более того, Гражданская война даже у Джеймса вызвала разочарование в Соединенных Штатах. Хотя он испытывал оптимизм по поводу роста трансатлантических операций после заключения мира в 1865 г., он все время боялся возобновления политических «беспорядков». В 1867 г. он сказал последнее слово по данной теме, приказав продать американские ценные бумаги, потому что «я глубоко убежден, что, хотя Америка — страна превыше всяких расчетов, не следует питать иллюзий… война, которая все время возобновляется, направлена не только против президента, но и против Юга».

Хотя сыновья Джеймса по-прежнему интересовались хлопком, Альфонс в январе 1868 г. ясно дал понять кузенам, что «нам не нужно спекулировать на каком-нибудь негритянском восстании на Юге или чем-то в таком же роде». Не менее прохладно он отнесся и к американским железным дорогам. Такой же, хотя и более мягкой, была реакция в Лондоне. Когда американский финансист Джей Кук в 1870 г. посетил Лондон в надежде найти покупателей на облигации «Нозерн пасифик» на 5 млн долларов, Лайонел сразу же отказал ему. Участие Ротшильдов в экономике США все больше сводилось к выпуску облигаций для отдельных штатов или федерального правительства. Даже это оказалось проблематичным: возобновление послевоенных операций началось с неудачи. Лондонский дом вложил 500 тысяч долларов в облигации штата Пенсильвания. Через год стало очевидно, что власти штата собираются расплатиться с кредиторами обесцененными долларами. За возражениями Белмонта последовал грубый антисемитский ответ казначея штата Уильяма Х. Кембла: «Вы получите от нас фунт плоти, но ни капли христианской крови». Более успешным стал заем, выделенный штату Нью-Йорк в 1870 г. Его разместили Парижский, Лондонский и Франкфуртский дома в сотрудничестве с Адольфом Ганземаном. Еще одна эмиссия последовала в 1871 г. И все же Ротшильды всегда предпочитали иметь дело с центральным правительством. Начиная с 1869 г. они лоббировали президента Улисса С. Гранта в надежде помочь ему стабилизировать федеральные финансы. Лондонский дом оказался в числе пяти банков-эмитентов, которые выпустили заем рефинансирования. Процесс повторился два года спустя, а потом еще раз в 1878 г. Конечно, Ротшильдов по-прежнему поносили противники Белмонта; их называли «европейскими Шейлоками», чьей единственной целью служит переоценка облигаций различных американских штатов; таким образом они якобы подталкивают Соединенные Штаты к золотому стандарту. В действительности же Гражданская война привела не только к временному спаду во влиянии Великобритании на дела континентальной Европы, но и к постоянному спаду трансатлантического влияния Ротшильдов.

Самым лучшим доводом против вмешательства в гражданские войны в других странах послужили события к югу от Рио-Гранде. Хотя Наполеону III не удалось повлиять на исход Гражданской войны в США, он все же вмешался в события на американском континенте, хотя и по-другому. Французское вторжение в Мексику стало одним из самых неуспешных предприятий империализма за весь XIX в. Отчасти причиной поражения стала уверенность Наполеона в том, что Мексику необходимо уберечь от полной аннексии со стороны США. Отчасти нужно было «пристроить» бывшего австрийского губернатора Ломбардии, хотя эрцгерцог Максимилиан согласился взойти на мексиканский престол, лишь уступив давлению своей тщеславной жены Карлотты Саксен-Кобургской и вопреки советам своего брата, императора Франца Иосифа. Интервенция лишь на первый взгляд имела отношение к деньгам. Первоначальные французские, британские и испанские экспедиции в Мексику в 1861 г. были вызваны отказом нового правительства прогрессистов продолжать платить проценты по внешнему долгу; и в ходе последующих лет в оправдание своих поступков они часто приводили интересы инвесторов. На деле же большинство держателей облигаций были британцами, а французам нужно было раздуть собственные притязания или (как сделал Морни) приобрести облигации у других. После того как Великобритания и Испания отказались от участия в этом предприятии в апреле 1862 г., в Мексику отправился французский экспедиционный корпус в количестве 30 тысяч человек. Мексиканская операция вылилась в дорогостоящее фиаско. Да, французам удалось оккупировать страну и посадить на престол Максимилиана, но французское казначейство не могло платить бесконечно. По Мирамарскому соглашению новый мексиканский режим должен был выплатить Франции 270 млн франков: 40 млн держателям облигаций и другим частным инвесторам, остальное — за вторжение. Долг можно было выплатить, лишь сделав новый заем в Европе; заемщикам требовалось, чтобы новый режим был надежен. Но, как только закончилась Гражданская война в США и Соединенные Штаты дали понять, что не считают Максимилиана легитимным правителем, оккупация стала несостоятельной. В 1866 г. Наполеон вынужден был с позором вывести войска, бросив несчастного Максимилиана на произвол судьбы. Через год его расстреляли.

Предполагалось, что Ротшильды были против мексиканской авантюры. Однако дело обстояло наоборот. У Ротшильдов, как мы помним, имелись интересы в Мексике. Более того, Натаниэль Давидсон тревожился, что потеряет не менее 10 тысяч долларов, если правительство Хуареса откажется признавать договоры, подписанные его консервативным предшественником, особенно в том, что касалось церковных земель, под обеспечение которыми Давидсон предоставил заем в сумме около 700 тысяч долларов. Под угрозой находился и приобретенный им металлургический завод в Сан-Рафаэле. Поэтому Давидсон приветствовал высадку европейских войск в Веракрусе и жалел только о том, что они не двигались быстрее, чтобы сбросить Хуареса. Он поспешил помочь французскому казначею экспедиции, учтя векселя и предоставив ему несколько миллионов долларов золотом из Калифорнии. И в Максимилиане Ротшильды также были косвенно заинтересованы: его жена была дочерью Леопольда, короля Бельгии, давнего приятеля Ротшильдов, который еще в 1848 г. доверил ее наследство Парижскому дому. Как только французское правительство подняло вопрос о мексиканском займе, Ротшильды перестали скрывать свою заинтересованность.

Конечно, Джеймс всегда скептически относился к успеху такого займа. «Не понимаю, — размышлял он в августе 1863 г., — как австрийский принц сможет получить титул императора благодаря французским штыкам, а если французы не останутся, кто гарантирует, что налоги будут собираться по-прежнему и проценты будут выплачиваться [по займу]». Кроме того, он правильно предвидел, что окончание Гражданской войны в США ослабит положение французов. Даже если заем будет взят на комиссию, Джеймс не хотел, чтобы его банкирский дом выпускал облигации, которые вполне могут обесцениться, если вся авантюра окончится фиаско. Но его сомнения вовсе не означали, что он был настроен против займа; они просто объясняют его нетипичное желание действовать в тандеме с Бэрингами. Он стремился разделить риск и усилия, какие они с Альфонсом затратили, чтобы заручиться согласием лондонских держателей облигаций на их условия. В конечном счете ему не хотелось уступать мексиканский заем таким конкурентам, как «Креди мобилье» и банк Глина, и он прилагал энергичные усилия к тому, чтобы сохранить его за собой. Мысль о новом мексиканском банке казалась ему в перспективе «золотой операцией»; он был разочарован, когда и с этим замыслом пришлось распрощаться. Неожиданно Ротшильды оказались в уязвимом положении из-за того, что Давидсон слишком рьяно дисконтировал векселя не только для французской армии, но и для самого Максимилиана. Когда объявили об эвакуации французов, у них, к ужасу Давидсона, остались векселя обреченного режима Максимилиана стоимостью около 6 млн франков.

Следовательно, у Ротшильдов имелись законные, пусть и не оправдавшие себя, коммерческие причины для поддержки мексиканской авантюры. В пользу такого шага говорил и более тонкий и, может быть, более важный побочный довод: безрассудная трата материальных и людских ресурсов в далекой Мексике отвлекала Францию от Центральной Европы. Последнее становится ясным из личной переписки: как недвусмысленно выразился Джеймс в июне 1863 г., посылка денег и войск в Мексику «невыгодна для казначейства, зато отменяет войну за Польшу» (см. следующую главу). Однако последствия такого ослабления Франции окажутся далекоидущими, причем гораздо больше, чем он предвидел. Альфонс не преувеличивал, когда писал, узнав о казни Максимилиана: «Не следует заблуждаться: трагическая гибель бедного Максимилиана — событие, которое могло бы иметь очень серьезные последствия. В стране [во Франции] царит общее недовольство, проистекающее из легкомыслия, с каким… относятся к вопросам как внутренней, так и внешней политики. Отсюда общая неуверенность в будущем, которая влияет на все операции».

Это недомогание было «падением», о котором давно предупреждал Джеймс.

Глава 4

Кровь и серебро (1863–1867)

Мы не работаем на короля Пруссии.

Джеймс де Ротшильд, 1865[57]

Принимая приглашение Амшеля отобедать у него во Франкфурте в июне 1851 г., Отто фон Бисмарк едва ли сознавал, чьему примеру он следует. За тридцать лет до того Меттерних также «отобедал» у Амшеля; обед положил начало долгой и взаимовыгодной дружбе между австрийским канцлером и Домом Ротшильдов. Ротшильды и занимались личными финансами Меттерниха (часто на льготных условиях), и наладили тайный канал для быстрой дипломатической связи; Меттерних в свою очередь снабжал их важными политическими новостями и отводил им привилегированное положение не только в финансах империи Габсбургов, но и в австрийском обществе. Очевидно, Амшель надеялся, что отношения Ротшильдов с Бисмарком пойдут по тому же образцу; и какое-то время его ожидания не казались несбыточными.

Хотя антиавстрийская политика Бисмарка стала причиной недолгого конфликта с Ротшильдами в то время, когда он был посланником Пруссии во Франкфурте, ни одна сторона не приняла происходящее близко к сердцу. Позже Бисмарк поручил свои личные финансовые дела Франкфуртскому дому, который выступал также в роли официального банка прусской делегации. Банк «М. А. Ротшильд и сыновья» вел дела Бисмарка до 1867 г. Как и Меттерних, Бисмарк был небогат до 1866 г.; однако, в отличие от Меттерниха, он никогда не стремился много занимать у Ротшильдов, хотя и слегка превысил кредит в 1866 г.: его расходы (27 тысяч талеров) превысили жалованье министра-председателя (15 тысяч талеров) и доход от его имений (около 4 тысяч талеров). Однако позже, когда Бисмарк получил в награду от ландтага Пруссии 400 тысяч талеров за победу над Австрией, он без труда вернул долг. До того времени Бисмарк рассчитывал на Ротшильдов главным образом как на банк, который обслуживает его текущий счет. Так, он воспользовался услугами Парижского дома, чтобы оплатить свои значительные расходы (10 550 франков) во время посещения Биаррица в 1865 г. В начале каждого года Бисмарк требовал предоставить ему сальдо по его счету, «чтобы я произвел подсчеты, как будто [я завожу часы] по солнечным часам». Вдобавок из-за того, что его сальдо часто бывало активным — например, в июне 1863 г. положительное сальдо составляло 82 247 гульденов, — Ротшильды выплачивали ему проценты (из расчета 4 %) и время от времени делали инвестиции от его имени. В какой-то момент до 1861 г. они купили для него акции пивоваренного завода «Берлин Тиволи», контрольный пакет акций которого находился у Франкфуртского дома (среди других мажоритарных акционеров был кельнский банк Оппенгеймов).

Как показал Фриц Штерн, после 1859 г. Бисмарк постепенно перепоручал свои личные финансовые дела Герсону Бляйхрёдеру, который за четыре года до того унаследовал берлинскую компанию своего отца Самуэля. Но это вовсе не означало разрыва его отношений с Ротшильдами. Бляйхрёдер какое-то время был одним из главных берлинских банкиров, с которым Ротшильды вели дела, и, судя по всему, именно Майер Карл порекомендовал его Бисмарку. Более того, Бляйхрёдер очень старался снабдить Ротшильдов любыми обрывками политических сведений, какие ему удавалось собрать в Берлине. Например, в марте 1861 г. он более или менее точно предсказал, что дальнейшие успехи либералов на выборах приведут к полному разрыву отношений короля и ландтага «по вопросу об армии», за которым «через три месяца» последует «еще один роспуск парламента, а в конце нас ждут изменения в законе о выборах и министр-реакционер или полная ликвидация палаты». Его сведения получили дальнейшее развитие после возвращения Бисмарка в Берлин из Санкт-Петербурга. В его письмах все чаще появлялась фраза «по личной информации от герра фон Бисмарка». Сначала Бляйхрёдер решил, что «непопулярный» «реакционер» Бисмарк долго не продержится. Однако постепенно он завязал более тесные отношения с осажденным премьером, не в последнюю очередь потому, что Бисмарк желал использовать его в качестве канала связи с Джеймсом в Париже. Как выразился помощник Бисмарка Роберт фон Койделл, Джеймс «всегда имел свободный доступ к императору Наполеону, который позволял ему откровенно высказываться не только по финансовым, но и по политическим вопросам. Поэтому удобно было посылать императору через Бляйхрёдера и Ротшильдов те сведения, для которых официальный канал казался неприемлемым». Встречи с Койделлом и самим Бисмарком становились все регулярнее; вскоре письма Бляйхрёдера были полны ссылок на его «надежный источник».

И Майер Карл во Франкфурте не пренебрегал все более влиятельным клиентом. Мы уже видели, что к 1860 г. он, отчасти благодаря Бисмарку, добился титула придворного банкира Пруссии и незначительного ордена. В надежде получить более высокую награду Майер Карл написал Бисмарку в 1863 г. в тщательно составленных льстивых выражениях, от которых давно уже отказались его английские и французские кузены: «Вам известно о моей старой, доказанной и безграничной преданности вашему превосходительству; вы знаете, как близко к сердцу я всегда принимал интересы Пруссии, хотя мои большие и давние заслуги до сих пор… не были отмечены ничем особо выдающимся… И вот я обращаюсь к вам, полный уверенности в вашем превосходительстве как в благородном, великодушном и всесильном представителе, и не сомневаюсь, что ваше превосходительство, по справедливости рассмотрев известные вам факты, любезно подумает обо мне и дарует мне достойный символ высочайшей признательности… Да пребудет с вашим превосходительством небесное Провидение и да ждут вас только дни величайшей радости и безграничной удачи в кругу семьи, да будет мне позволено всегда наслаждаться благосклонностью и милосердием вашего превосходительства… позвольте считать себя среди ваших самых верных поклонников и слуг»[58].

Однако его надеждам не суждено было сбыться. Хотя финансовые отношения Ротшильдов с Меттернихом процветали, их связи с Бисмарком увядали. Несмотря на полузависимость от Ротшильдов, чье нерасположение было бы болезненным для пока еще мелкой компании, Бляйхрёдеру, судя по всему, удалось переманить к себе счет Бисмарка из Франкфуртского дома. Вначале он лишь получал официальное жалованье Бисмарка в Берлине и оплачивал некоторые его личные расходы. Однако еще до того, как Бисмарк в 1862 г. вернулся в Берлин, Бляйхрёдер начал предлагать ему свои услуги в качестве советника по инвестициям. Так, он подал жалобу от имени своего предполагаемого клиента, когда компании «Тиволи» не удалось выплатить дивиденды. Вскоре Бляйхрёдер предложил Бисмарку ряд прусских железнодорожных и банковских акций. Кроме того, он регулярно снабжал политика сводками с Берлинской биржи. К концу 1866 г. его цель была достигнута: Бляйхрёдер, а не Ротшильд, инвестировал 400 тысяч талеров, полученные Бисмарком в дар, а после июля 1867 г. Бисмарк закрыл свой счет во Франкфурте и перевел остаток (57 тысяч талеров) Бляйхрёдеру. «Не обязательно позволять евреям одерживать над собой верх, — заявил позже Бисмарк, — или впадать от них в финансовую зависимость до такой прискорбной степени, как обстоят дела в нескольких странах. Мои отношения как министра с еврейскими высокими финансами всегда были таковы, что обязательства брали на себя они, а не я». Он не лукавил: Бляйхрёдер всегда относился к Бисмарку с таким почтением, на которое, несмотря на цветистые льстивые письма Майера Карла, Ротшильды не были бы способны, если бы Бисмарк по-прежнему держал деньги в их банке. Более того, путь, по которому Бисмарк вел Пруссию после 1862 г., был чужд интересам Ротшильдов в Австрии, в Италии и во Франции.

Ротшильды со своей стороны вскоре начали относиться к Бисмарку со смесью антипатии и восхищения. В марте 1866 г. Джеймс назвал его «сумасбродом». Примерно к тому же времени относятся слова Ансельма, который сравнил Бисмарка с «диким кабаном, который покрыт пеной от ярости». Бисмарк, писал Джеймс месяц спустя, — «малый, который хочет только войны». «Ужасный Бисмарк! — восклицала Шарлотта, — он неумолим; он разбойник с большой дороги второй половины девятнадцатого века». Однако еще ярче отношение Ротшильдов демонстрируют слова восхищения, которое они, судя по всему, также питали по отношению к «белому революционеру». Уже в 1868 г. Шарлотта ставила в пример «ум Бисмарка» своему зятю. Альфонс, который из всех Ротшильдов имел больше оснований ненавидеть Бисмарка, отзывался о нем лишь с намеком на горечь, называя его «великим господином мира» и «человеком за занавесом… который двигает марионетками всего европейского политического спектакля». В 1890 г., когда Бисмарк наконец отошел от власти, Альфонс отозвался о событии, отдавая дань старому сопернику: после ухода Бисмарка, писал он, «нельзя сказать, что европейские страны размышляют о прочных фундаментальных принципах». Бисмарк никогда не питал такого же уважения к Ротшильдам; в ряде случаев он, ссылаясь на них, допускал антисемитские оскорбления. Вместе с тем он высоко ценил их финансовое чутье. Возможно, он также признавал в них нечто близкое собственному деловому «реализму». Позднее он писал, что его принципы схожи со взглядами Амшеля, который, как он в шутку вспоминал, обладал привычкой спрашивать старшего клерка: «Господин Майер… будьте добры, скажите, каковы сегодня мои принципы по отношению к американским запасам?»

Объединение Германии: финансовая подоплека

В одном отношении легко понять, почему Бисмарку удалось избежать «зависимости» от Ротшильдов или других банков таким способом, к какому не мог прибегнуть ни один австрийский политик того времени. В финансовом отношении Пруссия находилась в другой лиге. В таблице 4 а приводятся цифры номинального роста расходов для трех главных противоборствующих сторон того времени. Данные для Франции и Пруссии на самом деле очень похожи; но данные для Австрии — судя по которым ее расходы в 1857–1867 гг. почти утроились — недвусмысленно свидетельствуют об устойчивой приверженности Габсбургов к милитаризму. Причиной такого роста стали расходы на армию и оборону, а вовсе не инфляция, как можно было бы подумать. Инфляция оставалась сравнительно небольшой (цены выросли всего на 5 %, на удивление мало ввиду значительной денежной экспансии в те годы).

Таблица 4 а

Государственные расходы в эпоху объединения, 1857–1867

Источники: Mitchell, European historical statistics. P. 370–385; Schremmer, Public finance. P. 458 f.

Однако установки банкиров более прямо определялись тем, как финансировались военные расходы. И здесь преимущество Пруссии перед обеими ее главными соперницами становилось более выраженным. В 1847–1859 гг. совокупный долг Австрии вырос в 2,8 раза; для Пруссии эта цифра составила всего 1,8. Что еще важнее, Пруссия начала тот период с исключительно низким долговым бременем: в 1850-е гг. государственный долг в пропорции к национальному доходу составлял около 15 %, а в 1869 г. был менее 17 %; соответственные показатели для Франции выросли с 29 % в 1851 г. до 42 % в 1869 г. Столь же очевидна разница в стоимости обслуживания государственного долга. В 1857 г. Австрийская империя тратила на обслуживание госдолга 26 % доходов; для сравнения, такая же цифра в Пруссии составляла всего 11 %. Для бонапартистской эпохи в целом соответственная цифра во Франции в среднем составляла 30 %; даже на пике, в 1867 г., Пруссия тратила на обслуживание государственного долга гораздо меньше (27 %). Следовательно, с точки зрения потенциальных кредиторов, Пруссия имела хорошие показатели по кредитным рискам, Франция чуть хуже; показатели же Австрии были откровенно плохими. Разницу можно также проиллюстрировать применительно к котировкам облигаций. Австрийские пятипроцентные «металлики» дважды, в 1859 и 1866 гг., опускались до низшей точки примерно в 42 (цена невиданная после Наполеоновских войн). Прусские 3,5 %-ные облигации, напротив, никогда не падали ниже 78 (см. табл. 4 б).

Для того чтобы ярче проиллюстрировать разницу, в течение всего периода между 1851 и 1868 гг. разница в доходности между прусскими и австрийскими облигациями варьировалась в пределах 2,7–8,6 %, в среднем достигая почти 5 % (см. ил. 4.1). Разница между Пруссией и Францией выражена не столь ярко, и все же она есть: в среднем между 1860 и 1871 гг. она составляла чуть более 1 %. Как заметил в январе 1865 г. Талейран (слегка преувеличив, что вполне извинительно), «Пруссия в политике ценилась выше номинала, как на бирже». Таким образом, в то время как еще возможно объяснить исходы различных конфликтов в 1858–1871 гг. умной дипломатией государственных деятелей или отважной стратегией полководцев, таким же необходимым, если не достаточным, условием может служить и финансовое положение. Можно смело утверждать, что политика Австрии провалилась именно из-за своей нежизнеспособности с финансовой точки зрения: не в силах поддерживать военные расходы, необходимые для достижения победы и в Италии, и в Германии, австрийцы вынуждены были распродавать свою территорию в одном месте, чтобы суметь защитить другое. В сущности, именно такой подход отстаивали Джеймс и его племянники. Упорно закрывая глаза на свое финансовое положение, Австрия в конце концов потерпела поражение на обоих фронтах.

Таблица 4 б

Финансовые последствия объединения Германии

Примечание. Британские и французские цены приводятся по лондонским котировкам; прусские и австрийские — по франкфуртским.

Источники: House of Commons, Accounts and papers. Т. XXVII, XXXI; Economist; Heyn. «Private Banking and Industrialisation». P. 358–372.

Тем не менее ошибочно предполагать, что победа Бисмарка была предрешена с финансовой точки зрения. Доступ Бисмарка к государственным доходам в решающие 1862–1866 гг. был, строго говоря, незаконным из-за отсутствия одобрения со стороны ландтага, и даже его собственная так называемая «теория пробелов» (Lückentheorie) не способна оправдать рост расходов, значительно превышающий последний одобренный бюджет. В среднем расходы в 1863–1866 гг. превышали обычные, санкционированные расходы 1861 г. примерно на 38 млн талеров в год. Бисмарк рисковал тем, что его обвинили бы в получении ссуд без санкции парламента. В январе 1864 г. ландтаг, управляемый либералами, отказал ему в просьбе о займе всего на 12 млн талеров. Начиная с того времени у него не оставалось другого выхода, кроме того, чтобы, как он выразился, «брать [средства] там, где он мог их найти». Но это, как мы увидим, было легче сказать, чем сделать, и Бисмарк блефовал, когда летом 1864 г. заверял австрийского поверенного в делах, что у него есть резерв в размере 75 млн талеров. Более того, можно утверждать, что уверенность рынка в финансах Пруссии в тот период была в известной степени преувеличенной. Сразу после войны с Данией Бисмарк выступал за урезание военных расходов, считая, что так можно собрать деньги; после достижения такой цели, по его мнению, «никто не сможет сформировать мнение о финансовой мощи Пруссии». Его слова позволяют увидеть высокие котировки прусских облигаций совсем в другом свете.

4.1. Разрыв доходности Пруссии и Австрии (доходность австрийских облигаций минус доходность прусских), 1851–1875

Во всяком случае, борьба за власть в Германии велась не только военными, но и дипломатическими средствами: деньги подпитывали войну, но роль денег в дипломатии 1860-х гг. оказалась довольно ограниченной, как, к своей досаде, понял Джеймс. Несмотря на слабость Австрии, в ряде случаев планам Бисмарка вполне можно было бы противостоять, если не погубить их: не следует забывать о влиянии случайности в дипломатии 1860-х гг. Например, будь политика России не такой враждебной по отношению к Австрии, Бисмарк подвергся бы давлению с Востока, из-за которого в прошлом Пруссия вынуждена была согласиться с восстановлением власти Германского союза («Ольмюцкое унижение» 1849 г.). Если бы политика Великобритании не была столь пассивной, польский и датский кризисы могли бы окончиться не так выгодно для Пруссии. Если бы Наполеон III не заменил Тувенеля Друином де Люи, возможно, французская политика была бы более последовательной. Вместо того чтобы действовать главным образом в интересах Италии (в Венеции, если не в Риме), Наполеон мог заранее понять, какую угрозу представляет для Франции экспансионистская Пруссия. Да и попытки Австрии реформировать Германский союз нельзя сбрасывать со счетов как просто несбыточные мечты. Всякий раз, как Австрия затрагивала эту тему — в феврале 1862 г., в январе 1863 г. и, что было самым опасным для Бисмарка, в августе того же года, — положение Пруссии выглядело шатким. Австрия пользовалась более широкой поддержкой со стороны других германских государств. И Франц Иосиф, по-видимому, мог бы обменять Венецию или Гольштейн на наличные и «фиговый листок» территории, а не оказаться лицом к лицу с очередной войной и очередным поражением.

В конечном счете можно сказать, что Бисмарк воспользовался чужими ошибками. Такими ошибками стали, в частности, решение Дании аннексировать Шлезвиг и Гольштейн в ноябре 1863 г., апелляция Австрии к Германскому союзу из-за герцогств в июне 1866 г., и позже — неуместное требование Франции о вечном отказе Гогенцоллернов от притязаний на испанский престол в 1870 г. Даже военные конфликты были более уравновешенными, чем принято считать: когда началась Австро-прусская война 1866 г., Австрия заручилась поддержкой могущественной Франции, а также нескольких крупных государств в составе Германского союза, в то время как единственными союзниками Пруссии были, как заметил один прусский чиновник, лишь слегка преувеличив, «герцогство Мекленбург и Гарибальди». Хотя прусская пехота была хорошо обучена и хорошо вооружена, их «игольчатые ружья», заряжавшиеся с казенной части, не гарантировали победы при Кёниггреце.

Генеральная репетиция: Польша

Кризис, усугубленный в январе 1863 г. Польским восстанием против царского правительства, стал своего рода генеральной репетицией войн 1864 и 1866 гг.: поскольку Россия вела войну против Польши, она действовала быстро и, несмотря на волнения за границей, удалось обойтись без иностранной интервенции. Финансовые последствия оказались не столь прямолинейными. С точки зрения Ротшильдов, восстание было особенно нежелательным. Впервые за 40 лет в апреле 1862 г. Ротшильдам удалось разместить большой российский заем. Он казался огромной удачей: выпуск пятипроцентных облигаций на 15 млн ф. ст., из которых облигации на 5 млн ф. ст. сразу забирали Парижский и Лондонский дома по 94, а остальные продавались широкой публике за комиссионные. Впрочем, российские облигации расходились не так хорошо, как надеялся Джеймс. Накануне Польского восстания в Лондонском, Парижском и Неаполитанском домах оставалось российских ценных бумаг по меньшей мере на 2 млн ф. ст. Джеймс надеялся, что цена на них вырастет, если Россия не будет втянута в войну; но польский кризис поставил крест на его надеждах. Особенно тревожным казалось даже не то, что Бисмарк довольно неуклюже предложил царю поддержку (его предложение, мягко говоря, не добавило ему друзей)[59], а попытки Наполеона III поддержать Польшу, что, как и в 1830 г., угрожало ввергнуть Россию и Францию в войну. Бисмарку повезло: если бы Великобритания решительнее поддержала Францию или если бы Александра II убедили отступить, его положение оказалось бы уязвимым. Однако попытка Друина де Люи оживить Крымскую коалицию потерпела катастрофическую неудачу, одновременно отдалив от Франции и Россию, и Великобританию.

В то же время Дизраэли предложил типично образное толкование событий, которое с тех пор часто повторяют как доказательство власти Ротшильдов. 21 июля он предупредил миссис Бриджес Уильямс — одну из своих многочисленных поклонниц средних лет, — что «война в центре Европы, под предлогом восстановления Польши, будет… всеобщей и затяжной», добавив: «Ротшильды, которые в этом году разместили два займа, один для России, а второй для Италии…

естественно, очень нервничают». Через три месяца он по-прежнему был настроен пессимистично: «Польский вопрос — это дипломатический Франкенштейн, созданный из трупных останков благодаря непостижимой ошибке лорда Рассела. В настоящее время мир во всем мире сохранен, но не благодаря государственным деятелям, а благодаря капиталистам. Последние три месяца велась борьба между тайными обществами и европейскими миллионерами. Пока побеждает Ротшильд; но смерть Бийо [президента французского сената и одного из ближайших советников императора во время кризиса] может стать для него такой же роковой, как кинжал польского патриота; кажется, в нашей части света их принято называть патриотами, хотя в Неаполе — всего лишь бандитами».

Это была чистой воды фантазия. На самом деле кризис совершенно не поддавался контролю Ротшильдов; Джеймс и Лайонел могли лишь кипеть от злости, так как из-за неудачных шагов, предпринятых французскими дипломатами, цены на российские и итальянские облигации пошли вниз. Как выразился Джеймс, выслушав страстную речь русского посла о желании Наполеона «перекроить всю карту Европы», «дьявольски неприятно выпускать заем именно сейчас»; но он ни на секунду не верил, что будет война — только «плохие биржи» и «неприятности». Его относительный оптимизм отражал тот факт, что Джеймс был информирован лучше, чем Дизраэли: он знал, что и во Франции, и в Австрии члены правительства разделились по данному вопросу (во Франции Валевский выступал за войну, а Персиньи и Фульд — против), и по этой причине надеялся, что кризис скоро закончится. Джеймс усомнился лишь 17 июня, после второй англо-французской ноты России и беседы с Друином. Тогда Джеймс принял решение продать на 25 тысяч ф. ст. российских облигаций. К концу июля, после долгих дискуссий с принцем Альтенбургским в Вильдбаде, «старый биржевик» (как называл себя сам Джеймс) все же уверился в том, что мир удастся сохранить. И Лайонел в Лондоне тоже был уверен в мире на основании данных, полученных из «Вест-Энда» (то есть от политиков) о «лучших временах». «В Польше — ничего, — передал он своему сыну Лео. — Мы не станем вмешиваться ради поляков, которые нисколько не лучше русских»[60].

Самым серьезным последствием польского кризиса стало то, что Ротшильдам пришлось отложить свои планы установить долгосрочные отношения с Россией. Финансовые издержки подавления Польского восстания оказались настолько высокими, что подвергли риску выплату процентов по недавно выпущенным облигациям, из-за чего Джеймс и Лайонел вынуждены были вложить около миллиона фунтов под обеспечение еще большего количества российских облигаций. Желание размещать на рынке больше облигаций у них пропало. Нат укрепился в своем пессимизме в связи с финансами России; до конца 1860-х гг. он выступал против участия в любой другой эмиссии русских облигаций. У Ротшильдов имелись и другие причины держаться на безопасном расстоянии от Санкт-Петербурга: в Париже и в Лондоне сильны были пропольские настроения. И Шарлотта, и Альфонс считали это веским доводом в пользу того, чтобы оставить российские операции другим. «Я так рада, что русский заем взяли на себя Бэринги, а не Ротшильды, — писала Шарлотта в апреле 1864 г., после объявления о том, что новую эмиссию провели старые конкуренты Ротшильдов. — Если бы его оставил за собой наш дом… почти наверняка поднялся бы большой шум, что эти ужасные евреи помогают жестоким русским подавить бедных поляков».

До конца 1860-х гг. Россия пользовалась услугами своих традиционных банкиров, Хоупа и Бэрингов, которые в 1866 г. также выпустили крупный заем на 6 млн ф. ст. Джеймсу тоже очень хотелось принять в нем участие. Он «от всего сердца сожалел, что потерял эту страну», когда там можно было сделать «чистое вино». Уже в феврале 1867 г. он начал обдумывать проект, от которого прежде отказывался: финансирование российских железных дорог. На эту тему он имел долгую беседу с царем и его премьер-министром Горчаковым, когда они в 1867 г. посетили Париж. Однако Джеймс был по-прежнему убежден, что России следует не выпускать железнодорожные облигации, а взять государственный заем, выпустив обыкновенные облигации в Париже и Лондоне. Дискуссии по этому поводу ни к чему не привели, как и очередной замысел российского ипотечного банка. Только после смерти Джеймса Ротшильды наконец согласились разместить для России железнодорожный заем.

Шлезвиг-Гольштейн

По мнению Джеймса, поражение Австрии в Италии в 1859 г. стало решающим поворотным пунктом: в финансовом отношении он больше не считал Австрию великой державой. Он считал, что позже главный вопрос заключался в том, как ликвидировать австрийское присутствие в Италии — примерно так, как можно было бы ликвидировать предприятие-банкрот: неплатежеспособной империи необходимо ликвидировать свои нежизнеспособные обязательства — рационализироваться. Джеймс недоумевал из-за того, что его диагноз отвергло не только правительство Австрии, но и, в какой-то степени, его собственный племянник Ансельм, который (подобно его отцу до него) все больше отождествлял себя с режимом Габсбургов, особенно после его назначения в 1861 г. советником императорского финансового комитета в рейхсрате. Что касается слабости Австрии, Джеймс, конечно, во многом был прав; однако из-за того, что сами австрийцы решительно отказывались признавать свою слабость, он склонен был преувеличивать.

Стоило начаться военным действиям в 1859 г., как австрийское правительство обратилось к нему с просьбой о срочном займе в 200 млн гульденов; Джеймс реагировал так, словно Австрия всецело зависела от его милости. Так, он настаивал, чтобы в операции не участвовал ни один другой иностранный банк. Однако подобная монополия была недостижимой мечтой: слишком много конкурирующих банков стремились дать Вене в долг. Первую серию нового займа (в виде лотерейного займа) разместили Бишоффсхайм и Гольдшмидт. Джеймс отомстил, продав австрийские ценные бумаги и отказавшись сотрудничать, когда Ансельм ссудил правительству 11 млн гульденов, оставшихся от займа 1859 г. «Мы ничего не получили от австрийских стерлинговых облигаций, — сердито писал он, — в том числе нет цены, по которой мы можем их продавать». Джеймсу становилось «нехорошо» при мысли о том, что он ссудил деньги Вене, хотя Австрия не предоставила никакого реального обеспечения, и даже поговаривал об иске против австрийского правительства, чтобы защитить «наши деньги». Отношения достигли низшей точки в 1862 г., когда велись продолжительные споры о комиссионных, не выплаченных за облигации 1859 г., и шли разговоры о приостановке выплаты причитающихся по ним процентов. Когда в 1862 г. обсуждалась возможность нового займа Австрии в размере 50 млн гульденов, Джеймс проявил равнодушие: «Не думаю, что нам много достанется, поэтому нам следует сказать Ансельму, чтобы он сообщил нам по телеграфу заранее, за 24 часа, сколько мы возьмем на себя, потому что в Вене ничто никогда не идет по плану. Признаюсь, мне все равно, но я не хочу, чтобы Ансельм говорил, что мы бросаем его в затруднительном положении и не поддерживаем его банкирский дом».

Только когда Ансельм пригрозил образовать консорциум с Эрлангером и другими банками, остальные дома Ротшильдов поспешно согласились принять участие в том, что в конечном счете вылилось во второй выпуск премиальных облигаций 1860 г. Угроза Ансельма стала признаком растущего отчуждения между Венским домом и другими домами Ротшильдов; она крайне разозлила Майера Карла и Джеймса. То же самое повторилось год спустя, когда австрийский министр финансов Брентано заговорил еще об одном займе. Ансельм снова привел Джеймса в ярость, согласившись действовать в компании с двумя конкурирующими синдикатами, образованными для участия в займе. В компанию вошли «Креди мобилье», его лондонские подражатели — «Интернэшнл файнэншл сесайети» (International Financial Society) — и новый Англо-австрийский банк, учрежденный ранее в том же году Джорджем Гренфеллом Глином. Более того, этот свободный консорциум в конце концов просто выдал Брентано заем на 4 млн ф. ст. На следующий год, когда правительство захотело консолидировать этот краткосрочный заем, выпустив облигаций на 70 млн гульденов, помимо «Кредитанштальта», в торгах принял участие лишь еще один банк. «Кредитанштальт» предложил подписку всего на 19 миллионов.

Итак, Ротшильды возобновили финансовую поддержку австрийского правительства в основном в попытке сохранить семейное единство «против всех»; при этом Джеймс постоянно выражал пессимизм в связи с судьбой австрийских облигаций. Он много продавал и летом 1862 г., и на следующий год. Неожиданное возобновление конфликта из-за Шлезвиг-Гольштейна в ноябре 1863 г. подтвердило его опасения: он не видел для Австрии никаких преимуществ в том, что она встанет на сторону Пруссии против аннексии Данией Шлезвига и Гольштейна, тем более что их интервенция не получила одобрения на съезде Германского союза во Франкфурте. Правда, технически Дания нарушала Лондонский договор; но война, которая началась в феврале 1864 г., казалась большинству членов семьи нелепой: Шарлотта называла ее «обыкновенным капризом королей, императоров и герцогов — членов королевского семейства». Более того, она склонна была сочувствовать датчанам. Подобные чувства получили широкое распространение как в Лондоне, так и в Париже. Джеймс же предвидел лишь рост расходов, которые Австрия не могла себе позволить. Все происходящее еще больше затрудняло продажу последнего транша австрийских облигаций, хотя, разумеется, он сразу же разглядел возможность предоставить заем Дании в том случае, если на нее наложат контрибуцию[61].

Джеймса особенно тревожило то, что сразу после поражения Дании союз между Австрией и Пруссией распался: объединившись против Дании (и против иностранного арбитража, к какому безуспешно пытались прибегнуть Франция и Великобритания), они так и не сумели договориться между собой о том, как поступить со Шлезвигом и Гольштейном. На встрече двух монархов в Шёнбрунне обсуждались различные комбинации, но Вильгельм не соглашался отдать прусскую землю в обмен на Шлезвиг и Гольштейн, в то время как Франц Иосиф по-прежнему отказывался удовлетворить старое требование Пруссии о военной гегемонии на севере Германии. Австрийцы все больше тяготели к излюбленному решению немецких либералов: чтобы обе спорные территории отошли герцогу Августенбургскому. Однако в феврале 1865 г. Бисмарк признался: он пойдет на такой шаг, только если Шлезвиг и Гольштейн сделают всецело зависимыми от Пруссии. Его демарш (всего через несколько месяцев после того, как он заблокировал заявку Австрии на вступление в Таможенный союз) сделал вполне реальной угрозу еще одной, более серьезной войны — между Австрией и Пруссией. Положение Австрии еще больше ухудшилось. Самое любопытное, что Ротшильды выбрали именно этот момент, чтобы принять на себя 3 млн ф. ст. из займа 1859 г., номинированного в фунтах стерлингов, в том числе 500 тысяч ф. ст. «а форфэ» (операция, при которой финансовый агент выкупает без права регресса коммерческое обязательство заемщика перед кредитором; основное условие — все риски по долговому обязательству переходят к форфейтеру без права оборота на продавца обязательства). И снова единственным обоснованием для такого безрассудно смелого шага оказалось стремление расстроить планы еще одного конкурента, Ланграна-Дюмонсо, который вынашивал план Австрийского ипотечного банка и обеспечения займа императорскими землями. Судя по всему, Австрия обанкротилась, когда Шмерлинга на посту канцлера в июле 1865 г. сменил Белкреди. Новый канцлер столкнулся с дефицитом в 80 млн гульденов. Никаких явных способов покрыть его, кроме других займов у банков, не было.

Австрия еще ниже пала в глазах Джеймса после того, как неплатежеспособной оказалась семья Эстерхази, которой Франкфуртский и Венский дома предоставляли займы начиная с 1820-х гг. В 1861–1864 гг. не менее 6,3 млн гульденов удалось добыть путем выпуска облигаций под обеспечение земель Эстерхази. В июне 1865 г. Пал Эстерхази вынужден был приостановить платежи по премиальным облигациям, носящим его имя, вызвав бурю общественного осуждения, направленного на банки, которые выпустили облигации. Хотя Мориц Эстерхази, министр без портфеля, все больше управлял австрийской внешней политикой, крах финансов его собственной семьи отражал крах финансов самой империи Габсбургов. Замешательство, которое вызвало новое фиаско у Ротшильдов, могло послужить предупреждением.

Приватизация и дипломатия

Почему же Ротшильды продолжали вести дела с Веной? Ответом на вопрос может служить то, что Джеймс считал — у него есть решение австрийской проблемы. Уже с декабря 1861 г. он начал обдумывать операцию, которая, по его мнению, сулила австрийскому правительству не только финансовые, но и дипломатические выгоды, а также значительные комиссионные для него самого: продажу Венеции Италии. Гастайнский компромисс августа 1865 г., по которому Австрии временно передавался Гольштейн, а Пруссии — Шлезвиг, не помешал аналогичной сделке, по которой Австрия могла продать Гольштейн Пруссии. Более того, Бисмарк годом ранее предлагал такую сделку в Шёнбрунне; казалось, что Гастайнское соглашение создаст прецедент: Лауэнбург передавался от Австрии Пруссии в обмен на 2,5 млн датских талеров. Казалось, вопрос заключался только в том, устроит ли цена все заинтересованные стороны. Если бы этого удалось достичь, территории, оспариваемые Австрией и ее врагами к северу и югу, превратились бы просто в недвижимое имущество, так же пригодное для продажи, как заложенные и перезаложенные имения семейства Эстерхази.

Для того чтобы понять, чего пытались добиться Ротшильды в мучительных, но решительных переговорах 1865 г., важно понимать, что на самом деле наблюдалась определенная симметрия в положении Пруссии, Италии и Австрии. Все эти государства нуждались в деньгах. Поэтому потенциальные покупатели спорных территорий могли добыть деньги лишь одним способом: взяв заем. Но ни одному из них не удалось бы занять без труда: Пруссии — из-за конституционного конфликта, Италии — из-за неуклонно снижавшегося кредитного рейтинга. Ротшильдам казалось, что решение очевидно: обеим странам следует приватизировать государственные активы — предпочтительно железные дороги — и на доходы от них купить соответственно Гольштейн и Венецию. В то же время финансовое положение Австрии было столь шатким, что сбалансировать бюджет едва ли удалось бы даже после продажи одной или обеих спорных территорий. Австрия к тому времени уже распродала почти все государственные железные дороги, поэтому в ее случае о приватизации речь не шла: вместо этого Джеймс рассудил, что железные дороги, перешедшие в частные руки, могут получить налоговые льготы у правительства в уплату за финансовую помощь. Вот вкратце каковы были представления Джеймса в 1865 г.: комплекс взаимозависимых операций, призванных ликвидировать нежизнеспособную Австрийскую империю без необходимости экономически разрушительной войны.

Прусский случай известен лучше всего. С финансовой точки зрения Пруссия была сильнее Австрии; но в краткосрочной перспективе конституционный кризис и война с Данией порождали кризис денежного потока. Как только стало ясно, что ландтаг не санкционирует никакого государственного займа, Бисмарку пришлось исполнить свою угрозу: он решил прибегнуть к другим источникам.

В начале 1864 г. представилась возможность займа в 15 млн талеров у консорциума банков, возглавляемых Рафаэлем Эрлангером. Бляйхрёдера новость встревожила: он знал, как враждебно Джеймс относится к выскочкам вроде Эрлангера. Поэтому Бляйхрёдер и поспешил заверить Джеймса, что предложение было «полностью отклонено», хотя на самом деле «Зеехандлунг» вскоре после того провел какую-то операцию с Эрлангером. Трудность заключалась в том, что Ротшильды хотели, чтобы Бляйхрёдер остановил Эрлангера, и в то же время сами не хотели одалживать деньги Берлину напрямую. Когда Бляйхрёдер предложил, чтобы правительство добыло деньги, заложив 4,5 %-ные облигации на сумму около 20 млн талеров, уже авторизованные съездом, чтобы заплатить за Силезские железные дороги (пока непроданные), Джеймс направил его к Майеру Карлу; но последний переложил ответственность снова на Джеймса, заявив, что Парижский дом должен «оставаться в стороне» от такой операции. Бляйхрёдер счел разумным скрыть такой отказ от Бисмарка: «Напротив, я постарался убедить его в том, что ваши почтенные дома охотно окажут поддержку финансовым операциям Пруссии». К тому времени в правительстве не было единства по финансовому вопросу; министр финансов Бодельшвинг был против направления железнодорожных облигаций на военные цели, и Бисмарка заставляли созвать съезд в надежде добиться авторизованного займа. Но все надежды, что победа над Данией заставит либералов в ландтаге стать более благодушными, исчезли в 1865 г., когда поведение правительства осудили как незаконное и все его запросы на предоставление средств решительно отклонили.

В связи с этим возникает важный вопрос: если бы Австрия согласилась продать Гольштейн Пруссии, каким образом Пруссия бы за него заплатила? Уже в ноябре 1864 г. Бисмарк обещал «прекрасные эквиваленты денег»; если бы эти эквиваленты «были высоки», как сказал Эстерхази прусскому послу Вертеру, «он не отказался бы от предложения». Именно здесь Ротшильды впервые пожелали выступить в качестве посредников. Бляйхрёдер и Мориц Гольдшмидт из Венского дома вели постоянную переписку, пытаясь договориться о цене, которая устроила бы обе стороны. Как писал Гольдшмидт, сумма, о которой шла речь, «должна быть достаточно крупной, чтобы преодолеть страшное нежелание улаживать дело с помощью наличных, что было бы не слишком почтенно». Такой же точки зрения придерживался и Пленер, австрийский министр финансов. Вскоре стало ясно, что Пруссия имеет в виду сумму в 40 млн гульденов (около 23 млн талеров). Но откуда она должна была появиться? Пусть Бляйхрёдер и уверял, что у Пруссии «сундуки полны», но Бодельшвинг, выступая на съезде, объявил, что война против Дании уже обошлась в 25 млн талеров, причем половину этой суммы взяли из государственной «казны» (то есть из резервных фондов); по мнению Бляйхрёдера, после всего в резерве еще оставалось около 37 млн талеров. Если бы Пруссия купила Гольштейн, у нее бы осталось немного.

Вторая возможность заключалась в том, чтобы Пруссия продавала государственную недвижимость с целью собрать необходимые средства. На самом деле вариантов здесь было два, и оба Бляйхрёдер уже предлагал до 1864 г. Первый касался железной дороги между Кельном и Минденом (возле Ганновера), «главной опоры железнодорожного сообщения на северо-западе Германии»; второй, более амбициозный, проект относился к так называемым королевским землям в Сааре и особенно к тамошним угольным шахтам. Вначале королевство Пруссия вложило около 1/7части капитала в 13 млн талеров в прокладку линии Кельн — Минден, но, по условиям сделки, заключенной с министром торговли Пруссии бароном Августом фон дер Хейдтом, Пруссия гарантировала выплату процентов со всей суммы и в обмен получала право в 1870 г. выкупить доли всех остальных акционеров. В декабре 1862 г. Бляйхрёдер предложил преемнику фон дер Хейдта, фон Итценплитцу, чтобы правительство вернуло свой опцион на акции компании за 14 млн талеров. Еще один вариант, предложенный Бляйхрёдером в ноябре 1863 г., заключался в том, чтобы правительство продало королевские земли в Сааре специально созданной акционерной компании, оставшись мажоритарным акционером, но получив от компании деньги за остальные акции. Слухи об этой сделке ходили начиная с 1861 г., хотя сообщения о том, что французские Ротшильды предлагали 20 млн талеров за шахты, оказались необоснованными. Если не считать очевидных преимуществ от того, что правительство получало требуемые им деньги, приватизация имела дополнительное обоснование: если бы, как полагал Бисмарк, Франция потребовала Саарские земли в качестве «компенсации» за прусскую территориальную экспансию в других местах, шахты все равно остались бы во владении Пруссии. С точки зрения Бляйхрёдера, приватизация расширяла в Рейнской области и без того значительную промышленную империю Оппенгеймов, с которыми он также наладил прочные деловые связи.

В самом деле, можно было бы считать большой удачей, если бы благодаря таким мерам Ротшильдам и их помощникам в Пруссии удалось разрешить ссору между Австрией и Пруссией. Но там их поджидала и ловушка. Если бы у Пруссии появились деньги, Бисмарк вполне мог бы поддаться соблазну и воспользоваться ими не для уплаты за Гольштейн, а для развязывания войны с Австрией. На самом деле еще до Гастайнского договора прусское правительство думало как раз о том же. 18 июля 1865 г., когда было достигнуто соглашение по линии Кельн — Минден, по которому правительство уступало опцион на акции на 13 млн талеров, Бисмарк сразу же сообщил кронпринцу: «Появились финансовые условия для полной мобилизации и одногодичной военной кампании; сумма составляет около 60 млн талеров». «У нас есть деньги, — ликовал военный министр Роон, — которых хватит на то, чтобы у нас были развязаны руки во внешней политике, хватит, если понадобится, на то, чтобы мобилизовать всю армию и заплатить за всю кампанию… Откуда деньги? Не нарушая закона, главным образом благодаря договоренности с железной дорогой Кельн — Минден, которую я и даже Бодельшвинг считаем весьма выгодной». Вскоре австрийский поверенный в делах Хотек сообщал, что у Пруссии «такой важный запас денег, какой обычно держат наготове в предвкушении войны»[62]. С другой стороны, продажа линии Кельн — Минден еще не гарантировала победы; Роон еще рассуждал с точки зрения того дипломатического рычага, какой приобретала Пруссия благодаря своей явной готовности к войне, а не действительной войны. В августе и Бисмарк отговаривал Бляйхрёдера продавать ценные бумаги от его имени «из преждевременного страха перед войной». «Условия наших финансовых и военных приготовлений, — писал он после Гастайна, — требуют не форсировать разрыв раньше срока». В особенности у Бисмарка имелся повод бояться того, что, если и Австрии удастся добыть деньги, противоборствующие стороны, по крайней мере в финансовом исчислении, окажутся в равных условиях. Поэтому летом 1865 г. его цель была проста: любыми средствами, имеющимися в его распоряжении, помешать австрийскому правительству успешно получить заем.

В конечном счете в 1865 г. Австрии все же понадобился заем; и, возможно, чтобы поощрить правительство все же обратиться к нему, Джеймс в середине августа купил на 300 тысяч ф. ст. англо-австрийских облигаций по сравнительно щедрой цене в 78,9. Правда, вначале он не хотел брать на себя новый большой заем. 9 сентября он даже сказал чиновнику министерства финансов барону Бекке, посланному в Париж для переговоров с ним, что «предоставить такой заем нам невозможно». Однако на него произвела сильное впечатление реакция Бекке: «Он был совершенно подавлен и сказал: „Это значит, что правительству придется признать себя банкротом“». Угроза была ужасной, если вспомнить крах австрийских финансов в годы Наполеоновских войн, и она тронула человека, помнившего те времена. Джеймс поспешил предложить компромисс: заем на год в размере 1 или 2 млн ф. ст., который должны были предоставить Лондонский и Парижский дома в компании с Бэрингами (Джеймс знал, что к Бэрингу Австрия тоже обращалась), с возможностью последующего долгосрочного займа.

Нетипичная готовность работать в тандеме с Бэрингами — а также с «Сосьете женераль» и «Креди фонсье», к которым также обращались, — доказывает, что Джеймс не склонен был недооценивать риски, связанные с австрийскими займами. Тем не менее, «что-то сделав», он хотел продемонстрировать Бекке, что «мы не против Австрии». О причинах догадаться нетрудно. Помимо всего прочего, Ротшильды по-прежнему держали значительные пакеты австрийских облигаций: как выразился Джеймс, «мы вложили слишком много [денег] в это правительство». Если бы Австрия в самом деле объявила о банкротстве, ее облигации резко упали бы в цене: «Хорошему человеку деньги нужны для того, чтобы заплатить проценты, и такое желание я могу понять. Бэринг тоже многим обязан Австрии, так что и у него есть свой интерес». Более того, условия такого займа в крайнем случае могли быть только прибыльными: «Явно человек позволит нажить на нем столько денег, сколько можно пожелать, а Австрия, в конце концов, остается великим государством».

Вначале Джеймс играл с мыслью о займе, обеспеченном так называемыми «коронными землями», который ранее предлагал Лангран-Дюмонсо. Но финансовые затруднения Ломбардской линии, из-за которых Парижскому дому и «Сосьете женераль» пришлось сделать денежное вливание в размере 63 млн франков, натолкнули его неуемную деловую фантазию еще на одну интересную возможность. По уставу компании, она должна была начать выплачивать налог Австрии в 1868 г. Джеймс усмотрел способ повысить рыночные котировки падающих акций: освобождение от налога, который, по выражению Альфонса, «так тяжело давит на будущее наших „ломбардцев“». Наконец, на переговорах о займе предложили способ оказать давление на Австрию, чтобы она пришла к своего рода компромиссу с Пруссией и Италией, что позволило бы избежать войны. 16 сентября Альфонс обсуждал с итальянским послом возможность обмена Венеции — за деньги или за Дунайские княжества (Румыния); три дня спустя Джеймс выражал надежду, что «итальянский вопрос» можно «решить», и предлагал включить в договор «фирменное» условие Ротшильдов: заем предоставляется при сохранении мира. 23 сентября он выразился даже еще радикальнее: «Можно добавить торговый договор с Англией и, может быть, Францией… Более того, можно провернуть отличное дельце. Эти люди хотят, чтобы мы сделали на них деньги. Вот наши условия: одобрение [займа] парламентом и сокращение армии. Думаю, что с конституцией народ получит лучший кредит, чем до настоящего времени».

Всего через три дня им с Альфонсом показалось, что они добились «всего, чего хотели» после «долгой беседы» с Бекке: «Торговый договор удастся увязать с займом без всякого труда… Таким же возможным кажется взаимопонимание по вопросу о налоге на Ломбардскую линию. В конце можно получить самые выгодные условия [если мы согласимся на заем] сегодня, поскольку у правительства есть простор [для новых идей]. Правительству нужны деньги для того, чтобы консолидировать свое политическое положение, и оно хочет добиться успеха во что бы то ни стало».

Из отчетов австрийского дипломата Мюлинена известно, как отчаянно хотелось Бекке заручиться согласием Джеймса на том этапе. По мнению Бекке, «финансовая судьба» Австрии находилась «в его [Джеймса] руках», и он, не колеблясь, предлагал приманки личного характера: «Если мы не добьемся с ним успеха, мы не достигнем ничего важного с другими. Поэтому мы должны бить на эмоции и особенно польстить старику Джеймсу. Все, что приятно его самомнению, стоит 1 или 2 процентов… Может быть, наградить его орденом? Русский заем решил орден Станислава. Есть ли у него орден Железной короны первой степени? Если нет, можно ли вселить в него надежду на получение?»

3 октября казалось, что все решено, и договор оставалось лишь подписать.

Встреча в Биаррице

Потом неожиданно начались помехи. Конечно, всегда находились доводы против этой операции. Отчасти они были финансовыми: вначале, из-за перенапряжения парижского денежного рынка летом 1865 г., Альфонс склонялся к мысли о том, что выпуск облигаций нового австрийского займа «в настоящее время — дело невозможное». Когда Ансельм неожиданно предложил повысить сумму займа до 150 млн гульденов в связи с возросшими потребностями Австрии, его французский кузен пришел в ярость. Ему, по его словам, было «трудно понять, как человек, обладающий таким опытом в делах… такой сведущий в австрийских финансах… член финансовой комиссии рейхсрата, не сумел предупредить нас, что Австрия на краю пропасти; он, наоборот… позволил нам сохранить все наши [австрийские] ценные бумаги, он постоянно поощрял нас покупать еще, и вдруг он спокойно заявляет, что, если Австрии не удастся занять 150 млн гульденов, у нее не останется другого выхода, кроме объявления банкротства».

По подсчетам Альфонса, на самом деле правительству Австрии требовалось 49 млн гульденов (6,9 млн ф. ст.) только для того, чтобы расплатиться по текущим долгам. У Ната не оставалось сомнений: любые новые австрийские облигации будут всего лишь «мусором». В решающий момент в начале октября свои сомнения присовокупил и Майер Карл: «Что касается Европы… и особенно Германии, перспективы, к сожалению, не слишком обнадеживают — деньги очень дороги и, скорее всего, станут еще дороже, а наша публика столько потеряла на англо-австрийских [облигациях]… что на рынок полагаться нельзя… Не скрою, я нисколько не доверяю австрийскому правительству, которое всегда нас обманывало… на него невозможно полагаться… Я так часто и так подробно писал в Париж на эту тему, что теперь не знаю, что делать, но боюсь, что, если вы на сей раз придете к соглашению, вас обманут так же, как вашего друга и кузенов. Наша публика ежедневно продает большое количество австрийских ценных бумаг».

Как справедливо указал Майер Карл, имелся и политический довод против этой операции. В результате конституционной борьбы между Австрией и Венгрией, которая в сентябре 1865 г. окончилась перерывом в работе парламента, в Австрии возник тот же вопрос, какой уже существовал в Пруссии: наделено ли правительство легальными полномочиями для того, чтобы взять новый заем? Надо сказать, что это соображение беспокоило лондонские банки больше, чем французские.

Вопрос, на который до последнего времени не в состоянии ответить историки, заключается в том, стал ли конечный провал переговоров об австрийском займе результатом — как утверждали сами австрийцы — тайного сговора между Бисмарком и Джеймсом, направленным на то, чтобы лишить Австрию поддержки Ротшильдов. Бисмарк, несомненно, всеми силами хотел помешать займу. Уже 19 июня, ссылаясь на некие «возможности, способные вызвать осложнение международной обстановки», Бисмарк «заметил, что, наверное, не вредно путем надлежащих финансовых операций ослабить нынешнюю склонность денежного рынка в сторону австрийского займа». Более того, он подчеркнул в дипломатической депеше абзац, в котором цитировали одного австрийского чиновника, сказавшего, что «из-за отсутствия кредита австрийскому государству придется на время отказаться от положения великой державы». Роону Бисмарк говорил, что «с помощью наших денежных операций… Пруссии нужно парализовать операции, которые замышляет Австрия». Возможно, отчасти имея в виду эту цель, он предложил Бляйхрёдеру сделку, в ходе которой Ротшильды покупали прусские облигации у «Зеехандлунг», а вырученный доход затем давали взаймы прусскому правительству. Таким образом, теоретически они обходили запрет, наложенный парламентом на неавторизованные займы.

Объясняет ли этот скрытый мотив, почему провалилось дело с австрийским займом? Может быть; кажется маловероятным, что на отказ Майера Карла принять на 9 млн талеров прусских облигаций 1859 г., предложенных ему в июле «Зеехандлунгом» по номиналу, не повлияли политические соображения. Ведь он готов был взять их по 99,5, а через неделю они продавались по номиналу берлинским банкирам, а котировались по 101. Несомненно, Джеймс и Альфонс заподозрили что-то неладное. 4 августа, перед так называемым Гастайнским компромиссом, Джеймс отозвался на «неудовольствие политикой Германии», которое высказал его сын. Он отказывался верить, что скоро начнется война, «так как Австрия настолько слаба, что не уступит», но обвинял Бисмарка в том, что тот обдумывает «дикую уловку», и выражал растущее «недоверие» Бляйхрёдеру. Поэтому Джеймс приказал продать прусские ценные бумаги на 400 тысяч талеров. Его действия так обеспокоили Бляйхрёдера, что тот, по предложению одного знакомого, помчался в Остенде, чтобы повидаться там с Джеймсом и «…сообщить мне, — как сухо писал Джеймс, — насколько хорошо обстоят дела». Оценка Джеймсом положения в Пруссии позволяет понять, как низко он ценил и Бисмарка, и Бляйхрёдера на том этапе: «Бисмарку абсолютно нельзя доверять, так как его положение внутри страны очень шатко. Бляйхрёдер думает, что все может привести к революции. Это полная ерунда. Не верю ни единому слову… никто не рискует своей страной ради того, чтобы удержаться в должности». А когда Бисмарк предпринял еще одну попытку, Джеймс прекрасно понял его намерения. Еще до 2 сентября, когда они встретились в Баден-Бадене, Джеймс пришел к выводу, что решение «Зеехандлунг» увеличить учетную ставку было «политическим шагом, призванным помешать Австрии получить заем и вынудить ее продать герцогства [Шлезвиг и Гольштейн]».

Впрочем, после той встречи тон Джеймса изменился. «Вчера Бисмарк сказал мне, — сообщал он племянникам после встречи, — что австрийцы пока не намерены их продавать. Но в конце концов им придется уступить». Тогда Бисмарк впервые намекнул, что отказ Джеймса предоставить Австрии заем не увеличит, а, наоборот, уменьшит нажим на императора, чтобы тот согласился с продажей Гольштейна. Доводы Бисмарка не помешали переговорам между Ротшильдами и Бекке приблизиться к успешному завершению; но месяц спустя, когда Бисмарк посетил Наполеона III в Биаррице, он с удвоенными силами попытался расстроить заем, — и на сей раз казалось, что его старания увенчаются успехом. 6 октября Джеймс сообщил племянникам, что отложил дальнейшие переговоры с Бекке, «так как в настоящее время невозможно думать о крупной операции. Мне передают, что Бисмарк разговаривал с Друином де Люи в очень воинственном и гордом тоне». На следующий день, после охоты в Ферьере, Джеймс провел два часа, запершись с Бисмарком (который отдавал должное его винам). Мюлинен встревоженно сообщал в Вену: «Не знаю, что между ними произошло, зато знаю, что накануне вечером в Ферьере старый барон был весьма добродушен и пил за успех всех наших желаний… в то время как после вышеупомянутого визита переговоры застопорились. Ходят слухи, что… Бисмарк предложил за Гольштейн 80 млн талеров. Один из сыновей Ротшильда, Альфонс, дошел до того, что посоветовал одному из моих коллег принять это предложение, и тогда нам не понадобится заем».

Как выяснилось вскоре, Бисмарк снова внушал Джеймсу, что заем, предоставленный Австрии, подорвет шансы на мирную продажу спорных территорий. Мюлинен ошибался только относительно цены за Гольштейн, какую имел в виду Бисмарк (Бляйхрёдер предлагал всего 21 млн талеров, или 2/3 дохода от операции с железной дорогой Кельн — Минден). Через несколько дней (15 октября или около того), как сообщал Мюлинен австрийскому министру иностранных дел Менсдорфу, Джеймс буквально повторил ему слова Бисмарка, хотя тщательно скрывал их источник. Кроме того, он для ровного счета добавил предложение Италии о продаже Венеции, которое тайно обсуждалось примерно в то же время: «Ближе к концу беседы Джеймс Ротшильд вдруг спросил у меня: „Почему вы не примете предложение, которое, как говорят, вам сделали? Пусть они купят Гольштейн“… Я ответил барону в присутствии двух его сыновей, что решительно не одобряю его инсинуации. Хотя не получил никаких распоряжений на этот счет, я полагал, что должен от своего имени заявить ему, что правительство… не думает о таком непредвиденном обстоятельстве. Барон перебил меня и сказал, что это всего лишь слухи на фондовой бирже, вроде тех, что ходят о продаже Венеции, и что их источником не являются какие-либо министры или дипломаты. Я ответил, что у меня есть много оснований догадываться об источнике таких замечательных прожектов [а именно Бисмарке], о котором мне уже некоторое время докладывают со всех сторон. Поскольку барон упомянул Венецию… я почувствовал себя обязанным выразить энергичный протест против тех, кто пытается ввести общественность в заблуждение относительно намерений моего правительства. Вопрос о продаже Гольштейна, тем более прожект о продаже Венеции никогда даже не поднимался… Я был убежден, что Австрия скорее пожертвует всеми своими людьми и деньгами, чем допустит разрушение целостности империи… Если иностранный капитал собирается служить нашим врагам, он и пострадает первым: он не помешает нам найти дома средства, чтобы отразить удары, какими они хотят нас осыпать».

Несколько дней Джеймс, охваченный сомнениями и страдающий подагрой, размышлял, как поступить. В Вене отсрочка даже стала поводом для оскорбительных публичных замечаний. Эвелина сообщала: когда ее свекор Ансельм поехал в театр, «чтобы посмотреть новую пьесу, в которой исполнитель главной роли говорил: „Нам нужны деньги, деньги, деньги“… весь зал развернулся и посмотрел на дядю А., которому стало не по себе, потому что на него смотрел современный Аргус, публика».

Однако Бисмарк не добился своей цели; 18 октября Джеймс и его лондонские племянники решили продолжать переговоры. Через два дня казалось, что обговорили все условия для краткосрочного займа в 49 млн гульденов или долгосрочного на сумму от 90 до 150 млн гульденов по 68. По одному дополнительному условию Ломбардская линия освобождалась от налога на 20 лет. В обмен на это Джеймс отказывался от государственных гарантий по железнодорожным облигациям Триеста и Венеции. Судя по частной переписке Ротшильдов, налоговые льготы железным дорогам — которые Альфонс оценил в 1,4 млн гульденов в год, а Мюлинен в целом в 28 млн, — на самом деле были главным вопросом, настолько, что Джеймс сделал их непременным условием не только долгосрочного, но и краткосрочного займа. Ломбардская концессия стала, по словам Альфонса, «главным пунктом». Однако он и его отец не поняли другого: затронув вопрос о продаже Гольштейна и Венеции, они, сами того не подозревая, перешли границу в глазах австрийского правительства. К тому времени, как Альфонс осознал, что Вена становится, по его словам, «беспокойной», было уже поздно. По предложению венского банкира Самуэля Хабера, Мюлинен и Бекке обратились к группе парижских банкиров, в которую входили Хоттингер, Малле и Фульд. Возглавлял группу «Креди фонсье». Там, где Джеймс выдвигал (по выражению Мюлинена) «неприемлемые предложения» и требовал «настоящих уступок — освобождения от налогов для Ломбардии», банки-конкуренты предлагали «гораздо больше, чем Ротшильды, не прося ничего взамен». «Можно, конечно, возразить, — чистосердечно добавлял Мюлинен, — что другой консорциум не обладает таким же престижем, как Ротшильды и Бэринги. Не скрою, именно по этой причине в течение семи недель мы старались добиться невозможного и взамен вынуждены были, желая поладить с бароном Джеймсом, выслушивать от него очень неприятные вещи». 14 ноября Мюлинен и Бекке заключили договор с консорциумом «Креди фонсье». Таким образом, можно сказать, что Джеймс просто переиграл, а вовсе не играл на стороне Бисмарка и не собирался саботировать австрийский заем. Когда они с Альфонсом поняли, что «Креди фонсье» их обошел, они были потрясены: Альфонсу произошедшее казалось «столь невероятным, что я не могу в это поверить; эти господа, судя по всему, обладают большим нахальством, чтобы рисковать в таком трудном деле». Джеймс обвинял во всем «австрийских мошенников» и намекал на то, что Бекке подкупили; Ансельм и Фердинанд также выразили «большое неудовольствие поведением… Бекке», который, по их мнению, повел себя «и не по-джентльменски, и не по-деловому». Более того, Ансельм даже угрожал подать в отставку из парламентской комиссии, хотя Джеймс не советовал ему это делать («поскольку австрийцы не станут вновь назначать еврея в спешке»).

Остается вопрос о том, в самом ли деле роковым камнем преткновения стало его требование о налоговых льготах для Ломбардской линии, как утверждали австрийцы. Поразмыслив, Джеймс пришел к выводу, что австрийцы решили воспользоваться его требованиями по Ломбардской линии как предлогом для того, что по сути стало политическим решением в пользу чисто французского займа. Есть основания полагать, что в своих выводах он был прав. Условия займа, предоставленного «Креди фонсье», были на самом деле гораздо хуже, чем те, что предусматривал Джеймс: конкурирующий консорциум купил облигации по номиналу примерно на 150 млн гульденов по фактической цене в 61,25, так что после выплаты комиссионных австрийское правительство получило всего 90 млн гульденов. Как говорил Джеймс, то был ростовщический процент, ведь на рынке австрийские облигации котировались по 70. Для сравнения, Ротшильды предлагали взять облигации за скромные 68, точнее, если учитывать в цене ломбардскую концессию, 67,1. Похоже, австрийские переговорщики решили обратиться к другим после намека Джеймса на возможную продажу Гольштейна и Венеции. Когда сотрудники австрийского посольства в Париже передали Францу Иосифу, что Джеймс считал предлагаемый заем условием признания Австрией Италии как королевства, император приписал на полях: «Об этом не может быть и речи». Возможно, помимо встречи Джеймса с Бисмарком подозрения австрийцев усиливало то, что лорд Джон Рассел также одобрял замысел продажи Венеции. Казалось, что заем, выпущенный чисто французским консорциумом с одобрения Наполеона и Друина, подразумевает меньше условий; более того, у Австрии как будто появлялась возможность привлечь Францию к оборонительному союзу против Пруссии и Италии. Когда Гольдшмидт услышал, что Бекке принял предложение «Креди фонсье», он пришел к выводу, что «в деле покупки Гольштейна сделать абсолютно ничего нельзя».

И все же в конечном счете главным стал отказ Австрии продавать как Гольштейн, так и Венецию — а не интриги Бисмарка и не частные требования Джеймса в связи с железными дорогами. Обычно в такой непримиримости винят старомодное габсбургское понятие чести, какое было свойственно Францу Иосифу (даже он сам позже называл австрийскую политику «очень почтенной, но очень глупой»). И все же стоит задаться вопросом, насколько глупым стал отказ продать Гольштейн и Венецию. Если 49 млн гульденов требовались только для того, чтобы удовлетворить кредиторов Австрии в период до февраля 1866 г., то сумма в 40 млн гульденов, предложенная Пруссией за Гольштейн, наверное, была «слишком мала». И вовсе не кажется неблагоразумным предложение Гольдшмидта, чтобы Пруссия подсластила пилюлю либо куском Силезии (сам Бисмарк думал о графстве Глац, или Кладском), либо маленьким анклавом Гогенцоллернов в Вюртемберге, родовом гнезде прусской королевской семьи. В конце концов, разве Виктор-Эммануил не уступил Франции свое родовое гнездо — Савойю? Может быть, прав был и Менсдорф, утверждавший, что распродажа многонациональной империи по частям создавала опасный прецедент, худший, чем риск лишиться спорных территорий силой оружия. По крайней мере, на войне оставался шанс на победу, пусть и слабый.

Дорога в Кёниггрец

Мы никогда так сильно не злимся на других, как когда ошибаемся сами. Джеймс осознал: заговорив от имени Бисмарка о Гольштейне и Венеции, он, сам того не понимая, погубил то, что было бы полезной операцией для Ломбардской линии. Однако, когда он и его родственники снова принялись прорабатывать вопрос о дорогостоящих правах на их железную дорогу, они не винили себя. Хотя они вполне могли возложить вину на Австрию, они этого не сделали. Более того, уже 1 февраля 1866 г. начались переговоры о новых краткосрочных займах Вене. Ротшильды с необычной для них горячностью обвиняли во всем не Австрию, а Пруссию. Ради проформы Джеймс в ноябре послал Бисмарку ящик своего бургундского — в память о его визите в Ферьер; однако прошло много лет после неудачи с австрийским займом, прежде чем улучшилось мнение Ротшильдов о прусском министре-президенте. 16 января 1866 г. Майер Карл написал сердитое письмо из Франкфурта, которое можно считать почти призывом к оружию: «Состояние дел в этой части света день ото дня становится все сложнее, а поведение Пруссии принимает такой характер, о котором не значилось в анналах истории, и все придерживаются [того] мнения, что Пруссия заслуживает хорошего урока за скандальность, с какой она [так!] держится со всей Германией: ее поведение совершенно беспрецедентно, и бесполезно гадать, что может произойти или произойдет, но факт остается фактом: Германия в целом против политики правительства, чьим амбициозным взглядам необходимо положить конец».

Такие же чувства выражал и Лео, младший сын Лайонела, который учился в Кембридже: «Пруссаки кажутся совершенно бесчеловечными в том, что их ничем невозможно удовлетворить и что они по-прежнему стремятся погубить все малые государства». И Гольдшмидта в Вене все больше тревожила воинственность Бисмарка. Настроение Джеймса не улучшилось, когда прусский посол Гольц откровенно — хотя и явно не с санкции своего правительства — предупредил его, что война с Австрией вполне возможна, потому что «Австрия дала Пруссии отрицательный ответ по поводу Гольштейна, заявив, что она наотрез отказывается продавать свои права…». Для Альфонса Пруссия была «призраком на пиру»: он не надеялся на стабилизацию финансовых рынков, пока у власти оставался Бисмарк с его «политикой аннексий». Этим объясняется, почему Джеймс так враждебно отнесся к предложению, чтобы Ротшильды образовали синдикат и выкупили у правительства оставшиеся 80 тысяч акций линии Кельн — Минден за 20 млн талеров. 14 марта, после того, как к нему обратился помощник Бляйхрёдера Леман, и после двухчасовой беседы с Гольцем Джеймс отклонил это предложение.

Его отказ часто приводят в доказательство того, что общим принципом Ротшильдов было «не давать денег на войну»; в данном случае мифы и реальность более или менее соответствуют друг другу. На самом деле фраза, ставшая знаменитой, взята из письма за 1862 г.; но и в том конкретном случае Джеймс заявлял примерно то же самое. Как он писал племянникам в Лондон: «Я отказал помощнику Бляйхрёдера на том основании, что мы не можем давать деньги на войну. Только когда станет наверняка известно, что два правительства пришли к соглашению, мы посмотрим, что можно сделать». Джеймс не без оснований полагал, что положение Бисмарка серьезно ослаблено из-за постановления комиссии ландтага, по которому предыдущая операция, связанная с железной дорогой Кельн — Минден, признавалась незаконной. Он считал, что у Пруссии начались подлинные финансовые затруднения. Джеймс, возможно, и проявил бы интерес, если бы Бисмарку понадобились 20 млн талеров для того, чтобы сделать новое предложение в связи с Гольштейном; но Гольц намекнул, что Бисмарк теперь настроен решить германский вопрос насильственным путем. С ним соглашался и Бляйхрёдер: по его осторожным расчетам, «если этому суждено случиться, разрыв [между Австрией и Пруссией] не начнется до апреля или мая». Учитывая все обстоятельства, покупка акций железной дороги Кельн — Минден не только противоречила бы недвусмысленной воле ландтага — не следует недооценивать отношения Ротшильдов к парламентским санкциям, — но также способствовала бы наращиванию военных приготовлений Пруссии. Ничего удивительного, что Бисмарк выбранил Гольца в письме от 13 марта за то, что тот в такой щекотливый момент раскрыл карты: «Мы желаем отложить полномасштабные приготовления к войне, чтобы вначале провести необходимые финансовые операции, которые непременно застопорятся, когда из-за наращивания вооружений ситуация станет более напряженной. В этой связи я упомянул бы с глазу на глаз, что мы начали предварительные переговоры с Домом Ротшильдов… В том, что этот банкирский дом не рад перспективе войны и сделает все возможное, чтобы ей помешать, нет ничего удивительного… более того, могу сообщить вашему превосходительству: барон Ротшильд признался нашему агенту [Бляйхрёдеру], что еще несколько недель назад он не питал бы нерасположения к операции с Пруссией и что он, возможно, провел бы ее с подлинным удовольствием, но помешали… изменившиеся обстоятельства и особенно разговор, который состоялся у него с вашим превосходительством. Считаю своим долгом упомянуть этот факт, поскольку он доказывает, насколько осторожно следует вести дела с Ротшильдами».

Энтони, который в то время как раз оказался в Париже, отнесся к предложению Пруссии пренебрежительно: Пруссия, возможно, «очень хочет» войны, но «с деньгами у них так же плохо, как всегда… вся страна против… а прусский министр… последние 2 часа просил барона… ссудить прав-ву 20 млн талеров под залог железнодорожного мусора». 17 марта Гольц прямо сообщил королю, «что Дом Ротшильдов настроен употребить все свое влияние, чтобы помешать Пруссии пойти на войну». Как выразился кронпринц, «Ротшильд обрушивает небо и землю [на Бисмарка]». В том случае карикатуристы оказались правы: 20 мая в мюнхенском «Пунше» появилась карикатура, озаглавленная «Готовность Ротшильда к войне». На карикатуре изображался Джеймс, который держится за свои мешки с деньгами и восклицает: «Я ничего не дам! У меня нет денег! У меня одна радость — нейтралитет. Не откажете же вы мне в единственной радости?» (см. ил. 4.2).

Нам известно, что в конце концов Джеймсу не удалось предотвратить войну; но мы при этом не должны забывать о том, насколько уязвимым в тот момент было положение Бисмарка. Прусские министры собрались в Берлине в тот же день, когда Гольц написал свое письмо. Судя по сжатым протоколам заседания, у них почти не оставалось выбора: «Получение денег представляет трудности. Разместить акции Кельна — Миндена возможно только в убыток. Предложена продажа Саарбрюккена. Третья возможность — созвать съезд и получить заем, и в таком случае великая германская программа и великий германский парламент». Последний выход, как казалось, подразумевал капитуляцию перед либералами. То было время так называемой «Кобургской интриги» — сговора с целью добиться отставки Бисмарка, в котором, предположительно, участвовали королева Виктория, Рассел, Дизраэли и Ротшильды. 20 марта взволнованный Джеймс передавал слухи из Берлина, «что Бисмарк уйдет с поста министра, и мир сохранится». Через два дня Дизраэли сказал Майеру, что Бисмарка «нужно повесить!». Когда Гюстав услышал, что «Бисмарк, чтобы выпутаться… думает о созыве всегерманского парламента», новость показалась ему «пределом» и чем-то «невероятным» — еще одно доказательство его отчаяния. Прусский премьер, писал Майер Карл, «попал в ужасный переплет и думает, что меч скорее переубедит всех». Как следует из его слов, Ротшильды по-прежнему беспокоились из-за того, что давление внутри страны лишь укрепит Бисмарка в желании воевать. В тот период его очень язвительно обвиняли в «сумасбродстве» и в том, что «он весь в пене, как дикий кабан». Как выразился Джеймс, «никогда не знаешь, что он намерен делать, и если ему удастся заручиться поддержкой короля, он объявит войну, как нечего делать».

4.2. М. Е. Шляйх. Готовность Ротшильда к войне (Rothschild’s Kriegsbereitschaft, Ein humoristisches Originalblatt, Münchener Punsch, 19, № 20 (20 мая 1866)

Однако, даже если Бисмарк и заручился поддержкой короля, оставалось неясным, чем он собирается платить за войну. У Бодельшвинга оставались последние 40 млн талеров; 2 мая правительство запретило продажу шахт в Сааре. В тех условиях падение Бисмарка вовсе не казалось чем-то неразумным. Предложения Австрии о разоружении, выдвинутые 7 апреля, лишь усугубили его трудности: две недели спустя он вынужден был их принять. Что же касается его решения прикрыться идеями революционного национализма (он предложил, чтобы парламент Германского союза избирался при всеобщем избирательном праве), на первый взгляд они шли вразрез со всем, за что выступал Бисмарк после 1848 г. 27 апреля Бляйхрёдер еще не исключал возможности того, что Пруссия уступит и Бисмарк подаст в отставку. Вторая и третья недели мая застали прусское правительство в смятении: покушение на Бисмарка, роспуск ландтага, кризис на Берлинской бирже и выкладки Роона: по его подсчетам, стоимость мобилизации девяти армейских корпусов обошлась бы в 24 млн талеров, притом что еще 6 миллионов в месяц пойдут на прочие выплаты, пока страна будет на военном положении. 18 мая пришлось создавать срочные кредитные учреждения, и конвертацию валюты приостановили; через три дня, когда «Зеехандлунг» попытался продавать казначейские векселя в Париже, Джеймс снова признался Гольцу в своей оппозиции. 9 июня, через неделю после того, как преемнику Бодельшвинга не удалось продать акции Кельна — Миндена консорциуму, возглавляемому Бляйхрёдером и Оппенгеймом, Лемана снова послали в Париж «спросить нас, не согласимся ли мы предоставить краткосрочный заем в золотых или серебряных слитках, под залог либо акций Кельна — Миндена, либо чеков „Зеехандлунга“». И снова Леман получил отказ. Как выразился Альфонс, на операции можно было бы получить «неплохую прибыль»; но Джеймс в тот момент «был мало расположен» идти навстречу правительству, положение которого сам Леман считал шатким.

Не удовольствовавшись тем, что отказал Бисмарку в деньгах, Джеймс стремился добиться для него отказа в очень нужном для Пруссии союзе с Италией. Положение Италии во многом было сходно с положением и Пруссии, и Австрии. Уверенность Ротшильда в финансовой стабильности Италии резко пошатнулась после 1850-х гг., и в августе 1865 г. Джеймс еще продавал итальянские облигации. Он и его сыновья испытали неподдельное потрясение, когда в сентябре 1865 г. итальянское правительство объявило о дефиците в 280 млн лир. И все же у Ротшильдов имелись веские основания для того, чтобы по-прежнему вести дела с Италией. Во-первых, если бы удалось мирным путем добиться передачи Венеции, Италии потребовалась бы финансовая помощь для того, чтобы осуществить покупку. Во-вторых, что, наверное, более важно, после объединения на территории Италии оказалась большая часть железнодорожной сети, принадлежавшей Ломбардской компании. Поэтому в 1866 г. забрезжила еще одна возможность добиться концессий для компании в обмен на государственный заем. Опасность заключалась в том, что Италия, подобно Пруссии, могла воспользоваться деньгами в военных целях, а не для мирной покупки Венеции. Поэтому в сентябре 1865 г., когда итальянское правительство обратилось к Джеймсу с просьбой о краткосрочных займах на общую сумму в 35 млн лир, он был не прочь пойти навстречу; но, прежде чем приступить к операции, он по-прежнему не терял бдительности, призывая Италию к разоружению.

Известие о выпуске облигаций на 150 млн лир в январе 1866 г. многим могло показаться маловажным, поскольку до того Ландау попросили о займе всего на 14 миллионов. Однако в марте правительство Италии снова обратилось к Ротшильдам, предложив Ломбардской компании новый и более щедрый контракт в обмен на краткосрочный заем в размере 125 млн лир. На первый взгляд Ротшильды получили нужный им рычаг давления. Однако вскоре после того Италия ввела налог на государственные облигации. Судя по этому шагу, итальянцы, стремясь заручиться сотрудничеством Ротшильдов, успешно применяли не только пряник, но и кнут. Если бы можно было убедить итальянцев придерживаться миролюбивой политики — а в идеале воспользоваться доходами от займа, чтобы купить у Австрии Венецию, — Бисмарк оказался бы в дипломатической изоляции[63]. Нигра, посол Италии, предупреждал Джеймса, что в случае войны с Австрией Италия присоединится к Пруссии. Однако 22 марта итальянское правительство неожиданно предложило Ландау, агенту Ротшильдов, стать посредником и «передать условия для [покупки] Венеции, чтобы таким образом избежать войны». Альфонс дал этому предложению весьма красноречивую оценку: «Есть опасения, что такая инициатива с нашей стороны может быть очень плохо воспринята и сделает наше положение в Вене весьма щекотливым. У нас имелось несколько возможностей высказаться в этой связи, но нам дали понять, чтобы мы никогда не касались вопроса, который больно бьет по самолюбию его величества. Однако, может быть, в критических обстоятельствах, в каких находится Австрия, правительство… и изменит свои взгляды… Судя по демаршу итальянского пр-ва… можно сделать вывод, что, если начнется война, Италия примет в ней участие, но она еще не подписала договора с Пруссией».

Инициатива Ландау стала частью поддержанного Великобританией плана надавить на Австрию и Италию и заставить их решить вопрос с Венецией мирным путем. В то же время предлагались и другие варианты, в том числе обменять Венецию на Румынию, где после восстания свергли избранного принца Александру Иона Кузу, и — снова — обменять Гольштейн на Глац.

В первую очередь эти усилия не увенчались успехом потому, что австрийцы и слышать не желали о продаже территорий. Еще до того, как Ансельм передал предложение Ландау Эстерхази, он призывал Ландау не брать на себя итальянское задание, справедливо полагая, что австрийцы наотрез откажутся продавать Венецию. Ансельм считал: если Ландау приедет в Вену с такими позорными предложениями, Ротшильды впадут в немилость как «сторонники Италии»: «Здешнее правительство ничего не боится. Если возникнет необходимость, оно возьмет быка за рога… без помощи Франции, и я надеюсь, такой поддержки им не окажут… итальянская армия быстро истощит силы, тщетно штурмуя крепости Четверного союза. Вопрос с герцогствами [Шлезвиг и Гольштейн] в целом считается вопросом чести, а Венеции — вопросом материального благополучия. [Правительство] тем более не прислушается к подобному предложению, что ему известно: у Италии карманы пусты».

Отказ Эстерхази в ответ на предложения Ландау и обвинения Пруссии в том, что Австрия передвигает войска, лишь подтвердили его мрачную оценку. К тому времени, как правительство Великобритании официально предложило продать Венецию за 40 млн ф. ст., было уже поздно. В тот момент объявление Италии о выпуске облигаций внутреннего займа на 250 млн лир сочли лишь способом финансировать военные приготовления. 8 апреля итальянцы тайно подписали договор с Пруссией, сроком всего на три месяца, по которому обязывались воевать против Австрии на стороне Пруссии, в обмен на что они получали Венецию. Договор придал итальянцам уверенности, и они отражали нападки Ротшильдов. Более того, эти нападки лишь усилили решимость итальянского правительства обложить налогом всех держателей облигаций. Обвинив итальянцев в том, что своей внешней и финансовой политикой они «нанесли смертельный удар по кредиту», Джеймс изрек неприкрытую угрозу: если итальянское правительство попробует взять еще один иностранный заем, «объявляю вам самым официальным образом, что я, распорядитель всех итальянских средств в Париже, полностью откажусь от всех новых операций с Италией и… сложу с себя ответственность за выплату процентов по итальянскому долгу…». Точно так же он злился на Бисмарка: союз Пруссии с Италией убедил Джеймса в том, что Бисмарк — «человек, который хочет только войны. Объявляю, что, к сожалению, я с радостью готов поддерживать Австрию, чтобы сбросить презренного Бисмарка».

Однако в конце концов не прусская агрессия, не непримиримость Австрии и не беззаботность Италии не дали предотвратить войну. На самом деле, несмотря на все их разговоры о чести, как только венские политики поняли, что война неминуема, они выразили готовность отступить и попытались найти компромисс. 9 апреля Меттерних, посол Австрии в Париже, признался Джеймсу, что Австрия «уступит», если на сторону Пруссии встанет Франция. То же самое он повторил и на следующий день. Джеймс записал: «Похоже, что Австрии, как и всем великим державам, нужны деньги, из-за чего я продолжаю верить в мир… Меттерних говорит, что Австрия готова предложить что угодно, лишь бы сохранить мир, и в конце концов, вероятно, уступит… Австрии нужно 8–10 млн гульденов. [Она] сделает все, что мы хотим, и примет все условия. Я не перенесу, если они вынуждены будут уступить Пруссии».

Судя по последней фразе, Джеймс все больше сочувствовал положению Австрии. Но самое главное, он ожидал, что Австрия капитулирует. В самом деле, такой исход казался вероятным, даже после того, как Бисмарк в Кобленце выдвинул совершенно неприемлемое предложение: чтобы Австрия отдала Шлезвиг и Гольштейн прусскому принцу. И только 28 мая Австрия наконец отклонила такой «компромисс»; и только 1 июня она обратилась к съезду Германского союза во Франкфурте, чтобы разрешить вопрос. Разрыв прежнего австро-прусского соглашения о герцогствах формально дал Бисмарку повод к войне. И даже тогда австрийские войска отошли от Гольштейна без боя.

В конечном счете мирному исходу помешала политика Франции. С самого начала Ротшильды понимали, что роль Франции будет решающей: если она выступит честной посредницей между Австрией и Италией, думал Джеймс, тогда возможно будет достичь соглашения; но если Франция будет поощрять итальянцев испытать судьбу с Бисмарком, война неизбежна. Может быть, тогда Наполеон III принял самое важное решение за всю свою карьеру; что характерно, он попытался получить и то и другое. В Вене Ансельму дали понять, что в случае войны Франция примкнет к союзу против Пруссии; так же считали и Джеймс с Альфонсом, хотя и подозревали, что Наполеон стремится не сдерживать Пруссию, а «половить рыбу в мутной воде». Они оказались правы; Наполеон отнюдь не сдерживал Пруссию, а, наоборот, тайно советовал итальянцам принять предложение Бисмарка. Более того, именно осознав, что Наполеон разжигает войну, а не препятствует ей, Джеймс решил предпринять последнюю попытку (которая оказалась тщетной) сохранить мир. Ирония заключается в том, что, если бы ему удалось обратить французскую политику вспять, все могло бы возыметь прямо противоположное действие.

Джеймсу не нужно было изобретать финансовый кризис, чтобы подкрепить свои антивоенные доводы: европейские биржи и без того уже скатывались к полномасштабной панике. Лишь отчасти такое положение вызывалось страхом войны; на самом деле дипломатический кризис совпал с банковским и в Англии, и во Франции. Одной из причин стало то, что после окончания Гражданской войны в США международный рынок хлопка возвращался к нормальному состоянию. Кризис задел и Ротшильдов, но далеко не так сурово, как акционерные и инвестиционные банки: более того, главными жертвами кризиса суждено было стать лондонскому «Оверенд, Герни» и «Креди мобилье». По Лайонелу и его сыновьям кризис ударил достаточно сильно; они не покидали Нью-Корт даже в Шаббат, а «огромные убытки» стали главными темами для разговоров повсюду — от палаты общин до бала у леди Дауншир. Зато Джеймс почти радовался падению цен на акции и облигации; в отличие от своих конкурентов он «славил Господа за то, что никому не должен» — более того, он послал Лондонскому дому 150 тысяч ф. ст., чтобы облегчить их затруднения. Кризис дал ему превосходный дипломатический рычаг давления. Его целью было убедить Наполеона III, что негативные экономические последствия перевесят любые международные, а следовательно, и внутриполитические выгоды, какие может принести война.

Он начал свою кампанию 8 апреля, в тот самый день, когда Пруссия и Италия заключили тайный союз. Как сообщал Натти, «вчера вечером у него состоялась долгая беседа с императором в Тюильри, и он попытался внушить его величеству, как важно сохранять мир». Тот же довод Джеймс повторил три дня спустя, когда снова увиделся с императором, стремясь «убедить его, что война станет величайшим бедствием для экономики». Такой же точки зрения придерживался и Перейра. Как сообщал Альфонс, Наполеон пытался его успокоить: «Пруссии только кажется, что она может рассчитывать на поддержку Франции. Но здесь нет ничего такого, и даже если Франция тайно поощряет Бисмарка в его авантюрах, она сохранит за собой свободу действий и оставляет за собой право поступать по обстоятельствам. Император хотел бы, чтобы вопрос с Венецией разрешился. Если Австрия согласится, он решительно встанет на ее сторону, и Пруссия поплатится за свою недальновидность».

Две недели спустя, после того, как Валевский заверил его, что война неизбежна, Джеймс отправился к Наполеону, чтобы снова «молить его о мире». По словам Альфонса, Джеймс застал императора «весьма озабоченным»: «Он сказал, что считает вопрос закрытым… он не думает, что Бисмарк останется в должности, а что касается его, он не хотел участвовать в конфликте, потому что… лишь обострил бы его своим вмешательством… Но он получил только что… известия, что Австрия переводит армию в Италии на военное положение… Отец спросил его, почему он не вмешался, чтобы добиться взаимопонимания между Австрией и Италией. Император ответил, что такой цели можно достичь лишь военным путем, так как Австрия не желает слушать никаких предложений… он уже предлагал [Придунайские] княжества, но они хотели Силезию».

Судя по письму, Наполеон еще склонялся к тому, чтобы поддержать итальянцев, настаивая на том, что им только предстоит начать военные приготовления. Он вел свою старую игру, поддерживая революцию везде, где она могла разразиться, а 6 мая, когда он фактически денонсировал договоры 1815 г. в своей речи в Осере, Ротшильды пришли в ужас. Та речь подействовала на Парижскую биржу самым губительным образом. После нее, как писал Ансельм на следующий день, началась «новая эпоха, и никто больше не может даже предполагать, что случится с миром и какие революции придется перенести Европе, прежде чем все вернется в равновесие». Мериме, который присутствовал на балу, устроенном в тот вечер императрицей в Тюильри, заметил, что «лица послов так вытянулись, что их можно было принять за приговоренных к смерти. Но самым длинным было лицо Ротшильда. Говорят, накануне вечером он потерял десять миллионов». На самом деле именно после речи в Осере — которая вновь породила панику на Парижской бирже — Джеймс произнес свою знаменитую фразу: «Империя — это падение».

Вероятно, если бы Наполеон последовательно поддерживал Италию и (косвенно) Пруссию против Австрии, австрийцы еще могли бы пойти на попятный. Однако в последний час — возможно, отчасти из-за уговоров Джеймса — Наполеон как будто решил прийти Австрии на помощь. Возможность дипломатического компромисса видели в экономике. Сначала «Креди фонсье», по просьбе Меттерниха, выделил Австрии еще один краткосрочный заем. 15 апреля с «блестящим успехом» прошло ежегодное общее собрание Ломбардской компании, которое также как будто подтвердило экономические связи между Францией и Австрией. Главные события произошли в мае, когда Австрия неожиданно предложила уступить Венецию Франции (с возможной последующей передачей ее Италии) в обмен на поддержку против Пруссии. Хотя Наполеон пришел в замешательство и снова сел на своего любимого конька, предложив созыв конгресса, эта примечательная и часто неверно истолковываемая инициатива принесла плоды 12 июня, когда Австрия и Франция подписали договор, по которому гарантировался французский нейтралитет. Джеймс играл на переговорах активную роль, продвигая «добрую волю» Франции по отношению к Австрии. Он регулярно виделся с Руэром, британским послом Коули и самим Наполеоном. Что характерно, у него имелись личные счеты к Италии, и он пытался заручиться поддержкой французского правительства в ссоре с Италией из-за налога на облигации. Кроме того, он предложил в виде стимула для Австрии предложить реструктурировать уже существующие краткосрочные займы в Вене, хотя австрийцы прибегали к всевозможным ухищрениям в связи с контрактом по Ломбардской линии.

23 мая Бисмарк писал Бляйхрёдеру: «Император [Наполеон] еще может добиться мира, если захочет». Дело обстояло не совсем так; поддерживая австрийцев, Наполеон на самом деле способствовал развязыванию войны. Договор от 12 июня основывался на том, что, при условии сохранения Францией нейтралитета, Австрия способна не только разбить, но и разоружить Пруссию и Италию. В обмен на Венецию Австрия готова была ни много ни мало реставрировать Бурбонов в Королевстве обеих Сицилий, папу римского в Центральной Италии и даже старые герцогства Тоскану, Парму и Модену. Пруссия должна была вернуться в границы 1807 г., отдать Силезию Австрии, Лаузиц (Лужицу) — Саксонии, а Рейнскую провинцию — Ганноверу, Гессен-Дармштадту, Баварии и Вюртембергу. Хотя Бляйхрёдер рассуждал так, словно война велась уже с 4 мая, на самом деле только после 12 июня Австрия решила драться, а не капитулировать. Более того, сам Джеймс считал, что война начнется не ранее 13 июня. Таким образом, именно политика Франции, которая одновременно подстрекала к войне Италию и Австрию, превратила возможную небольшую «странную войну» из-за Шлезвига и Гольштейна в полномасштабную войну за будущее Германии и Италии. Сам того не желая, Джеймс, который стремился сохранить мир и потому сдвигал Наполеона с проитальянской на проавстрийскую позицию, подбивал режим Габсбургов сражаться на оба фронта.

Лучи надежды

Ротшильды пытались остановить войну 1866 г.; это им не удалось. За их неудачу поплатилась Австрия: вопреки ожиданиям большинства современников — в том числе Ротшильдов — Пруссия разгромила Австрию и ее немецких союзников на поле боя. Поражение оказалось куда более значимым, чем победы Австрии, одержанные в Италии. На сей раз Ротшильды оказались на стороне побежденных. Более того, тяжелыми стали и последствия битвы при Кёниггреце. Папский нунций назвал ее «концом света», и не без оснований. Бисмарк, объединивший прусский консерватизм с демократией, мало-германским (kleindeutsch, то есть без Австрии) либерализмом, итальянским национализмом и даже венгерской революцией, поистине перевернул мир с ног на голову.

Смятение австрийских Ротшильдов вполне объяснимо. «Из-за ужасных новостей с поля сражения, — писал Натаниэль, сын Ансельма, после Кёниггреца, — я так расстроен и подавлен, что едва могу писать». Дело было не только в оскорбленном патриотизме, хотя Ансельм подтвердил его существование, пожертвовав 100 тысяч гульденов на уход за ранеными. (Кроме того, он твердо противостоял попыткам разграничения евреев и неевреев в австрийской армии.)[64] До 26 июля, когда в Никольсбурге был подписан предварительный мирный договор, казалось, что прусская армия дойдет до самой Вены. На самом деле владения Ротшильдов, которые находились недалеко от театра военных действий, были захвачены Пруссией. Сообщение с принадлежащим Ротшильдам чугунолитейным заводом в Витковице было прервано, поэтому рабочие не получали платы. Сообщалось, что прусские войска оккупировали Шиллерсдорф, — скорее всего, там находились солдаты из венгерского легиона, который воевал на стороне Пруссии, — и «большая часть дичи» разграблена. Действительно, в сентябре, когда Фердинанд приехал туда, он застал в имении группу прусских кавалерийских офицеров; в день отъезда, сердито сообщал он, «они прогнали лошадей легким галопом по всем гравиевым аллеям в парке. Один из них построил барьер под моим окном и все время прыгал через него туда-сюда. Все английские слуги глазели на него и смеялись над его неловкостью».

Смятение царило и во Франкфурте; все понимали, что прусские войска представляют прямую угрозу для города. С самого начала войны Майер Карл писал об уязвимости Франкфурта, «который находился в центре событий», и его надежды «остаться в хороших отношениях с обеими сторонами» вскоре растаяли. Он сам, естественно, был на стороне большинства немецких государств и самого Германского союза против Пруссии. «Теперь, когда начались враждебные действия, — писал он 11 июня, — остается надеяться, что Пруссия получит грандиозную порку и будет примерно наказана за свое непостижимое поведение, которое все считают неслыханным в… древней и новой истории». 20 июня активно велись приготовления к тому, чтобы «удержать пруссаков на расстоянии» от Франкфурта; но 8 июля, когда прусская армия подошла к городу, стало очевидно, что сопротивление бесполезно, и Майер Карл поспешил услать дочерей во Францию. 17 июля, после еще одной решительной победы Пруссии над войсками Германского союза, Франкфурт был оккупирован. «В огромном смятении и тревоге» жена Майера Карла Луиза описывала своей золовке Шарлотте «наглость пруссаков… которые доходят до грабежей… они врываются во все лавки, выбирают самые красивые и самые дорогие товары и даже не думают ни за что платить. В доме Вилли на Цайле солдаты заняли все комнаты, за исключением спальни Матти [Ханны Матильды], и за едой не пьют ничего, кроме шампанского!».

Будь утверждения об ассимиляции Ротшильдов в странах их проживания верными, подобные чувства были бы куда менее выраженными в нейтральных Лондоне и Париже. И все же Ротшильды не растворились в своей среде: судя по всему, семья отождествляла себя с австрийско-германской стороной. Когда итальянцы, по словам Джеймса, получили «хорошую взбучку» при Кустоцце, он радовался. «Это пойдет им на пользу, — писал он, — и облегчит путь к миру». Что касается Пруссии, опасения Майера Карла, что Французский дом может запоздало откликнуться на призывы Бляйхрёдера о помощи, были, конечно, необоснованными. Джеймс объявил, что он «от всей души желает Австрии задать проклятым пруссакам хорошую порку, потому что они все испортили». Поэтому, узнав о потерях Австрии накануне Кёниггреца, он «едва не сошел с ума». «Заявляю, — писал он племянникам, — сейчас я всецело на стороне Австрии… потому что война слишком несправедлива». Даже его восьмилетняя внучка Беттина «очень злилась на Бисмарка за то, что он взял Венецию [так!]». «Теперь Бисмарк будет решать, — спрашивала она своих английских бабушку и дедушку, — поедете вы в Ганнерсбери или в другое место?»

Но что он мог поделать? В то время как приближенные императора продолжали поощрять его антиавстрийскую политику, Альфонс уже в апреле понял, какими осложнениями чревата война для Франции. Нерешительность Наполеона — его подстрекательство как Италии, так и Австрии — сделала его не арбитром, как он надеялся, а простым зрителем. 1 июля Альфонс метко суммировал противоречивость французской политики: «Если австрийцы победят, наше правительство снова подружится с ними, если они проиграют, мы их бросим… Возможно, вскоре образуют два наблюдательных корпуса, один на Рейне, а другой в Альпах. Как мера предосторожности, а не с какой-то определенной целью, потому что император, как говорят, весьма нерешителен и принял холодный и сдержанный тон в своих отношениях с Пруссией. Франция в результате поднимает ставки. Перевес пруссаков в Германии станет огромной опасностью, которая не компенсируется даже приобретением Рейнской провинции… Поэтому все симпатии общественности на стороне австрийцев, хотя из-за того, что никто не знает, что думает император, все боятся их успеха так же, как желают его, ибо друзья Л. Наполеона очень агитируют в пользу Пруссии».

Альфонс справедливо предположил: если Наполеон не может решиться вступить в войну на стороне Австрии — или ему недостает для этого военной готовности, — он не в том положении, чтобы требовать «компенсации» у победоносной Пруссии. Ротшильды считали, что французские притязания на ряд территорий в Германии, Бельгии и Люксембурге ни к чему не приведут: самое большее, на что способна Франция, — убедить побежденных итальянцев принять Венецию, не требуя больше ничего. Как ни хотелось Джеймсу «преподать урок агрессивной Пруссии руками Французской империи», он вынес убийственный вердикт: «На месте императора я стыдился бы самого себя». Для него и его сыновей война Франции против Пруссии была просто отложена: в конце концов Наполеон «вынужден будет пойти на войну с Пруссией, потому что… они считают, будто Европа принадлежит им». Любой мир между Францией и Пруссией будет лишь «ублюдочным миром».

Английских Ротшильдов победа Пруссии также привела в ужас. Шарлотта считала итогом войны 1866 г. не объединение Германии, а ее разделение — более того, ее поражение от Пруссии. 10 июля она даже предсказывала, что амбиции Пруссии в конечном счете потребуют вмешательства Великобритании: «Пруссаки… вряд ли проявят умеренность в час их победы. В таком случае, а именно: если они пожелают проглотить всю протестантскую Германию, Франция, возможно, не извлекая из ножен свой… меч, потребует все Рейнские и католические провинции новой северной империи… хотя мы не хотим вмешиваться… и несмотря на недостойную речь лорда Дерби, которая сводится к тому, что великие события на континенте нас не касаются… мы будем втянуты в военную интервенцию, чтобы не дать разделить весь цивилизованный мир между Францией и Пруссией».

Конечно, как говорил Альфонс, Наполеон мог бы действовать решительнее, чтобы сдержать Пруссию, если бы Францию поддержала Англия. Однако этому не суждено было случиться. Условия, выдвинутые Бисмарком, по которым Пруссия получала военный контроль над Германией севернее Майна, но южнонемецким государствам гарантировалось «международное независимое существование», виделись в Лондоне достаточно умеренными, поэтому о совместной интервенции речь не шла. Как заметила Шарлотта, в ответ на просьбу Луизы «попросить мистера Делана поместить убедительную статью в „Таймс“: „Какое дело графу Бисмарку до статьи в наших английских газетах? — Он захватил мир, даже сейчас он не удовольствовался бы миром, не приобрети он для себя империю почти такую же большую, как ему хотелось… и управляй он ею, не боясь революции и агрессии“». Самое большее, что могла сделать Шарлотта, — вступить в «дамский комитет, который собирает по подписке средства в пользу бедных австрийских солдат».

И все же, несмотря ни на что, политическое значение Кёниггреца перевешивало экономическое значение; более того, быстрое окончание военного конфликта способствовало общему финансовому оздоровлению, быстро покончив с дефицитом денег предшествующих месяцев. Помня об этом, не следует преувеличивать финансовые издержки войны для Ротшильдов. Как мы видели, предчувствуя надвигающуюся бурю, Джеймс за несколько недель до начала военных действий сократил убытки и минимизировал свою уязвимость. Уже 9 апреля он дал лондонским племянникам совет, который достоин известности не меньше его пацифистских изречений. Он велел им продавать все ценные бумаги, какие можно, пусть даже себе в убыток. «Я очень боюсь войны, — писал он, — и готов пойти на жертвы, чтобы сохранить… запасы наличности, потому что на войне прибыль получает тот, у кого есть деньги». За неделю до того Джеймс приказал Бляйхрёдеру продавать ценные бумаги Ротшильдов в Берлине, как только он убедится в том, что война неминуема (хотя он разозлился, узнав, что Бляйхрёдер приступил к делу преждевременно). 10 апреля он написал в Лондон, что «рассчитался по всем ломбардским облигациям» и будет «следить за военными действиями равнодушно». «Итак, милые племянники, — писал Джеймс, имея в виду „полномасштабную панику“ на Парижской бирже, — конец света не наступит, а если начнется война, можно придумать другие способы заработать». В конечном счете это было главным принципом Джеймса: не мир любой ценой, а прибыль при любых обстоятельствах, мирных или нет.

Оценка Джеймса, сделанная им в начале войны, стала результатом жизненного опыта, когда он финансировал войну и мир: «В конечном счете все ценные бумаги должны упасть, поскольку всем понадобятся займы. Италии нужен заем, и ни одна держава не в состоянии вести войну в течение двух месяцев. Может быть, поэтому война будет довольно короткой». Его сын Альфонс также видел строго экономические преимущества войны, хотя и сетовал на ее политические осложнения. Как он напоминал лондонским кузенам, доходы от Ломбардской линии никогда не были выше, чем во время войны 1859–1860 гг., и они, вероятно, снова взлетят, поскольку австрийское правительство заплатило компании за переброску войск в Италию. Такая способность разграничивать политику и личные интересы была фамильной чертой Ротшильдов. Хотя до войны Ансельма часто укоряли в том, что он «чересчур предан Австрии», Ансельм отвечал, что он «гораздо более предан Ротшильдам».

Более того, кому бы они ни сочувствовали, размер финансовых обязательств Ротшильдов перед побежденными государствами был ограниченным. Весь июнь они помогали правительству Австрии небольшими займами и продажами «англо-австрийских» облигаций во Франкфурте; но этим дело и ограничивалось. Майер Карл систематически отвергал просьбы о займах со стороны других германских государств, которые поддерживали Австрию. В апреле он отказался предоставить Бадену заем в 3 млн гульденов; в мае отказался предоставить заем в 12 млн гульденов Баварии; а 17 июня отказался предоставить какую-либо помощь Вюртембергу — несмотря на то что всего за четыре месяца до того он конкурировал с Эрлангером за заем Штутгарту. Только после долгих размышлений Парижский и Франкфуртский дома согласились предоставить Вюртембергу скудные 4 млн гульденов — и всего на полгода.

Конечно, Джеймс по-прежнему игнорировал все доводы Бляйхрёдера в пользу займов победителю, Пруссии; в августе он «наотрез отказался» от просьбы со стороны прусского посла предоставить 20 млн франков. Но в случае Италии Джеймс колебался. По условиям долгосрочных соглашений Ротшильды должны были выплачивать проценты по итальянским облигациям в Париже, а также перечислять правительству Италии платежи за Ломбардскую железную дорогу; из-за войны они, похоже, затянули с платежами, несмотря на все более настоятельные напоминания со стороны Флоренции. Вместе с тем Джеймс до последнего отказывался продавать крупные пакеты итальянских рентных бумаг, справедливо полагая, что Италия окажется на стороне победителя. При этом он отказывался понимать, что она тем не менее сама окажется поверженной. Поэтому, по иронии судьбы, самые большие потери, которые понес Французский дом в результате войны, связаны с итальянскими облигациями. Было слабым утешением обладать определенным рычагом финансового давления на Италию во время перемирия и мирных переговоров, хотя лаконичное замечание, сделанное Альфонсом 8 июля, можно считать классикой жанра: «Конечно, пока мир не заключен, Италия не может рассчитывать на нас в смысле денег; как только мир подпишут, мы посмотрим». Позицию Ротшильдов снова можно охарактеризовать так: «Нельзя давать деньги на то, чтобы продолжать войну». Трудность, как прекрасно понимали Альфонс и его отец, заключалась в том, что больше всего прибыли принесут те операции, которые заключат до соглашения о мире, потому что после этого итальянские облигации резко вырастут в цене. Джеймс «испытывал искушение», когда итальянское правительство предложило принять авансовый платеж в 100 млн лир в счет будущих доходов Ломбардской линии — на целых 40 % ниже номинала. Но, что необычно, Джеймс не хотел ничего предпринимать без согласия Наполеона III и тянул время, уверяя, что ничего не будет сделано, пока не согласуют условия перемирия. Он отклонил преждевременное предложение Ландау выплатить авансом 25 млн лир против рентных бумаг. Итальянское правительство в ответ потребовало не только Венецию, но также выплату контрибуции и Тироль. В конце концов Италии пришлось обратиться к другим банкам («Креди фонсье» и банкирскому дому Стернов). Следовательно, именно дипломатическое, а не финансовое давление вынудило Италию довольствоваться Венецией — и, более того, заплатить за нее Австрии 86 млн франков.

Отчасти благодаря Джеймсу Бисмарк вел войну, не имея средств, чтобы за нее заплатить. Как он признавался позже, накануне Кёниггреца ему казалось, «что он играет в карты, где ставка миллион долларов, которых у него на самом деле нет». Все это было, к сожалению, правдой, и, если бы Бисмарк потерпел поражение, он бы в самом деле оказался «величайшим мошенником на свете». Однако победа обещала разрешить основополагающий финансовый кризис прусского государства, который в свое время и привел Бисмарка к власти и который терзал страну предшествующие четыре года. По договоренности, победитель в войне мог облагать контрибуцией побежденных.

Конечно, в число побежденных входили враги-либералы в составе прусского ландтага. Идея объединения Германии по «малогерманскому пути» расколола либералов; победа над Австрией изолировала «прогрессистов», которых верховная власть парламента заботила больше национального единства. Их поражение на выборах, которые проводились в один день со сражением при Кёниггреце, оказалось для Бисмарка почти таким же важным, как и его победа над Австрией на поле боя. Однако в одном существенном отношении — о котором иногда забывают — Бисмарку тоже пришлось пойти на компромисс. Накануне войны, когда фон дер Хейдт сменил Бодельшвинга на посту министра финансов, он потребовал от Бисмарка признать, что финансовая политика предшествующих лет велась «без правовой основы», и потому после войны обратился к ландтагу с просьбой принять закон о контрибуции. (Бывший либерал и бизнесмен, сам фон дер Хейдт в 1862 г. предпочел подать в отставку с поста министра финансов, чтобы не нарушать конституции.) Согласившись, Бисмарк фактически отказался от первоначального обязательства перед Вильгельмом I, по которому он обеспечивал безусловный контроль монарха над военным бюджетом; ибо, хотя военный бюджет Северогерманского союза, а позже Северогерманского рейха, никогда не голосовали ежегодно, периодически голосование все же проводилось. Именно его «разрешение внутреннего вопроса» (о котором объявил Бляйхрёдер в письмах в Париж и которое прошло при подавляющем большинстве голосов в сентябре) позволило Пруссии вернуться к нормальным финансовым условиям.

Однако Бисмарк отнюдь не считал, что за победу заплатят только прусские налогоплательщики. С самого начала он почти по-пиратски вел войну против других германских государств. Джеймс еще 28 июня слышал, что Бисмарк «послал всех своих генералов к [королю Ганновера], чтобы вежливо реквизировать его деньги, его самого и его солдат». Наверное, самым революционным поступком во всей биографии Бисмарка стала аннексия Ганновера и низложение его старинного правящего дома; мотивы для такого поступка, по крайней мере отчасти, были финансовыми. Хотя королевство Саксония осталось невредимым, Бисмарк обложил его оккупационной пошлиной в размере 10 тысяч талеров в день (на эти деньги он финансировал поспешно сформированный венгерский легион), а затем вынудил платить контрибуцию в 10 млн талеров. Конечно, до тех пор, пока Бисмарк экспроприировал только принцев, Ротшильды могли себе позволить взирать на происходящее хладнокровно. Более того, они невольно вспомнили давние времена, когда курфюрст Гессен-Кассельский вынужден был прятать свое значительное личное состояние от армий Наполеона I. Когда саксонского министра Витцтума послали в Мюнхен, чтобы он переправил на нейтральную территорию золотовалютные запасы своего правительства (которые поспешно перевели из Дрездена), он решил переправить серебряные монеты на сумму около миллиона талеров, уложенные в бутылки, — парижским Ротшильдам. Когда деньги прибыли в Париж, Джеймс хотел перевести их во франки — в обмен на комиссионные. Но Витцтум вовремя напомнил ему легенду о сокровище курфюрста, которую широко распространяли сами Ротшильды: «Король Саксонии выказывает вам такое же доверие, и я уверен, что вы его не разочаруете». Нет, Джеймса не перехитрили: когда Пруссия назначила Саксонии контрибуцию в 10 млн талеров, он призывал Бляйхрёдера закрепить за собой часть займа, который понадобился дрезденскому правительству, чтобы выплатить эту сумму.

И 30 млн гульденов, которые потребовались Австрии, чтобы выплатить «военную контрибуцию», были выданы взаймы консорциумом из тридцати банков, куда входили Венский дом и «Кредитанштальт»; вскоре пошли разговоры о дальнейших долгосрочных и краткосрочных займах — хотя, как заметил Альфонс, какое-то время оставалось неясным, «выздоровеет» Австрия или «умрет». И Вюртембергу пришлось сделать заем на 14 млн гульденов, чтобы заплатить контрибуцию; на сей раз львиную долю (10 млн гульденов) разместили у себя Франкфуртский, Лондонский и Парижский дома, хотя им пришлось урезать размер прибыли, чтобы обойти вездесущего Эрлангера. Как и в прошлом, послевоенные операции с контрибуциями стали выгодным источником дохода, даже если прибыль приходилось делить с другими. Что характерно, когда герцог Гессен-Нассау получил 8,8 млн талеров в компенсацию от Пруссии, рядом очень кстати оказался Майер Карл, который посоветовал, куда их лучше вложить. И конечно, после смены власти, как в Шлезвиг-Гольштейне, оживился рынок произведений искусства: именно тогда Адольфу удалось приобрести коллекцию хрусталя великого герцога Баденского. Эстерхази были не единственной знатной центрально-европейской семьей, вынужденной распродавать в 1866 г. фамильные драгоценности.

Итак, все предшествующие события считались делом обычным. Однако, когда стало очевидно, что и Франкфурту придется платить контрибуцию, поводов для озабоченности стало больше. В конце концов, во Франкфурте не было правящего дома; зато в нем были Ротшильды. Любые требования о репарациях, наложенные Пруссией, неизбежно требовали личных жертв со стороны самых богатых горожан. Адольф боялся осложнений еще до того, как Пруссия обнародовала свои требования. «Поведение пруссаков во Франкфурте очень огорчает меня, — писал он в Лондон из безопасной Женевы, — кроме того, я, вероятно, потеряю доход от аренды моего тамошнего дома; кто еще снимет такой большой дом, как дом моего покойного отца во Франкфурте, когда в городе больше нет представителей дипломатического корпуса? А я не могу сдать его человеку, который его перестроит и сделает из него постоялый двор или отель. Вдобавок нам придется платить налоги. Все это крайне огорчительно для меня и очень меня раздражает».

Когда пруссаки выставили счет — для начала на 6 млн талеров, которые затребовал Мантойфель, командующий прусскими войсками, а затем еще и дополнительное требование 25 млн талеров, исходившее от самого Бисмарка, — семья пришла в ужас. От имени Франкфуртской торговой палаты Майер Карл тут же подал протест в связи с огромным размером суммы и телеграфировал в том же смысле Бисмарку. Альфонсу контрибуция, наложенная на Франкфурт, показалась «варварской» — «как что-то из времен Тридцатилетней войны». Он сразу поверил слухам о том, что пруссаки собираются заморить горожан голодом, чтобы добиться их подчинения. Шарлотта даже слышала — со слов «ужасного человека Эрлангера», — что «дядю Чарльза [Майера Карла] бросили в тюрьму. Надеюсь и верю, что это не так, но пруссаки настоящие чудовища». Когда те же слухи дошли до Джеймса, он вскочил и воскликнул: «Ротшильда? Это невозможно!» Ансельм также подписал петицию против «колоссального военного налога» на Франкфурт, хотя он и сомневался, удастся ли достичь чего-либо, поскольку «сейчас преобладает прусское правление кнутом».

На самом деле усилия Майера Карла, направленные на достижение «какого-то соглашения… чтобы… избежать ужасной катастрофы», отчасти увенчались успехом. 25 июля он поехал в Берлин, где обратился к «королю Пруссии, надеясь, что он не так сурово отнесется к бедным франкфуртцам». Всего через неделю его пригласили назад; 6 и 7 августа у него состоялось две встречи с Бисмарком. Условия достигнутого им компромисса в очередной раз демонстрируют, что для Ротшильдов денежные вопросы были важнее, чем вопросы государственных границ: в обмен на согласие по поводу аннексии было решено, что Франкфурт заплатит только первоначальные 6 млн талеров «оккупационных расходов». То, что Шарлотта назвала «превращением старого, доброго, процветающего города наших предков в малозначащий довесок к огромной Пруссии», явно казалось меньшим злом, чем выплата 25 млн талеров. Согласно одному отчету, «дядя Чарльз… добился расположения 76 тысяч горожан… в разгар прусских поборов»; и, баллотируясь в парламент вновь созданного Бисмарком Северогерманского союза, он не забывал напоминать избирателям, как он «отважно сразился» с Мантойфелем в 1866 г., когда его политический противник, либеральный журналист Леопольд Зоннеман, бежал из города. Он выиграл с подавляющим перевесом, победив кандидата от демократов и набрав 6853 голоса против 311, и в свой срок оправдал надежды избирателей, возместив еще 4 млн талеров.

Однако была и другая цена, которую Ротшильдам пришлось заплатить за их отказ помочь Бисмарку финансово. 14 августа, всего за неделю до подписания окончательного Пражского мира, Джеймс наконец последовал совету Бляйхрёдера и предложил разместить прусский заем. Ответ из Берлина был резким. «Зеехандлунг» бесцеремонно сообщал Майеру Карлу, что Франкфуртскому дому отныне больше не доверяют эмитировать прусские облигации в Южной Германии. В сентябре 1865 г. Джеймс с гордостью объявлял, что Ротшильды «не работают на короля Пруссии»; теперь, казалось, король Пруссии больше не нуждался в Ротшильдах.

Глава 5

Облигации и металл (1867–1870)

Нас заставят воевать не из-за внешней угрозы, а скорее из-за излишних свобод, дарованных слишком скоро и слишком быстро.

Джеймс де Ротшильд, 1 февраля 1867 г.

15 ноября 1868 г. скончался семидесятишестилетний Джеймс де Ротшильд, последний из пяти сыновей Майера Амшеля. Несмотря на приступы боли, которые охватывали его время от времени, — чаще всего он жаловался на «боль в глазах» — до последнего года жизни он по-прежнему демонстрировал феноменальную энергию. В феврале предыдущего года он говорил о том, что «хочет уйти на покой», и успокаивал сыновей (словами, которые напоминали его наполеоновскую юность), что «уходя с поля боя, необходимо оставить все мыслимые силы в руках генералов». Но этого так и не произошло. Только в апреле 1868 г. его силы начали слабеть. «Дядя Джеймс очень нездоров, — сообщал Фердинанд, — он почти не ходит в контору и сидит по полдня в своем кресле». Даже в свои последние дни Джеймс по-прежнему наводил страх на младших родственников. «Он бранил меня за то, что я не пишу ему, — взволнованно продолжал Фердинанд, — но, к счастью, до последнего времени не выходил из себя». Характерно, что, когда наступил кризис, сам Джеймс сообщал родственникам о своем состоянии. «Самые ужасные боли делают меня малодушным, — жаловался он в начале октября. — Я почти ничего не вижу и очень страдаю». Однако 31 октября, хотя и прикованный к постели, Джеймс все же собрался с силами и продиктовал своему сыну Эдмонду письмо относительно займа Испании. 3 ноября, несмотря на то, что он испытывал нестерпимые муки из-за желчных камней, и несмотря на заверения Альфонса, что «с ним становится все труднее серьезно говорить о делах», Джеймс отдал последнее записанное распоряжение: продавать рентные бумаги. Подобно своему брату Натану, которого он так напоминал по стилю вести дела, Джеймс умер «медведем».

Для его сыновей земля внезапно сорвалась с оси; для племянников прекращение писем от Джеймса знаменовало конец долгой эпохи, когда «барон», несмотря на их с трудом отвоеванную автономию, все же оставался primus inter pares — первым среди равных. «По крайней мере, — писал Альфонс, — мы можем утешиться, видя, как наше горе разделяют все, большие и малые, старые и молодые»: «Никто не пользовался большей любовью, чем наш прекрасный отец, и никто больше его не заслуживал такого отношения. Помимо самых редких и драгоценных свойств характера, он отличался веселостью, приветливостью в общении со всеми. Его качества завоевывали сердца и всегда привлекали к нему людей. Он оставил нас, по-прежнему… исполненный юношеского духа, в полной мере владея собой, окруженный почтением, любовью и, думаю, что могу сказать, всеобщим восхищением».

Похороны Джеймса, которые проходили 18 ноября, поистине стали событием французской общественной жизни, а также водоразделом в истории семьи. На родственников, приехавших из Франкфурта (Вильгельм Карл и его невестка Луиза) и Лондона (Энтони, Лео, Натти и Альфред), сильное впечатление произвела огромная толпа, собравшаяся возле дома в день кончины их дядюшки. «Весь Париж пришел выразить соболезнование, — сообщал Лео, — и двор был полон, потому что перед домом проходили и знакомые, и незнакомые… Похоронный кортеж отправился в путь, и бульвары были полны зрителей… то была спонтанная вспышка сочувствия, порадовавшая всех наших родственников». «Я никогда не видел такого скопления людей, как сегодня… сколько народу пришло на улицу Лаффита… — сообщал его старший брат Натти. — 4000 человек прошло через гостиную; говорят, во дворе собралось 6000 человек, а от улицы Лаффита до [кладбища] Пер-Лашез кареты выстроились по 5 с обеих сторон…»

Они не преувеличивали. Даже на парижского корреспондента «Таймс» Прево-Парадоля похороны Джеймса произвели неизгладимое впечатление: «Около 10 улица Лаффита была полна народу со всех частей Парижа… [люди] пришли выразить соболезнования его родным. Не припомню, чтобы когда-либо, не важно по какому случаю, видел, чтобы бульвары от угла улицы до Ворот Сен-Дени были так переполнены; для того чтобы освободить проезд, потребовались усилия нескольких распорядителей». На похороны пришли дипломаты (в том числе посол Австрии Меттерних), главы еврейской общины, в том числе три главных раввина, а также представители Банка Франции, биржи и «Компании Северной железной дороги». Главное, на похороны пришли толпы более мелких банкиров — таких как Герсон Бляйхрёдер и Зигмунд Варбург. Они специально приехали в Париж, чтобы отдать последний долг главе «власти властей». Хотя семья отказалась от воинских почестей, положенных кавалеру Большого креста ордена Почетного легиона, а на надгробной плите высекли аскетическую надпись — просто букву «Р», — похороны Джеймса показались Альфреду «больше похожими на похороны императора, чем обычного человека».

На самом деле император Франции на похоронах не присутствовал, он прислал своего церемониймейстера, таинственного герцога де Камбасереса. Помимо него, на похоронах не присутствовали видные политики. Зато среди телеграмм с выражением соболезнования, посланных главами государств, от австрийского императора Франца Иосифа до американского президента Улисса С. Гранта, была и телеграмма от ссыльной Орлеанской королевской семьи, чей трон Наполеон III фактически узурпировал. Значение этого события не ускользнуло от современников. Как написал Прево-Парадоль в изящно составленном некрологе, опубликованном в «Журналь де деба», Джеймс олицетворял «королевскую семью в мире финансов»: по отношению к королевской семье в мире политики он был «вынужден соблюдать, в разгар то и дело вспыхивавших… разногласий, благоразумный нейтралитет». Хотя «никто не мог упрекнуть его в том, что он в любое время отдавал кесарю кесарево», Джеймс был «скорее гражданином мира, чем принадлежал к какому-то государству в отдельности… При всем том у него имелись свои предпочтения… Разумеется, самым приятным периодом для него была Реставрация… и он придерживался высокого мнения об Орлеанском доме… [Но], обладая повышенным здравомыслием, он понимал, что настоящая безопасность возможна лишь при свободном правительстве. Он серьезно относился к делам; он не доверял поверхностным теориям и не любил рискованные предприятия. Только это отдаляло его от нынешнего времени и придавало ему налет старомодности в глазах поколения, которое не так отрицательно относится к риску не только в делах, но и в политике».

Конечно, в некрологе содержалась слабо замаскированная шпилька в адрес бонапартистского режима — такая критика в прессе стала возможной после того, как в 1867 г. приняли более либеральный закон о печати. Кроме того, замечание было близко к истине: Джеймс в самом деле до последнего относился ко Второй империи двойственно, если не враждебно, чем и объяснялось подчеркнутое отсутствие на его похоронах важных политических фигур.

Смерть Джеймса ознаменовала конец эпохи во многих отношениях. Он был последним представителем того поколения, которое родилось на Юденгассе во Франкфурте. Унаследовав в 1836 г. мантию власти от брата Натана, он помогал семье лавировать во время худшего шторма в ее истории в 1848 г. Хотя он и согласился предоставить Лондонскому дому бо‡льшую автономию, он в основном сдерживал центробежные силы, порождаемые конфликтом темпераментов и интересов внутри семьи. Джеймс преобразил Парижский дом, добавив к изначальным функциям акцептного банка и банка-эмитента инвестиции в промышленность. Он создал собственную железнодорожную «империю». В 1815 г. капитал основанного им Парижского дома составлял 55 тысяч ф. ст.; к 1852 г. цифра составляла 3 млн 541 тысячу 700 ф. ст., а всего через десять лет после его смерти — 16 млн 914 тысяч ф. ст.[65] Особенно примечательными его достижения делает тот факт, что Джеймсу удалось противостоять не только периодическим финансовым кризисам, но и целой череде суровых политических кризисов, в 1830, 1848 и 1852 гг. Кроме того, на протяжении почти 40 лет он оказывал уникальное влияние на внешнюю политику Франции и европейские международные отношения в целом. Ничего похожего не могло произойти после 1868 г. Ферьер и Северный вокзал — два самых грандиозных памятника, которые он оставил потомкам, — также вписываются в общую картину.

Джеймс, несомненно, был одним из богатейших людей в истории. По мнению «Таймс», его личное состояние, переданное наследникам по завещанию, приближалось к 1 млрд 100 млн франков (44 млн ф. ст.). В «Кёльнише цайтунг» приводилась еще бо‡льшая цифра в 2 млрд франков. Эти цифры, которые даже не включают его обширные загородные и городские объекты недвижимости на улице Лаффита, в Ферьере, Булони и имении Лафит, так громадны, что их трудно себе представить. Если перевести его состояние в проценты от ВВП Франции, 1 млрд 100 млн франков составляют примерно 4,2 %. Однако сохранившиеся документы позволяют вывести более реалистичную цифру. В завещании Джеймса оговаривались выплаты наличными или ежегодная рента его родственникам и нескольким более мелким наследникам (в том числе его слуге), которые вместе составляли приблизительно 20 млн франков. Большая часть этой суммы (16 млн) переходила его жене Бетти. Вдобавок точно не установленный остаток, включая долю Джеймса в совокупном капитале домов Ротшильдов, разделялся между его тремя сыновьями, дочерью Шарлоттой и внучкой Элен[66]. К сожалению, не сохранились цифры капитала компании за период с 1863 по 1879 г., а цифра за 1863 г. представляет собой приблизительные подсчеты, сделанные Гилле. Однако, помня о том, что в 1855 г. личная доля Джеймса составляла 25,67 %, можно примерно подсчитать стоимость его доли восемь лет спустя: она составляла около 5 млн 728 тысяч ф. ст., или около 143 млн 200 тысяч франков. Невозможно точно оценить недвижимость Джеймса, но то, что содержимое Ферьера оценили в 20 млн франков, в то время как имение Лафит стоило 4,1 млн франков, предполагает примерную цифру в 30 млн франков. Сложив все эти цифры, можно получить сумму приблизительно в 193 млн франков (7,7 млн ф. ст.), хотя, возможно, цифра эта заниженная (неизвестно, сколько ценных бумаг имелось в портфеле Джеймса, исключая его долю в семейной компании, как невозможно и оценить в денежном выражении его огромную коллекцию произведений искусства). «По-моему, — непочтительно шутил Мериме, — очень неприятно умирать, когда у тебя столько миллионов».

Джеймс стремился передать своим наследникам еще кое-что: культуру, которую он сам унаследовал от Майера Амшеля. Во многом его завещание — последнее подлинное проявление самобытного характера, ставшего основой успеха Ротшильдов. В завещании содержался старый призыв к братскому единству. Джеймс призывал сыновей к единству «как к долгу, выполнение которого принесет счастливейшие из плодов». Он особо призывал их «…никогда не забывать о взаимном доверии и братском согласии, которое царило между моими любимыми братьями и мною и которое стало источником плодотворного счастья в счастливые дни, как было прибежищем во время испытаний. Только этот братский союз, [который был] последней волей моего достойного и почтенного отца, составлял нашу силу и был нашим щитом, [и вместе с] нашей любовью к труду и честностью стал источником нашего процветания и доброго имени. Пусть же моя воля, которую я, в свою очередь, здесь выражаю, будет воспринята благоговейно и близко к сердцу каждым из моих детей, как самое драгоценное наследие моей отцовской любви…».

И здесь присутствует старый принцип (закрепленный в самых ранних договорах о сотрудничестве), согласно которому его сыновья не должны «вести дела за пределами [семейного] дома, с государственными ли средствами, товарами или другими ценными бумагами»; хотя Джеймс разрабатывал этот пункт подробнее, чем, возможно, казалось необходимым в предшествовавшие десятилетия: «Дом не может хорошо управляться, его единство нельзя сохранить, если все компаньоны не объединены общими интересами и не работают дружно. Надеюсь, я оставил каждому из моих детей достаточное независимое состояние, чтобы им не нужно было прибегать к опасным предприятиям. Призываю их не давать свои имена всем аферам, которые им предлагают, чтобы имя, которое они носят, и дальше оставалось таким же почтенным, как в настоящее время. Призываю их не вкладывать все состояние в бумаги и, насколько возможно, держать ценные бумаги, находящиеся в обращении, которые можно реализовать за короткий срок».

Последнее указание подводит нас к самой сердцевине деловой философии Ротшильдов: вкладывать часть имущества в недвижимость и стремиться к тому, чтобы в портфеле находились высоколиквидные ценные бумаги. Снова повторив слова отца более чем полувековой давности, Джеймс, однако, завершил звучным напоминанием детям о связи их дела и их религии, призывая их «никогда не отказываться от священных традиций наших предков. Это драгоценное наследие, которое я оставляю вам и которое вы передадите вашим детям. По воле Всевышнего человеку дарована не только жизнь, но и вера; повиноваться этой воле Провидения — наш первый долг; предать свою веру — преступление. Любите Бога ваших предков и служите ему добрыми делами: и если призовет меня к себе Господь, я буду следить за вами с небес, как следил за вами на земле».

Руководствуясь этими освященными традицией принципами — можно даже сказать, благодаря им, — Джеймс пережил большинство, если не всех, своих конкурентов. Самым пикантным стал его последний триумф над «учениками волшебника», Перейрами. «Креди мобилье» к тому времени переживал трудности, отчасти из-за деятельности своего дочернего предприятия, «Креди иммобилье», которое занималось недвижимостью, отчасти из-за собственных безуспешных попыток принять участие в государственных финансах Австрии и Испании. Первый признак затруднений последовал в начале 1866 г., когда банк удвоил свой номинальный капитал крупной эмиссией прав (выпуском новых акций, предлагаемых акционерам компании по цене ниже рыночной) и стремился добыть еще 80 млн франков для «Иммобилье». Финансовый кризис того года, усиленный предвоенной напряженностью в Центральной Европе, оказался для Перейров роковым. Несмотря на их попытки поднять цену на акции «Мобилье» с низкого уровня в 420 франков в июне 1866 г., к концу года им с трудом удалось выплатить дивиденды. Как обычно, Эмиль Перейр обвинял во всем «враждебность» «группы Ротшильдов» и просил о помощи своих друзей из правительства. Но заем в 29 млн франков, предоставленный «Креди фонсье», оказался недостаточным, и в апреле 1867 г., когда стал очевидным общий размер убытков «Иммобилье», Перейры поняли, что у них остался единственный выход: отдаться на милость Банка Франции — учреждения, чье место они когда-то мечтали занять. Они обратились к Банку с просьбой о займе в 75 млн франков. Как и следовало ожидать, им наотрез отказали, не в последнюю очередь потому, что все больший вес в совете директоров набирал Альфонс. На особом совещании 14 сентября он доказывал, что заем может быть предоставлен лишь в размере 32 млн франков, причем только «для того, чтобы облегчить ликвидацию „Креди мобилье“». Когда акции банка достигли дна в 140 франков, флагманский корабль учеников Сен-Симона пошел ко дну.

Закат и падение Перейров не вызвали у Ротшильдов никакого сочувствия. До победного конца Джеймс сохранял неприкрытую враждебность к самому принципу «Креди мобилье». «В свой срок, — говорил он Ландау в марте 1867 г., — все эти финансовые общества договорятся между собой, поглотят все деловые предприятия и оставят нас ни с чем, как они выражаются, кроме костей, которые можно грызть». Он категорически возражал против любых попыток спасти «Креди мобилье». Однако остальным казалось, что с одними костями остались сами Перейры. Через десять дней после решающего совещания в Банке Франции Руэр, фактический заместитель Наполеона III, заметил: «Перейры в самом деле достойны жалости: они не заслужили той беспощадной ненависти, с какой их преследуют». Так оно и было. Как только «Креди мобилье» стал фактически покойником, Ротшильды с неумолимой безжалостностью начали скупать личные активы Перейров. Выше уже упоминалось, как раздражало Джеймса то, что Перейры покупали городские и загородные дома рядом с владениями Ротшильдов. Легко себе представить злорадство Ротшильда в 1868 г., когда Адольф купил отель в доме 47 по улице Монсо у сына Исаака Перейры, Эжена (всего за 42 тысячи ф. ст. — на 17 тысяч 200 ф. ст. меньше, чем Перейры за него заплатили), и в 1880 г., когда Эдмонд купил замок Перейров д’Арменвильер. Словно желая еще больше побередить рану, Альфонс отказался покупать картины Перейров, когда в 1872 г. их коллекция пошла с молотка. «Там нет известных работ, — презрительно заметил он, — просто несколько почтенных посредственностей». Можно считать его слова косвенной эпитафией самим Перейрам.

Смерть Джеймса, напротив, как будто поставила Ротшильдов в положение непревзойденного превосходства. «В конце концов, всего одним Ротшильдом стало меньше, — объявлял автор одного панегирика в 1868 г. — Ротшильды продолжаются». В 1870 г. в британском журнале «Период» появился уже знакомый образ. Лайонела изобразили в виде нового «короля» Ротшильдов на троне из денег и облигаций, который принимает почитание правителей мира — среди них китайский император, турецкий султан, Наполеон III, папа римский, Вильгельм I и королева Виктория (см. ил. 5.1).

Однако падение «Креди мобилье» не означало общего поражения акционерных банков: наоборот, после смерти Джеймса такие банки размножались с огромной скоростью. А с ростом международных финансовых рынков, более конкурентоспособных и лучше интегрированных, относительная важность концентрации Ротшильдами частного капитала уже шла на спад, какой бы огромной она ни была. За два года до смерти Джеймса французский журналист Эмиль де Жирарден заметил: «Крупные [частные] банкирские дома утратили свое влияние. Они еще могут распоряжаться движением больших [финансовых потоков], когда политические и денежные обстоятельства не идут против них (что становится редким явлением), но… отныне всеобщее избирательное право спекуляции будет преобладать над влиянием того или этого [частного] банка».

5.1. Барон Лайонел де Ротшильд (современный Крез). «Период», 5 июля 1870 г.

По мнению Жирардена, власть «банков» близилась к концу; «власть учреждений, больших финансовых компаний» только начинается.

Итак, 1868 г. знаменовал собой поворотный пункт в финансовой истории Франции. Но знаменовал ли он собой также и поворотный пункт в политике? Очень хочется ответить «да» — смерть Джеймса, последовавшая вскоре за крахом «Креди мобилье», стала своего рода погребальным звоном по режиму. «Империя — это падение», — сказал Джеймс в 1866 г.; разве ее политическая смерть также не была неминуема после победы Пруссии над Австрией? Для исторического повествования было бы удобно, если бы так все и оказалось, — если бы «банкиры-ортодоксы» в самом деле «нанесли смертельный удар уже пошатнувшемуся кредиту Второй империи». Однако самой выраженной чертой периода 1866–1870 гг. стал оптимизм французских финансовых рынков. Тенденция к падению, безусловно, существовала между 1863 и 1866 гг. С наивысшей цены в 71,75 в конце октября 1862 г. рентные бумаги упали до 64,85 в ноябре 1864 г. Но затем они пошли вверх: кризис, ускоренный австро-прусским конфликтом, который Джеймс считал доводом для того, чтобы изменить политику Франции, во многом оказался лишь временным испытанием. Цены достигли дна (60,80) 28 апреля 1866 г., почти за два месяца до начала войны; за ту неделю, когда состоялось сражение при Кёниггреце, они выросли с 63,03 до 68,45. И после того случались взлеты и падения — часто связанные с опасениями за здоровье Наполеона, — но общий тренд очевиден. Цена закрытия на неделе, которая окончилась 21 мая 1870 г., составляла 75,05 — уровень, невиданный с безмятежных дней Второй империи в 1850-е гг. Рынок облигаций редко столь равнодушно реагировал на военные поражения, как это произошло в 1870 г.

Чем можно объяснить такое равнодушие? Вторая империя после Кёниггреца стала раем для глупых рантье. Дело в том, что ситуация на денежном рынке успокоилась — в первую очередь в связи с международным положением. Улучшение французского платежного баланса, в сочетании с созданием Латинского монетного союза, привело к притоку золота и серебра в резервы Банка Франции, что позволило в августе 1866 г. снизить учетную ставку до 3 %, а в мае 1867 г. — до 2,5 %. В то время многие мрачно пророчили одновременный крах промышленной деятельности — после 1862 г. инвестиции в железные дороги резко пошли на спад. Но так называемое «стремление к миллиарду» (ссылка на беспрецедентные резервы Банка Франции) имело положительные последствия в виде роста облигаций. Новая серия рентных бумаг на 340 млн франков летом 1868 г. разошлась со значительным превышением лимита подписки. Кроме того, 1868 и 1869 гг. оказались урожайными. Все эти факторы важно учитывать, потому что они помогают понять, почему Франция, хотя и проиграла войну в 1870 г., сумела одержать победу в мире в 1871–1873 гг.

Радужное настроение финансовых рынков в конце 1860-х гг. еще больше укрепилось благодаря введенным Наполеоном либеральным реформам. Первые робкие шаги в сторону от диктатуры были предприняты в 1860 и 1861 гг., когда (правда, скромно) выросла власть до тех пор несамостоятельного законодательного собрания; однако лишь в 1867 г. Наполеон III начал стремительно двигаться по направлению к «либеральной империи». Депутатов законодательного собрания наделили правом допрашивать министров. В 1868 г. сняли ограничения для прессы. В краткосрочной перспективе названные меры буквально открыли ящик Пандоры. Со страниц газет и журналов хлынули потоки критики. Самые ядовитые материалы появлялись на страницах «Фонаря» Анри Рошфора. Наверное, самым большим успехом освобожденной оппозиции стало выявление финансовых нарушений Жоржа Османа, префекта департамента Сена, в то время, когда он предпринял грандиозную реконструкцию Парижа, ставшую самым заметным достижением имперского режима. Во время выборов в мае 1869 г., несмотря на все усилия Руэра, только 57 % избирателей отдали свои голоса за правительство (по сравнению с 80 с лишним процентов в 1850-е гг.).

Во всем происходящем Ротшильды играли важную, хотя во многом противоречивую роль. Уже 12 декабря 1866 г. Дизраэли говорил Стэнли, что он «получил от одного из Ротшильдов тревожные известия о положении во Франции. Решили, что народу все больше надоедает империя». Джеймс с самого начала относился к либеральным реформам в империи со скепсисом. «Мне трудно поверить, — говорил он детям в январе 1867 г., — что… либеральные перемены пойдут на пользу стране и ее кредиту; более того, это признак большой слабости». В одном из писем к сыновьям Джеймс изложил мысли, фактически ставшие его политическим завещанием: «Вы наверняка скажете, что ваш отец меняет образ мыслей и что он, с одной стороны, весьма либерален, таков, как я писал вам по испанскому вопросу, а с другой стороны — антилиберален по отношению к Франции. С вашего позволения, начну с того, что, строго говоря, вы правы. Но во мне, с одной стороны, живет либерал, который живо интересуется политикой, а с другой стороны — финансист… к сожалению, финансы [страны] не могут развиваться без свобод, но [они развиваются] еще меньше, если свобод слишком много. Я обращаюсь мыслями в прошлое, к тому, что мы видели за пятнадцать лет правления Луи Филиппа, когда правительство позволяло [депутатам] обращаться к правящему дому настолько свободно, насколько возможно, и даровало полную свободу печати. И к чему это нас привело? К свержению правительства и всем переменам и революциям, которые произошли с тех пор. К сожалению… Франция — страна тщеславия, когда оратор может произнести речь в парламенте только для того, чтобы похвастать своим красноречием, не думая о подлинном интересе народа. Теперь я считаю, что свободы необходимы именно в таком смысле, что народ должен иметь право публиковать простые статьи и что людям необходимо позволить откровенно говорить о том, о чем говорят все, но отсюда еще далеко до тех свобод, которые желает даровать император. Помяните мое слово, нас заставят воевать не из-за внешней угрозы, а скорее из-за излишних свобод, дарованных слишком скоро и слишком быстро. Человек, который долго сидел в тюрьме, не может свободно вдыхать воздух, каким ему не терпится насладиться, и когда он выходит на волю, он вдыхает его разом слишком много, и у него кружится голова… боюсь, именно это произойдет со свободой печати… Надеюсь лишь, что в закон включат определенные ограничения, которые необходимы, чтобы остановить зло, которое в противном случае может привести нас к войне».

Альфонс отчасти разделял отцовский пессимизм, хотя он смотрел на происходящее не только с экономической точки зрения. По его мнению, «когда-нибудь либеральное движение [просто] станет неодолимым»; но он предвидел «конфликты» и дальнейшие политические потрясения. В конце 1866 г. он писал своей теще Шарлотте, что он (с ее записи) «убежден, что империя долго не протянет, но очень скоро сменится республикой — республикой, милостиво принятой всей Францией в качестве переходного состояния, когда можно будет провести самые насущные реформы и появится время для выбора правителя, короля или императора из числа многочисленных представителей Бурбонов или Орлеанов».

Когда его тесть и теща выразили надежду, что Наполеон продолжит свою либеральную политику, Альфонс уныло ответил: «Прежде всего необходимо, чтобы эта политика была, потому что, по правде говоря, они понятия не имеют, куда идут и с кем идут». Впрочем, такие взгляды не помешали ему перейти в активную оппозицию к бонапартистскому режиму, как только представился удобный случай. Летом 1867 г. он баллотировался в местный совет департамента Сена и Марна на антиправительственной платформе. Любопытно, что Джеймс был «слегка раздосадован» из-за того, что «его сына причисляют к членам оппозиции». Более того, он недвусмысленно заверил Наполеона, что «он не на стороне оппозиции». В то же время сына он не ограничивал. «Ни один министр, — говорил он сыну, — не пойдет на то, чтобы записать нас в оппозицию». Иными словами, он рассматривал деятельность Альфонса как способ оказать давление на правительство, будучи убежден, что ни одно французское правительство не может себе позволить риска отталкивать от себя Ротшильдов.

Не возражал Джеймс и против деятельности друга Гюстава, Леона Сэя, чьи статьи в «Журналь де деба» в 1865 г. во многом стали началом кампании против перестройки Парижа Османом и подготовили основу для знаменитого памфлета Жюля Ферри «Фантастические счета Османа». Сэя, который входил в правление и железнодорожной компании Сарагосы, и Северной, все считали «человеком Ротшильдов», если не их слугой. Хотя у него, очевидно, имелись свои политические амбиции, не приходится сомневаться: нападая на Османа, он выполнял заказ Ротшильдов. С 1860 г., когда Ротшильды разместили небольшой заем для Парижа, Осман отчасти опирался на «Креди фонсье», который финансировал строительство, а также на подрядчиков, которые охотно принимали долговые расписки в форме отсроченных платежей и облигаций на предъявителя. Поэтому, вскрывая нарушения в счетах префекта — которых набралось примерно на 400 млн франков несанкционированного долга, — Сэй косвенно наносил удар по «Креди фонсье», к большому удовлетворению Альфонса. Ротшильды, не колеблясь, приняли участие в новом займе, взятом для того, чтобы ликвидировать наименее ортодоксальные обязательства Османа. Поэтому не приходится удивляться, что Альфонс (предварительно) радовался явному успеху либеральной оппозиции на выборах в мае 1869 г., хотя Гюстав считал, что «красные» чересчур преуспели, а Нат был слегка встревожен беспорядками и «шумом» рабочего класса. «Мне кажется, — писал Альфонс в Лондон в июле 1869 г., — что, если Франция хочет свободы, она гораздо менее революционна, чем раньше, консервативное чувство гораздо более развито, чем несколько лет назад, и я уверен, что мы пройдем этот кризис без потрясений и без больших бед». Судя по всему, тогда среди рабочих наблюдалось недовольство, но Нат был уверен, что парламентский режим, опиравшийся на поддержку широких слоев народа, сумеет с ним справиться.

Атмосфера победы либералов противоречит широко распространенному предположению, что Вторая империя в политическом смысле скатывалась к революции еще до начала войны 1870 г. Наоборот, встав на сторону оппозиции, Наполеон как будто обратил к собственной выгоде крах «Руэрнизации». 2 января 1870 г. было объявлено, что бывший республиканский оратор Эмиль Оливье образует новое либеральное правительство — Нат предвидел такой ход еще в июле предыдущего года. Альфонс был не в восторге от Оливье, но по сути по-прежнему играл на повышение. «В Париже все радуются новому правительству, — сообщал он в начале января 1870 г. — Повсюду довольные лица, и биржа проявляет либерализм, возобновив подъем. Все члены правительства мудры и разумны, пусть и не обладают исключительными талантами. Они пока могут рассчитывать на подавляющее большинство в палате, и потому есть все основания полагать, что уверенность в будущем сохранится». По мнению Дизраэли, который в том месяце поддерживал связь с Энтони, «Ротшильды… были вполне уверены в том, что все пойдет гладко; они считали, что император перехитрил орлеанистов, введя конституционную монархию, и может с уверенностью смотреть в будущее своего сына». Даже скандальная статья Рошфора о похоронах Виктора Гюго не слишком возмутила Альфонса: «Когда на стороне правительства общественное мнение, оно очень сильно». «Бессилие демократической партии, — уверял он кузенов, — вне всяких сомнений».

В ходе следующих трех месяцев конституцию перекроили для ее соответствия парламентаризму, и 8 мая за новый режим проголосовали 68 % избирателей. Решение прибегнуть еще к одному плебисциту поначалу раздражало Альфонса — оно казалось ему «подлинным ребячеством» и лишним подтверждением некомпетентности и заурядности новых министров; более того, такое решение пробудило в нем опасения, что император совершит второй переворот или в крупных городах вспыхнет социалистическое восстание. Тем не менее он приветствовал результат, назвав его «великой победой партии порядка и либеральной партии над партией беспорядка», — очевидно, можно считать одобрением такого вердикта новый подъем на бирже.

Трудность заключалась в том, что за либерализацию пришлось заплатить военной слабостью. Сам Наполеон понимал все последствия Кёниггреца, когда призывал реформировать необязательную систему военной службы, чтобы удвоить размер армии. Уже в августе 1866 г. Шарлотта сообщала, что император «проворачивает в голове бесконечные планы и прожекты для новых орудий, заряжающихся с казенной части, игольчатых ружей и смертоносных пушек». Через четыре месяца Джеймс услышал о том, что император задумал увеличить армию. Но, дав оппозиции голову в виде законодательного собрания, он добился того, что его законопроект об армии кастрировали. Как продемонстрировали события в Пруссии за десять лет до того, либералы отнюдь не радовались возможному увеличению срока военной службы, тем более росту налогов, которыми пришлось бы за это заплатить. Доводы против более высоких трат казались еще убедительнее ввиду больших денег, пущенных на ветер в Мексике; такие же огромные суммы продолжала поглощать колонизация Алжира.

Вот почему все усилия правительства в том направлении сталкивались с жесткой политической оппозицией. Сами Ротшильды были против перевооружения Франции: по мнению Джеймса, это «произведет очень плохое впечатление, и народ решит, что мы готовимся к войне». Поэтому ни он, ни его сыновья не проливали слез, когда законопроект об армии свели на нет. Как и большинство их современников, они, похоже, верили, что Франция и так достаточно сильна, чтобы справиться с Пруссией, если, как выразился Альфонс, Бисмарк «совершит величайшую ошибку… и даст Франции предлог затеять с ним ссору, когда случай для этого покажется благоприятным». Когда организаторы Всемирной выставки в Париже (и среди них Альфонс) поняли, что отобрать на выставку произведения искусства из провинции удается с огромным трудом, в обиход вошла шутка о том, «что придут пруссаки и все отберут». Важность данных слов именно в том, что к ним относились как к шутке. Как сказал Джеймс, в положении Франции имелись «неодолимые противоречия»: «Мы только что приняли выставку, мы должны направлять весь наш капитал на промышленные проекты, чтобы усовершенствовать страну; вместо этого мы вынуждены занимать, чтобы оплачивать расходы [на оборону]». В январе 1868 г., когда министр финансов Мань объявил о займе, его целью было не столько стимулирование экономики, сколько финансирование перевооружения[67]. В своих письмах к кузенам Альфонс неоднократно подвергал сомнению целесообразность французского перевооружения; более того, похоже, что он стал одним из первых сторонников (ошибочной) версии о том, что гонка вооружений является причиной войн. Майер Карл в Берлине придерживался сходных взглядов; и он считал, что во всем виновата политика Франции, а не Пруссии. В декабре 1869 г. Альфонс с воодушевлением сообщал из Парижа, что министр финансов доложил «о весьма процветающем положении с активным сальдо в 60 миллионов, из которых большая часть должна пойти на общественные работы, а остальное — на сокращение налогов и улучшение положения мелких чиновников». Через месяц пошли разговоры о новых государственных субсидиях для строительства железных дорог.

Такая основополагающая военная слабость, возможно, не имела бы такого значения, если бы режим был способен придерживаться всецело пассивной внешней политики. Однако дело обстояло с точностью до наоборот. Когда Наполеон вознамерился подражать успеху Бисмарка в Германии, слабость Франции стала очевидной — во всяком случае, должна была стать таковой.

Латинские иллюзии

В течение всего девятнадцатого столетия сохранялась определенная тенденция — из-за многочисленных исключений невозможно назвать ее правилом, — когда дипломатические связи скреплялись (если не строились) на движении капитала. Великобритания, первая страна, чья экономика, способная производить достаточно большие активные сальдо платежного баланса, чтобы позволить себе длительный экспорт капитала, именно так добыла себе большинство союзников против Наполеона; и после 1815 г. официальная и неофициальная Британская империя воздвигалась на растущем потоке зарубежного кредитования. Франция была второй державой, которая в XIX в. экспортировала капитал в больших объемах; более того, стоимость зарубежных государственных займов, выпущенных в Париже в 1861–1865 гг., приближалась к выпущенным в Лондоне. Как мы видели, многие новые банки и железные дороги, учрежденные в странах, подобных Испании, Италии и Австрии, после 1850 г. опирались на французский капитал. Этот процесс достиг своего пика в 1860-е гг. Но каким бы ни было его экономическое обоснование (а многие сомневались даже в этом), его дипломатические или стратегические преимущества оказались ограниченными. Для того чтобы ответить на вызов Пруссии, Франции нужны были надежные союзники. Великобритания все больше вкладывала денег за пределами Европы: между 1854 и 1870 гг. пропорция британских зарубежных инвестиций, которые делались в Европе, упала с 54 до 25 %; к 1900 г. эта цифра составляла всего 5 %. Этим объясняется растущая дипломатическая «изоляция» Великобритании. Энтони говорил и от имени либералов, сторонников Кобдена, и от имени тори-изоляционистов, когда сразу после Австро-прусской войны объявил: «Мы хотим мира любой ценой. Таково желание всех наших государственных деятелей. Возьмите, к примеру, лорда Дерби. Своим доходом в 120 тысяч ф. ст. он обязан тому, что его поместья в Ирландии и Ланкашире застроены фабриками и фабричными городками. Склонен ли он поддерживать милитаристскую политику? Все они в одной лодке. Какое нам дело до Германии, Австрии или Бельгии? Подобные вещи устарели».

На континенте тем временем французский капитал все чаще перетекал в те страны, которые либо не хотели, либо не могли ответить чем-то бо‡льшим, чем проценты (а в некоторых случаях даже процентов не платили).

Отличительной чертой экономического развития Европы после 1866 г. стала растущая региональная сегментация рынка капитала. Франция по-прежнему много инвестировала в Бельгию, Испанию и Италию и торговала с ними; этим объясняется жизнеспособность Латинского монетного союза, учрежденного Францией, Бельгией, Италией и Швейцарией в 1865 г. Австрия, после катастрофы 1866 г., в политическом и экономическом смысле переориентировалась в сторону Венгрии и Балкан. Тем временем банки на прусском севере Германии, которых становилось все больше, начали вкладывать значительные суммы в другие германские государства, Скандинавию и Россию. Хотя последствия такого процесса для французской внешней политики были глубоки, они, судя по всему, оставались незамеченными. Дело в том, что французский капитал утекал в два государства, Бельгию и Испанию, которые на политической карте мира считались незначительно малыми величинами, а также в Италию, которая никогда не могла недвусмысленно выполнять свои обязательства перед бонапартистской Францией. Чтобы сдерживать Пруссию, Франции нужна была Россия или, в случае неудачи, Австрия, которая желала бы вновь поднять вопрос, на который в свое время решительно ответили при Кёниггреце. Отчасти дипломатия объясняет, почему не был заключен ни один из вышеуказанных союзов: пока Бисмарк поддерживал у России и Австро-Венгрии смутный интерес к идее воссоздания Священного союза, Франция вынуждена была повышать ставки для поддержки каждой из них; в то же время и Австрия, и Россия требовали такую цену, платить которую Наполеон не решался, — поддержку друг против друга на Ближнем Востоке. Однако позиция Франции на переговорах была бы гораздо сильнее, если бы или Австрия, или Россия получали значительные объемы французского капитала. Без этого Франция могла предложить лишь свою военную силу; да и она, как мы видели, была сомнительной.

Роль Ротшильдов в происходящем была жизненно важной, пусть до известной степени и неосознанной. Английские Ротшильды разделяли господствовавшие тогда взгляды Палмерстона, согласно которым равновесию сил в Европе угрожала именно Франция, а не Пруссия. В августе 1866 г., за неделю до того, как был подписан Пражский мир, Шарлотта в письме сыну выразила распространенное мнение: «Мы давно и хорошо знаем, что император Наполеон был поджигателем войны и надеялся выгадать на ней». Лайонел, не колеблясь, передавал Дизраэли критические замечания своего дяди и кузенов о французской политике.

Ничто не сделало больше для укрепления британской франкофобии, чем неудачные попытки Наполеона оживить план некоей территориальной «компенсации» для Франции, — предположительно в качестве награды за ее нейтралитет в 1866 г. В том году Наполеон дважды поднимал этот вопрос, однако всякий раз отступал. В марте 1867 г. он предпринял новую попытку. Подстрекаемый Бисмарком, желавшим поставить Европу перед свершившимся фактом, он заключил сделку с королем Голландии о покупке у него герцогства Люксембург: еще одна неудачная «операция с недвижимостью», которые были столь распространены в 1860-е гг. Герцогство Люксембург было аномалией — личная собственность голландского короля, оно после 1815 г. входило в Германский союз, а в его крепости стоял прусский гарнизон. Кроме того, Люксембург входил в прусский Таможенный союз. Поэтому перспектива его аннексии Францией вызвала гнев немецких национал-либералов (предупрежденных Бисмарком) и в очередной раз пробудила к жизни призрак Франко-прусской войны. Джеймс и Альфонс не участвовали в переговорах между Парижем и Гаагой, но, узнав о них, они, как и следовало ожидать, пришли в ужас и забросали Лондон отчаянными просьбами о посредничестве Англии. Меньше чем через два месяца после того, как Джеймс предсказал, что политическая либерализация приведет Францию к войне, казалось, что его пророчество вот-вот сбудется. Даже когда Наполеон снова пошел на попятный, нельзя было сбрасывать со счетов вероятность того, что Пруссия решит воевать: заверениям Майера Карла в миролюбивых намерениях Бисмарка откровенно противоречили письма Бляйхрёдера из Берлина. Угроза войны миновала, лишь когда обе стороны согласились передать вопрос на обсуждение международной конференции в Лондоне; там решено было сделать Люксембург нейтральным по образцу Бельгии после 1839 г. Такой компромисс уже тогда казался простой отсрочкой; Энтони, приехавший в Европу в конце лета, тревожился, получая сведения о военных приготовлениях по обе стороны Рейна. У Майера уже в сентябре сложилось впечатление, что другие германские государства «в случае действий Франции» встанут на сторону Пруссии.

Более ободряющим следствием кризиса 1867 г. стало возобновление прежней ротшильдовской системы неофициальной дипломатии. В апреле Джеймс и Альфонс неоднократно виделись с императором и Руэром; Бляйхрёдер и Майер Карл передавали (судя по всему, противоречивые) сведения от Бисмарка; а Лайонел передавал их Дизраэли. Дизраэли пересылал их лорду Стэнли, который в свою очередь докладывал их королеве. Затем любой британский ответ передавался таким же способом через Ротшильдов «другу Бляйхрёдера». Очевидно, как Стэнли сообщал королеве, дело было в том, что сведения Нью-Корта «о том, что происходит на континенте, в целом приходят рано и так же точны, как и те, что можно получить по дипломатическим каналам». Решение передать вопрос на конференцию в Лондоне отчасти было спланировано по этим неофициальным каналам, когда примитивно зашифрованные телеграммы, курсировавшие между Берлином и Лондоном, устанавливали основу для переговоров. Поэтому желание Альфонса о фактическом посредничестве Великобритании во многом осуществилось. Однако последующие события не дали процессу повториться в 1870 г. Во-первых, в Лондоне ушло в отставку правительство консерваторов. Хотя Лео дружил с сыном министра иностранных дел Кларендона, а Лайонел и Шарлотта время от времени встречались с Гладстоном, отношения были не такими близкими, как когда у власти находился Дизраэли.

Во-вторых, смерть Джеймса и все больший крен Альфонса в сторону оппозиции означали, как заметил Альфред в апреле 1868 г., что «улица Лаффита [редко] узнает новости от французских министров». В-третьих, французское правительство в 1869 г. навлекло на себя сильный гнев Великобритании, когда попыталось приобрести контроль над несколькими важнейшими бельгийскими железными дорогами.

Когда-то такая операция очень заинтересовала бы Ротшильдов. Но их влияние в Брюсселе к тому времени успело ослабеть. Отчасти все объяснялось смертью в 1865 г. их старинного друга и клиента Леопольда I; отношения с его сыном уже не были столь близкими. Что еще важнее, бельгийские банки (особенно Национальный банк и «Сосьете женераль») настолько окрепли, что могли обойтись без помощи Ротшильдов, на которых они полагались начиная с 1820-х гг. В 1865 г., когда бельгийское правительство взяло заем в 60 млн франков, Парижскому дому предложили всего 4 млн франков. Через два года, когда выпустили облигаций еще на 60 миллионов, доля Ротшильдов была немногим больше (6 миллионов) — Альфонс назвал эту цифру «почти смехотворной». Ротшильды не участвовали в неудачной попытке французского правительства купить железную дорогу, которой придавали стратегическое значение: с ее помощью можно было быстро перебросить французские войска в Бельгию в случае войны с Пруссией. В Лондоне подобный выпад сочли чем-то вроде святотатства: сохранение нейтралитета Бельгии для политики Великобритании в континентальной Европе становилось «священной коровой».

Нигде несовместимость французских финансов и дипломатии не проявилась более очевидно, чем в Испании. В конечном счете Франция воевала с Пруссией в 1870 г. из-за политического будущего Испании, хотя историки редко затрудняются объяснить, почему так случилось. Ответ заключается в неуклонном проникновении французского капитала в испанскую экономику в 1860-е гг. Вследствие этого многие политики-бонапартисты считали, что Франция имеет право оказывать неофициальное влияние на соседнюю страну. Отнюдь не посягая на будущее различных французских банков, заинтересованных в испанских финансах, шахтах и железных дорогах, сентябрьская революция 1868 г. как будто подталкивала к усилению французского вмешательства. Более того, только после сентябрьской революции оказалось возможно достичь соглашения о займе Мадриду на условиях, которые предвидел Джеймс еще в 1866 г.: не впервые переход к парламентаризму как будто поощрял Ротшильдов, пусть даже такой переход осуществился насильственным путем. Хотя Джеймс умер за несколько дней до завершения операции, испанский заем 1868 г. стал его последним крупным удачным ходом, как писал Сэй в «Экономическом журнале». Парижский дом взял на 100 млн франков трехпроцентных облигаций (по номиналу) по цене в 33, вновь открыв парижский рынок для испанских ценных бумаг; в свою очередь, испанское правительство выплатило на 30 млн франков субсидий железнодорожной компании Сарагосы. Ротшильды впервые за несколько десятилетий выпустили облигации испанского займа и сочли эмиссию началом продолжительной кампании, целью которой было «снова поставить страну на ноги».

Однако воодушевление в связи с новым парламентским режимом оказалось кратковременным как в Париже, так и в Испании. Если не считать обычных послереволюционных центробежных тенденций, новой власти пришлось вести долгую и дорогостоящую войну за возвращение контроля над Кубой — это мешало финансовой стабилизации. Классическое ротшильдовское решение — продать остров Соединенным Штатам — оказалось невозможным с политической точки зрения, хотя Альфонс считал, что премьер-министр Прим лично сочувствует этой идее. Ротшильдам пришлось прибегнуть к старому способу понижения цен на облигации, специальным краткосрочным кредитам под обеспечение в виде ртути или табака. Они несли потери на «этой проклятой железной дороге»; короче говоря, дела шли как всегда. Однако, как и в 1860-е гг., другим банкам не терпелось бросить вызов традиционному господству Ротшильдов в Мадриде. Особенно ожесточенную кампанию вел «Парижский банк» (Banque de Paris), чей директор Делахант предвидел «капитализацию дохода от Альмаденского месторождения, [медных рудников] Рио-Тинто и многих других государственных предприятий, одним словом, более или менее подмену собой государственного управления». Хотя он представил дело как предприятие, которым они с Ротшильдами могли бы заняться вместе, Альфонс почти не сомневался, что Делахант мечтал заменить собой и Ротшильдов; во всяком случае, новая вспышка политической нестабильности и дальнейшее ухудшение денежной ситуации поставили крест на всем замысле. Кульминация борьбы наступила в 1870 г. Ротшильды были на волосок от поражения после попытки Делаханта приобрести контроль над Альмаденским месторождением. И символически, и с финансовой точки зрения это был бы тяжелый удар[68].

Даже после этой победы другие французские банки продолжали соперничать с Ротшильдами за влияние в Мадриде. Однако они добились лишь частичного успеха. В 1871 г. консорциум, вновь возглавляемый «Парижским банком», успешно разместил новый испанский заем, дав Ротшильдам лишь «очень маленький кусочек»[69]. Нечто похожее случилось и на следующий год, вызвав в «Лионском кредите» самонадеянные разговоры о том, что «Ротшильды потеряли Испанию». Вместе с тем долгосрочные кредиты испанскому правительству оставались таким же рискованным предприятием, как и раньше. Период с 1866 по 1882 г. характеризовался резким ростом испанского государственного долга: он вырос с 4,6 до 12,9 млрд песет. Основной объем нового долга обеспечивали иностранные кредиторы: процентное соотношение доли общего долга, находящейся во владении иностранцев, выросло всего с 18 % в 1867 г. до 44 % в 1873 г. Такой скачок оказался нерациональным: в процентах к валовому национальному продукту общий долг вырос примерно с 70 % и достиг своего пика в 180 % в 1879 г. Крах конституционной монархии в 1873 г. сбил испанские облигации до отметки ниже 18 (по сравнению с 30 в 1868 г.), а в последующие годы положение лишь ухудшилось. Пока конкуренты дули на обожженные пальцы, Ротшильды были вполне довольны продолжением традиционной системы краткосрочных кредитов под обеспечение продукции Альмаденского месторождения, стоимость которого была так же надежна, как ненадежна была стоимость испанских ценных бумаг. Надежный источник дохода просуществовал до 1920-х гг. В начале 1870-х гг., когда политическая нестабильность достигла пика, а облигации падали, произошел резкий скачок цены на ртуть от обычных 6–8 ф. ст. за бутылку до высшей цены в 22 ф. ст. в 1873 г. Боясь, что такие цены побудят других производителей открыть нерентабельные шахты, Ротшильды спешно расширили производство: с 1873 по 1887 г. выпуск продукции почти удвоился.

Казалось, альмаденская система работает так хорошо — Альфонс назвал ее «молочной коровой», — что в 1872 г. обсуждалась возможность применить такую же систему и к принадлежавшим государству медным рудникам в Рио-Тинто. Республиканский переворот 1873 г. вынудил на время забыть о таких планах. Однако после реставрации Бурбонов в конце следующего года рудники были проданы британской компании за 3,7 млн ф. ст. (гораздо большую сумму, чем стоили рудники, по мнению Ротшильдов). Лишь позднее Ротшильды начали интересоваться Рио-Тинто как мажоритарные акционеры — их участие оказалось необычайно выгодным, так как во всем мире резко подскочил спрос на медь. То же самое, однако, нельзя сказать о продолжительном участии Французского дома в делах Сарагосской железнодорожной компании. Несмотря на то что она неуклонно поглощала более мелкие линии, например Кордова— Севилья, МСА (Мадрид — Сарагоса — Аликанте) никогда не выплачивала акционерам дивиденды. Продолжительное соперничество между ней и Северной железной дорогой Перейров, которое продолжалось до 1920-х гг., можно считать одним из самых неприбыльных дел Ротшильдов — и это несмотря на государственные субсидии на общую сумму в 24 млн ф. ст., по сравнению с общими французскими инвестициями в размере 70 млн ф. ст.

Больше чем что-либо другое этот постоянный экономический интерес к Испании объясняет политический интерес французского правительства к Испании после революции 1868 г. Едва свергли королеву Изабеллу, как пошли слухи о возможном преемнике — представителе какого-нибудь европейского королевского дома. Ротшильды благоразумно старались не ссориться с Бурбонами; более того, непосредственное участие Парижского дома в финансах королевской семьи, судя по всему, началось за несколько недель до революции, в результате которой Бурбонов свергли. Но в краткосрочной перспективе о представителе Бурбонского дома не могло быть и речи, несмотря на то что Наполеон III отдавал предпочтение сыну Изабеллы, Альфонсо, принцу Астурийскому. Как обычно в таких случаях, имелся кандидат из Саксен-Кобургов — Фердинанд. Во время долгого междуцарствия, между революцией и октябрем 1870 г., когда королем согласился стать Амадео Савойский (сын итальянского короля Виктора-Эммануила), обсуждались и другие кандидаты[70]. Одним из них был Леопольд Гогенцоллерн-Зигмаринген, родственник короля Пруссии. Франция, конечно, попыталась оспорить его кандидатуру, считая Леопольда новой прусской угрозой с юга, что ускорило роковую войну 1870 г.

Если Бельгия и Испания не были великими державами, то Италия по крайней мере претендовала на такую роль. Во время кризиса 1866 г. Джеймс пытался оказать финансовое давление на итальянское правительство, хотя его усилия почти не увенчались успехом. В конце концов его замысел, по которому Италия покупала Венецию у Австрии, был реализован, но только после той войны, которую он так надеялся избежать. В период после Пражского мира Франция и Италия неоднократно обсуждали возможность антипрусского союза; возможной третьей участницей такого союза считалась Австрия. Бисмарк назвал такую комбинацию «гипотетическим вздором»; тем не менее ее не следовало отметать сразу. В феврале 1869 г. до Ната дошли слухи, что «его величество решит воевать, чтобы отвлечь внимание общественности от внутренних дел» и что итальянский посол в Париже возвращается в Италию «с политическим мотивом, то есть с целью побудить свое правительство заключить наступательный [и] оборонительный союз с этой страной». За два месяца до того итальянцы на самом деле тайно предлагали свой нейтралитет в случае войны, требуя в качестве платы Тироль. А в 1870 г., когда началась война, Виктор-Эммануил всерьез думал примкнуть к Франции против Пруссии; что необычно, в данном случае его решение отвергли его же министры.

С финансовой точки зрения Италия была податливой. Военные издержки — и внешние, и внутренние — вызвали рост расходов с 916 млн лир в 1862 г. до 1 млн 371 тысячи лир в 1866 г.; но доходы резко отставали от расходов, повысившись с 480 всего до 600 млн лир, поэтому к 1866 г. более половины всех расходов финансировалось с помощью займов. За четыре года после 1861 г. государственный долг более чем удвоился и достиг 5 млрд лир (около 55 % ВНП). Не только цена итальянских рентных бумаг упала с 66 до 50 с небольшим в 1867 г.; в 1866 г. пришлось приостановить конвертируемость лиры, что привело к резкому обесцениванию валюты. Так, по отношению к фунту стерлингов итальянская валюта в период 1862–1867 гг. упала на 12 %. Итальянские политики по-прежнему озадачивали иностранных наблюдателей (после итальянского Рисорджименто почти единственным, о ком Ротшильды отзывались хорошо, оставался «ученик» Кавура Квинтино Селла; интригана Урбано Раттацци они называли «бедствием»). Тем не менее в Италии, как и в Испании, существовала острая конкуренция между французскими банками за долю в любых финансовых операциях, которые итальянцы предпочитали проводить, чтобы выпутаться из финансовых затруднений. В начале 1867 г. один из последних шагов в этом направлении сделал индивидуалист-пророк католических финансов, Лангран-Дюмонсо, которому Ротшильды наступали на пятки.

Однако на любой возможный союз между Италией и Францией «наводил порчу» вопрос отношений между Итальянским королевством и римско-католической церковью. Дипломатическим ключом к решению вопроса был статус Рима, которого продолжали домогаться итальянские политики, несмотря на договор с Францией 1864 г. Но последствия враждебности между итальянским государством и папой римским затронули и финансовую сферу. Когда итальянское правительство предложило собрать деньги с помощью продажи церковных владений, иностранные банки проявили значительный интерес. В ходе переговоров, которые продолжались несколько месяцев, образовался синдикат — в него вошли Ротшильды, «Сосьете женераль» и «Креди фонсье», а Лангран шел за ними по пятам. Все они предлагали выдать правительству деньги еще до продажи: говорили о займе в 600 млн лир в обмен на 10 % комиссионных и церковные земли, стоившие предположительно свыше миллиарда лир. Но после того, как стало ясно, что папа решительно возражает против продажи церковных земель и, что еще важнее, итальянское правительство хочет переложить по крайней мере часть ответственности за акт экспроприации на банки, Ротшильды пошли на попятный.

Отчасти их отступление было вызвано деловыми причинами: некоторые аспекты предлагаемой операции не нравились Джеймсу, не в последнюю очередь из-за необходимости участвовать в деле вместе с «мошенниками» вроде Ланграна. Но главной причиной, как показывают личные письма в Лондон, было то, что Джеймсу не хотелось навлекать на себя гнев все более влиятельной во Франции партии ультрамонтанов (ее сторонники выступали за жесткое подчинение национальных католических церквей папе римскому, а также отстаивали верховную светскую власть пап над светскими государями Европы). Такая чувствительность к мнению католиков была любопытной чертой Джеймса в его последние годы. Он уже демонстрировал нечто подобное в 1865 г., когда возражал против продажи испанских облигаций на том основании, что «действия, направленные против правительства и министра [такой] католической страны, как Испания, где евреям не позволено даже иметь синагоги, в долгосрочной перспективе ни к чему хорошему не приведут». Теперь он снова воспользовался теми же доводами: «Как еврей я не хочу идти против церковников, так как это может повредить евреям повсюду… дело не в [нашей] малой доле, а из-за того, что операция невозможна, ее нельзя осуществить. Я, еврей, должен заставлять церковников продавать их имущество? <…> Я остаюсь финансистом и [не] хочу [вмешиваться] в политику, которая настроит духовенство против нас».

Даже прагматичный Альфонс согласился, что «отождествлять себя с политическим поступком, который пусть и удобен, но и не справедлив, и не беспристрастен, значит приносить доброе имя в жертву наживе и возбуждать против итальянских евреев все средневековые страсти».

Римское препятствие оказалось непреодолимым. Возобновление переговоров с «Креди фонсье» и правительством Раттацци о прямом займе в размере 100–120 млн лир в июле 1867 г. окончилось неудачей из-за возобновления конфликта осенью того же года. В духе настоящей оперы-буфф Раттацци призывал Гарибальди предпринять второй поход на Рим, затем приказал арестовать его, а затем подал в отставку, когда французы отправили в Рим новые войска. Позже Гарибальди бежал из ссылки на острове Капрера, однако оказалось, что население Рима настроено равнодушно, а итальянская регулярная армия перешла на сторону французов: его добровольцы потерпели поражение в битве при Ментане, совсем как при Аспромонте за пять лет до того.

После такого фиаско, которое моментально приблизило призрак войны между Францией и Италией, на поверхность вновь всплыл вопрос о церковных землях, но Джеймс и Альфонс в очередной раз отказались принять участие в операции, к явной досаде лондонских партнеров. Как обычно, за их сдержанностью скрывались причины делового свойства: разговоры о налоге на итальянские рентные бумаги раздражали Джеймса, как и все более независимый стиль переговоров «Креди фонсье». Но по сути решающим стал религиозный вопрос. «Мы в католической стране, — сокрушенно говорил Альфонс, — и невозможно идти против религиозных предрассудков страны, где живешь, особенно если сам принадлежишь к другой вере». Нат с ним соглашался: «…заниматься церковными делами будет очень трудно для нашего Парижского дома». «Духовенство, — уверял он, — разорвет нас в клочья, если сможет, и ничто на свете не сделает нас более непопулярными. Вот мое мнение: будь там какая угодно прибыль, искренне надеюсь, что мы не будем иметь к делу никакого отношения»[71]. Альфонс многозначительно напоминал лондонским кузенам, что в «почти аналогичных обстоятельствах» они «отказались заниматься русским займом из-за либеральных настроений в Англии, где в те дни все открыто поддерживали Польшу против России». Более того, теперь надо было учитывать добавочные политические осложнения французского присутствия в Риме. В феврале и марте 1868 г. Альфонс и Джеймс часто советовались с Наполеоном и Руэром, которые видели взаимопонимание в римском вопросе предварительным условием любого займа Италии. Прийти к такому взаимопониманию так и не удалось.

Неудачные переговоры 1867–1869 гг. стали переломным моментом в истории Ротшильдов в Италии — еще больше, чем закрытие Неаполитанского дома в 1863 г. Майер Карл сокрушался: «…очень жаль, что… такое выгодное дело достанется нашим врагам и тем, кто постоянно выступает против нас». Правда, за церковные земли удалось выручить меньше денег, чем рассчитывали: главной целью продажи стало понижение цены на итальянскую землю. А Ротшильды по-прежнему оставались главной силой в управлении итальянским внешним долгом до 1880-х гг.: в 1861–1882 гг. свыше 70 % процентных выплат по рентным бумагам, которые находились во владении иностранцев, проходило через дома Ротшильдов. Кроме того, именно к Лондонскому дому итальянское правительство в 1880–1881 гг. обратилось за стабилизационным займом в 644 млн лир, когда было решено возобновить платеж звонкой монетой. Правда, Альфонс никогда не обладал тем влиянием на правительства Италии, каким обладал Джеймс в 1850-е — 1860-е гг.

С точки зрения французской дипломатии трудности, которые влекла за собой продажа итальянских церковных земель, были более зловещими. «Римская головоломка» не только препятствовала участию Ротшильдов в продаже церковных земель; она также фактически исключила возможность антипрусского союза Франции и Италии. Всякий раз, как французские Ротшильды отказывались иметь дело с церковными землями, на их место заступали немецкие банкиры — Эрлангер, Оппенгейм, Ганземан и Бляйхрёдер.

Еще одним признаком угасания влияния французского капитала в Италии была постепенная дезинтеграция одного из тех творений Джеймса, которыми он больше всего гордился: Южно-австрийской Ломбардо-венецианской и центральной железнодорожной компании. По сравнению с Сарагосской железной дорогой Ломбардская могла считаться историей успеха: компания аккуратно выплачивала дивиденды своим акционерам. Ее будущее также виделось в розовом цвете: австрийский перевал Бреннер открыли для железнодорожного сообщения в 1867 г., а в 1871 г. открыли туннель Фрежюс, после чего время в пути между Италией и Францией резко сократилось. Когда английские Ротшильды путешествовали по Ломбардской железной дороге, новшества произвели на них большое впечатление. Более того, казалось, нет причин, по которым Ломбардской компании не следует и дальше расширять географический охват. В 1867 г. она обеспечила за собой контроль над рядом римских линий за скромный краткосрочный заем в 11 млн лир, предоставленный итальянскому правительству. Через два года, после разговоров о расширении ее сети на Балканы и в сторону Константинополя, облигации компании резко взлетели в цене.

Однако существовали и явные проблемы. Натти и его дядя Энтони жаловались на раздутые штаты в итальянской части ветки. Что еще серьезнее, финансовые аппетиты компании казались ненасытными. Компания поглощала огромные денежные суммы, даже после государственных субсидий. По данным Гилле, в 1864–1870 гг. Французский дом выделил компании свыше 5 млн ф. ст., и с каждым годом денег требовалось все больше. Судя по данным Айера, Лондонский дом в 1866–1871 гг. выпустил облигации Ломбардской железной дороги номинальной стоимостью в 24,6 млн ф. ст. Выпускная цена этих облигаций весьма красноречива: в первом выпуске 1866 г. цена составляла 93 % от номинала; дальнейшие выпуски в том же году шли в среднем по цене в 79; в 1871 г. цена опустилась до 43. Только в 1874 г. Лондонский дом перечислил на счет компании 893 тысячи ф. ст. В 1860-е гг. кризисы неплатежей происходили почти ежегодно. Естественно, финансовая слабость компании не позволяла ее мажоритарным акционерам употреблять столько политического влияния, как в прошлом. Растянутая вдоль австро-итальянской границы, регулярно выплачивавшая значительные суммы правительствам по обе стороны границы, когда-то линия давала Джеймсу реальное политическое влияние. К концу 1860-х гг. это перестало быть актуальным. Еще можно было играть в старую игру, предоставляя краткосрочные займы правительству; однако различные государства все больше диктовали компании свои правила.

Так, в 1868 г. итальянское правительство, рассматривая программу сокращения расходов, угрожало урезать субсидии железным дорогам, а через два года предложило ввести налог, который, как боялся Альфонс, поглотит все прибыли от итальянской стороны железной дороги[72]. Тем временем австрийское правительство пыталось заставить компанию построить важную с политической точки зрения, но нерентабельную ветку в Тироле. Желание правительства Пруссии проложить альтернативную ветку из Германии в Италию через Сен-Готардский перевал вызвало смятение в рядах Ротшильдов. Майер Карл голосовал против предложенной субсидии, но его осудили родственники, которые надеялись, что новая линия повысит цены на облигации Ломбардской линии. Сходные разногласия наблюдались, когда австрийское правительство объявило о своей готовности отделить финансирование австрийской железной дороги Зюдбан от менее рентабельной итальянской железнодорожной сети, которое до того, начиная с 1866 г., неоднократно откладывалось. Эпоха закончилась. В 1875 г. Ротшильды продали итальянскую железную дорогу правительству Италии за 750 млн франков (30 млн ф. ст.); с тех пор итальянские железные дороги стали прерогативой итальянской политической элиты.

Эти финансовые и политические потрясения стали поводами для новых трений между различными домами Ротшильдов, способствуя периодическим «словесным войнам» между Лондоном, Франкфуртом, Веной и Парижем. Остальные дома Ротшильдов считали, что Парижский дом слишком оптимистично настроен по отношению к финансам Ломбардской компании и подвержен давлению со стороны других мажоритарных акционеров, таких как Талабо. Альфонс в ответ обвинил Ансельма в том, что интересы «Кредитанштальта» он ставит выше коллективных интересов Ротшильдов. Однако такие распри стали лишь частью более глубинного процесса. Расхождение к 1870-м гг. усилилось настолько, что под сомнение было поставлено главное обоснование традиционной многонациональной компании Ротшильдов, так красноречиво повторенное Джеймсом в его завещании. Хотя расхождение интересов в некоторой степени и было связано с личными разногласиями, в первую очередь оно вызывалось изменениями в принципах формирования капитала, постепенно позволившими странам Центральной Европы освободиться от западноевропейского влияния. Интересы различных домов все больше обосабливались в географическом плане. С тем же процессом связана и неудача Франции в конечном счете изобрести эффективный противовес влиянию Пруссии.

Изоляция Австро-Венгрии

Даже если бы Франции и Италии удалось договориться, без Австрии их союз почти не имел бы стратегического значения. На первый взгляд франко-австрийский союз казался самой вероятной комбинацией, какая могла возникнуть после 1866 г.; более того, как мы видели, такой союз уже возникал в 1866 г. и может даже считаться одной из причин, по которым Австрия рискнула воевать с Пруссией. После поражения австрийцев Франция неоднократно пыталась оживить свой замысел: в апреле и августе 1867 г., летом 1868 г., в декабре того же года, в марте и сентябре 1869 г. Для герцога де Грамона, французского посла в Вене, который в апреле 1870 г. стал министром иностранных дел, такой союз казался не только достижимым; он верил, что союз уже достигнут. Грамон относился к неудачному договору 1869 г. так, словно он был все равно что «фактически подписан» (по выражению Наполеона III, который принимал желаемое за действительное). В Вену даже послали одного французского генерала, чтобы обсудить совместные военные операции. Однако с самого начала главным камнем преткновения было то, что приоритеты новой Австро-Венгрии, представлявшей собой дуалистическую монархию (конституционную монархию, в которой власть монарха ограничена конституцией или конституционными актами, но монарх формально и фактически сохраняет обширные властные полномочия), значительно отличались от приоритетов старой Австрийской империи. Как Лайонел сообщил Дизраэли в 1867 г., в Вене, тем более в Будапеште, не слишком серьезно рассматривали мысль о реванше в Германии или в Италии: теперь там считали, что будущее лежит на Балканах. Для Франции трудность состояла в том, что интерес австрийского премьер-министра Бейста к Боснии-Герцеговине подразумевал конфликт с Россией, а не Пруссией. У франко-австрийского союза были реальные перспективы только в том случае, если бы Франция согласилась встать на сторону Австрии против России по восточному вопросу — например, после восстания на Крите против турецкого правления. Лишь однажды, в конце 1868 г., венские Ротшильды сообщали о серьезном намерении со стороны Бейста вести еще одну войну против Пруссии, да и тот случай явно больше относился к событиям в Румынии и на Крите, чем к Франции.

Вот и все, что можно сказать о дипломатическом «переднем плане»; но подобные события лишены смысла в отсутствие экономического «заднего плана». И снова разгадка заключается в регионализации европейского рынка капитала. В 1850–1860-е гг., как мы видели, неоднократные денежные дефициты Австрии отчасти покрывались английским и французским капиталом. После фиаско 1866 г.

Джеймс стремился возобновить операции на прежнем уровне. Хотя он объявлял, что «в самом деле больше не питает большого доверия к больному кредиту Австрии», на практике он почти сразу начал предлагать краткосрочные займы наличными. Более того, летом 1867 г. он лично приезжал в Вену, чтобы попробовать договориться о новой эмиссии «англо-австрийских облигаций» — облигаций, номинированных в фунтах стерлингов, вроде тех, какие выпускались в 1859 г. Однако другим членам семьи такая операция казалась преждевременной в то время, когда еще предстояло довести до конца выравнивание баланса между Австрией и Венгрией. Особенно скептически по отношению к финансовой жизнеспособности новой системы австро-венгерского дуализма был настроен Майер Карл. Венгрия получала почти полную финансовую автономию, за исключением сравнительно низкого вклада в «общий» оборонный бюджет Австро-Венгрии; Майер Карл соглашался думать о выпуске новых австрийских облигаций только в том случае, если их цена будет крайне низкой. Его настороженность разделял и Натти в Англии.

Их отношение лишь подтвердилось после попыток австрийского правительства в ноябре 1867 г. принять предложения их конкурентов, «Креди фонсье» и других парижских банков. Как жаловался Альфонс, «по правде говоря, довольно трудно вести дела с правительством Австрии, которое всегда так нуждается в деньгах, что обращается ко всем одновременно», делая «почти невозможным довести любую ассоциацию до счастливого завершения». В довершение всего, пока шли переговоры, правительство объявило о новом налоге на все ценные бумаги и о принудительной конверсии процентной ставки по существующим государственным облигациям с 5 до 4,5 %. Последнюю меру Альфонс несколько несдержанно назвал «непрактичным финансовым якобинством» и фактическим «банкротством», способным лишь подорвать кредит Австрии[73]. Подобные же трудности возникли и с робкими попытками правительства Венгрии сделать собственный заем.

Эти проблемы необходимо рассматривать в контексте распада коммуникации — и доверия — между Венским домом и другими домами Ротшильдов. В 1867 г., к огромному возмущению дяди, Ансельм повел переговоры об австрийском займе с одним венским синдикатом и даже позволил «Сосьете женераль» выпустить новые облигации в Париже. То был первый признак новой политики полу-автономии с его стороны, которая развивалась параллельно с расхождением железнодорожных интересов, описанных выше. «Венгерский общий кредитный банк» (Magyar Általános Hitelbank), основанный Венским домом и «Кредитанштальтом» в 1867 г., также вписывался в новую тенденцию: Ансельм исследовал новые возможности для бизнеса в Венгрии, лишь иногда оглядываясь на Париж и Лондон. Когда после принудительной конверсии 1868 г. в Лондоне приостановили распространение австрийских облигаций, Ансельм возмутился, встав на сторону правительства против тех, кого он называл «неудобным меньшинством» английских держателей облигаций, и укорял Лайонела в том, что тот не пошел тем же курсом. Еще одно доказательство его австро-венгерской ориентации пришло в феврале 1870 г., когда он объявил о том, что договорился о новом венгерском лотерейном займе на 30 млн гульденов. Партнерами Ансельма стали исключительно австрийские и венгерские банки, а Лайонелу он предложил смехотворную долю всего в 250 тысяч гульденов. Лишь в 1871 г. еще одному дому Ротшильдов (Франкфуртскому) удалось закрепить за собой достойную долю в венгерском займе под залог государственных железных дорог; и лишь в 1873 г. Лондонский дом принял участие в эмиссии венгерских облигаций. Еще одним симптомом расширяющейся пропасти между различными домами Ротшильдов служило сокращение переписки между Веной и Лондоном: сын Ансельма Альберт в 1871 г. стремился оживить традицию регулярной переписки, прилагая подробные отчеты об австрийских политике и экономике, — что, среди прочего, показывает близость его отца к Бейсту, — но вскоре эта переписка постепенно сошла на нет.

Естественно, независимость Ансельма злила представителей остальных домов. Джеймс жаловался, что он «сообщает [им] обо всех операциях не до, а после того, как они согласованы», несмотря на то что «многие из них гораздо больше служат их интересам на зарубежных, предпочтительно парижском, а не австрийском, рынках». Майер Карл обвинял Ансельма в том, что он «всегда защищает интересы правительства и никогда — наши», буквально повторяя выражения, в которых его дяди жаловались на Соломона, отца Ансельма. Зато Альфонс ворчал, что, «несмотря на его хорошие отношения с правительством», Ансельм «часто плохо информирован о том, что происходит в Вене». Самым главным они, судя по всему, считали то, что Ансельм «допускает, чтобы все операции уходили в чужие руки» (Майер Карл). «Предоставляя свою поддержку всем этим новым банкам, — писал Альфонс, — наш добрый дядюшка поощряет конкуренцию против наших домов на всех европейских рынках». На такие жалобы Ансельм отвечал в выражениях, которые много говорят о растущем расколе в семье. Он основал Венгерский кредитный банк без оглядки на Париж, писал он, потому что не желал, чтобы к нему относились просто как «к агенту или корреспонденту Дома [Ротшильдов]». В прошлом в целом ряде случаев, жаловался Ансельм, его «совершенно исключали» из операций, предпринятых другими домами Ротшильдов. В случае недавнего выпуска облигаций Ломбардской железной дороги его «надували пустыми, бессодержательными личными письмами, письмами, в которых говорилось лишь… о состоянии [Парижской] биржи и скрывались [подробности]… часто интересных переговоров и краткосрочных займов с Италией, Испанией и так далее. Если меня можно обвинить в чрезмерной обидчивости, я это признаю, но необходимо давать выход естественным чувствам, если их недостаточно принимают в расчет… То, что я веду много дел рука об руку с „Кредитанштальтом“, совершенно верно и вполне понятно. Именно я больше, чем кто-либо другой, способствовал его возникновению… и потому испытываю определенную привязанность к банку, который, во всяком случае, благодаря своему капиталу в 50 млн гульденов… превратился здесь в финансовую силу, которая вызывает уважение и с которой необходимо считаться».

В апреле 1869 г. Фердинанд передал Лайонелу сходное сообщение от своего отца: «Он очень доволен делами, которые ведет. Венский дом держит около 14 тысяч акций „Кредитанштальта“, на которые начислена прибыль в 100 тысяч ф. ст. Сейчас он занимается продажей моста в Пеште венгерскому правительству, на чем надеется заработать 20 тысяч ф. ст. <…> Он говорит, что на Венской бирже совершается огромное количество операций, публика слепо следует за ним и он очень доволен своим положением среди своих собратьев-финансистов».

Энтони такие слова не убедили: в сентябре 1869 г., когда он приехал в Вену, у него сложилось впечатление, что там разбух спекулятивный пузырь, подпитываемый слабой денежной политикой Национального банка. Ансельм еще больше отдалился от Французского и Английского домов, когда «Кредитанштальт» принял участие в займе, организованном «Парижским банком» — не для кого иного, как для Испании. Ансельм уверял, что не может влиять на кредитную политику акционерного банка, в котором он хотя и крупный акционер, но не обладает контрольным пакетом. Его доводы не убедили Париж.

Ничто так ярко не демонстрировало расхождение интересов Ротшильдов, как план продлить австрийские железные дороги через Балканы в Турцию. Дома Ротшильдов относились к этому замыслу в высшей степени скептически — отчасти из-за финансовой ненадежности Турции, отчасти из-за того, что считали и без того обременительными уже существующие железнодорожные обязательства. В конце концов Ансельму пришлось отказаться от участия, уступив операцию бельгийскому банкиру барону Морису де Хиршу. «Турецкие железные дороги не представляют для нас интереса», — категорически заявили Альфонс и Лайонел. После 1866 г. Ансельм часто вынужден был выслушивать упреки от своих родственников; но в том случае он имел полное право ответить им тем же. Строительство железнодорожной ветки в Константинополь было «великим европейским предприятием, в котором финансовые силы Франции и Англии» вполне могли объединиться с такими же силами Австрии. Когда позже Альфонс объяснял свое участие в новом «Австро-османском банке», Ансельм критиковал его не для проформы: «Я просто не понимаю той антипатии, какую испытывает [Парижский дом] к этому предприятию, которое ни в коей мере не наносит ущерба интересам наших домов, и меньше всего интересам Парижского дома, который, насколько я помню, не имеет агента в Константинополе и… почти не ведет дел с правительством Османской империи. Будь все по-иному, я бы, несомненно, воздержался от мыслей о том, чтобы другие дома принимали хотя бы косвенное участие в компании, которая — следует заметить вскользь — вполне преуспевает и уже разместила несколько крупных займов для правительства. Доказательством служит то, что его акции торгуются от 40 до 45 % выше номинала».

Венский дом, сердито продолжал он, «находится в довольно специфическом и ненормальном положении; все крупные операции в Лондоне, Париже и Франкфурте проводятся совместно тамошними домами. Что же касается Вены, время от времени нам бросают какие-то крохи, однако их явно недостаточно для того, чтобы покрыть мои постоянно растущие расходы… и оправдать ожидания, которые все связывают с нашей фамилией. Питаю… желание, которое никак нельзя считать предосудительным… идти если не бок о бок с другими домами, то хотя бы не слишком вдалеке от них — и вплоть до настоящего времени, с Божьей помощью, этот план кампании идет неплохо».

Если Лондонский и Парижский дома избегали участвовать в делах на Балканах и в Турции, могли ли они упрекать Ансельма в том, что он действует там в одиночку? По сути тот же вопрос Бейст задал Наполеону III, однако достойного ответа так и не получил.

Экономические истоки Германского рейха

Каким бы ни было их отношение к балканским железным дорогам, один восточноевропейский вопрос в 1860-е и 1870-е гг. все же интересовал другие дома Ротшильдов: положение румынских евреев. Еврейское население в этой стране в течение некоторого времени росло в результате иммиграции из Российской империи. В 1866 г. в Бухаресте прошел погром, вызванный дебатами о законодательной основе еврейской эмансипации; похожие вспышки насилия повторялись и в последующие годы. Особенно суровым и длительным преследованиям подвергались евреи в Яссах. Румынское правительство демонстрировало равнодушие. Не впервые Ротшильды стремились воспользоваться своим международным политическим влиянием ради «бедных единоверцев». В Париже Джеймс побуждал французское правительство выразить официальный протест режиму в Бухаресте. И лондонские Ротшильды мобилизовали официальную критику «ужасной охоты на евреев в Яссах», хотя Лайонел сомневался в благоразумии отправки туда Мозеса Монтефиоре. Совет представителей британских евреев предлагал ему исполнить еще одну зарубежную миссию. Однако главные усилия Ротшильды сосредоточили в Берлине. Вначале это могло показаться странным; однако необходимо помнить, что в апреле 1866 г. королем Румынии Каролем I стал прусский принц (второй сын Карла Антона фон Гогенцоллерна-Зигмарингена). Естественно, все считали, как сказал Гольдшмидт Бляйхрёдеру, что «у Пруссии есть право первенства и огромное влияние на правящего принца в Бухаресте». И Фердинанд надеялся, что Майер Карл воспользуется своим влиянием в Берлине «в пользу несчастных евреев». По словам посла Пруссии в Лондоне, не менее «двенадцати Ротшильдов… настоятельно просили» Пруссию вмешаться. Кроме того, судя по всему, Майер Карл написал напрямую отцу «румынского принца».

На самом деле Бисмарк действительно поручил своему генеральному консулу в Бухаресте разведать положение и, «если это возможно, терпеливо уговаривать власти». Однако он не хотел делать ничего больше без поддержки России, которая по-прежнему относила бывшие Дунайские княжества к сфере своего влияния. Учитывая, что многие румынские евреи бежали от еще худших условий на востоке, неудивительно, что министр иностранных дел России Горчаков наотрез отказался «считать преступлением меры, которые правительство Румынии приняло против тамошней национальной чумы в лице евреев», добавив: «Будь все евреи такими, как Ротшильды и Кремье, тогда ситуация была бы иной, но в нынешних условиях нельзя винить правительство, желающее оградить свой народ от таких кровопийц». По сообщениям самого Майера Карла, старший Гогенцоллерн «горько жалуется на австрийские газеты, которые постоянно нападают на его сына, и мне особенно жаль… что большинство этих газет находятся в руках евреев». В октябре 1869 г. Альфонс имел личную аудиенцию по данному вопросу у короля Румынии. Король показался ему «очень милым мальчиком, который, кажется, обладает и умом, и энергией». Он обещал Альфонсу «взять бедных евреев под свое покровительство»: «Но всегда происходит одно и то же: евреи считают себя иностранцами, они полны невежества и предрассудков, и им отказываются предоставить те права, которые только и могут ассимилировать их с другими гражданами и позволить им применить их ум на что-либо другое, чем на более или менее незаконные виды коммерции».

Им почти ничего не удалось добиться, хотя они повторяли свои попытки в 1872, 1877 и 1881 гг. Еще в 1900 г. домам Ротшильдов и Венгерскому кредитному банку пришлось отказаться от участия в румынской нефтяной операции, предложенной «Дисконто-гезельшафт», из-за того, что правительство в Бухаресте по-прежнему плохо относилось к евреям. Главным следствием тех событий стала готовность Ротшильдов восстановить отношения с Бисмарком, прерванные после событий 1866 г.

Скорость, с какой эти отношения были восстановлены, доказывает проницательность Майера Карла. Кроме того, можно вспомнить признание Бисмарка, что Ротшильды, несмотря на все их усилия помешать германской политике, еще могут быть ему полезными. Можно утверждать, что восстановление их дружеских отношений началось в феврале 1867 г., когда Майера Карла убедили — видимо, среди прочих и Бисмарк — баллотироваться в парламент нового Северогерманского союза, выборы в который должны были пройти в Берлине. Надо сказать, что Майер Карл с осторожностью следовал за своими английскими кузенами. «Он не согласится, — предполагал Натти. — По его словам, одна здешняя партия хочет убрать его с дороги, чтобы получить возможность вести все дела, а еще одна партия не обрадуется, если он поедет в Берлин, где сможет давать советы относительно германской валюты и многого другого, в чем интересы Пруссии противоположны интересам Франкфурта». Но, как писала Шарлотта: «Город Франкфурт и слышать не желает о другом представителе, его выберут, несмотря на все его возражения, и ему придется в конце концов уступить… кроме того, не похоже, чтобы германский парламент заседал большую часть года… Бисмарк и де Савиньи [Карл Фридрих, который участвовал в составлении конституции Северогерманского союза] написали ему, умоляя принять предложенную ему честь, уверяя, что его способности, знания и опыт весьма оценят в Берлине. Невозможно получить более лестных доказательств уважения и восхищения».

Для английских Ротшильдов почти единогласное избрание Майера Карла стало семейным триумфом. Традиция, начатая Лайонелом, продолжалась. Сам по себе пост мог считаться «почетным»; его значимость подчеркивалась тем, что за Майера Карла «было подано пять тысяч триста голосов из пяти тысяч шестисот… в городе, где пятьдесят лет назад у входа в общественный парк было крупными уродливыми буквами намалевано: „Евреям вход воспрещен“». Можно ли представить победу более символичную, чем ту, когда Ротшильда «единогласно избрали во Франкфурте, городе, где ненавидят евреев, представлять его интересы в сердце германского парламента?»[74]. При этом для того, чтобы Майер Карл вошел в парламент, имелись и практические соображения. Теперь у него было законное основание регулярно ездить в Берлин, где он мог бы «поддерживать контакты со всеми великими людьми и тайными лидерами Германии». Присутствие Ротшильда в Берлине приветствовал и Бисмарк. Он не только поддержал кандидатуру Майера Карла; когда летом 1867 г. он посетил Париж, он и Джеймсу протянул тщательно подобранную оливковую ветвь мира в виде большой ленты ордена Красного орла. «Великая честь, — как отметил Ансельм, — и высший знак отличия, какой когда-либо получал еврей в Пруссии». В ноябре того же года Бисмарк пошел еще дальше: он продвинул Майера Карла в верхнюю палату прусского парламента. По сути, Майер Карл приобрел пожизненное пэрство почти за двадцать лет до того, как английские Ротшильды наконец получили свое наследственное пэрство. По крайней мере в одном случае Бисмарк даже поощрял Майера Карла купить дом в Берлине, чтобы он мог проводить там больше времени, — и в 1871 г. Майер Карл думал над тем, чтобы принять этот совет. Вскоре они с Бисмарком очень сблизились: в 1867 г. на концерте в королевском дворце в Берлине Бисмарк в шутку сказал Майеру Карлу, «что, если Англия хочет дать Абиссинии короля, он может рекомендовать им бывшего монарха Ганновера». Судя по месту их встречи, Майера Карла также считали hoffähig (принятым при дворе): в марте 1869 г. у него состоялась «долгая беседа с кронпринцем, который очень интересуется всем и очень хорошо обо всем осведомлен», за чем последовала аудиенция у королевы. Год спустя его пригласили на небольшой прием, который давали «их величества», где он познакомился с братом российского царя, великим князем Михаилом; кроме того, в апреле того же года он посетил театральное представление во дворце.

Для Майера Карла превращение Бисмарка из «людоеда Кёниггреца» в его друга, «старину Б.», было не просто лестным, но и полезным: начиная с апреля 1868 г. он получил доступ к таким политическим новостям из Берлина, которые раньше были прерогативой исключительно Бляйхрёдера. Для Бисмарка в том и заключалась цель: через Майера Карла он мог быть уверен в прямой линии сообщения не только с Парижем, но и с Лондоном. Классическим примером их новых отношений в действии служит апрель 1868 г., когда Майер Карл приехал в Берлин на открытие «Таможенного парламента», где собрались все представители Таможенного союза, избранные демократическим путем. «Таможенный парламент», который должен был открыть путь в Северогерманский союз представителям юга Германии, разочаровал Бисмарка из-за антипрусских настроений большинства представителей юга; возможно, этим объясняется его решение распространить свою идею франко-прусского двустороннего разоружения через Ротшильдов.

Утром 23 апреля Майер Карл послал в Лондонский дом телеграмму: «Передай своему другу [Дизраэли], что с 1 мая здесь решено сократить армию, и все продолжится в большем объеме, если то же самое будет принято повсеместно». Подробнее он развил ту же мысль в письме, посланном в тот же день: «Думаю, что шаг, предпринятый стариной Б., возымеет положительное действие и французского императора пригласят прекратить вооружаться, что будет замечательно… Теперь все зависит от Франции, и если твои друзья используют свое влияние, все приведет к новому положению дел. Сокращение армии должно начаться 1 мая, и я считаю… что результат будет замечательным… так как нет ничего желательнее, чем ясное доказательство прусского мира».

Дизраэли ухватился за это предложение и передал телеграмму Стэнли, приложив характерную для него взволнованную записку: «Вот что кажется мне важным: Чарльз [Майер Карл] — это практически Бисмарк. Несколько дней назад Б. бушевал из-за Франции, заявлял, что Франция твердо решилась воевать и т. д.; но в понедельник Р-ы написали в Берлин, что, насколько они поняли, Англия так довольна Пруссией, так убеждена, что она в самом деле хочет мира и проч., что Англия не предпримет никаких шагов по просьбе Франции, которая выражает сомнения относительно Пруссии и проч. Таков ответ. Не могу не думать, что у вас появилась еще одна великолепная возможность обеспечить мир в Европе и овеять себя славой».

Два дня спустя Майер Карл в письме недвусмысленно поощрял Дизраэли: «Я убежден, что все правда. Они [Ротшильды] утром получили подробное письмо, в котором разъясняется и подтверждается телеграмма. Автор, недавно говоривший с самим Бисмарком, не испытывает никаких сомнений. Он передает все подробности сокращения армии, которое должно произойти 1 мая, и намекает на более крупные сокращения, которые последуют немедленно в случае положительного ответа Франции».

Ободряющий ответ Дизраэли срочно передали назад, в Берлин. Однако, верный проформе, Стэнли держался прохладно. Он понимал: Дизраэли хотелось, «чтобы мы представили это французам как нашу заслугу и, возможно, вынудили их дать какое-либо обещание в том смысле, что и они в свою очередь начнут разоружаться: когда результат обнародуют, Англия в целом пожнет больше славы… и особенно упрочится правительство»; правда, он «сомневался в выполнимости такой комбинации, какой бы искусной она ни была». Однако в достоверности сведений Майера Карла он был совершенно уверен, заметив на полях первого письма Дизраэли на эту тему: «Они [Майер Карл и Бисмарк] видятся ежедневно». Такие же письма курсировали между Берлином и Лондоном в марте 1869 г. «Старина Б., — сообщал Майер Карл 15 мая, — испытывает определенные дурные предчувствия по бельгийскому вопросу, и все же он думает, что не произойдет ничего такого, что может поставить под угрозу сохранение мира; по его словам, все зависит от императора Франции, и никто не может предвидеть, какие альтернативные планы могут быть у него». Через четыре дня «Б… сидел сегодня рядом со мной в палате… и сообщил мне те же сведения, но он хотел бы знать, каковы планы старины Напа и верно ли известие о союзе с Австрией и Италией».

Их переписка поднимает очевидный вопрос: использовал ли Бисмарк, политик макиавеллиевского склада, Майера Карла с тем, чтобы дезинформировать Лондон и Париж относительно намерений Пруссии? Не приходится сомневаться, что уже в апреле 1867 г. Майер Карл начал отождествлять себя с прусскими интересами — доказательством тому служит его «мы» и «нас», когда он имеет в виду «прусское правительство». Когда его спросили, почему он в 1870 г. проголосовал против предоставления субсидии Сен-Готардскому туннелю, он ответил, что отказал проекту в своей поддержке, «так как я нахожусь в рейхстаге не как представитель Дома Ротшильдов, а как представитель народа, и с этой точки зрения я против любой субсидии иностранным железным дорогам до тех пор, пока государство борется с собственным дефицитом». «Есть известная разница между Пруссией и остальными мусорными [так!] странами», — говорил он накануне Франко-прусской войны. Его слова указывают на то, что и он поддался грубому шовинизму, который после 1866 г. расцвел в Пруссии пышным цветом. Но его слова не следует трактовать как знакомую старую историю «капитуляции» буржуазного немецкого еврейства перед юнкером — государственным деятелем. Не следует и думать, будто Бисмарк хотел одурачить Ротшильдов. Бисмарк, возможно, и ожидал, что вопрос о доступе Южной Германии в его новый союз когда-нибудь приведет к конфликту с Францией; но до марта 1870 г. его нельзя обвинять в том, что он подталкивал Европу к войне. Как он выразился в феврале 1868 г.: «То, что объединение Германии можно продвигать насильственным путем, я тоже считаю вероятным, но… вызывать… катастрофу — дело совершенно другое… Германский союз пока еще незрелый плод». Сигналы, которые Бисмарк посылал в Париж через Бляйхрёдера, также свидетельствовали о его миролюбивых намерениях. Осенью 1868 г., когда Альфонс узнал о слухах, курсировавших в Берлине, что «война неизбежно начнется весной», Майер Карл отнесся к этому скептически: «Я бы не придавал много значения тому, что говорит Бляйхрёдер, так как он в основном повторяет то, что слышит от людей, которые часто играют на понижение, да и он сам всегда предвещает недоброе, когда думает, что это соответствует нашим целям».

У Майера Карла имелись веские основания полагать, что по крайней мере на ближайшее время намерения у Бисмарка мирные. На это указывали все добытые им сведения о финансовом положении Пруссии. Такое впечатление подкреплялось большим количеством новых финансовых возможностей в частном секторе Пруссии, которые последовали за войной 1866 г.

Ротшильды возобновили свой интерес к прусским финансам уже в январе 1867 г., когда Майеру Карлу удалось договориться об участии Франкфуртского и Парижского домов в выпуске 4,5 %-ных государственных железнодорожных облигаций на сумму в 14 млн талеров. Операция стала первой из многих, проведенных совместно с «Дисконто-гезельшафт», директора которого, Адольфа Ганземана, Майер Карл по праву считал новым человеком в стремительно меняющемся мире прусско-германских финансов. Несмотря на прошлые трения, Майер Карл почти сразу же добился, что его вновь включили в консорциум, который занимался прусскими займами: все развивалось так, словно резкие слова 1866 г. никогда не произносились. За этим последовало участие еще в двух займах, предназначенных на покрытие послевоенных расходов Пруссии на оборону: один на 30 млн талеров в марте 1867 г. и еще один на 24 млн талеров — в августе. В мае 1868 г. он разместил еще один заем на 10 млн талеров. В ноябре того же года ему поступило предложение о железнодорожном займе на 20 млн талеров; в мае 1869 г. — еще на 5 миллионов. В каждом случае Франкфуртский дом делил свою долю участия с Лондонским и Парижским домами поровну. «Можешь не сомневаться, — заверял Майер Карл Натти на Рождество 1869 г., — ни один прусский заем или заем для Северогерманского союза не будет и не может быть сделан без моего ведома и участия в операции… Ты знаешь, что я в наилучших отношениях с Кампхаузеном и что Ганземан мой большой друг; поэтому я не боюсь, что произойдет нечто без нашего ведома». В 1870 г., когда Кампхаузен попытался консолидировать прусский долг, Майер Карл смог похвастать, что «наш дом во Франкфурте будет единственной компанией, которой поручено новое урегулирование».

Такие операции в области заимствования, как прекрасно понимал Майер Карл, в известной степени вытекали из постоянных бюджетных затруднений правительства. Нелегко распутать тогдашний клубок финансовых проблем Пруссии из-за разрушительного воздействия войны и политики на официальную статистику. И все же доступные цифры недвусмысленны. Если верить опубликованным бюджетным данным, общая цифра государственных расходов в Пруссии выросла с 130,1 млн талеров в 1860 г. до 168,9 млн талеров в 1867 г.; примерно 40 % разницы объясняются ростом бюджетов армии и военно-морского флота. Однако эти цифры способны пролить свет на дальнейшие события лишь частично, так как фактические расходы были гораздо выше. В 1863–1868 гг. постоянно превышались бюджетные целевые показатели: всего было потрачено примерно на 246 млн талеров больше намеченного. И снова причиной были военные расходы (в том числе обычные, чрезвычайные и внебюджетные): в процентах от общих военные расходы выросли с 23 % в 1861 г. до 48 % в 1866 г. Эти расходы покрывались краткосрочными займами (продажей казначейских векселей берлинским банкам), которые финансировались после 1866 г. выпусками облигаций, описанными выше. Рост государственного долга оказался резким: с 870 млн талеров в 1866 г. до 1 млн 302 тысяч талеров всего три года спустя. Как мы видели, военное финансовое бремя для Пруссии оказалось гораздо меньше, чем для Австрии, и на то есть две главные причины. Во-первых, Пруссия начинала объединительные войны при сравнительно малом долговом бремени; во-вторых, в связи с экономическим ростом в макроэкономических показателях рост долга был скромным — согласно одной оценке, менее 2 % национального дохода. Тем не менее тогдашние рынки облигаций (не знакомые с данными, известными сегодня) пришли в смятение: 1864–1870 гг. считались временем резкого падения цен на прусские облигации, с 91,25 до 78,25.

Майер Карл не сомневался, что Бисмарк по-прежнему остро нуждается в деньгах. «Здесь ощущается такая нехватка денег в казне, — сообщал он в мае 1868 г., — что правительство будет очень нуждаться, если рассчитывает на войну». Попытка осенью 1868 г. выпустить облигации, обеспеченные табачной монополией, провалилась. «Здесь дефицит денег, — сообщал Майер Карл в апреле 1869 г., — [и] последний прусский заем не принес прибыли». Нигде так не ощутимы связи между государственными финансами, личными интересами и внешней политикой, как в письмах Майера Карла в мае того же года:

«10 мая. Здешнее правительство сильно нуждается, и старина Б. особенно раздражен, поскольку почти все новые налоги будут отклонены [парламентом Союза]…

23 мая. Старина Б. произносит длинные речи и умасливает всех членов оппозиции, но… ему не удастся заставить либералов проголосовать за новые налоги. Тем временем правительство в большом замешательстве, и я не удивлюсь, если скоро у нас будет новый министр финансов, что замечательно, так как нынешний [фон дер Хейдт] — настоящий твердолобый бош и не друг нашего Дома…

25 мая. …в доме неприятное чувство… Одному небу известно, как правительство выпутается из финансовых затруднений. Что касается мира, это главная вещь, и наши друзья на границе с Сеной не будут недовольны, услышав о наших трудностях…

31 мая. Рад сообщить, что королю, слава небесам, гораздо лучше, зато старина Б. страдает от разлития желчи и очень раздражителен… Все мои друзья призывают меня побеседовать с ним и узнать о новых финансовых мерах, но не мне вам говорить, как это для меня неприятно, особенно когда все, что ты говоришь, публикуется во всем мире и обычно истолковывается неверно…

3 июня. Старина Б. говорит, что он болен, но я считаю, что он просто очень расстроен, поскольку все его новые замыслы оканчиваются неудачей, а либеральная партия настроена решительно и выступает против любых мер, что вряд ли принесет изменения в систему…

5 июня. Старина Б. снова здоров и считает, что его план одобрят в парламенте Таможенного союза, хотя я вполне уверен, что налог на нефть будет отклонен, так как все либералы решили голосовать против него, и единственным последствием станет то, что ему придется прибегнуть к либеральным мерам.

10 июня. Старина Б. так возмущен противодействием, с которым он столкнулся, что поговаривает об отставке, но это его старый трюк, в который никто не верит…»

Самым убедительным доказательством финансовых затруднений Пруссии стал категорический отказ от предложенного ее правительством лотерейного займа на 100 млн талеров, обеспеченного прусскими железными дорогами[75]. Только после того, как фон дер Хейдта на посту министра финансов сменил Кампхаузен, Майер Карл преисполнился оптимизма относительно финансового будущего.

Однако, несмотря на неоднократные безуспешные попытки Бисмарка добиться адекватных — и, что еще важнее, неконтролируемых политически — налоговых поступлений для Пруссии и нового Северогерманского союза, частные финансы в Германии переживали ажиотаж. Тогда начался первый этап того, что позже получило название эпохи грюндерства, для которой характерно было большое количество новых акционерных компаний, учрежденных в 1866–1873 гг. «Вы и понятия не имеете, какая здесь сейчас конкуренция, — сообщал Майер Карл в марте 1870 г.; — это больше чем мания и заразная болезнь… как холера». В тот лихорадочный период сотрудничество Майера Карла с Ганземаном принесло ему доли в бесчисленных операциях: он участвовал в займах, предоставленных таким городам, как Данциг и Кенигсберг, а также Силезской и Магдебургской железным дорогам и линии Кельн — Минден. И здесь имелся повод для оптимизма в связи с международным положением: одним из самых амбициозных новых банков, учрежденных в тот период, стал «Прусский ипотечный банк», созданный по образцу «Креди фонсье». Изначально задуманный Абрахамом Оппенгеймом (хотя Майер Карл так не считал), в 1870 г. проект был доведен до логического завершения Ганземаном, который отнесся к нему всерьез. С точки зрения Бисмарка, внутри страны очевидна была притягательность такого учреждения: появился способ примирить землевладельцев, живших на восточном берегу Эльбы, с новой либеральной эпохой — путем дешевых кредитов. Как заметил Майер Карл, «король очень желает обзавестись прусским „Креди фонсье“, чтобы польстить новым дворянам, которые относятся к нему с огромным благоговением». Однако нам интереснее международное значение данного плана: с самого начала банк должен был стать франко-прусским предприятием, причем у парижского «Креди фонсье» был бы контрольный пакет, вместе с «Парижским банком» и французскими Ротшильдами[76]. И здесь, наверное, не стоит подозревать скрытые мотивы со стороны Бисмарка. Хотя он прекрасно знал о неминуемом кризисе в Испании, когда 26 июня Бляйхрёдер сообщил ему о новой эмиссии «Креди фонсье», его молчание на эту тему не было призвано перекачать французский капитал накануне войны; Бисмарк просто хотел, чтобы французские Ротшильды по-прежнему играли свою привычную роль в прусских финансах. Истинное значение той эмиссии заключается в огромном успехе, каким она пользовалась в Париже, — какая недальновидность со стороны бонапартистской биржи!

В связи с этим неожиданностью стала враждебность между Майером Карлом и Бляйхрёдером. Вопреки впечатлению, какое сложилось у Фрица Штерна, Ротшильды все больше злились на Бляйхрёдера, а своим главным деловым партнером в Берлине считали Ганземана. Начиная с осени 1868 г. Майер Карл неоднократно жаловался на Бляйхрёдера, чьи намерения стать «агентом» Ротшильдов в Берлине он с презрением отвергал: «Думаю, со стороны Бляйхрёдера нелепо писать вам и в Париж, чтобы вы поручили ему представлять ваши интересы, — писал он в Нью-Корт в 1868 г., во время переговоров о новом займе Пруссии. — Он не имеет к этому никакого отношения». Год спустя он называл Бляйхрёдера «старым дураком, который хочет, чтобы все думали и верили, что он наш агент, в то время как он ведет дела с любым, кто дает ему 1/8 комиссионных». «Я нечасто его вижу, — заметил он в марте 1870 г. — Он очень завидует… Ганземану, а поскольку он ведет дела со всеми и в то же время хочет, чтобы все верили, что он наш агент, я о нем не слишком высокого мнения. Кроме того, он ставит себя в очень глупое положение и бегает за представителями знати, охотясь титулами и орденами, что также стало настоящей манией среди представителей еврейского племени… Бляйхрёдер дурак, который заботится лишь о личных отличиях и не имеет ни малейшего влияния в данной сфере».

То же самое — несколько недель спустя: «Бляйхрёдер очень заботится о том, чтобы все поверили, будто он — агент нашего дома, и многие считают, что все, что он делает, он делает для нас и с нашего ведома. Если вы ведете какие-либо дела с Берлином, настоятельно советую обращаться к Ганземану — он первоклассный специалист и крайне честен. Все наши дела мы ведем с ним, и не мне вам говорить, что у нас есть все основания быть особенно довольными его услугами».

И снова — в октябре: «Вы знаете, что для всех берлинских операций мы обращаемся главным образом к Ганземану и никогда не используем Бляйхрёдера, человека назойливого, который вмешивается не в свои дела и хочет, чтобы весь мир поверил, будто он наш агент и ничто не делается без него. Ганземан очень честен; ему и в голову не пришло бы сделать что-нибудь без нас; однако я не вполне уверен, что Бляйхрёдер заслуживает подобной же оценки».

В конечном счете уверенность Майера Карла в миролюбивых намерениях Бисмарка коренилась в ощущении — для того, чтобы привлечь государства юга Германии, войны не нужно: процесс объединения дополняется экономическими стимулами. В 1867–1870 гг. Майер Карл занимался финансами не только Пруссии, но и других немецких государств, в том числе южных, которые все еще находились за пределами Северогерманского союза Бисмарка. Майер Карл принимал участие в ряде займов королевству Вюртемберг, например, взял на себя 9 из общих 15 млн гульденов в 1867 г., 25 млн в 1868 г.; кроме того, он принял участие в выпусках облигаций для Бадена, Баварии и Саксонии. Вдобавок ему удалось договориться о займах ряду более мелких государств, таких, например, как Брауншвейг, Саксен-Мейнинген, Саксен-Кобург-Гота и город-государство Гамбург. Суммы и прибыль, задействованные в этих займах, часто были ничтожными; но Майер Карл твердо верил, что «пригодиться может все» и «половина яйца лучше, чем пустая скорлупа». Во всяком случае, истинное значение такой деятельности заключалось в ее географическом охвате: в то время складывался интегрированный германский рынок капитала с главными центрами во Франкфурте, Берлине и Гамбурге. Этот рынок способствовал возникновению союза между севером и югом Германии — будущего Германского рейха. Интересно, что большинство этих займов шли на строительство железных дорог, а не на военные цели: пусть жители юга Германии и лаяли на Пруссию, намерения кусаться у них, очевидно, не было. Для Майера Карла, который курсировал между Франкфуртом и Берлином, очевиден был процесс экономического объединения Германии. Зачем ради этого воевать?

Русский выбор

Оглядываясь назад, становится понятно: объединение Германии на условиях Бисмарка мог бы предотвратить только союз между Францией и Россией. Очевидная дипломатическая возможность для такой комбинации наступила в июне 1867 г., когда Горчаков и царь приехали в Париж «по делам»; но последующее расхождение во мнениях из-за восстания на Крите оказалось непреодолимым препятствием к взаимопониманию. Еще одним препятствием — и здесь разителен контраст с периодом после 1887 г. — стала неудача парижского рынка капитала занять главенствующее положение в российских финансах. Как мы видели, Джеймс несколько раз пытался, но так и не смог «создать для Ротшильдов новую точку опоры», закрепиться в Санкт-Петербурге. Осенью 1867 г. делались полуофициальные попытки завязать отношения с Парижским домом; но в августе 1867 г., когда Джеймс встретился с российским министром финансов Рейтерном, он потерпел неудачу. В ходе долгих переговоров Джеймс предложил провести «крупную финансовую операцию», то есть большую эмиссию государственных облигаций на финансирование новых железных дорог. Однако Рейтерна его предложение не заинтересовало. Правительство России «не рассматривало финансовые операции» и определенно не имело желания занимать деньги, чтобы оставлять их на депозите у Джеймса — при более низкой процентной ставке. Рейтерн желал минимизировать государственное участие в российских железных дорогах, а не создавать такое положение, при котором государство само финансировало бы железнодорожное строительство. Рейтерн мог предложить Джеймсу лишь участие в приватизации железной дороги Москва — Одесса. Хотя переговоры по данному вопросу время от времени возобновлялись, Ротшильды хотели другого. По мнению Джеймса, прямое участие в частных предприятиях «в регионах, столь отдаленных от нашей сферы деятельности» было слишком рискованным.

Общая настороженность лишь усилилась после смерти Джеймса. Как выразились представители Франкфуртского дома в конце 1868 г., «до настоящего времени нам не очень везло с Россией, и вся ситуация похожа… на то, как если бы горчицу вдруг подали после ужина; это неприемлемо и не почетно». Даже в начале 1869 г., когда правительство Российской империи как будто передумало, Майер Карл побаивался крупного займа: «Невозможно… следить за операцией такой величины посредством обычной переписки… [но] нам некого послать в Петербург, и до последнего времени нам так не везло с северными варварами, что мы должны проявлять осторожность. Нельзя выпускать кота из мешка, чтобы урожай собрали другие [так!]». Он отказался ехать в Санкт-Петербург; его примеру последовал Альфонс, который подозревал, что широко разрекламированный приезд Ротшильда рассчитан просто для давления на банкирские дома Бэрингов и Хоупа, которые традиционно вели дела с Россией. В конце 1869 г. проект находился еще в неопределенном состоянии. Все напоминало ситуацию с Соединенными Штатами: Ротшильды неоднократно отказывались учредить семейное представительство в Санкт-Петербурге. В августе 1871 г. Горчаков убеждал Майера Карла в том, что Ротшильдам следует «открыть дом в Петербурге». Горчаков говорил, «что никто и понятия не имеет, какой объем дел можно сделать в России. Он буквально сказал: C’est une mine d’or („Это золотая жила“)». Его совет так и не был принят во внимание. Альфонс был против даже непрямого участия Ансельма или Майера Карла в австро-германском акционерном банке, который собирался открыть в Санкт-Петербурге «Кредитанштальт».

Однако такую осторожность не разделяли другие берлинские банкиры. «Берлинская биржа — главный рынок российских ценных бумаг, — в явном недоумении сообщал Майер Карл в мае 1868 г., — и публика почти ничего другого не покупает». Бляйхрёдер неутомимо продвигал идею о российском «Креди фонсье», который должен был стать копией Прусского ипотечного банка, созданного Ганземаном, Ротшильдом и Оппенгеймом. Кроме того, Бляйхрёдер и Ганземан проявляли гораздо больше, чем Ротшильды, энтузиазма по отношению к российским железным дорогам. Тогдашнюю ситуацию необходимо рассматривать в увязке с началом движения немецкого капитала на восток: в 1860-е гг. в Берлине и Гамбурге выдвигали ряд предложений о займах Швеции и Финляндии (которая, хотя и входила в состав Российской империи, имела собственный парламент и пользовалась значительной автономией). Континентальные Ротшильды если и принимали участие в подобных предприятиях, то довольно равнодушно — например, в 1867 г. взяли пакет в 5 % от ипотечного займа России на 50 млн рублей, но отказались от опциона, когда через два года выпустили больше таких облигаций, и после постоянно меняли точку зрения.

Учитывая их нежелание предоставлять займы России в 1863 г., любопытно, что именно лондонские Ротшильды были больше остальных убеждены в ценности операций с Россией. Натти критиковал Майера Карла за то, что тот так и не поехал в Москву в ходе неудачных переговоров 1869 г., и, видимо, по его наущению в декабре того же года Лондонский дом довел операцию до завершения. Выпуск российских пятипроцентных облигаций на 12 млн ф. ст. по 80 стал одной из самых претенциозных операций Ротшильдов того периода, как и ошеломляющий успех на всех рынках, где открыли подписку: в Париже и Берлине облигации разошлись со значительным превышением лимита подписки. Как заявлял Майер Карл, операция стала «решительно величайшим успехом последних дней, и правительству России следует быть особенно благодарным вам и не обращаться больше ни к кому другому, что, я надеюсь, привлечет к нам много других операций». В самом деле, тот выпуск стал первым из пяти успешных крупных российских выпусков облигаций в период до 1875 г. (всего на 62 млн ф. ст. по номиналу), хотя связь с Санкт-Петербургом по-прежнему оставалась довольно слабой.

Ротшильды хотели, чтобы правительство России ограничилось лишь такими выпусками облигаций и покончило с практикой гарантирования облигаций частных железнодорожных компаний, но достичь этого оказалось трудно, поскольку Бляйхрёдер и остальные охотно соглашались на прямые инвестиции в российские железные дороги. «Очень жаль, — не раз писал Майер Карл, — что русское правительство позволяет всем этим железным дорогам выпускать свои облигации, которые покупаются широкой публикой и портят наш рынок». Более того, уже в октябре 1870 г., когда Россия денонсировала договор 1856 г. о нейтральном статусе Черного моря, англо-русские отношения начали ухудшаться из-за восточного вопроса. Восстания на Балканах 1875 г. привели к новому отдалению Ротшильдов от России, несмотря на надежды, которые выражал Альфонс, когда они с Эдмондом годом ранее посетили Санкт-Петербург. До решающих финансовых преобразований, которые сблизили Францию, Россию и в конечном счете Англию, чтобы сдерживать новую Германию, оставалось еще более десяти лет.

Часть вторая

Кузены

Глава 6

Рейх, республика, рента (1870–1873)

Надеюсь, что теперь мир по крайней мере признает, что такое Германия.

Майер Карл фон Ротшильд, 1 сентября 1870 г.

[Следует] добавить, что французские рентные бумаги — такие ценные бумаги, на которые всегда найдутся покупатели…

Альфонс де Ротшильд, 22 августа 1870 г.

Франко-прусская война 1870–1871 гг. на первый взгляд стала для Ротшильдов катастрофой. Впервые дома Ротшильдов очутились по разные стороны в большой европейской войне, которую они никак не могли предотвратить. В своих мемуарах сын Морица Гольдшмидта вспоминает, как Ансельм в 1870 г. обидчиво воскликнул: «Я не потерплю, если дело дойдет до войны! Я этого не потерплю, пусть даже это обойдется мне не в одну тысячу гульденов — я этого не потерплю!» И все же война началась. Парижские партнеры предпочли «остаться на своих постах» на улице Лаффита, даже когда прусская армия вторглась в столицу Франции: несмотря на то что они давно знали о неготовности Франции к войне и о роли режима Наполеона III в форсировании войны, Альфонс и Гюстав тем не менее отождествляли себя с la patrie (отчизной, то есть Францией). Они оказывали военной экономике Франции финансовую поддержку и стремились употребить свое влияние в Лондоне, чтобы способствовать успеху французской дипломатии. По крайней мере двое из младших французских Ротшильдов — Эдмонд, брат Альфонса и Гюстава, и сын Ната, Джеймс Эдуард, — служили в мобильной гвардии. В этой связи символической стала оккупация Ферьера прусской армией. Приезд туда Бисмарка и Вильгельма I в сентябре 1870 г. как будто знаменовал безоговорочное наступление новой эпохи, в которой финансовая власть Ротшильдов должна склониться перед прусскими «железом и кровью».

Тем временем Майер Карл во Франкфурте еще более недвусмысленно отождествлял себя с победоносной Пруссией, и не только с Пруссией, но и с новым Германским рейхом, провозглашенным после поражения Франции. И здесь его позиция была весьма символичной: Майера Карла выбрали одним из парламентеров, посланных от рейхстага Северогерманского союза, чтобы «отдать дань» королю Пруссии накануне его провозглашения «императором Вильгельмом» в Зеркальной галерее Версальского дворца. Впрочем, на саму церемонию Майер Карл не остался; на масштабном полотне Антона фон Вернера, посвященном этому событию, «Провозглашение Германской империи», среди ликующих солдат и государственных деятелей в форме нет Ротшильдов. В очередной раз казалось, будто Ротшильдов напугала новая и нарочито военная сила Германии.

Однако, пожалуй, самым поразительным аспектом поражения Франции — если не считать скорости, с какой ее разгромили, — была скорость, с какой было преодолено поражение. Какое-то время в 1870 г. казалось, будто крах бонапартистского режима ввергнет Францию — точнее, Париж — в революционный водоворот, сравнимый с 1792 или 1848 гг. Тщетные попытки республиканцев вроде Гамбетта продлить войну при помощи народного ополчения, казалось, подвергают риску все материальные достижения «буржуазного общества». Условия мира, которые были приняты в январе 1871 г., казались сокрушительными не только в территориальном — потеря Эльзаса и Лотарингии, — но и в финансовом смысле: контрибуция в 5 млрд франков. Все это вполне могло превратить Третью республику в Веймарскую республику XIX в. Вместо того резкое финансовое оздоровление помогло французам выплатить репарации досрочно, благодаря чему удалось покончить с немецкой оккупацией севера Франции в 1873 г. В том же году рухнули фондовые биржи в Вене и Берлине, ввергнув всю Центральную Европу в экономическую депрессию и породив сомнения относительно внутренней стабильности системы Бисмарка. Ротшильды сыграли решающую роль в финансовом реванше. В результате создается впечатление, что их власть в Париже — и в самой Европе — не уменьшилась, а, наоборот, увеличилась.

Не приходится сомневаться в том, что разведывательная сеть Ротшильдов потерпела сокрушительное поражение в вопросе об испанском престолонаследии. Они прекрасно знали, что одним из тех, чью кандидатуру обсуждают кортесы в Мадриде, был Леопольд Гогенцоллерн-Зигмаринген. Однако им не удалось понять важность того, что его кандидатуру поддерживал Бисмарк; такое решение он принял еще в феврале. Позже стало известно, что Бисмарк скрывал принятое решение от Бляйхрёдера, позволив своему личному банкиру и дальше думать, что «политическая область не дает повода для беспокойства», — почти до 5 июля. Любопытно тем не менее, что он делал кое-какие намеки Ротшильдам. Судя по письму в Нью-Корт от 5 апреля, «старина Б.» сказал Майеру Карлу, «что новости из Испании… очень плохи и что финансовое положение этой страны выглядит особенно странным». Но если таким способом Бисмарк предупреждал Майера Карла о неминуемом испанском кризисе, Майер Карл его не понял.

И Альфонс в мае не оценил важности назначения герцога де Грамона министром иностранных дел Франции. Вера Грамона в существование де-факто франко-австрийского союза толкала его на гораздо больший дипломатический риск, чем у его предшественника, который считал поддержку Англии важнейшей предпосылкой любых счетов с Пруссией. Узнав о назначении Грамона, Альфонс заметил: «Мы будем рады этому со всех точек зрения, потому что во главе такого министерства должен стоять человек опытный и достаточно мудрый, который не стремится к личной славе путем блестящего удара». Более ошибочной оценки трудно себе представить; хотя тот факт, что сын герцога позже женился на представительнице семьи Ротшильд (дочери Майера Карла Маргарете), намекает на то, что Грамон уже тогда был другом семьи. 2 июля Майер Карл увидел Бенедетти, французского посла в Берлине, который уезжал (вместе с обычной толпой знати, политиков и банкиров) на воды в Вильдбад. Как Майер Карл сообщал в Нью-Корт, он был «очень рад возможности немного отдохнуть после суматохи великой столицы. Похоже, он в хорошем расположении духа и уверяет, что все в полном порядке и мир гарантирован».

Ротшильды не были одиноки в своей самоуспокоенности; помощник министра иностранных дел Великобритании 12 июля приветствовал нового министра иностранных дел лорда Гранвиля неудачным замечанием о том, что «он, несмотря на свой долгий опыт, никогда еще не был свидетелем такого затишья в международных делах». Но в письме Майера Карла от 2 июля содержится ценный намек к пониманию того, почему испанский кризис застиг врасплох многих, и особенно банкиров. Тогда не только шел сезон отпусков;

как сообщал Майер Карл, Франкфуртский дом, как и Парижский, «в очень хорошем расположении духа». Он писал накануне учреждения прусского «Креди фонсье» — символа франко-прусского экономического сотрудничества, — и главное, что заботило Майера Карла, — чтобы «все… шло хорошо». Он озаботился из-за «испанской неразберихи» только 7 июля, но даже тогда был уверен в том, что это «не приведет к серьезному нарушению мира». Казалось, что Генри Рафаэл, которого в Сити считали пессимистом, совершал необычную для себя ошибку, продавая в такое время. Однако, без ведома Ротшильдов, и правительство России, и правительство Франции уже склонялись к крупной дипломатической конфронтации, если не к войне.

Не приходится сомневаться в том, что Бисмарк решил поддержать кандидатуру Гогенцоллерна, чтобы спровоцировать Францию. Уже 8 июля он говорил о «мобилизации всей армии и нападении на французов». По крайней мере отчасти его слова были вызваны тем, что во внешнеполитическом кризисе он видел способ выхода из внутреннего тупика, где страна оказалась из-за финансового вопроса и южногерманской оппозиции объединения на условиях Пруссии. 10 июля, например, Бисмарк признавался, что «в политическом смысле нападение французов будет весьма выгодно для нашего положения». Трудность для Бисмарка заключалась в том, что ему нужно было преодолеть нежелание отца Леопольда, Карла Антона, и, что еще важнее, нежелание Вильгельма I ссориться из-за этого с Францией. Более того, Леопольд 22 апреля отказался от престола, и лишь после долгих уговоров Бисмарку удалось справиться с ним. Новые трудности возникли, когда шифровальщик в Мадриде неверно расшифровал депешу испанского посланника относительно согласия Леопольда; поэтому вместо того, чтобы оставаться на сессии и избрать Леопольда, кортесы были распущены, создав непредвиденную задержку.

Можно сказать, что война началась по недоразумению. 9 июля, когда они встретились в Бад-Эмсе, Вильгельм признался Бенедетти, что он был бы не против, если бы Леопольд снова отказался от престола, но более примирительная часть телеграммы последнего в Париж стала нечитаемой из-за того, что телеграмма намокла по дороге. Тем не менее, когда Бенедетти на следующий день вернулся и принялся досаждать Вильгельму, он получил аудиенцию. Хотя Вильгельм отказывался влиять на Леопольда на том основании, что дело касается только Гогенцоллернов-Зигмарингенов, он велел Вертеру, своему послу в Лондоне, заверить Грамона в миролюбивых намерениях Пруссии. 12 июля Карл Антон объявил, что его сын более не претендует на испанскую корону. На следующее утро во время встречи с Бенедетти в Кургартене Вильгельм произнес знаменитые слова: «Eh bien, voilà donc une bonne nouvelle qui nous sauve de toutes difficultés» («Итак, вот хорошая новость, которая спасает нас от всех трудностей»). Вечером того же дня он пошел еще дальше, признавшись послу, что он одобряет отказ Леопольда «в том же смысле и в той же степени, в какой он давал свое одобрение его согласию», то есть «всецело и без замечаний».

Бисмарк не был в курсе подробностей этих переговоров в Эмсе, хотя заранее готовил немецкую прессу к некоторому демаршу. Он вновь приступил к действиям только 13 июля, когда получил знаменитую депешу из Эмса, в которой излагалась суть встреч Вильгельма с Бенедетти. В депеше, подправленной Бисмарком, которая была опубликована в прессе, хотя и приводились слова короля о том, что он не вправе запрещать Гогенцоллерну принимать испанский престол, если ему снова это предложат, были вычеркнуты слова о том, что Вильгельм обещал продолжить разговор в Берлине. По исправленному тексту складывалось впечатление, что Вильгельм не дал Бенедетти аудиенции в Эмсе из-за того, что был оскорблен требованиями Франции. Ничего подобного в оригинале не было. Подправленный текст был рассчитан на то, чтобы оскорбить Грамона. Далее Бисмарк воспользовался отредактированной депешей как основанием для антифранцузской пропагандистской кампании, рассчитанной как на общественное мнение внутри страны, так и за ее пределами.

Таким образом, стараниями Бисмарка политика Пруссии выглядела более агрессивной, чем хотел бы его законный повелитель. Тем не менее нельзя возлагать вину за войну исключительно на Пруссию. Французы начиная с марта 1869 г. давали понять, что они против кандидатуры Гогенцоллерна. 2–3 июля, когда известие об этом достигло Парижа, там отреагировали воинственно. Гюстав подытожил настроение Франции. Рынки «спокойны», но «…ты не представляешь себе, какое действие утренние новости оказали на публику, тем более на правительство… любой ценой не допустить, чтобы принца называли королем Испании, и чтобы не допустить этого, не остановятся даже перед войной с Пруссией. Никогда, говорят здесь, и это мнение императора, не будет более удобного случая начать войну на более популярной теме, чем эта».

Поэтому 6 июля французское правительство одобрило в высшей степени подстрекательскую декларацию, составленную Грамоном для прочтения в Законодательном собрании. Как понял Гюстав, «резкие» выражения Грамона были истинным отражением позиции правительства: их не удовлетворит меньшее чем «официальное обязательство» Вильгельма, по которому он запрещал бы Леопольду претендовать на испанский престол. Если же Леопольд все же примет корону, это будет расценено как «объявление войны». «Здесь, — повторил он, — все готовы воевать и считают, что еще не было лучшего и более популярного повода к войне»[77]. Когда Гюстав встречался с французским премьер-министром Оливье, его предупредили, что Франция воспользуется «любыми средствами», чтобы помешать Леопольду занять испанский престол, «даже военными, и в таких обстоятельствах война будет поистине встречена с воодушевлением, как в 89-м году». «Император намерен получить, что хочет, — предсказывал Гюстав, — войну, объявленную после голосования в парламенте».

Решающим шагом в этом направлении со стороны Франции стало требование Грамона 12 июля — после того, как Леопольд отказался от своих притязаний, — чтобы Бенедетти потребовал у Вильгельма добровольного и необоснованного «заверения, что он больше не будет поддерживать его кандидатуру». Никто, конечно, не ожидал, что Вильгельм даст такое заверение, и неоднократные требования Грамона, чтобы Бенедетти попросил об этом, очевидно, были рассчитаны лишь на то, чтобы спровоцировать Берлин, как и просьба о письме с извинениями от Наполеона. В той же безрассудной манере, вместо того, чтобы удовольствоваться последними примирительными словами, произнесенными Вильгельмом в Эмсе, Грамон воспользовался депешей из Эмса как поводом к войне и во второй половине дня 14 июля объявил всеобщую мобилизацию — правда, не раньше, чем Наполеон в очередной раз прибегнул к своему испытанному средству разрешения дипломатических трудностей: потребовал созыва конгресса. Но было уже поздно. 15 июля Оливье и Грамон представили депутатам парламента свою версию событий в Эмсе не менее искаженно, чем Бисмарк. Война была объявлена. И лишь когда известие об этом достигло Берлина, Вильгельм согласился объявить мобилизацию в Пруссии. «Франция решила затеять… ссору», — констатировал Майер Карл. Трудно с ним не согласиться, пусть даже эта ссора оказалась весьма на руку Бисмарку и роковой для Франции. По мнению Гюстава, во Франции придерживались той точки зрения, что «если уж война необходима, если она неизбежна, лучше начать ее сейчас, чем через полгода».

На самом деле Франция не просто казалась более агрессивной, чем Пруссия, но фактически и была агрессором, что и определило невмешательство Великобритании. Как во время Люксембургского кризиса 1867 г., Ротшильды выступали в роли канала связи между Лондоном и потенциальными воюющими сторонами. 5 июля Наполеон попросил Альфонса передать сообщение Гладстону: он просил о поддержке в отзыве кандидатуры Гогенцоллерна. Натти передал просьбу Гладстону, доставив депешу к нему домой, на Карлтон-Террас, 11, рано утром 6 июля. Увидев, что Гладстон собирается отбыть к королеве в Виндзор, Натти проводил его до вокзала. По словам Морли, «какое-то время мистер Гладстон молчал. Потом сказал, что он не одобряет эту кандидатуру, но не расположен вмешиваться. Испанский народ волен сам выбирать себе монарха»[78]. Иногда его слова интерпретируют как удар по надеждам французских Ротшильдов;

но с такой же вероятностью можно предположить, что именно это они и хотели услышать. Прохладный ответ — вот что требовалось, чтобы сдержать безрассудного Грамона. Гюстав хотел, чтобы Англия «сохранила мир»: его желание подразумевало давление не только на Пруссию, но и на Францию[79]. «До нас доходят слухи, что ваше правительство оказывало сильное давление на наше, чтобы принять [компромисс], — писал он 11 июля, — но пока, к сожалению, настроение общественности и Палаты остается все более возбужденным». Таким образом, 12 июля, когда Леопольд отказался от притязаний на испанский престол, Парижский дом послал в Лондон еще одну депешу, в которой оптимистично утверждалось: «Французы довольны». Гладстон увидел депешу ближе к ночи. Она послужила предлогом для того, чтобы Гранвиль телеграфировал Лайонсу, послу в Париже, что Франции в самом деле следует «удовлетвориться… отзывом кандидатуры принца Леопольда».

Британское давление возымело в Париже некоторое действие: когда Лайонс передал послание, совет министров отклонил требование генерала Лебефа о призыве резервистов, и решено было не считать ультиматумом требование Грамона о гарантиях невозобновления притязаний. В тот момент неофициальное посредничество Ротшильдов, казалось, снова внесло свой вклад в сохранение мира. «Еще полчаса, — писал Гюстав, услышав об абсолютном одобрении Вильгельмом отказа Леопольда от притязаний 12 июля, — и объявили бы войну, хотя это, возможно, не сочеталось бы с представлениями императора, который хочет войны, но обязан удовлетвориться таким ответом. Таким образом, сохранен мир, точнее, война отложена, ибо я не верю, что отношения между двумя странами останутся хорошими». Облегчение Майера Карла было не таким безусловным: «Все разрешилось удовлетворительно, и мы спасены от ужасного бедствия в виде… европейской войны…» Следующий день принес с собой глубокое разочарование; и Ротшильды нисколько не сомневались в том, на ком лежит вина. В тот самый день, как началась война, Гюстав рассматривал вероятность того, что Франция может возобновить свои прежние притязания относительно Бельгии. Ничто не способно было больше дискредитировать Францию в Лондоне.

Историки часто пренебрегают финансовыми последствиями кризиса, хотя они достойны внимания, так как помогают понять тогдашнее невмешательство Великобритании. Первые месяцы войны более или менее одинаково повлияли на финансовые рынки Германии и Франции. В Париже дела шли плохо: как только стало известно о кандидатуре Гогенцоллерна, цена рентных бумаг поползла вниз, с 74,83 4 июня до 71,25 — 9 июля. После объявления войны рента резко упала до 67,05. Однако эти цифры почти не отличаются от показателей во Франкфурте и Берлине, где недавно выпущенные прусские 4,5 %-ные облигации резко просели с 93,5 до 77,3. Можно сказать, что в начале войны кризис в Германии был острее. Хотя стремления к ликвидности было достаточно для того, чтобы создать трудности для ряда банков в обеих странах, Ротшильды оставались более или менее невозмутимыми. Если не считать значительной суммы (35 млн франков) долга России, Французский дом, судя по всему, имел довольно мало проблематичных обязательств, а у Франкфуртского дома их почти не было. Даже если Майер Карл и не понял намека Бисмарка, он «вовремя принял… меры предосторожности». Конечно, когда просочились первые достоверные сведения о поражениях французов в битвах при Шпихерне и Вёрте, французский рынок обрушился, в то время как на германских рынках цены после падения пошли в рост. Британский же рынок Франко-прусская война почти не затронула: самое большое падение составило 3,6 % в период между маем и августом 1870 г. Разителен контраст с 1866 г., когда война между Австрией и Пруссией совпала с острым финансовым кризисом в Лондоне. (Судя по всему, в 1870 г. французский капитал начал перетекать в Лондон начиная со сравнительно раннего этапа конфликта — один из лучших индикаторов того, что, несмотря на всю риторику правительства, особого оптимизма в Париже не испытывали.) Имеет значение и то, что сам Гладстон 18 июля купил консолей на 2,5 тысячи ф. ст. по цене 90; его поступок можно считать частным, хотя и вполне обоснованным, вотумом доверия британскому невмешательству[80].

Поэтому английские Ротшильды относились к событиям на континенте чуть нейтральнее, чем в 1866 г., когда Пруссия казалась главным злодеем. Правда, при известии о поражении Франции при Седане вспыхнула искра франкофильских настроений, которую усилило присутствие в Лондоне жены Альфонса, Леоноры; отсюда, возможно, просьба Лайонела подробнее рассказать о зверствах пруссаков и его последующее участие в переводе денег, собранных за границей для французских раненых и военнопленных. И до Седана Лондонский дом больше помогал французской военной экономике, чем прусской: закупки Францией сухарей и солонины в Англии финансировал Лондонский дом, хотя правительственные векселя дисконтировали на не слишком щедрых условиях. Вдобавок Нью-Корт изначально предлагал подписку на любой французский военный заем и посылку золота, если оно потребуется Банку Франции, хотя эти предложения не приняли, так как французское правительство финансировало первый этап войны, продавая казначейские векселя на внутреннем рынке. Однако в конце августа, когда правительство Франции предложило настоящий военный заем, Лондонский дом уже не проявил такого интереса. Осенью 1870 г., когда Правительство народной обороны надеялось взять в Лондоне заем в 10 млн ф. ст., ему пришлось обратиться к небольшой американской компании «Дж. С. Морган и Ко».

Предложения же со стороны Майера Карла разместить прусский военный заем, которые в начале войны отвергались, в октябре привели к переговорам о подписке на 1 млн талеров со стороны Лондонского дома. В следующем месяце Ганземана послали в Лондон, чтобы договориться об эмиссии пятилетних казначейских облигаций на 51 млн талеров; короткий срок погашения сигнализировал о намерении обязать Францию к репарационным выплатам, хотя и не обязательно в размере контрибуции. Майер Карл приводил убедительные доводы для участия Ротшильдов в этой операции: «Положение Ф[ранк]фуртского дома не слишком приятно, так как правительство имеет право ожидать нашей поддержки и явно не забудет, если мы им не поможем и предоставим эту задачу другим. С другой стороны, мы не собираемся делать ничего, что могло бы быть неприятно вам или поставить вас в ложное положение по отношению к вашим парижским друзьям. Поэтому надеюсь, что, если… Ганземан нанесет вам визит, вы примете его любезно и точно объясните, чего вы ждете от меня… [Если] мы не воспользуемся возможностью доказать свою полезность [правительству], другие с радостью воспользуются возможностью отодвинуть нас в сторону, от чего в результате в особенности пострадаю я… Я бы не стал докучать вам всеми этими подробностями, не будь главным вопросом получение денег из Англии… я хочу услышать от вас, как этого можно достичь, чтобы примирить интересы наших домов со взглядами и нуждами правительства. Признаю, что мне будет очень жаль, если прусские дела возьмет на себя Шрёдер, который, как мне кажется, представляет Эрлангера и всю ту клику, так как у меня есть все основания полагать, что все остальные прусские дома, заинтересованные в облигациях [Северогерманского] союза, присоединятся к нему, радуясь оттого, что выгнали нас».

Лондонский дом не хотел, чтобы его публично отождествляли с новым займом, но, очевидно, связали Ганземана с «Лондонским банком»; точно так же Майер Карл пользовался банком «Зеехандлунг» как прикрытием для своего участия. Кроме того, Нью-Корт помог пополнить серебряный запас «Зеехандлунга», что и было одной из главных целей займа.

Финансовые факторы отчасти объясняют, почему Великобритания отказалась играть роль посредницы, на что надеялись французские Ротшильды. С самого начала войны Альфонс и Гюстав призывали британское правительство вмешаться для достижения мира на раннем этапе, надеясь, что они и их кузены снова сумеют выступить в роли канала для мирных переговоров. Но единственным, что могло бы вызвать такое вмешательство, была бы победа Франции, подразумевавшая угрозу Бельгии; а как только подобная вероятность устранилась, Гладстон и его министры были более или менее довольны тем, как развиваются события. Другую потенциальную угрозу — что Россия и Австро-Венгрия также ввяжутся в «общую войну» — не рассматривали всерьез: Горчаков и Бейст придерживались политики невмешательства (согласованной еще в сентябре 1869 г.) и объявили о своем нейтралитете 13 и 20 июля соответственно. Даже нападки Дизраэли на бездействие Гладстона были чисто рефлекторными: Дизраэли не видел истинного повода противостоять «германской революции»; а что касается спасения Наполеона III, разве он только что не посвятил свой роман «Лотарь» представителю Орлеанского дома, герцогу д’Омалю? Альфонс особенно досадовал, что «Таймс», чей редактор Делан дружил с Лайонелом, в самом начале, освещая ход военных действий, резко выступала против Франции. Так, в «Таймс» опубликовали проект соглашения, которое Бенедетти вручил Бисмарку в 1866 г., который как будто подтверждал подозрения в том, что у Франции имеются виды на Бельгию[81]. В октябре 1870 г. сам Гладстон опубликовал анонимную статью в «Эдинбург ревю», в которой объявлял, что «новое международное право… осуждает агрессию Франции». Когда вскоре «Таймс» сменила тональность и стала призывать к интервенции, чтобы предотвратить аннексию Эльзаса и Лотарингии, нашлись те, кто считал, будто за всем стоят Ротшильды. Но, по правде говоря, все попытки Ротшильдов найти основания для посредничества Англии ни к чему не привели. Возможно, догадки, что война будет долгой и неокончательной, также способствовали политике выжидания в Лондоне[82].

Для континентальных Ротшильдов ни о каком нейтралитете не могло быть и речи. Майер Карл, не колеблясь, подписался на облигации первого прусского военного займа на сумму в 1 млн талеров; после того как по открытой подписке удалось собрать лишь половину из 120 млн талеров, которые требовались правительству, — еще один признак нервозности Пруссии в начале войны, — он с готовностью вступил в возглавляемый Ганземаном синдикат, чтобы гарантировать еще 20,7 млн талеров (3 миллиона из которых Франкфуртский дом взял на себя). Как только во Франкфурт начали поступать известия о победах Пруссии, Майер Карл невольно начал греться в отраженных лучах славы Бисмарка. «Думаю, что жители Парижа будут поражены, — злорадствовал он после битвы при Вёрте, — тем более что им… не понравилось, что немцы разгромили их с такой легкостью. Здесь и по всей стране большое воодушевление, и не мне вам говорить, что все очень рады». «Я нисколько не сомневаюсь, — писал он неделю спустя, — что германские войска одержат победу и что установится прочный мир. Здесь все сейчас очень заняты… и много говорят о том, как замечательно мы будем жить».

По мере того как вести с полей сражений делались все радужнее, его тон делался более резким. «Думаю, что у французов нет шансов на успех, — писал он 27 августа, — и они поймут, что значит состязаться с германской нацией и с миллионом человек». Подобно многим немцам, он радовался, узнав о победе при Седане, и охотно наращивал свою долю государственных облигаций. «Нет ни малейших сомнений, — писал он 23 ноября, — что правительству [Германии] суждено играть первую скрипку в будущем европейском концерте»; «Сильная объединенная Германия сумеет сделать для мира во всем мире больше, чем любое другое государство». Конечно, ни он, ни его близкие не питали иллюзий по поводу человеческих издержек войны: его жена Луиза, выросшая в Англии, и их дети «день и ночь» трудились в учрежденном ими госпитале для раненых солдат. И все же Майер Карл не сомневался в справедливости прусского дела. Несмотря на ворчанье о дорожных неудобствах, Майер Карл очень гордился тем, что его, вместе с другими парламентерами, пригласили в Версаль, дабы «засвидетельствовать свое почтение германскому императору».

В Париже отождествление себя с «отчизной» проходило по-иному. Сыновья Джеймса, в отличие от собственного отца, были французскими гражданами, и они были педантичны в своем патриотизме. Так, 19 июля Альфонс оставил пост генерального консула Северогерманского союза во Франции. Они подписались не менее чем на 50 млн франков из августовского военного займа. С самого начала Альфонс и Гюстав выражали надежду, что «первые стычки станут благоприятными для французского оружия». Вначале они верили, что события ускорят дипломатическое вмешательство Англии; но по мере того, как война продолжалась, у них все больше становились заметными антипрусские настроения. Приехав в Париж, Фердинанд обнаружил, что его кузены «очень возбуждены и изливают… гнев на пруссаков, Бисмарка и компанию». «Они самые французские французы в своих взглядах и чувствах, — сообщал он в Лондон, — так сказать, святее папы римского». Эдмонд и Джеймс Эдуард, сын Ната, как уже отмечалось выше, служили в мобильной гвардии; Альфонс также отдал долг родине, охраняя парижские крепостные валы накануне прусской осады, как и Натан Джеймс, который, по некоторым сведениям, участвовал в неудачной «вылазке» Трошю к югу от Парижа 30 ноября. 6 августа Мериме услышал о том, что «какой-то Ротшильд» покинул Париж в августе «с заплечным мешком, в котором лежал багет, путешествовал в вагоне третьего класса Северной железной дороги, акции которой на двадцать миллионов держит его дом». Хотя доподлинно известно, что Ансельм вернулся в Вену до Седана, а Артур, брат Джеймса Эдуарда, в конце 1870 г. находился в Брюсселе, у этой истории есть налет злобной сплетни. На самом деле Ротшильды, в отличие от многих богатых парижан, в кризис оставались на месте и рисковали жизнью.

Для французских Ротшильдов трудность заключалась в том, что с самого начала они замечали тревожные признаки поражения. Ансельм случайно оказался в Париже, когда началась война, и он не делал тайны из своих взглядов: «Французы полны энтузиазма, но у пруссаков лучше военная организация, и их армия превосходит французов числом». Альфонс также проявлял пессимизм. «Вино разлито, — объявил он 20 июля, — и, к сожалению, необходимо его выпить. Оно будет довольно горьким». Ранним признаком плохого управления в глазах французских Ротшильдов стала реакция правительства на экономические последствия войны. Разговоры о приостановке конвертируемости франка Банком Франции и неуклюжие попытки не дать золоту покинуть Париж возмущали Альфонса, который предпочитал полагаться на повышение учетной ставки. 4 августа около 2 млн франков серебром, которые Ротшильды посылали в Бельгию в обмен на золото для правительства, были перехвачены полицией, считавшей, что Ротшильды контрабандой вывозят деньги из страны. К 12 августа правительство фактически вынудило Банк Франции приостановить конвертацию, за чем последовал мораторий на векселя: единственная причина, по которой Альфонс не ушел из совета директоров, была, как он выразился, что это значило бы «покинуть пост в момент схватки». Еще тревожнее была просьба «одного высшего военного чина» послать небольшой пакет его ценных бумаг на хранение в Лондонский дом. Как заметил Альфонс, «такая рекомендация с его стороны, как вы можете себе представить, пробудила наши подозрения, и мы намереваемся последовать его примеру…». Они приступили к операции через три дня. 11 августа Джеймс Эдуард переправил в Лондон свою коллекцию редких книг и рисунков. Вскоре и ценные бумаги переправили Ламберту, агенту Ротшильдов в Брюсселе. В день Седанского сражения, по рекомендации Бляйхрёдера, Парижский дом (со значительной прибылью) продал свой пакет акций железной дороги Кельн — Минден.

Однако предотвращение оттока капитала стало меньшей из забот Альфонса. Со сравнительно ранней стадии — задолго до известий о поражениях на фронте — он и его братья боялись, что война поспособствует революции в Париже. Уже 19 июля Гюстав вспоминал 1848 г.; через неделю его брат подробно рассказывал, какие приняты меры для предотвращения «отчаянных попыток» со стороны «левых» устроить «путч» в Париже. На том этапе он еще был уверен в том, что правительство держит ситуацию под контролем; однако к первой неделе августа он понял, что, стараясь предотвратить отток капитала, само правительство позволяет себе «скатиться вниз по революционному склону. Когда-то подозрительными считали аристократов; сегодня во всем подозревают деловых людей». «Опасность исходит скорее изнутри, чем от пруссаков, — мрачно писал он 3 августа. — У нас здесь [в Париже] нет вооруженных сил, и если, по какой-нибудь несчастной случайности, нам придется пережить поражение, кто знает, до каких пределов может дойти ярость низов». Министр финансов, как ему казалось, не в силах противостоять «склонностям определенных членов кабинета, которые считают, что вернулись во времена Французской республики». Если в ближайшем будущем Франция не выиграет войну, предупреждал Альфонс 6 августа, «революционная партия одержит верх». Всего через три дня революция казалась уже не просто возможной, а вполне вероятной в отсутствие военной победы. После созыва Законодательного собрания депутаты призывали не только к отставке Оливье, но и к низложению Наполеона III, который отчаянно пытался собрать новую армию под Шалоном. Насколько понимал Альфонс, падение империи было «свершившимся фактом».

Такое предчувствие революции легко объяснить. Для Ротшильдов (как и для Меттерниха) самым важным уроком новой истории всегда было то, что французская революция может привести к войне в Европе и, наоборот, война с участием Франции может привести к французской революции. Этот страх время от времени влиял на расчеты Ротшильдов после 1815 г., но никогда не оправдывался в полном объеме. В 1830 и 1848 гг. происходили революции без войн. В 1855 и 1859 гг. происходили войны без революций. В 1870 г. история наконец пошла по тому шаблону, какой предвидели Ротшильды. Более того, возможно, именно поэтому Ротшильды вышли из кризиса 1870–1871 гг. относительно невредимыми.

В то же время Альфонс мечтал о маленькой, ограниченной республиканской революции, способной смести бонапартистский режим, к которому его родители всегда относились с таким подозрением и которому он сам открыто противостоял в его последней либеральной фазе. Письмо Альфонса в Лондон от 13 августа доказывает, что он уже завязал отношения с умеренными лидерами республиканцев — «определенными личностями, которых можно призвать в нынешних обстоятельствах, чтобы они оказали влияние на события», — и что они заверили его в своей способности поддержать порядок в стране. По крайней мере один из членов временного правительства народной обороны, Кремье, был старинным товарищем Ротшильдов, и Альфонс поспешил заверить кузенов в добрых намерениях нового режима. «После того как провозгласили республику, — писал он 4 сентября, — вероятно, народный гнев пойдет на убыль и на улицах не будет серьезных беспорядков». Альфонс пылко отрицал любую возможность реставрации бонапартизма или регентства (против чего не возражал бы Бисмарк). Есть доказательства, что они с Гюставом приветствовали бы реставрацию монархии, как Бурбонов, так и Орлеанского дома. Но в тогдашнем кризисе, вызванном поражением в войне, они однозначно приветствовали республику, пусть даже и надеялись в глубине души, что она окажется временной.

Бисмарк в Ферьере

Самым мучительным символом приобщения французских Ротшильдов к общему поражению Франции, несомненно, стала оккупация замка и парка в Ферьере. О такой возможности Альфонс с ужасом думал еще до Седана. 14 сентября, через неделю после того, как началось наступление на Париж, его опасения подтвердились.

Именно в Ферьере были сделаны первые робкие и безуспешные шаги к миру со стороны нового правительства Франции; и именно в Ферьере Бисмарк и Мольтке открыто ссорились из-за стратегии. В этом его главное историческое значение. Однако оккупацию Ферьера можно рассматривать и как другой символ: «ирония судьбы», когда король Пруссии и его канцлер-юнкер расположились в замке, служившем самым экстравагантным выражением богатства Ротшильдов и, опосредованно, евреев. Для Стерна «грубое поведение» немцев стало проявлением их антисемитизма в самом зловещем смысле. Правда, сейчас уже нелегко установить, насколько недопустимо вели себя оккупанты по меркам того времени.

Согласно отчету, написанному позже управляющим имением Бергманом для Леоноры, жены Альфонса, первыми в Ферьер прибыли генералы фон Ойплинг и Гордон и их подчиненные. Отношения с прислугой Ротшильдов не задались с самого начала. 17 сентября генерал Гордон приказал дворецкому подать ужин на 15 персон; однако к ужину явились 32 гостя, и им не хватило еды (хотя они выпили 65 бутылок вина). В виде наказания Гордон приказал запереть одного из слуг на конюшне на всю ночь. На следующее утро Гордон уехал, а 19 сентября прибыл Вильгельм I в сопровождении Бисмарка, начальника Генерального штаба Мольтке, военного министра Роона, многочисленных высших офицеров и около трех тысяч сопровождающих (среди тех, кто тогда прибыл в Ферьер, были великие герцоги Баденский и Мекленбург-Стрелитц). По крайней мере для некоторых из незваных гостей Ферьер стал откровением. Замок в английском стиле с экзотическими интерьерами казался им «великолепным сказочным дворцом»; однако из-за того, что Ферьер принадлежал еврею — «королю евреев», как называл его Роон, — к восхищению примешивалось презрение. Инициалы JR — Джеймс де Ротшильд, — которые повторялись на резных стенах и потолках, они с тяжеловесным юмором расшифровывали как «Judaeorum Rex».

Может быть, помня о попытках Джеймса помешать его планам в 1866 г., сам Бисмарк, как кажется, испытывал особенное злорадство от сложившегося положения. «Вот я сижу под портретом старого Ротшильда и его семьи, — писал он жене 21 сентября, находясь, видимо, в бывших покоях Джеймса. — Переговорщики всех видов окружили меня, как евреи рыночного торговца, и цепляются за фалды моего фрака». Выбор сравнения отнюдь не случаен. Именно Бисмарк угрожал выпороть слугу, который отказался подать ему вино из погребов Ротшильда. И именно Бисмарк отправился стрелять фазанов в парке, ворча, что ружье, которое ему дали, слишком мало, что там мало картечи и оно недалеко стреляет. Возможно, также именно Бисмарк распорядился опубликовать в немецкой прессе жалобу на негостеприимство Ротшильдов. Позже, когда его спросили, готов ли он обсуждать условия мира с республиканцами, Бисмарк ехидно ответил, что признает «не только республику, но, если угодно, и династию Гамбетта… Более того, любую династию, пусть даже Бляйхрёдера или Ротшильда».

Вместе с тем король не разделял враждебности Бисмарка. «Люди вроде нас не могут настолько преуспевать, — якобы заметил Вильгельм, увидев Ферьер. — Только Ротшильд способен этого достичь». Стараясь не обижать семью, он особо распорядился, чтобы в имении ничего не реквизировали и чтобы дичь и винные погреба оставили нетронутыми. Как сообщал Бергман, «пребывание короля прошло хорошо, с ним приехали собственные повара и кухонная прислуга, имению нужно было поставлять все необходимое, дичь, фрукты и цветы; он дал 2000 франков персоналу замка». Кроме того, Вильгельм «позаботился о том, чтобы взять с дворецкого письменное заявление, что после его отъезда в имении ничего не пропало» и оставил для охраны Ферьера 75 человек. Конечно, самоотверженный приказ короля не всегда исполнялся в точности. «Солдаты встали на постой в Ла Таффаретте [части имения], — жаловался Бергман, — ловили рыбу во всех прудах, но этого им было мало, поэтому однажды ночью они открыли шлюз, и на следующее утро много рыбы было выброшено на берег. Когда меня об этом предупредили, я взял нескольких человек и кузнеца и подошел к воротам, но одновременно с нами туда подошли кавалеристы, которые хотели напоить лошадей. Какое разочарование — там нет воды! Солдаты решили, что это я приказал спустить воду, и потащили меня к генералу».

После отъезда короля, 5 октября, несколько домов на территории имения и погреба замка «разграбили», а одеяла и матрасы реквизировали для нужд ближайших полевых госпиталей. 1 января 1871 г. Бергман жаловался: «На фермах больше не осталось скотины, у нас нет угля, [хотя] еще есть немного дров. Дичь в парке убили пруссаки и браконьеры; парк отведен пруссакам, комендант приказал патрулировать его по ночам, фазаны и цветы сохранились, егерей разоружили в тот день, когда пришли пруссаки… У нас в кассе не осталось денег, мы расплачиваемся хлебными карточками, фермы превратили в казармы… Короче говоря, они обращаются с Ферьером с уважением, в настоящее время в замке 25 офицеров, у них свой повар, которому платят в замке, но им очень трудно угодить. Наконец, официальные расходы на содержание имения и деревни доходят примерно до 200–250 тысяч франков… Замок очень грязен…»

Однако не следует преувеличивать значения жалоб старого слуги. Прусские войска пробыли в Ферьере до конца августа 1871 г. Естественно, французским Ротшильдам не терпелось осудить поведение оккупантов. Но 1 сентября, когда Энтони приехал в замок, «чтобы посмотреть, что натворили пруссаки… и проверить, все ли так, как оставил бедный барон», он был приятно удивлен. Согласно его отчету, «нет ни малейших повреждений ни в самом доме… ни в парке… ни с деревьями, в парке столько же фазанов, как и в прошлом — и гораздо больше куропаток, и вся их птица на месте — в саду ничего не испорчено, значит, приказу короля подчинялись… даже отослали назад все кареты, в которых они ездили в Версаль… они выпили все вино из одного погреба… и из второго… Они взяли несколько безделушек, о которых не стоит и говорить, Бисмарк забрал 250 овец. Конечно, ковры… немного испорчены… но когда думаешь, что там побывала вся прусская армия… по-моему, настоящее чудо, что ни одна вещь не пострадала… и все они должны благодарить его величество и прикусить языки… Вот и все о Ферьере — думаю, что, раз их загородные имения — в Булони и Ферьере — не пострадали от войны, раз у них ничего не забрали коммунисты, ни один человек не ранен и не убит… они должны благодарить Бога, что так легко отделались».

Даже если сделать скидку на его очевидную досаду — оказалось, что французские родственники брюзжали напрасно, — письмо Энтони как будто свидетельствует о том, что пруссаки ничего не грабили. Сам Гюстав, приехав в Ферьер позже в том же месяце, признавал, что имение находилось «в таком хорошем виде, какой можно было ожидать».

По здравом размышлении слухи о том, что пруссаки, не стесняясь, мародерствовали и грабили, возможно, являются вымыслом, порожденным теми планами будущего мира, которые Бисмарк очертил в Ферьере. Французы сочли условия мирного договора крайне жесткими; поэтому они склонны были распространять слухи о том, что немецкие войска безжалостно грабят население на местах. Ротшильды сыграли в мирных переговорах настолько важную роль, что они, видимо, неизбежно невольно уравнивали судьбу Франции с судьбой Ферьера и преувеличивали ущерб, нанесенный последнему.

Итак, после поражения при Седане Альфонс и Гюстав довольно быстро смирились с необходимостью умеренного республиканского правления. В то же время они по-прежнему питали дурные предчувствия по поводу угрозы полномасштабной якобинской революции в Париже. Читая их письма в Лондон, написанные в 1870 и 1871 гг., важно помнить, что их первоначальной целью было ускорить английское вмешательство, чтобы окончить войну и добиться приемлемого мира. Поэтому их слова об угрозе революции имели до некоторой степени дипломатическую цель. Как писал Альфонс 8 августа, «если Европа не хочет, чтобы Франция превратилась в рассадник анархии, необходимо, чтобы она была готова решительно и серьезно вмешаться, не тратя времени даром, после первой большой битвы». Через пять дней он настаивал, что эффективные миротворческие усилия Англии станут и условием политической стабильности в новой французской республике. Даже на том раннем этапе Альфонс так недвусмысленно писал о приемлемом мире, что нелегко отличить его собственные взгляды от взглядов умеренного республиканского руководства. Более того, первые письма Альфонса в Лондон, посвященные этой теме, на несколько недель предшествовали падению империи. 13 августа — в тщательно составленном резюме, очевидно призванном донести до Гладстона взгляды республиканцев, — он оговорил условия, которые согласится принять новый республиканский режим, если Франция потерпит поражение: «Любому разделению Франции на части будут противостоять до последнего, и все претензии такого рода, выдвинутые Пруссией, встретят ожесточенное сопротивление. Даже контрибуция станет трудным условием для принятия, однако влиятельные силы выразятся в нужном ключе… если мы разбиты, очевидно, что необходимо до некоторой степени подчиниться законам поражения. Тем не менее необходимо, чтобы [другие] державы были готовы вмешаться очень быстро и переговоры начались немедленно… любое промедление лишь усилит недовольство и подвергнет риску результаты переговоров. Поэтому следует согласиться дать деньги, но далее… не заходить».

Он повторил ту же формулировку 4 сентября, в тот день, когда до Парижа дошла весть о Седанской катастрофе: «Мир будет подписан без колебания, каким бы несчастным и унизительным он ни был, если его можно добиться, пожертвовав деньгами. Но здесь никто не отважится подписать мир, который подразумевает уступку территорий. Вы скажете… что в нынешнем состоянии… Франция не может защищаться, что у нас нет больше армии и нет боеприпасов. Возможно, так оно и есть, но настроения народа так сильны, что страна скорее позволит погубить себя и разбить на куски, чем уступить территорию. Это будет означать уничтожение Франции, а я верю, что иностранные державы достаточно хорошо понимают, как важно не допускать, чтобы равновесие в Европе было совершенно опрокинуто Пруссией, и предотвратят… роковой результат. Пора вмешаться. Любые действия должны быть немедленными и энергичными».

Поэтому знаменитые слова Жюля Фавра из циркуляра 6 сентября о том, что Франция не уступит «ни пяди земли», не стали в Лондоне сюрпризом. Альфонс виделся с Фавром в тот самый день и снова предвосхитил его довод: «Можно согласиться на любую жертву, кроме уступки территории… потому что уступка территории сведет любое правительство на нет… Я совершенно убежден, что у нынешнего правительства только одна мысль: добиться мира. Но в интересах Европы вмешаться, чтобы этот мир не стал эфемерным». Позже Гюстав критиковал тактику Фавра, возложив вину за недостатки на генерала Трошю; однако из переписки Ротшильдов становится ясно, что его брат также приложил руку к выработке программы и считал циркуляр Фавра «достойным и умным». Более того, судя по письмам Альфонса, в сентябре 1870 г. французскую внешнюю политику определял столько же он, сколько и Фавр. Например, его письмо в Нью-Корт от 11 сентября содержит угрозы и обещания, призванные обеспечить посредничество Англии, и трудно поверить, что на это его уполномочило правительство в целом: «В интересах всей Европы… способствовать миру… и не ввергать Францию в состояние анархии, чтобы… так сказать, пришлось вводить оккупацию на постоянной основе… [так как это] неизбежно рано или поздно приведет к самым серьезным осложнениям и может даже лишить Пруссию положительных результатов ее победы. Я не угрожаю, а описываю положение как есть. Никто не отважится подписать мирный договор, по которому предусмотрены территориальные уступки, и Пруссии придется управлять страной, что будет непросто, так как в каждом французском городке, не оккупированном врагом, начнутся революционные выступления… Не сомневайтесь, здесь примут все условия, которые потребуются для достижения мира, кроме территориальных уступок. Военная контрибуция, часть флота, даже французские колонии и тем более Люксембург».

Альфонс, конечно, правильно предчувствовал, что немцы потребуют не только деньги, но и территорию. Уже 15 августа Майер Карл передавал в Лондон, какое настроение царит на франкфуртской бирже: «По-моему, Франция потеряет свои прежние немецкие провинции, большую часть флота, и кроме того, ей придется заплатить очень много денег: так считают здесь в целом». Через несколько дней он добавил в том же духе: «Война ведется между государствами, и великие победы германского оружия требуют всего, что только можно ожидать. Вы и понятия не имеете о том, какой энтузиазм царит здесь… и по всей Германии, и унижение Франции должно стать показательным, чтобы удовлетворить общественное мнение. Все растет, немецкий заем [идет с] 7 %-ной надбавкой и, несомненно, поднимется еще выше, так как за все должны заплатить французы». «Немцы, — мрачно предсказывал он, — очень постараются предъявить такие условия, какие обеспечат мир надолго». 26 августа он уже мог написать подробнее: «Французов надо унизить — это единственный способ предохранить нас от дальнейших войн. Кроме того, я не сомневаюсь, что французы должны отдать Эльзас, Лотарингию, большую часть своего флота и по крайней мере миллион фунтов стерлингов в виде контрибуции. Страсбург и Мец должны стать союзными крепостями, таково общее мнение, и старина Б., разумеется, постарается сделать все возможное».

Майер Карл оправдывал аннексию Эльзаса и Лотарингии не только с националистических, но и со стратегических позиций: «Глупо думать, что немецкая нация откажется от борьбы, не сохранив старинные немецкие провинции, которые были завоеваны…»

Надежды нового французского правительства на то, что Англия вмешается и умерит аппетиты немцев, оказались, по причинам, приведенным выше, нереальными. «Мы получили ваши письма, — уныло писал Альфонс в Нью-Корт 6 сентября, — и с большим сожалением видим, что Англия не расположена вмешиваться». Правда, он не сразу оставил надежду повлиять на британскую политику: он регулярно виделся с британским послом лордом Лайонсом и, очевидно, принимал участие в дипломатических маневрах Тьера, который искал поддержки в Лондоне и Санкт-Петербурге. Нельзя считать совершенно нереальными и надежды на большее сочувствие со стороны Гладстона, который очень не одобрял одностороннюю аннексию французской территории и неофициально считал передачу Пруссии Люксембурга «хитроумной затеей». Однако Гладстона возмутило письмо Ротшильда на эту тему, в котором как будто рассчитывали на его поддержку по данному вопросу и (роковым образом) делали «очень хладнокровные выводы… относительно интересов Бельгии». Более того, в конце сентября Гладстон начал подозревать Ротшильдов в том, что, передавая ему некоторые сообщения, они «искажают слова».

Со всеми возможностями эффективного вмешательства было покончено, когда Россия, воспользовавшись кризисом как удачной возможностью, вновь открыла вопрос о статусе Черного моря[83]. Тогда Альфонс отказался учитывать государственные рентные бумаги и, более того, обменял оставшуюся у него наличность в переводные векселя на Банк Франции и переправил их на сохранение в Лондон. Поскольку к Парижу приближалась прусская армия и о скором перемирии речь не шла, настал миг для сдержанных высказываний в лучших традициях Ротшильдов. «Мне нет нужды напоминать, — писал Альфонс, — что нынешние экстренные обстоятельства для нас весьма неприятны, но правительство сообщило нам в прокламации, что мы готовы умереть под стенами Парижа, а такая перспектива не слишком заманчива». 17 сентября, за день до того, как Фавр взял интервью у Бисмарка в Ферьере, Лайонс заранее предупредил Гюстава о положении немцев. Бисмарк сказал ему, «что деньги ему не нужны, денег у них больше, чем нужно, а на самом деле они хотят получить Мец и Страсбург… Если в этом будет отказано, что вполне возможно, он [Бисмарк] войдет в Париж, перережет наши деловые связи и без промедления предаст город огню и мечу». «Это будет очень мило, — приписал Гюстав в завершение письма в Лондон, которое он считал последним — во всяком случае, на некоторое время. — Прощайте, милые кузены, послы, включая лорда Лайонса, сегодня уезжают, после чего мы будем жить, не зная, что с нами случится, — хорошенькая перспектива!» Таким образом, интервью, взятое Фавром 18 сентября, лишь подтвердило то, чего с полными основаниями ожидали Ротшильды. Хотя Фавр дошел до того, что предложил Бисмарку 5 млрд франков, если Франции оставят Страсбург и Эльзас, «старина Б.» в ответ произнес памятные слова: «О деньгах мы поговорим позже, вначале мы должны определить и защитить границы Германии».

Линии связи оказались перерезаны не целиком. Время от времени за линию фронта удавалось переправлять письма на воздушных шарах и доставлять их в Лондон по телеграфу. Однако во время осады было чрезвычайно трудно посылать письма в Париж. Так, 10 декабря Альфонс получил письмо от кузенов, датированное 21 октября; и лишь 3 февраля 1871 г., когда прибыл курьер из Нью-Корта с большой корзиной, переписка возобновилась. В сущности, парижане целых четыре мучительных месяца были предоставлены сами себе. Даже после перемирия 28 января вплоть до июня сообщение оставалось неустойчивым. Из-за того что переписка Ротшильдов во время осады Парижа прервалась, нам почти ничего не известно о том, что они пережили; но можно предположить, что и им пришлось терпеть холод, голод и страх, как и всем, кто оставался в осажденном городе. Когда в феврале из Лондона прибыла посылка с едой, Альфонс и его родные «радовались как дети всем чудесным вещам, которые вы нам послали». Необходимо подчеркнуть мстительность Бисмарка: он злорадствовал, представляя себе унижение Ротшильдов. 30 января, через два дня после того, как наконец было подписано перемирие, он позволил себе новые антиротшильдовские шутки. Услышав, что кто-то из Ротшильдов собирается покинуть Париж, Бисмарк предложил арестовать его как «вольного стрелка» (партизана). «Тогда прибежит Бляйхрёдер и падет ниц за все семейство Ротшильдов!» — воскликнул кузен Бисмарка. «А мы пошлем обоих в Париж, — усмехнулся Бисмарк, — где они смогут поохотиться с собаками…» Он имел в виду жалкое меню тех, кто был заперт в городе.

«Душа одной комбинации»: репарации

В связи с мирным договором возникает фундаментальный вопрос, которым чаще всего задаются историки, так как примерно то же самое повторилось почти полвека спустя, когда все перевернулось и побежденной стороной оказалась Германия. Были ли условия мира крайне суровыми? Еще один вопрос, который, правда, чаще задают о мире 1919 г., — правильно ли было сопротивляться таким условиям и продолжать сражаться, даже рискуя ввергнуть страну в революцию и гражданскую войну. Парадокс заключается в том, что территориальные требования — уступка Эльзаса и Лотарингии — были не лишены смысла: в конце концов, уступила же Австрия часть своей территории после поражений в 1859–1860 и 1866 гг.! Однако именно территориальные требования французы находили неприемлемыми. Зато гораздо более суровые денежные требования французы с самого начала готовы были принять! Конечно, как потом стало понятно, Гамбетта напрасно улетел из Парижа на воздушном шаре и начал собирать народное ополчение; хотя новые войска все же создали непредвиденные трудности для прусских оккупантов, победить они никак не могли. Зато цена «отложенного» мира была очень высокой, в том числе с точки зрения внутренней стабильности. Условия же Пруссии действия Гамбетта нисколько не смягчили.

И все же любопытно провести сравнение с Веймарской республикой после 1919 г. в четырех отношениях. Такая параллель весьма показательна. Во-первых, тщетная попытка военного сопротивления Франции свела на нет или, по крайней мере, ослабила замысел «всадить нож в спину», который вынашивали парижские крайне левые после Седана. В 1871 г. уже никто не сомневался в том, что Франция разбита «на месте»; без вымысла о трусости республиканцев разрозненным правым фракциям было трудно объединиться. Во-вторых, скатывание Парижа в анархию и последующие репрессии Парижской коммуны летом 1871 г., возможно, оказались благотворными в том смысле, что многие избавились от призраков якобинства, бланкизма, прудонизма и марксизма: умеренные республиканцы объединились на почве общей неприязни к крайне левым, чего так и не произошло в Веймарской республике. В-третьих, продолжавшаяся оккупация больших частей Франции прусскими войсками после 1870 г. давала умеренным республиканцам стимул платить репарации, чего не было в Германии 1920-х гг.; Франция пыталась оккупировать территорию Германии после дефолта, вместо того чтобы оккупировать ее заранее, требуя выплат.

И наконец, что самое главное, решительная и искренняя попытка выплатить репарации после 1870 г. опиралась на чистосердечную поддержку со стороны европейского рынка капитала, возглавляемого домами Ротшильдов. В начале 1870-х гг. французы выплатили значительные суммы за свое поражение — по иронии судьбы, гораздо больше, чем они в свое время отказались платить за адекватную подготовку к войне. В награду финансовые рынки предоставили деньги, необходимые для быстрейшего перевода репарационных выплат по сравнительно низкой цене: проще говоря, тогда осуществили крупнейшую финансовую операцию века, которую вполне можно считать венцом достижений Ротшильдов. Германия же в 1920-е гг. всеми силами стремилась избежать выплаты репараций, что вылилось не только в гиперинфляцию, но и в массивное обесценивание валюты у иностранных кредиторов; рынки отреагировали тем, что больше не доверяли немецкому правительству, и последующее предложение выплачивать репарации небольшими порциями в течение долгого срока встретило решительный отказ. Третья республика продержалась семьдесят лет; Веймарская республика — меньше четырнадцати. Возможно, разгадка такого расхождения заключена в мире 1871 г.

Конечно, не следует забывать и о существенных различиях. Война 1870 г. была короткой и унесла гораздо меньше человеческих жизней и материальных ценностей, чем война 1914–1918 гг. Поэтому Франция начала платить репарации при более низком уровне государственного долга и гораздо менее серьезных финансовых и денежных проблемах. Несмотря на это, выплата контрибуции Германии остается одним из великих финансовых подвигов Нового времени[84]. В период с июня 1871 по сентябрь 1873 г. Франция выплатила Германии 4 млн 993 тысячи франков, около 8 % валового внутреннего продукта (ВВП) в первый год и 13 % — во второй. Эти цифры необходимо рассматривать в контексте тогдашнего государственного долга (который был гораздо выше, чем в 1815 г.). В процентах от ВВП французский государственный долг уже в 1869 г., до войны, составлял 44 % и 59 % в 1871 г., до того, как была выплачена большая доля контрибуции. Поэтому общее внутреннее и внешнее долговое бремя в 1871 г. находилось в границах 80 % от ВВП. Это приблизительно половина размера общего долгового бремени, которое несла Германия в 1921 г. (когда, наконец, с опозданием договорились о репарационных выплатах). С другой стороны, программа выплаты репараций Германией в 1920-е гг. должна была растянуться на десятилетия, чтобы ежегодное бремя обслуживания долга и амортизации в течение 1920-х гг. в среднем составляло менее 3 % ВВП. Для Франции выплата в среднем более чем по 10 % ВВП за два следующих друг за другом года стала поразительным достижением. Еще более поразительно то, что операцию осуществили при минимальном обесценивании обменного курса и минимальной внутренней инфляции. История того, как это было достигнуто, достойна того, чтобы рассказать ее подробно.

Ротшильды задумались о выплате Францией контрибуции уже в августе 1870 г. Как явствует из его писем, Майер Карл считал приемлемой цифру в 100 млн ф. ст., то есть около 2,5 млрд франков. Уже в ноябре Ансельм пытался придумать, как можно заплатить такую большую сумму. Он предложил Лайонелу: учитывая прецедент 1815 г., следует выпустить новые пятипроцентные рентные бумаги. Ансельм предвидел, что Ротшильды сыграют ту же роль, какую тогда играли Бэринги, роль посредников при переводе денег из Парижа в Берлин. По мнению Лайонела, такие планы были преждевременными, хотя они оказались весьма дальновидными. Бисмарк вспоминал, что Фавр во время их сентябрьской встречи упоминал о сумме в 5 млрд франков, хотя такая сумма должна была стать условием сохранения Эльзаса и Лотарингии в составе Франции. Немцы настаивали на передаче территорий, и переговоры снова приостановились, а война продолжилась. Возобновить работу, связанную с выплатой контрибуции, стало возможно лишь в феврале 1871 г.

С самого начала немецкие банкиры считали, что они как представители победившего в войне государства должны контролировать выплаты. Бляйхрёдер радовался, что опередил конкурентов, когда его (вместе с промышленником Хенкелем фон Доннерсмарком) вызвали в Версаль в качестве советника Бисмарка; и после той поездки он изводил французских Ротшильдов предложениями разместить французский заем на берлинском рынке. Разумеется, Майер Карл был против участия Бляйхрёдера; он считал, что любую операцию следует проводить в тандеме с Ганземаном и «Зеехандлунгом». Однако Альфонс, похоже, с самого начала решил по возможности исключить из операции всех немецких банкиров — включая и собственных кузенов во Франкфурте и Вене[85]. Альфонс намеревался создать два связанных между собой и возглавляемых Ротшильдами синдиката в Париже и Лондоне; в первый должны были входить все более старые частные банки (так называемые «высокие банки»), но не акционерные банки; во второй он планировал включить только «Н. М. Ротшильд» и банк Бэрингов. Тем самым он преследовал двойную цель: он собирался наказать немецкие банки как будто из патриотических соображений; но кроме того, он рассчитывал руками «высоких банков» нанести удар по их акционерным конкурентам во Франции и Англии. Поэтому на время пришлось забыть о прежних распрях между частными банками — особенно о конкуренции между Ротшильдами и Бэрингами, которая разгорелась во время финансирования и перевода предыдущей французской контрибуции.

Первый раунд схватки за контроль над операцией касался 200 млн франков, которые в феврале потребовали немецкие оккупанты от города Парижа. Наверное, не нужно напоминать, насколько высокой на том этапе была напряженность между французской и немецкой сторонами. Все упростилось бы, если бы немцы согласились принять французские банкноты: Банку Франции нетрудно было выдать 210 млн франков временным комиссарам города (кстати, одним из них был Леон Сэй). Но, опасаясь, что французская валюта обесценится, немцы настаивали на том, чтобы им платили монетами. Альфонсу это казалось столь неблагоразумным, что он решил: немцы просто ищут предлог, чтобы прекратить переговоры, закончить перемирие и войти в Париж. В конце концов, несмотря на продолжительные трудности в регулярном сообщении с Лондоном, Альфонсу удалось добиться компромисса: 50 миллионов предстояло выплатить сразу же французскими банкнотами; 50 миллионов — золотом или серебром, как можно скорее; а оставшуюся сумму — коммерческими векселями, выписанными на Лондон и Берлин. Операцию гарантировал возглавляемый Ротшильдами синдикат из французских частных банков; ее проводили при помощи Лондонского дома[86]. Почти все векселя, выкупленные и переданные немцам (на 63 миллиона из 100), были по сути краткосрочными (на одну или две недели) векселями, выписанными на Лондон; исключением стали два векселя на 2 млн талеров, которые Альфонс дал ошеломленному Бляйхрёдеру. Тогда проявился первый признак того, что Альфонс намеревался сделать узловой точкой выплаты репараций Лондон, а не Берлин. Более того, 21–22 февраля Альфонс ненадолго посетил Нью-Корт, чтобы обсудить повторение операции в более крупном масштабе. Как он и ожидал, покупка большого количества «Лондона» слегка ослабила франк по отношению к фунту стерлингов, хотя немцы были защищены против такого обесценивания по условиям соглашения (как и банки: парижские власти согласились на фиксированный курс). В то же время Альфонс предвидел, что немцы могут создать проблемы в Лондоне, если захотят одномоментно конвертировать свои векселя, номинированные в фунтах стерлингов, на золото.

Контрибуция, взятая с Парижа, была только разминкой. Предстояло договориться об окончательной сумме, что оказалось совсем не легко. В Версале обсуждались цифры от 3 до 8 млрд франков; «упрямый» Бисмарк вначале лично предложил Тьеру сумму в 6 миллиардов, которую Тьер, — вскочив на ноги, «как будто укушенный бешеной собакой», — объявил «оскорблением». Даже когда сумму снизили до 5 млрд франков, французы продолжали считать ее «заоблачной». Еще более оскорбительной показалась французским участникам переговоров уверенность Бисмарка в том, что Бляйхрёдер и Хенкель «разработали процедуру, благодаря которой вы сами не заметите, как выплатите эту дань, столь обременительную на первый взгляд». Как с горечью заметил Фавр, два немецких финансиста «приложили все силы, чтобы доказать нам, как им хочется провести колоссальную операцию с нашими миллиардами». С целью воспрепятствовать этому Тьер попросил Альфонса вернуться из Лондона и представить точки зрения как Парижского, так и Лондонского домов Ротшильдов. 25 февраля, когда переговоры зашли в тупик, Альфонса вызвали в Версаль. В тот вечер, когда он приехал, германский канцлер оказал ему зловеще ледяной прием.

Возможно, Бисмарк надеялся, что «Ротшильд», будучи сыном франкфуртского еврея, каким-то образом сумеет их рассудить. Его ждало разочарование. Конечно, Альфонс отсоветовал «разгневанным» Тьеру и Фавру «обрывать переговоры и ввергать себя в руки Европы». Но когда немецкие представители предложили ему первоначальную ежегодную выплату в 1,5 млрд франков, половину звонкой монетой, половину векселями, он объявил, что «не имеет полномочий обсуждать эти [технические] вопросы, поскольку французские участники переговоров не согласны даже по первоосновам» мира. Через час безрезультатной беседы появился Бисмарк: «Он был бледен от гнева и спросил, какие предложения мы согласовали. Я ответил, что не могу рассматривать данные вопросы, поскольку два правительства еще не договорились об основных принципах. Мне показалось, что Бисмарк сейчас меня сожрет; он закричал: „Но в таком случае мир невозможен!“»

Альфонс снова стал обсуждать следующий шаг с Тьером и Фавром, но Бисмарк еще не закончил: «Чуть позже он вернулся со следующим предложением. Миллиард подлежит выплате в течение года, остальное — в течение трех лет…» Было уже десять часов вечера, Альфонсу пора было возвращаться в Париж. Последние дискуссии, как он вспоминал в письме, отправленном на следующее утро, прошли «чрезвычайно оживленно, и Бисмарк… сказал, что, если война возобновится, он будет вести ее ужасно, так, как прежде не видывали». Даже Бляйхрёдер признавался, что его потрясли «чудовищная грубость и намеренная резкость» Бисмарка. Говорил ли ранее кто-либо с Ротшильдом в таком тоне? С характерной для Ротшильдов сдержанностью Альфонс назвал свое положение «трудным»: «Под прикрытием политических фраз они на самом деле хотели, чтобы я вмешался, чтобы стать душой финансовой комбинации, которая кажется губительной… Нет никакой необходимости заставлять группу банков вмешиваться напрямую в политический вопрос и тем самым брать на себя весь позор переговоров, за которые они не должны нести моральной ответственности».

В одном смысле неистовство Бисмарка увенчалось успехом. На следующий день, как и предвидел Альфонс, Тьер и Фавр согласились на выплату 5 млрд франков. Точнее: по условиям, согласованным 26 февраля, Франция была должна выплатить Германии 5 млрд франков под 5 %, за вычетом французских железных дорог в Эльзасе и Лотарингии и не включая парижские выплаты и прочие оккупационные расходы, уже наложенные на Францию[87]. Сроки выплат были жесткими: 500 миллионов подлежали выплате в первый месяц после подписания окончательного мирного договора (10 мая); 1 миллиард — к концу 1871 г.; еще 500 миллионов к маю 1872 г.; и еще по миллиарду в марте в течение последующих трех лет. Таковы были условия, которые Альфонс считал «катастрофическими» и «позорными»: 5 миллиардов, воскликнул он, — это «сказочная цифра», которую «едва ли возможно выплатить за три года». Совсем как Кейнс в 1919 г., он пылко и неоднократно оспаривал возможность выплаты требуемой суммы; сначала он даже 2 миллиарда называл «абсурдными», хотя позже приготовился обдумать цифру в 2,5 миллиарда. И, как и Кейнс, он мудро предупреждал, что избыточные репарации не только ввергнут побежденную страну в экономический хаос, но и разрушат европейскую экономику в целом: трудности при проведении такого крупного неоплаченного перевода породят хаос на международных финансовых рынках. Но, в отличие от Кейнса, Альфонсу никого не удалось убедить. Когда французское правительство нехотя приняло условия мира, оно не рассматривало всерьез намерения объявить себя банкротами по репарационным выплатам, как это сделали в Берлине в 1920-е гг. Более того, через несколько дней после того, как он предупредил своих английских кузенов о невозможности заплатить 5 млрд франков, сам Альфонс принялся за работу, готовя почву для перевода первой части долга.

Лучше всего такой переход от отчаяния к действию можно объяснить тем, что Альфонс на самом деле добился в Версале значительных уступок, хотя и ценой того, что навлек на себя гнев Бисмарка. Одной такой уступкой стало сохранение крепости в Бельфоре. Что еще важнее, рассматривалась возможность скидки, если выплата будет произведена ранее оговоренного срока; и если это окажется возможным, постепенный вывод немцев с оккупированных территорий на северо-востоке Франции также будет ускорен[88]. Самое главное, Альфонс добился того, что, хотя немцы определили общую сумму контрибуции и установили сроки выплат, решено было, что — в определенных пределах[89] — французы могут сами организовывать выплату. Как он объяснял Тьеру в Версале, Бляйхрёдер и Хенкель хотели «увязать крупную финансовую операцию с заключением мирного договора». Однако точка зрения Альфонса была следующей: «…двум правительствам следует договориться о размере выплат… и времени, в течение которого они должны производиться, но правительство Франции должно оставить за собой… право осуществлять выплаты, как оно сочтет нужным. Иначе все приведет к путанице частных интересов с общими и со всех точек зрения может иметь самые плачевные последствия».

Альфонс был сыном своего отца; в том случае он применил классический прием Ротшильдов. Скорее всего, именно это убедило Тьера на следующее утро снять свои возражения против цифры в 5 миллиардов. Более того, благодаря такому ходу именно Ротшильды, а не немецкие банки, добились контроля над репарационными выплатами.

Для того чтобы произвести необходимые выплаты и покончить с оккупацией, необходимо было решить по меньшей мере шесть технических вопросов. Во-первых, до каких пределов можно было производить выплаты, чтобы они не оказывали губительного влияния на французский обменный курс — так, как повлияли выплаты репараций Парижем? Второй вопрос, тесно связанный с первым, заключался в том, следует ли Банку Франции, который на время войны приостановил конвертируемость франка на серебро и золото, вернуться к биметаллическому стандарту? После Седана французское правительство очень полагалось на краткосрочные займы со стороны Банка под обеспечение казначейскими облигациями для своих финансовых потребностей[90]. Первоначальные платежи Германии явно следовало финансировать тем же способом; но дальнейшие выплаты денег против казначейских векселей, как неоднократно предупреждал Альфонс, несли в себе риск «скатывания к бумажным деньгам». Точно так же требование конвертировать франки в валюту, приемлемую для Берлина, заключало в себе риск вызвать кризис обменного курса. Из второго вопроса логически вытекал третий: как скоро можно выпустить рентные бумаги[91] на французский и особенно на зарубежные рынки, чтобы собрать деньги, необходимые для выплаты контрибуции (а также для нужд правительства), не вызвав при этом инфляцию? В-четвертых, возможно ли ввести новые налоги и контролировать внутренние государственные расходы так, чтобы обслуживание нового долга не стало непосильным бременем? Отсюда, в свою очередь, вытекал вопрос о форме любых новых налогов. Следует ли Франции запоздало последовать примеру Англии и ввести подоходный налог или ей лучше вернуться к политике обложения налогами сырья? А может быть, фондовой бирже следует самой понести часть бремени расходов от поражения в форме нового гербового сбора на операции с ценными бумагами? И наконец, что делать с крупнейшими и самыми очевидными местами сосредоточения капитала, железными дорогами? Можно ли как-то использовать их активы и доходы, либо обложив их налогом, либо воспользовавшись ими как гарантией в обеспечение выплат Германии?

Вопросы оказались чрезвычайно трудны для правительства, созданного в результате поражения. С точки зрения финансовых советников правительства, то есть Ротшильдов, последствия были сложными и двусмысленными. Возможность контролировать перевод огромной контрибуции сулила большие прибыли, но о любых прибылях можно было забыть, если бы операция сорвалась или если бы ценой успеха стали налоги на их личные активы. Самое же главное, Ротшильды понимали, чем рискуют, если их будут отождествлять с выплатой таких огромных сумм Берлину. Еврейские банкиры и политики, которых связывали с процессом «удовлетворения» в Германии в 1920-е гг., дорого за это заплатили; оглядываясь назад, приходится только поражаться тому, как мало критики современников навлек на себя Альфонс, сыграв такую же роль в 1870-е гг. (правда, позже, в 1880-е гг., все изменилось).

Ничто так ярко не иллюстрирует трудности, с которыми столкнулись Ротшильды, чем крах власти нового правительства в самом Париже в период с марта по май 1871 г., когда велись приготовления к выплате первой части контрибуции. Хотя Альфонс неоднократно заверял кузенов, что большинство французов склоняются к консерватизму, — в пользу такой точки зрения говорила победа монархистов на выборах в Национальную ассамблею 8 февраля, — угроза «красных» в столице стала реальной с того момента, когда вечный «красный» Огюст Бланки и остальные вернулись в столицу из укрытий или тюрем после падения Второй империи. Дважды они вели «толпу» к ратуше Отель-де-Виль после военных переворотов: 31 октября и 19 января 1870 г. В марте казалось, что вот-вот повторится 1848 г.: даже действующие лица остались прежними. Умеренных республиканцев возглавляли Тьер и Греви, а радикальных левых представляли в Ассамблее Луи Блан, Делеклюз и Ледрю-Роллен. 18 марта, когда Тьер собирался разоружить Национальную гвардию — разросшуюся и вместе с тем политизированную за годы войны, — история в свой срок повторилась, хотя не в виде фарса, а снова в виде трагедии. Правительственные войска, поняв, что их значительно превосходят числом, предпочли братание с толпой. Чтобы не рисковать дальнейшими поражениями, Тьер решил стянуть все свои силы в Версаль, оставив Париж в руках Центрального комитета Национальной гвардии.

26 марта было выбрано новое муниципальное правительство, Коммуна — его название напоминало о 1792 г. Вскоре власть в Коммуне захватили бланкисты и якобинцы. В апреле начались схватки, и вскоре началась новая полномасштабная осада. Руководствуясь своим старым историческим сценарием, 1 мая коммунары учредили Комитет общественной безопасности, восстановили прежний революционный календарь и принялись судить друг друга. Однако на сей раз террор обрушился на голову самих революционеров. В «кровавую неделю», окончившуюся 28 мая, погибло около 20 тысяч человек. Около половины из них были коммунарами, которых военачальники приказали поставить к стенке и расстрелять на импровизированных «бойнях».

Для французских Ротшильдов период Коммуны казался самой серьезной угрозой для их собственности, начиная с 1815 и заканчивая 1940 г. 26 марта Альфонс посоветовал Гюставу уехать из Парижа в Версаль. Правда, сам он намеревался остаться на улице Лаффита. Однако 1 апреля, когда он возвращался домой на поезде после визита к брату, машинист предупредил его, что по приказу Коммуны сообщение с Версалем перерезано и поезд, на котором он едет, последним войдет в Париж. Альфонс сошел с поезда и вернулся в Версаль. Как оказалось, он принял разумное решение: если бы он поехал дальше, в центр города, вполне возможно, он стал бы заложником и вскоре очутился бы в пекле одной из самых жестоких уличных схваток XIX в. Конторы и дома Ротшильдов были на волосок от поджога; к облегчению Альфонса, Северный вокзал избежал серьезного ущерба, в отличие от Банка Франции и министерства финансов. Посетив в конце июня Париж, Альфред бодро сообщал: «Пули, которые попали в здание, лишь отбили угол потолка в курительной комнате, и единственное напоминание о революции — щетка, с помощью которой подлецы собирались пропитать нефтью дом, и различные фотографии этих злодеев, которые с удовольствием увековечивали себя в разных позах».

Несмотря на это, Фердинанда потрясло то, как кризис отразился на физическом состоянии кузенов: в августе, когда он увиделся в Париже с Альфонсом и Гюставом, он написал, что они «болезненно зеленые и желтые». Кроме того, его привела в замешательство их скрытность.

С точки зрения выплаты контрибуции скатывание Парижа в гражданскую войну стало препятствием, из-за которого вся финансовая деятельность почти остановилась. Тем не менее имелись и положительные стороны. События в Париже можно было изобразить как угрозу правительствам всех стран и лишним доказательством неразумности карфагенского мира. Более того, как только в регулярной армии была восстановлена воинская дисциплина, у правительства появился шанс «избавиться от этих паразитов, настоящих висельников, которые постоянно угрожают обществу» — «очистить Францию и весь мир от всех этих мошенников». Очевидно, Альфонс разделял резкую неприязнь к парижским «опасным классам», которая лежала в основе «кровавой недели».

Очень хочется добавить, что имелось и еще одно преимущество: поражение Коммуны укрепило позиции Тьера на посту президента. Но в самом ли деле это было так выгодно? Одна из загадок 1870-х гг. — природа отношений между Тьером и Ротшильдами. Вначале Альфонс называл Тьера «нашим другом» и, казалось, радовался, когда Тьер очутился «хозяином положения»; несомненно, Альфонс всецело поддерживал и Тьера, и умеренных республиканцев во время «войны против Парижа» и сразу после нее. Тьер казался Альфонсу единственным человеком, способным примирить республиканский Париж с монархически настроенной провинцией. Но слова «наш друг» в устах Ротшильдов служили эвфемизмом, лишенным какого-либо эмоционального содержания. Более того, у Альфонса имелись сомнения относительно Тьера, которые вскоре выплыли на поверхность. В конце концов, Тьер вовсе не дружил с отцом Альфонса в эпоху Луи-Филиппа; кроме того, возможно, именно по этой причине младшим Ротшильдам было при нем не по себе. «Разговаривать с ним по-настоящему трудно, — жаловался Альфонс после одной встречи, — особенно тем, кого он, как меня, знал еще ребенком». Может быть, Альфонс немного побаивался Тьера? Альфред заметил, что «опасается обращаться к маленькому президенту великой Республики». Чаще всего Альфонс выражал свою досаду, критикуя диктаторские замашки Тьера (особенно по отношению к Банку Франции) или его склонность к политическому двурушничеству. Относительно Тьера он вынес любопытный вердикт: «Человек-хамелеон, который, несмотря на свое высокое положение, всегда ускользает у нас между пальцев». Уже в июне 1871 г. Альфонс предсказывал, что, если Тьеру суждено пасть, его, скорее всего, заменит герцог д’Омаль, проложив путь к реставрации Орлеанского дома[92].

И все же было у Тьера одно качество, которое Ротшильды ценили: в обстановке 1871–1873 гг. он признавал главенство финансов над всеми остальными факторами. «Прежде всего, — говорил Альфонс Тьеру в начале июня, — необходимо прояснить политическую ситуацию, и в настоящее время она должна полностью подчиниться финансовым вопросам». Последующие события подтвердили, что Тьер с этим согласился. Несмотря на старшинство, президент обычно прислушивался к финансовым советам Альфонса. И хотя конкурирующие банки неоднократно пытались оспорить положение Ротшильдов, Тьер никогда не сомневался в их ведущем положении в деле выплаты контрибуции. Этим, в свою очередь, объясняется, почему, как он позднее говорил Гамбетта, в конце 1872 г., когда казалось, что положение Тьера пошатнулось, Альфонс делал все, чтобы сохранить его власть. Согласно одному отчету, Альфонс говорил Гамбетта, что Тьер ему нравится, и тем не менее Тьер несправедливо обвинял его в том, что он — его враг. Целый год он отказывался видеться с ним. Тьер уверял: «Это Ротшильд меня сверг». — «Он и мне так говорил», — перебил его Гамбетта. «Это неправда! — пылко ответил Альфонс де Ротшильд… — У меня, конечно, было определенное влияние на большое число депутатов, и я помог Тьеру продержаться на полгода дольше, чем он продержался бы без меня. Я говорил моим друзьям в Палате: „Не сбрасывайте Тьера; тогда произойдет национальная катастрофа… По крайней мере, подождите, пока закончатся крупные финансовые операции, потому что от них зависит кредит и успех Франции“. Ничего другого я не говорил».

Какие бы взаимные подозрения они ни питали, Альфонса и Тьера объединяли общие интересы, пусть только финансовые.

Могли бы другие банки справиться с выплатой контрибуции так же хорошо, а может быть, даже дешевле? Вопрос спорный. Цена в 50–53 франка для трехпроцентных рентных бумаг в первую половину 1871 г. казалась заниженной. Бляйхрёдер был не единственным европейским банкиром, который увидел возможность для получения больших прибылей от «великой операции», не только в виде комиссионных, но и в виде доходов с капитала, если бы цена ренты оставалась такой же низкой. Учитывая «послужной список» рентных бумаг как вида инвестиции начиная с 1815 г., значительный подъем казался неизбежным. Бляйхрёдер и другие немецкие банкиры в мае роились вокруг Парижа, пытаясь получить свою долю. И они были не одиноки. «Парижский банк» также пытался оттеснить Ротшильдов. Кроме того, в конкурентную борьбу вступил Дж. С. Морган, который пошел на риск в октябре 1870 г., финансируя военную экономику Франции.

Однако никто из конкурентов Ротшильдов не мог соперничать с их международным охватом в качестве банка-эмитента: как выразился Мазерат из «Лионского кредита», «огромные европейские связи Ротшильда и мощь капитала его компании ставят его в совершенно исключительную роль». В этом была суть. Чтобы извлечь из эмиссии максимальный объем твердой валюты, Тьер и французский министр финансов Огюстен Пуйе-Квертье стремились продать как можно больше новых рентных бумаг за пределами Франции, в идеале — в Лондоне. Козырем Альфонса было то, что он не только мог на законных основаниях считаться главой парижского сообщества «высоких банков», но и имел представительство в Нью-Корте. «Несомненно, наше мнение, — писал он в Лондон, — окажет огромное влияние на те решения, над которыми сейчас размышляет министр [финансов], а ваше отношение должно непременно повлиять на наше». «Министр сам обратился не к кому иному, как к нам, — писал он позже, — и… вы можете быть уверены в том, что вся операция будет проведена в Англии». Кроме того, Альфонс рекомендовал, чтобы в Германии рентные бумаги выпускали не Бляйхрёдер и Ганземан, а Франкфуртский дом, «тем более что, по-моему, правительству трудно будет открыть подписку напрямую через немецкие банки, в то время как у дома Ротшильдов космополитическое имя»[93]. Неудивительно, что конкуренты Ротшильдов были недовольны: как выразился Мазерат, Альфонс стал «душой всех финансовых комбинаций, которые из этого возникнут. Невозможно угнаться за всеми его проектами».

Таким образом, правительство хранило верность Ротшильдам, поэтому им оставалось лишь договориться о механике проведения операции. Письма Альфонса, отправленные в июне 1871 г., наверное, позволяют лучше всего понять суть того, как проходили такие переговоры. Предстояло обсудить многочисленные вопросы: время эмиссии (до или после выборов 2 июля?); объем ценных бумаг, которые предстояло выпустить (на 2 млрд франков или больше?); соответственные доли французского, английского и других рынков; проценты и амортизация по облигациям; выпускная цена (обсуждались цифры от 80 до 85); время выплат по подписке (сколько месяцев?); конкретная роль банков (следует ли им взять облигации напрямую или гарантировать часть выпуска?); размер комиссионных, вознаграждения брокерам и прочие расходы; и наконец, обменный курс для выплаты процентов для иностранных подписчиков (увязать ли его с будущим обесцениванием франка?).

После нескольких дней дебатов по поводу цен и условий вырисовались следующие ответы: подписки на пятипроцентные рентные бумаги на 2,6 млрд франков должны быть открыты 26 июня при выпускной цене в 82,5, хотя при распределении по срокам взносов по подписке реальная цена составляла около 79,5. Обменный курс при выплате процентов английским подписчикам устанавливался в 25,30 франка за фунт стерлингов. Два синдиката, возглавляемые Ротшильдами в Лондоне и Париже, официально гарантировали только 1,060 миллиона из всего выпуска, в обмен на что они получали комиссионные в размере 2 % от номинальной стоимости (21,2 млн франков), так что фактически цена их подписки составляла более 77,5 (по подсчетам Альфонса, эта цифра составляла 77,7). Судя по всему, это была своего рода уловка. Технически синдикаты гарантировали не первый миллиард из выпуска (как ожидали берлинские банки), а второй. Поэтому, если бы выпуск расходился плохо, их шансы остаться с большими количествами рентных бумаг были бы выше. С другой стороны, если бы выпуск расходился так хорошо, что многие бумаги выкупила бы широкая публика, банкирам оставалось бы довольствоваться комиссионными. Берлинцы сочли такое условие «откровенно неприемлемым». Однако французское правительство вступило с домами Ротшильдов в тайный устный сговор. Им позволяли оставить у себя часть или все рентные бумаги, которые они гарантировали. Поэтому доля Ротшильдов составляла 410,5 млн франков — больше трети всего объема от гарантированных бумаг, или 16 % от всего выпуска[94]. Подсчитать полученную ими прибыль можно с помощью простой арифметики. Одних комиссионных они получили на 8 млн франков; но при этом не учитываются огромные доходы с капитала. Если бы Лондонский и Парижский дома удержали все рентные бумаги, купленные ими фактически по 77,7, и продали их в следующий рыночный пик в ноябре 1871 г. (97,1), они получили бы прибыль в размере около 80 млн франков (около 3 млн ф. ст.)[95].

Характерно, что Альфонс был разочарован операцией и считал, что они могли бы получить гораздо больше. Добиться полной монополии Ротшильдов оказалось невозможно. Не только французским акционерным банкам удалось получить небольшую долю, но и другие рынки, за исключением Лондона и Парижа, фактически оставались «свободными для всех», поэтому брокеры начали неофициально торговать рентными бумагами в Брюсселе еще до открытия подписки. «Признаю, это настоящая неразбериха, — ворчал Альфонс, который никогда не был высокого мнения о неопытном Пуйе-Квертье, — но уверяю вас, мы не виноваты; чтобы предотвратить случившееся, нам самим пришлось бы стать министрами финансов». Однако через несколько дней, когда стал очевиден полный успех всего займа, жалобы прекратились. Сначала говорили, что подписка вдвое превысила количество выпущенных бумаг; к 20 июля Альфонс оценил эту цифру в 8 раз. Помимо того удалось успешно вытеснить из операции французские акционерные банки, как и позже, когда Париж выпустил собственный заем с помощью Ротшильдов. Как жаловался Мазерат из «Лионского кредита»: «Во всех операциях, которые производились, начиная с войны, дом Ротшильдов и, под его эгидой, группа „высоких банков“, играла почти эксклюзивную роль… Ротшильд и его друзья, при поддержке Банка Франции, выделили 200 млн франков, необходимых для того, чтобы Париж выплатил свою долю военной контрибуции; та же самая группа приберегла для себя заем в 2 миллиарда, и только в виде одолжения кредитным учреждениям в последнюю минуту позволили приобрести незначительную долю из комиссионных в 20 млн франков, которые синдикат Ротшильдов заработал для себя… Теперь объявлен следующий заем для Парижа на тех же условиях…»

Поскольку Альфонс играл видную роль в правлении Банка Франции, а «старинный близкий друг» Ротшильдов Сэй стал префектом департамента Сена, акционерные банки считали себя жертвами политической дискриминации. Поэтому 5 августа они подписали соглашение, ставшее почти антиротшильдовским союзом. Как выразился Мазерат, намеренно бросая тень на полученные Альфонсом полномочия, акционерные банки объединились «в качестве французских учреждений», чтобы предъявить свои права «на то место, которое они по закону должны занимать во французских делах».

Кроме того, была достигнута и другая цель — вытеснение из операции немецких банков. Правда, трудно сказать, что послужило тому причиной, плохое ли сообщение, нерешительность со стороны Берлина или злонамеренные действия в Париже. Важно подчеркнуть, что вытеснили не только Бляйхрёдера, Ганземана и Оппенгейма, но и дома Ротшильдов во Франкфурте и Вене. Ансельм подал заявку на новые рентные бумаги на сумму в 31 млн франков, а «Кредитанштальт» — на 47 млн франков, но к тому времени, как их заявки пришли в Париж, подписка была уже закрыта. Майеру Карлу удалось оставить за собой лишь подписку на 2 млн франков. Не впервые линии сброса, разделявшие европейский рынок капитала, ломали традиционное сотрудничество между домами Ротшильдов, оставив невредимой лишь англо-французскую ось. Из писем становится ясно, что Альфонса такая ситуация совершенно не волновала. «Я не жалею, — с явным удовлетворением писал он, — что сумел продемонстрировать этим господам, что, несмотря на всю нашу добрую волю, когда речь идет об операции, мы можем обойтись без них, как можем обойтись без берлинцев, которые упустили случай получить хорошенькую прибыль». Хотя операция обернулась триумфом для английского и французского домов, первые рентные бумаги правительства Тьера также знаменовали собой дальнейший шаг в сторону дезинтеграции Ротшильдов как объединенной всеевропейской силы.

Конечно, тогда прошел лишь первый этап: оставался вопрос о том, как перевести Германии деньги, полученные благодаря выпуску облигаций. Самым очевидным казался путь, по которому правительство купило бы векселя, выписанные на Лондон, — самые популярные из ликвидных финансовых инструментов — и передало их в Берлин. В самом деле, около трети из первых 1,8 млрд франков были выплачены именно таким способом; к досаде Альфонса, оказалось невозможно установить монополию на французские государственные закупки векселей. Однако теперь препоны начали создавать немцы, настаивая на том, что они предпочитают получать векселя, номинированные в золоте или немецких талерах, а не долгосрочные векселя, номинированные в фунтах стерлингов[96]. Как обычно, Бляйхрёдер стремился раздуть собственную значимость, передавая взгляды своего «друга» на происходящее в Париж. Но они не произвели сильного впечатления на Альфонса. «Возможно, эти господа и великие победители [в войне], — язвительно замечал он, — однако финансисты из них никудышные. Они вкладывают деньги, которые мы им переводим, в трудно реализуемые бумаги и ничего не делают для того, чтобы содействовать выплатам». Трудности с переводом денег ускорили небольшой валютный кризис, который начался в последние месяцы 1871 г., совпав с неурожаем (и, следовательно, необходимостью для Франции импортировать зерно), всплеском спекуляции на бирже и первыми серьезными доводами в пользу налоговой политики. Чтобы защитить свои запасы, Банку Франции пришлось выпустить новые банкноты малого достоинства и настаивать, чтобы правительство сократило большую текущую задолженность. Вследствие этого на бирже надулся пузырь: цена рентных бумаг достигла пика в ноябре, затем, в первую половину 1872 г., упала на пять пунктов (см. ил. 6.1). Вследствие этого дискуссии о следующих выплатах Берлину, которые необходимо было произвести к маю 1872 г., пришлось отложить до Нового года.

Трудности, с которыми столкнулось французское правительство, предоставили конкурентам Ротшильдов новую возможность предложить свои услуги. Первым выступал «Парижский банк»; Альфонс подозревал, что он исполняет роль прикрытия для немецких контрпартнеров, особенно Хенкеля фон Доннерсмарка. Субейрану, директору «Париба»[97], удалось одержать верх над Альфонсом в схватке за облигации летом 1871 г. И по вопросу о 300 млн франков, которые необходимо было выплатить к маю, Альфонс вынужден был уступить: после долгой борьбы он и другие частные банки гарантировали половину этой суммы, оставив вторую половину акционерным банкам. Это было всего лишь начало ожесточенной борьбы за контроль над оставшимися тремя миллиардами, которые предстояло выплатить. Бляйхрёдер снова попытался форсировать события, подружившись с Пуйе-Квертье, когда последний посетил Берлин. Он докучал Альфонсу более или менее безрассудными планами, целью которых было выговорить себе бо́льшую долю в следующей крупной операции. В Париже предстояло учредить новый франко-германский акционерный банк, который занялся бы следующим займом; 3 миллиарда должны были гарантировать французские железнодорожные акции (иными словами, акционерам французской железной дороги предлагалось обменять свои акции на рентные бумаги и передать контроль над французской сетью железных дорог Берлину). Подобно предложению Хенкеля фон Доннерсмарка о лотерейном займе, все эти немецкие планы в конечном счете оказались неуместными: внезапный всплеск патриотизма в самой Франции — желание покончить с оккупацией как можно скорее — способствовал тому, что операцию с рентой 1871 г. следовало повторить. Возникал единственный вопрос: сумеют ли парижские и лондонские Ротшильды повторить их прежнюю уловку и получить контрольный пакет в новом выпуске?

6.1. Еженедельная цена закрытия на французские трехпроцентные рентные бумаги, 1860–1877

Сначала Альфонс скептически относился к возможности заплатить 3 миллиарда раньше срока в связи с политической нестабильностью во Франции и легким ухудшением франко-германских связей, которое произошло весной 1872 г. Однако к концу июня страх, что группа «Париба» может его обойти, заставил его действовать. Он понимал, что во второй раз правительство уже не проявит такой щедрости. Для того чтобы повторить успех андеррайтинга, банки должны были обещать правительству 700 млн франков в твердой валюте. По словам Альфонса, это необходимо, только «чтобы… оправдать более высокие комиссионные». И выпускную цену повысили — публике новые рентные бумаги предлагались по 84,5, хотя фактическая цена для подписчиков составляла 80,5. Скорее всего, неизбежным было и то, что акционерные банки добьются для себя большей доли участия. Однако Альфонсу снова удалось выговорить для себя лучшие условия. Как и в предыдущем году, гарантирован был только миллиард из общего выпуска в 3,5 миллиарда: из этого миллиарда группа Ротшильдов (то есть парижские и лондонские Ротшильды, Бэринги и несколько «высоких банков») взяла 64,3 %, оставив акционерным банкам чуть менее трети; те же пропорции сохранялись и для аванса в 700 млн франков в иностранной валюте. Только два дома Ротшильдов несли ответственность за 282 млн из гарантированного миллиарда и за 197,5 млн из 700 млн аванса — 28 % общей суммы в каждом случае.

Несмотря на то что почти все переводы в 1872 и 1873 гг. выплачивались векселями, номинированными в талерах, немецкие банки по-прежнему играли незначительную роль в операции. Бляйхрёдер даже приехал в Париж лично, чтобы бороться с тем, в чем он видел зловещий заговор Ганземана с целью загнать в угол немецкий рынок. На самом деле в выгодном положении не остался никто: немецкие подписки составляли всего 3 млн франков[98]. Майеру Карлу оставалось лишь ворчать: «Мы… ничего не знаем и… только читаем пустые письма с длинными фразами от наших парижских друзей». Счастливчики, принимавшие участие в операции, снова получили значительные прибыли. Комиссионные доходили до 1,5 % от гарантированного миллиарда (15 млн) и 25 млн от 700 млн франков в иностранной валюте. Иными словами, только два дома Ротшильдов получили 11,2 млн франков. Здесь не учитываются еще большие доходы с капитала, полученные после того, как рентные бумаги взлетели гораздо выше покупной цены; разумно предположить, что сами Ротшильды не только гарантировали выпуск, но и инвестировали в него.

Очевидно, Майер Карл не стал бы жалеть, если бы заем потерпел неудачу; более того, как и предвидел Альфонс, гарантия оказалась еще менее нужной, чем в предыдущем году, хотя огромное превышение подписки — примерно в 8 раз — застало врасплох даже его. «Нелепость» происходящего, по его словам, в краткосрочной перспективе как будто подтверждалась. И снова проблемы перевода понизили обменный курс в конце 1872 г., в результате чего рентные бумаги просели до нового послевоенного минимума. На сей раз трудности возникли после возражения правительства Германии против того, чтобы ему платили векселями, выписанными на Гамбург[99]. Однако июльское превышение подписки отражало вполне реалистичный вывод рынка о среднесрочных перспективах ренты: через 3,5 года, с декабря 1872 г. (81,5) по март 1877 г. (107,88) пятипроцентная рента росла более или менее непрерывно и выросла более чем на 25 процентных пунктов, что в последний раз происходило накануне падения империи.

Все произошедшее прекрасно доказывает отсутствие корреляции между французской финансовой и политической силами в кризис 1870–1871 гг. Возникает вопрос: если Франции удалось так быстро «победить в мирное время», выплатив 5 млрд франков репараций всего за два с небольшим года, почему она оказалась так прискорбно не способна победить в войне? Почему французы выказали больше желания платить за поражение после разгрома, чем платить за шанс на победу до того, как началась война? Здесь напрашивается единственный логический вывод: бонапартистскому режиму следовало бы выпустить на 5 млрд франков рентных бумаг, чтобы финансировать перевооружение, в конце 1860-х гг.; с финансовой точки зрения режим был вполне способен на такой шаг, но не мог так поступить из-за собственных политических недостатков.

Soll und Haben

Итак, военные трофеи доставили победителю. Но как победитель ими распорядился? С самого начала передачи контрибуции Альфонс выражал сомнения в финансовой компетентности получателей этих выплат. «Берлинский рынок в ужасающем состоянии, — уверял он в декабре 1872 г. — Где же те 5 миллиардов, которые мы заплатили этим господам? Говорят, на неправедно полученном богатстве не наживешься». Кризис, который пронесся по финансовым рынкам Центральной Европы летом 1873 г., как будто всецело подтверждал его слова. «Наши 5 миллиардов дорого им обошлись», — с удовлетворением констатировал он в сентябре того же года.

По другую сторону политического водораздела Майер Карл также питал некоторые сомнения относительно жизнеспособности бума эпохи грюндерства, который с новой силой повторился после Седана. В особенности смущало его то, что по всей Германии появлялись многочисленные новые акционерные банки. Разумеется, его доводы против новой тенденции были своекорыстными. «Все эти банки, — мрачно писал он в январе 1871 г., — слишком радуются, когда получают возможность инвестировать деньги, и стремятся доказать, что только они делают займы, а нас отталкивают с пути». С другой стороны, он верно угадал симптомы экономического перегрева, пусть даже и понятия не имел о его причине. «Дикая спекуляция акциями всех новых банков, — сообщал он в октябре 1871 г., — по-прежнему остается главной темой для разговоров, и никто не понимает мании… новых мусорных планов, которые поглощают большую часть денег». «Мания открывать новые банки и „Креди мобилье“ становится невыносимой, — писал он месяц спустя, — и несомненно окончится катастрофой, потому что никто не знает, что все эти учреждения будут делать с деньгами [их?] подписчиков». В мае 1872 г. Майер Карл недвусмысленно предсказывал «денежный кризис, который, вероятнее всего, произойдет из-за многочисленных мусорных акций, которые были выпущены… распространяются и на первый взгляд кажутся совершенно безукоризненными…».

С другой стороны, сам объем операций в новом Германском рейхе более чем компенсировал неприятности от возросшей конкуренции. С января 1871 г., когда был провозглашен новый Германский рейх, Майер Карл был занят займом Вюртембергу, хотя в данном случае его победил «Эрлангер и все его мусорные банки». Он добился большего успеха чуть позже, когда на рынок капитала вышел и Баден. Кроме того, он предоставил небольшой заем Регенсбургу. Зато Мюнхен он упустил. Прежнее влияние Ротшильдов на юге Германии явно ушло в прошлое. Поэтому Майеру Карлу было жизненно важно укрепить свои связи с Ганземаном и «Дисконтогезельшафт», а через него — с расцветающим берлинским рынком. Ганземан, напоминал он своим английским кузенам, злоупотребляя викторианским выделением, «хороший и большой друг дома, гораздо больше, чем Бляйхрёдер… просто самодовольный и тщеславный малый, который гонится за личной выгодой и знаками отличия… они, возможно, полезны для него, но… не имеют никакого значения для наших личных интересов… Ганземан так искренне привязан ко мне, что ни за что не сделает ничего, прямо или косвенно, чтобы повредить нашим интересам, на что вы можете рассчитывать… Если вы не добьетесь с ним дружеского взаимопонимания, вы никогда не сможете вести дела со здешним правительством, так как он пользуется особенной благосклонностью и его влияние… растет. Поэтому могу лишь повторить то, что я уже говорил: если мы хотим вести себя с умом, мы должны поддерживать наилучшие отношения с… Ганземаном, и у меня есть все основания полагать, что он никогда ничего не сделает без меня, но ожидает, что Лондонский и Парижский дома будут с ним в таких же хороших отношениях».

Именно через Ганземана Майер Карл принял участие в выпуске акций ряда прибыльных железных дорог, в том числе линии Кельн— Минден. «Уверен, что вы будете более чем довольны, — сообщал он в Нью-Корт, где, очевидно, также имели долю в той операции, — и подумаете, что старина Чарли не так глуп, как выглядит» — неплохой намек на некоторую финансовую неполноценность, какую начинали испытывать партнеры из Франкфурта. Похоже, что участие Майера Карла в железнодорожных компаниях на юге Германии также было связано с Ганземаном. Судя по всему, в начале 1870-х гг. Майер Карл все больше действовал как спутник «Дисконто-гезельшафт», особенно после каждого нового признака пренебрежения со стороны Лондона или Парижа.

Наверное, не стоит проводить прямую причинно-следственную связь между французскими контрибуциями и крахом, который привел финансы Германии к застою в 1873 г. В конце концов, кризис начался 8–9 мая в Вене, а не в Берлине. Тем не менее не приходится сомневаться, что финансовая и денежная политика Германии в период выплаты контрибуций никак не сдерживала послевоенную «манию». «Я виделся с министром финансов в [верхней] палате, — писал Майер Карл в марте 1872 г., — и он спросил меня, могу ли я как-нибудь воспользоваться деньгами — у него их так много, что он не знает, что с ними делать». Преувеличение было вполне извинительным: и все же, если учесть, что война обошлась Германии в 220 млн талеров, в целом она создала положительное сальдо бюджета в размере 1,3 млрд талеров (5 млрд франков). Германское правительство воспользовалось этими деньгами в ряде случаев, подпитывая бум на фондовой бирже. Полученные 120 млн талеров отложили в «военную казну» в Башне Юлиуса, чтобы они лежали там в ожидании следующей войны — более эффективной стерилизации денежной массы трудно себе представить. Но около 60 миллионов немцы потратили на грандиозные строительные проекты в новой имперской столице, Берлине, а почти весь остаток ушел на покрытие долгов государств, вошедших в Германский рейх, а также долгов Северогерманского союза. Такая политика способствовала росту ликвидности в и без того оживленной экономике.

С этим была связана трудность в виде неуверенности в германских денежных мероприятиях. В самом Германском рейхе в 1871 г. существовало не менее семи денежных систем, в основном привязанных к серебру. Однако банкиры-либералы вроде Людвига Бамбергера, который после 1870 г. одержал верх в дебатах по денежным вопросам, склонялись к принятию совершенно новой единой немецкой валюты, привязанной к золоту, отчасти из-за падения цен на серебро по отношению к золоту. Первые законодательные шаги в сторону такой меры были сделаны уже в октябре 1871 г., но только в июле 1873 г. был принят закон о чеканке монет, и только в марте 1875 г. был создан центральный банк, Рейхсбанк, который должен был распоряжаться новой валютой. К тому времени пузырь давно лопнул. Доступные статистические данные указывают на рост денежных запасов примерно на 50 % в период 1871–1873 гг. и инфляцию цен того же порядка. Крах 1873 г. унес прибыли и довел тысячи компаний до банкротства.

Стал ли крах возмездием за высокомерие в Версале? Так считал Альфонс. Однако финансовый кризис 1873 г. и последующее наступление так называемой «великой депрессии» — падения цен на сырье, которое продолжалось до 1890-х гг., — не означали, что Франция избавилась от слабости планирования. Уже в январе 1874 г., всего через четыре месяца после того, как последние немецкие солдаты покинули французскую территорию, преемник Тьера герцог Деказ обвинял Германию в том, что она замышляет новую войну против Франции. На следующий год глашатаи Бисмарка в немецкой прессе спрашивали: «Будет ли война?» — сея панику на французских рынках.

Тревога оказалась ложной; возможно, Бисмарк и не собирался ничего делать, кроме битья в милитаристский барабан по внутриполитическим причинам. Однако для Ротшильдов самым главным в тот период было решение Дизраэли и Горчакова забыть о разногласиях из-за Центральной Азии в интересах мира в Европе. По крайней мере, так им все представил Дизраэли. «Вчера вечером, — сообщала Шарлотта сыну, — к отцу ненадолго заезжал [Дизи] и говорил о своем огромном успехе на переговорах по поддержанию мира на континенте». Премьер-министр, разумеется, как обычно, преувеличивал. И все же разница между его поведением и поведением Гладстона в 1870–1871 гг. вряд ли ускользнула от внимания Лайонела. События тех лет открыли две вещи: конфликты между великими державами, хотя и представляли опасность для Ротшильдов как для семьи, вовсе не были невыгодными для них как для банкиров; и ключ к международной стабильности лежал не в Париже и не в Берлине, а в Лондоне.

Глава 7

«Кавказская королевская семья»

Я замечаю, как странно похожи на королевскую семью Ротшильды в одном отношении, а именно: все они ссорятся друг с другом, но объединяются против всего мира.

Сэр Чарльз Дильк, март 1879 г.

В романе Томаса Манна «Будденброки» (1901), посвященном жизни четырех поколений семьи торговцев из Любека, признаки упадка намечаются в третьем поколении и становятся роковыми в четвертом. Очень заманчиво по такому же образцу писать историю Ротшильдов после 1878 г. После смерти внуков Майера Амшеля власть перешла к представителям четвертого поколения, которым на первый взгляд не хватало предпринимательской хватки и финансовых способностей, сделавших компанию богатой и процветающей. От бизнеса их отвлекали новые возможности образования. Процесс социальной ассимиляции и слияния с традиционной аристократией перевел их, в физическом и психическом смысле, из Сити за город. «В бизнесе определенно началась новая эпоха, — воодушевленно писал Альфонс кузенам в 1865 г. — Только молодое поколение, которое получило образование в колледжах, способно понять насущные требования времени. Поэтому именно молодому поколению следует доверить управление крупными финансовыми операциями эпохи». Но сами представители молодого поколения казались современникам эпигонами.

Вот конкретный пример, который подтверждает теорию. После смерти Ната (1870), Ансельма (1874), Майера (1874), Энтони (1876) и Лайонела (1879) из представителей третьего поколения остались лишь их младшие кузены, жившие во Франкфурте и Париже. Из сыновей Джеймса Альфонс оставался устрашающей силой во французских финансах до своей смерти в 1905 г.; Альфонсу помогал его младший брат Гюстав. Соломон Джеймс умер в возрасте 21 года, а Эдмонд играл лишь незначительную роль в делах. Что касается сыновей Карла, Адольф отошел от дел в 1863 г., а в конце 1870-х гг. ухудшилось и здоровье Майера Карла. Оставался лишь набожный и лишенный финансовых амбиций Вильгельм Карл, который, после смерти брата в 1886 г., руководил последними годами Франкфуртского дома[100].

Те представители третьего поколения, которые активно участвовали в делах, даже в преклонном возрасте и несмотря на болезни, продолжали исповедовать трудовую этику своих отцов. Нат считался инвалидом за много лет до смерти в феврале 1870 г.: слуга удивлялся, как «в течение 18 лет он боролся с тем, что для других было бы невыносимой болезнью». Однако, всего за несколько часов до смерти, «он говорил с Альфонсом об американских акциях, русском займе, а… за несколько секунд до смерти он попросил слуг принести ему чашку чаю рано утром, так как хотел, чтобы ему почитали газеты». И Энтони тоже всегда оставался в первую очередь банкиром, хотя в глазах общественности его затмевал более политически активный старший брат. Он всегда приветствовал друзей и родственников вопросом: «Какие новости?» — поистине приветствие банкира[101].

На протяжении почти всей жизни Лайонел так сильно страдал от приступов подагры (на современном языке болезнь называли бы артритом), что иногда его приходилось вносить на руках на галерею палаты общин, где он слушал дебаты по еврейской эмансипации. «Более двадцати лет, — писали в „Таймс“, — его возили на коляске из комнаты в комнату в его доме или из кареты в контору носили в кресле, специально сконструированном для такой цели». Однако, как отмечалось там же, «вплоть до последнего рабочего дня, то есть до дня своей смерти, он продолжал быть главной движущей силой предприятия, не имеющего равных по своим размерам», и «управление делами главным образом зависело от его мудрости и усердия».

Конечно, недавно вышедший на пенсию редактор Делан был близким другом семьи, так что, наверное, следует сделать скидку на личные чувства автора некролога; но, несмотря ни на что, его слова о роли Лайонела и его способностях проницательны и вызваны впечатлением о Лондонском доме под его управлением: «Дело, которое главным образом зависит от щекотливых и постоянных колебаний денежного рынка во всех частях света… требует… своего рода интуитивного инстинкта улавливать малейшие колебания биржи… инстинкта, возможно, переданного по наследству, который нельзя, как большинство способностей, получить по желанию. Но это всего лишь… орудие расчета, а те качества, от которых зависит его должное применение, гораздо выше. Все, конечно, зависит от важных сведений, поступающих со всех концов света, и от справедливой их оценки после получения; для этого требуется не просто знать людей в целом… нужны почти космополитические познания особенностей разных стран и народов. Для того чтобы приобрести такое суждение, недостаточно… получить опыт просто на делах коммерческих и биржевых… Политические перспективы тесно связаны с оценкой, которая формируется о любой крупной денежной операции, и это близкое родство требуется увязать с ходом государственных дел по всему миру и с характером государственных деятелей. Барон Лайонел де Ротшильд обладал этими качествами в высшей степени, и они сочетались, делая его не просто успешным руководителем своего большого дома, но весьма значительной фигурой в общественном и политическом мире. Ничто не отвлекало его от внимания к повседневным операциям его компании, и почти до последнего он держал в руках нити всех переплетенных интересов. Он так же тщательно день за днем управлял своим домом, как будто снова закладывал основы его благосостояния»[102].

Дизраэли вовсе не преувеличивал, когда назвал Лайонела «одним из способнейших людей, каких я когда-либо знал». Кроме того, Лайонел был одним из богатейших: после смерти он оставил 2 млн 700 тысяч ф. ст. (все, кроме 15 тысяч ф. ст.) жене и детям, не говоря уже о домах на Пикадилли и в Ганнерсбери и одной из крупнейших частных коллекций произведений искусства той эпохи. Даже те, кто не любил Лайонела, отдавали должное его преданности делу. За день до смерти он пригласил к себе в дом 148 по Пикадилли брокера Эдварда Вагга и сказал ему: «Я просматривал двухнедельный отчет, и вы сделали ошибку в дополнении»[103]. И тридцать с лишним лет спустя о нем в основном ходили анекдоты, связанные якобы с его алчностью: финансист Орас Фаркуар злорадно (и, скорее всего, лживо) рассказывал Герберту Асквиту, как «старый еврей всегда держал на столе в конторе в Нью-Корте шкатулочку, в которую он прятал жемчуга, и в перерывах от дел доставал и перебирал их».

Ансельм, самый старший представитель третьего поколения, унаследовал многие черты своих предшественников — в особенности тот аскетизм, какой Макс Вебер отождествлял с движущей силой накопления капитала (хотя Вебер находил его истоки в кальвинизме). Ансельм любил читать, с энтузиазмом и знанием дела коллекционировал произведения искусства (для которых специально построил галерею на Реннгассе) и охотно посещал театр, а в опере у него была своя ложа. Во всем остальном он жил скромно, занимал всего две комнаты в венском дворце, который достался ему от отца, а замку в Шиллерсдорфе предпочитал небольшой коттедж в имении. Туда он редко приглашал гостей. Как вспоминал Герман Гольдшмидт, Ансельм «вел жизнь иммигранта и скряги. Он не терпел любых внешних проявлений богатства, путешествовал только в двуколке и никогда не имел собственной кареты и упряжки лошадей». Он был таким скромным и бережливым, что даже отказывался позировать для портрета. Почти всю жизнь он и его жена жили раздельно (главным образом, видимо, потому, что она не любила Вену); но, в отличие от своего отца, Ансельм тщательно избегал интрижек в Австрии, ограничиваясь легким флиртом, когда он посещал Лондон или Париж (его пороком было пристрастие к нюхательному табаку). Сыновьям Ансельма тоже казалось, что у отца безграничная энергия. Фердинанд вспоминал: летом 1868 г., охотясь за антиквариатом во Франции и Голландии, его отец «обычно вставал в 6 часов и оставался на ногах до сумерек, таская двух несчастных [секретаря и камердинера] по магазинам и на осмотры достопримечательностей… Жаль, что он не передал свой характер сыновьям». Почти все управление домом он перепоручил Гольдшмидту — прочих служащих Ансельм по возможности игнорировал и говорил по-французски, чтобы подчеркнуть свою удаленность от них, — но оставался хозяином, к тому же требовательным хозяином. В гневе он швырялся пером через всю комнату и плевался. Несмотря на боли в мочевом пузыре, и он до последнего принимал активное участие в делах.

В соответствии со своими старомодными принципами Ансельм попросил, чтобы его похоронили во Франкфурте «с величайшей простотой». «Похороны были такими скромными, как будто хоронили бедного еврея, — сообщалось в „Таймс“. — С вокзала труп везли на простой телеге… Так как час похорон держали в тайне, на церемонии присутствовало сравнительно мало народу». И этот человек оставил в своем завещании свыше 50 млн талеров — что вдвое превышало активы ордена иезуитов, как довольно бестактно заметил Бисмарк. Его похороны стали разительным контрастом с похоронами Джеймса и Лайонела, чье погребение на недавно основанном кладбище Виллесден посетила толпа родственников, агентов и брокеров, членов парламента (включая Уильяма Харкорта и Томсона Хэнки) и представителей многочисленных еврейских организаций[104].

Четвертое поколение

Кого-то вначале может удивить тот факт, что заменить третье поколение оказалось так трудно. В конце концов, четвертое поколение неизбежно было более многочисленным, чем третье, и можно было ожидать, что среди 44 детей, рожденных представителями третьего поколения, найдется достаточно сведущих бизнесменов[105]. Само количество Ротшильдов производило неизгладимое впечатление на современников. В 1859 г. Гонкуры с изумлением заметили, что на ужине по случаю свадьбы Гюстава и Сесили Анспах присутствовало приблизительно 75 Ротшильдов. Дизраэли принадлежат знаменитые слова, «что Ротшильдов не может быть слишком много». Разве это не само собой разумеется?

Отчасти трудность заключалась в изобилии дочерей. Хотя нам это может показаться абсурдным, третье поколение стеснялось того, что у них рождалось мало сыновей: их беспокойство, в общем, вполне понятно, так как соотношение мальчиков и девочек в четвертом поколении было 17:27. Более того, не менее пяти мальчиков умерли во младенчестве[106]. Отчасти из-за того, что ни один из сыновей Карла не произвел на свет наследника мужского пола, Неаполитанский и Франкфуртский дома прекратили свое существование, первый в 1863, второй в 1901 г.

Естественно, выжившие сыновья еще на шаг отдалялись от трудовой морали и расчетов, на которых покоилось семейное состояние. Более того, даже собственная мать придерживалась довольно невысокого мнения о трех молодых людях, которым в будущем предстояло управлять Лондонским домом. Со свойственной ей резкой прямотой Шарлотта уже в 1840 г. писала, что Натти «худой, уродливый ребенок, но это не имеет значения; он мальчик и как таковой очень желанен для своего отца и для всей семьи. Я никогда не могла бы предпочесть его сестрам и нянчила его не так хорошо, как следовало». К тому времени, как ему исполнилось девять лет, Шарлотта решила, что ему «недостает… сердечности и откровенности. Он сдержан, застенчив и не великодушен; более того, только он один из моих детей любит деньги ради их накопления… По характеру он ленив и вял». В следующие шесть лет он исправился — судя по всему, он хорошо учился, — но «остается застенчивым». В заключение Шарлотта прямо писала: «Он не будет умным, но будет весьма осведомленным и в высшей степени культурным человеком»[107].

Идя по стопам своего дяди Майера, Натти в октябре 1859 г. поступил в Кембридж, где изучал социальные науки (включающие моральную философию, политическую экономию, современную историю, общую юриспруденцию и английское законодательство); похоже, трудностей с учебой у него не возникало[108]. Однако ему стоил больших усилий обязательный экзамен на втором году обучения, известный под названием «предварительного», из-за входящих в него элементов математики и богословия[109]. Судя по письмам к родителям, куда больше времени Натти посвящал верховой езде с гончими собаками, любительскому театру и дебатам в студенческом союзе (знакомая история), хотя, в отличие от остальных членов семьи, он почти не выказывал интереса к искусству и архитектуре. Если что-то и привлекало его внимание, то политика: с ранних лет он, очевидно, с радостью обсуждал политические новости со своим прекрасно осведомленным отцом.

Хотя для будущего члена парламента он начинал неплохо, можно заметить, что подобные занятия не годились для успешной карьеры в Сити. В особенности отсутствие у Натти математических талантов как будто опровергает сделанное в «Таймс» предположение, будто способности к финансовым расчетам передаются по наследству. Его родители ожидали большего, как можно понять из его оправданий в пользу охоты и любительского театрального клуба (ЛТК): «Я по опыту обнаружил, что для того, чтобы туда попасть, совершенно необходимо тратить по крайней мере два часа усердных упражнений в день, так что, если я не поеду охотиться [с гончими], я должен сделать что-то еще в том же духе… ЛТК отнимает довольно много времени, но я обнаружил, что успеваю ненамного больше, если ничем, кроме учебы, не занимаюсь, и только гублю здоровье и превращаю здешнюю жизнь в проклятие и чуму… Я приехал сюда неподготовленным; нельзя ждать от меня многого. Если меня нигде не увидят, все будут ожидать большего и в конце концов сочтут меня за большего дурака, чем я есть на самом деле».

Натти удалось сдать предварительный экзамен, но, несмотря на интенсивное «натаскивание» и снисходительность со стороны декана Уильяма Вьюэлла и профессора богословия Джозефа Лайтфута (позже епископа Даремского), представлялось маловероятным, что он закончит учебу с отличием; Натти бросил Кембридж, не сдав последних экзаменов в канун Михайлова дня 1862 г. После того, как его приняли в клуб «Атенеум» (1860), избрали в палату общин как члена парламента от Эйлсбери (1865), после того, как он стал офицером в добровольческой дружине Бакингемшира и унаследовал от дяди титул баронета (1876), Натти, казалось, самой судьбой предначертана не финансовая, а политическая карьера. Так, впервые он вызвал аплодисменты в Сити после показаний, которые давал перед комитетом палаты общин. Шарлотта, очевидно, была удивлена.

Конечно, можно спросить, почему они с Лайонелом так отчаянно стремились к тому, чтобы их сыновья получили хорошее образование: несмотря на веру Альфонса в «образование в колледже», совершенно непонятно, почему диплом Кембриджа должен был считаться в Сити преимуществом. С другой стороны, пропорция банкиров из Сити, которые окончили частные школы, Оксфорд или Кембридж, в XIX в. заметно выросла. Шарлотта поощряла Лео «найти час или два среди дня, чтобы писать упражнения по английскому… [так как] это позволит тебе, даже в практических буднях Нью-Корта, составлять контракты, делать заявления по важным финансовым операциям и составлять письма в центральные газеты, которые нельзя поручать… клеркам». Можно заподозрить, что ее истинной целью было не столько подготовить Лео к «действительной деловой жизни… в Нью-Корте», сколько дать ему то классическое образование, в каком ей самой было отказано и по которому она тосковала, — и тем самым добыть еще один трофей в коллекцию Ротшильдов. Диплом, как и место в палате общин, не имел практической ценности для Ротшильдов-банкиров, но служил призом в их кампании за полное социальное равенство с нееврейской элитой. «Университетский диплом, — поучала Шарлотта младшего сына в 1865 г., — великолепная верительная грамота; если он и не доказывает, что его обладатель чрезвычайно одарен и талантлив, то доказывает, что он подал заявку и приложил силы к тому, чтобы приобрести знания, что у него есть сильная воля, энергия, усердие и упорство, а это ценные качества». Через два года она вернулась к той же теме: «…знаки отличия, полученные в университете, должны стать паспортом, рекомендательным письмом для благоприятного мнения мира… В твоей семье, в деловых кругах, в обществе, в палате общин, дома и за границей и во всех классах сообщества — об обладателе высоких оценок в Кембридже или Оксфорде лучше думают, а хорошее мнение способствует всем полезным занятиям в жизни».

Они с Лайонелом пришли в ярость, узнав, что Лео одолжил деньги другу, потому что их сын, по их мнению, предал свои корни, которые Кембридж был отчасти призван сгладить: «Я всегда думала, что у тебя хватает здравого смысла, и никогда не считала тебя глупцом, способным одолжить пятьсот фунтов глупому бездельнику, у которого в целом свете едва ли найдется несколько шиллингов. Как ни опасно одалживать деньги для всех… это гораздо опаснее для человека, носящего фамилию Ротшильд… Более того, я неправильно выразилась; совершенно невозможно, чтобы любому человеку, любому члену нашей семьи, известный или нет… хотя бы на миг пришла в голову такая нелепость… Одалживать деньги — значит почти наверняка сделать из друга врага… Никто и не подумает возвращать деньги Ротшильду, но будет остерегаться кредитора, возможно, всегда — и мы должны жертвовать громадные суммы, не делая ничего хорошего и не получая удовольствия… Никогда за всю жизнь я никому не одолжила ни шестипенсовика; если дар может быть полезен, что ж, все хорошо; если… проситель слишком горд, чтобы принять пять или десять фунтов, так тому и быть… если он вернет деньги, отдай их на благотворительность. Я придерживалась такого принципа всю мою жизнь — и, слава Богу, не жалею о безрассудстве…

P. S. Почему ты не можешь запереться… и держаться подальше от всех праздных, ленивых, никчемных молодых людей, которые наводнили Кембридж и крадут твое драгоценное время, твои добрые намерения и твои силы[?]».

Но отличная учеба не давалась представителям того поколения. Натти по крайней мере не опозорился в Кембридже; его младшим братьям пришлось куда тяжелее. Возможно, Шарлотта надеялась, что Альфред «посетит Кембридж и там отличится», но всего после года учебы (1861–1862) он заболел и больше в университет не вернулся. Делались попытки познакомить Альфреда с миром филантропии и политики; под надзором Энтони он заседал в Сити, в комитете «помощи пострадавшим» в суровую зиму 1867 г. «Надеюсь и верю, что твой брат придет на заседание, — писала встревоженная мать. — [Альфреду] пойдет на пользу познакомиться с народными собраниями… В свое время он, возможно, примирится с мыслью о том, чтобы стать членом парламента, что в настоящее время, как кажется, его совсем не прельщает». В 1868 г. Альфред стал первым евреем, избранным в совет директоров Английского Банка; однако этим назначением он всецело был обязан своей семье, а не своим способностям. Но он упорно не желал сделать свой пост влиятельным, в отличие от Альфонса в совете директоров Банка Франции[110]. Альфред жил жизнью эстета конца века, одновременно упадочной и немного рискованной. На карикатуре Макса Беербома «Тихий вечер на Сеймур-Плейс. Врачи советуются, можно ли м-ру Альфреду взять вторую конфету пралине перед сном» высмеивается первое качество (см. ил. 7.1). О том же свидетельствует знаменитое остроумное изречение Альфреда, когда еще один директор Английского Банка (размышляя о завещании Ансельма) «предположил, что через пятьдесят лет в „Таймс“ объявят, что ваш брат оставил весь Бакингемшир. „Вы ошибаетесь, — возмутился Альфред, услышав столь неподобающее замечание. — Поверьте мне, я оставлю гораздо больше, я оставлю весь мир“».

Леопольд (Лео), пожалуй, еще больше разочаровал родителей, пусть даже потому, что Лайонел и Шарлотта возлагали на его успехи в учебе последние надежды. Несмотря на то что во время его учебы в Кембридже родители неустанно забрасывали его упреками и наставлениями — а может быть, как раз из-за них, — Лео отложил сдачу предварительного экзамена; ему понизили оценку за ограниченные познания в христианской теологии, и на выпускных экзаменах он едва набрал треть нужных баллов. Его мать боялась, что его «будут считать самым невежественным, самым бездумным и самым пустым из людей», и испытала большое унижение, когда ее друг Мэтью Арнольд сказал, «что он не может поверить, что ты… когда-нибудь станешь ученым человеком, так как ты говорил только о том, как поедешь в Ньюмаркет, о чем он очень жалел, так как ему показалось, что ты создан для чего-то лучшего. Уверяю тебя, я не преувеличиваю — после мистер Арнольд еще трижды вспоминал о скачках». Лайонел, который, как и Шарлотта, надеялся, что Лео станет «первым учеником с лучшими оценками», позже язвительно заметил: «Твои экзаменаторы были правы, сказав, что ты неплохо угадываешь». Трудно не сочувствовать Лео и его братьям. «Дорогой папа не ожидает так называемых новостей, написанных твоей рукой, — так начинается типичное письмо из дома, датированное 1866 г., — но он желает знать, как ты проводишь время, в котором часу расстаешься с любимой подушкой, когда завтракаешь, с описанием стола и ингредиентов утренней трапезы, сколько часов ты посвящаешь серьезным усердным занятиям, разделенным на приготовления и уроки, каких авторов ты читаешь на греческом и латыни, в прозе и поэзии, сколько досуга ты посвящаешь возвышенному чтению, например современной поэзии и истории, много или мало времени более легкой литературе, такой как романы… на французском и английском — и сколько времени ты отводишь физическим упражнениям».

7.1. Макс Беербом. Тихий вечер на Сеймур-Плейс. Врачи советуются, можно ли м-ру Альфреду взять вторую конфету пралине перед сном

Любому университетскому преподавателю известно, что подобное родительское давление зачастую приводит лишь к обратным результатам. Если Лео предпочитал бездельничать в обществе «праздных, ленивых, никчемных молодых людей» вроде Сирила Флауэра[111], отчасти, возможно, такое поведение стало реакцией на непрестанные поучения матери и отца. Чем отчаяннее Шарлотта призывала его «учиться хоть чему-нибудь — рисованию, живописи, музыке, иностранным языкам», — тем больше его тянуло на другое, в основном на скачки[112]. В конце концов, единственным из английских Ротшильдов своего поколения, получившим университетский диплом (по правоведению), стал сын Ната Джеймс Эдуард, который рос и учился во Франции. И его едва ли можно назвать рекламой высшего образования. Страстный библиофил, собравший большую коллекцию редких книг, откуда он придирчиво выкидывал тома с малейшим пятнышком, он в 1881 г. покончил с собой, когда ему было 36 лет. Возможно, он стал первым Ротшильдом, у которого накопительство приобрело нездоровый характер.

Конечно, преданность Лео скачкам имела прецедент. Его дядя Энтони в юности очень увлекался скачками, а его дядя Майер, пожалуй, еще больше любил лошадей. Более того, в 1860-е гг. о Майере говорили, что он «постоянно отсутствует и забавляется, поэтому тихие, мелодичные голоса его партнеров и племянников… стали для него неслышными». В 1871-м, «году барона», его лошади выиграли четыре из пяти «классических» скачек: «Дерби», «Оукс», «Тысячу гиней» и «Сент-Леджер». Восемь лет спустя сам Лео стал владельцем победителя Дерби, когда его малоизвестный конь Сэр Бевис побил Висконти графа Розбери и занял третье место (хотя тогда Лео скрылся под псевдонимом «мистер Эктон», желая остаться инкогнито). В 1896 г. он снова чуть не стал победителем Дерби с Сент-Фраскином (который пришел вторым после Айвы принца Уэльского) и победил во второй раз в 1904 г. с Сент-Аманом. Выходит, что и увлечение скачками тоже больше было данью семейной традиции, чем символом упадка; то, что он сумел заработать целых 46 766 ф. ст. призовых за один сезон, можно даже приписать традиционной ротшильдовской проницательности. Примерно в то же время спорт стал неотъемлемой частью жизни Сити — свидетелем тому крикетный матч между командой Сити и командой Лео в 1880 г., классический пример поздневикторианского корпоративного гостеприимства. Еще одной новинкой была любовь Лео к автомобилям, этим любимым игрушкам очень богатых мужчин на рубеже XIX и XX вв. Нечто новое прослеживалось и в экстравагантном желании заказать Фаберже серебряную статуэтку своего Сент-Фраскина (и 12 бронзовых копий для друзей).

Сыновья Ансельма проявляли схожие тенденции. Старший, Натаниэль (род. 1836), учился в Брюнне, но жестоко поссорился с отцом, который считал его транжирой и несведущим в финансах. Фердинанд (род. 1839) выказывал еще меньше интереса к семейному делу, предпочитая проводить время в Англии, где родились и выросли и его мать, и его жена. Он достаточно откровенно признавался в отсутствии у себя важнейшей для Ротшильдов черты. «Странно, — уныло писал он в 1872 г., — всякий раз, как я продаю ценные бумаги, они тут же растут в цене, а если я покупаю, они обычно падают». Оставался Соломон Альберт (род. 1844), которого в семье обычно называли «Сальбертом». Альберт учился в Бонне и в Брюнне «с неустанными энергией, упорством, прилежанием и успехом», но в 1866 г., когда заболел его отец, проявил «величайшее беспокойство, тревогу и ужасный испуг [при мысли о том, что ему придется] самому отвечать за все» в Венском доме. Когда восемь лет спустя Ансельм все же умер, он оставил почти всю свою недвижимость и коллекцию произведений искусства Натаниэлю и Фердинанду, а Альберту — только свою долю в семейной компании, из-за чего тот считал, что с ним «не слишком хорошо обошлись». И Альберту пришлось, за неимением лучшего, заняться семейным делом.

Конечно, в Париже после смерти Джеймса в 1868 г. к власти пришло третье, а не четвертое, поколение. Однако спад ощущался и там. Отчасти проблема заключалась в том, что Джеймс был человеком деспотичным. Фейдо заметил, что Джеймс «никогда не перекладывал ни малейшей части своей громадной ответственности на детей и служащих». «Какая покорность со стороны его сыновей! — добродушно иронизировал он. — Какое чувство иерархии! Какое уважение! Они бы ни за что не позволили себе, даже по отношению к самой незначительной операции, поставить свою подпись — каббалистическую фамилию, которая связывает дом воедино, — не посоветовавшись с отцом. „Спросите папу“, — говорят вам сорокалетние мужчины, почти такие же опытные, как и их отец, независимо от того, насколько незначительна просьба, с какой вы к ним обращаетесь». Ту же тенденцию подметили и Гонкуры.

Самый старший сын Альфонс — когда его отец умер, ему исполнилось 41 год, — похоже, лучше всех противостоял отцовскому господству, что лишний раз подтверждает: именно первенцы в третьем поколении оказались лучше остальных приспособлены к тому, чтобы унаследовать или впитать менталитет Юденгассе. Альфонс, получивший образование в Бурбонском коллеже, любил искусство (и собирал марки), но никогда не позволял увлечениям отвлечь его от серьезных дел в банке. В марте 1866 г. один знакомый после ужина спросил его, «почему, раз он так богат, он работает как негр, чтобы стать еще богаче». — «Ах! — ответил Альфонс. — Ты не знаешь, какое удовольствие попирать сапогами множество христиан». Подобно Лайонелу и Ансельму, Альфонс находил удовольствие в аскетизме: когда в 1891 г. его заметили садящимся на поезд, идущий из Ниццы в Монте-Карло (где он «совсем немного играл»), примечательнее всего была заурядность его путешествия: «Он ждет поезда, сидя на лавке, как простой смертный, и курит сигару», — хотя кондуктор следил за ним ястребиным взглядом, готовый распахнуть дверцу его купе, как только он даст понять, что собирается садиться. Гюставу тоже свойственны были многие черты старших Ротшильдов. Как сухо заметил Мериме, когда ужинал с ним и его женой в Каннах в 1867 г., «похоже, что он очень религиозен и много думает о деньгах, как и остальные его домашние». Когда позже Мериме услышал, что Гюстав вдруг собрался и уехал в Ниццу, он не сомневался, что тот успел предварительно с выгодой сдать свою виллу в Каннах в субаренду.

Тяжелее пришлось младшим сыновьям Джеймса. В 1862 г. Гонкуры заметили, как властно обращался с Соломоном Джеймсом (род. 1835) его отец. Потеряв миллион франков на бирже, он «получил такое письмо от отца миллионов: „Соломон Ротшильд поедет ночевать в Ферьер, где получит распоряжения, которые его касаются“. На следующий день отец велел ему ехать во Франкфурт. В тамошней конторе он провел два года; решив, что отбыл „срок наказания“, Соломон Джеймс написал отцу, который ответил: „Дела Соломона еще не закончены“. И новый приказ послал его на пару лет в Соединенные Штаты».

Конечно, это карикатура, но основанная на реальных событиях, о чем свидетельствует и письмо Джеймса к его старшим сыновьям, отправленное в августе 1861 г. Предложив каждому из сыновей на 100 тысяч франков пьемонтских облигаций, он недвусмысленно приказывал, чтобы Соломон «не имел никакого отношения к их реализации и совершенно не участвовал в операции. Любой ценой необходимо не давать ему возможности разговаривать с брокерами или снова вступать в контакт с открытым рынком… Я не хочу, чтобы в его голову снова проникали мысли о спекуляции». Ему так и не позволили вступить в компании в качестве associé (компаньона).

Всего три года спустя Соломон умер — его, как слышали Гонкуры, убила «нагрузка от спекуляции на бирже — Ротшильд умер под бременем денег!». Увы, скорее, его сердечную недостаточность вызвала лошадь, а не биржа. Как писала Шарлотта, «бесконтрольная любовь [бедного] Соломона к волнению была результатом перевозбужденного состояния его сердца и кровообращения. В прошлое воскресенье он был на скачках и вернулся домой очень усталый оттого, что вел горячего коня, который едва не вырвался у него из рук. Среди ночи он проснулся в холодном поту, ему стало трудно дышать; он бросился к окну от нехватки воздуха, но приступ прошел… и ему полегчало… до среды, когда… случился роковой приступ. С самого начала доктора предупредили, что надежды нет, ибо у бедного пациента началось кровохарканье, и сердце у него билось очень неровно; он был в сознании до самых последних мгновений перед концом, и, казалось, не сознает своего состояния»[113].

Самый младший сын, Эдмонд (род. 1845), достиг лучших результатов; но уже в 1864 г. его старший брат презрительно назвал его «ребенком, который не должен входить в контору в течение следующих пяти или шести лет». Прилежный молодой человек, Эдмонд сдал экзамены на степень бакалавра «не только удовлетворительно, но блестяще» (к досаде и зависти Шарлотты). В награду ему позволили посетить Египет — там началось его пожизненное увлечение Ближним Востоком.

Частично кажущаяся упадочность нового поколения была связана просто с большим количеством одновременно живших Ротшильдов; для того чтобы вступить в компанию и работать в ней, не требовалось много народу. Вместе с тем у всех Ротшильдов имелось достаточно средств для того, чтобы жить жизнью принцев. Помимо всего прочего, такой стиль жизни предусматривал обилие работы для архитекторов. Приобретение загородных имений и строительство загородных домов, как мы видели, началось на несколько десятилетий раньше 1870-х — 1880-х гг. Поэтому не было ничего качественно нового в том, как Натти и его жена Эмма относились к своему дому в Тринге; более того, Тринг, купленный Лайонелом для своего только что женившегося сына, во многом служил продолжением желаний прежних поколений. Подобно Уоддесдону Фердинанда и Холтону Альфреда — другим английским домам, купленным или построенным в тот период. Многие современники считали Тринг очередным дополнением к территориальной империи в долине Эйлсбери и вокруг нее[114]. Не мог Натти противиться и семейной привычке перестраивать уже существующие здания до неузнаваемости: с помощью архитектора Джорджа Деви ему удалось превратить изящный дом работы Рена в довольно флегматичное, похожее на больницу здание в викторианском стиле. Лео сотворил нечто подобное с Аскоттом, который купил у своего дяди Майера; при помощи той же архитектурной фирмы он переделал дом в псевдотюдоровском стиле. И Натти, и Лео, кроме того, следовали моде строить в своих владениях живописные новые домики для арендаторов и служащих; более того, Натти стремился устроить в Тринге своего рода патерналистское «государство всеобщего благоденствия».

Новым было не качество, а количество, какое Ротшильды вкладывали в недвижимость. Более многочисленные французские Ротшильды в тот период приобрели, модернизировали или построили с нуля не менее восьми новых загородных домов. Среди них стоит отметить S-образное шато (замок) Эдмонда д’Арменвильер, построенный в англо-нормандском рустикальном стиле Лангле и Эмилем Ульманном в 1880-е гг.[115] В Австрии Натаниэль купил два новых загородных имения: одно в Райхенау, где архитекторы Арман-Луи Боке и Эмилио Пио построили полихромный замок «Пенелопа», и еще одно в Энцесфельде в окрестностях Веслау, которое он приобрел у графа Шенбурга. Кроме того, его брат Альберт купил Лангау, имение в Известняковых Альпах в Нижней Австрии. У их сестры Алисы было два дома: Иторп в имении Уоддесдон и вилла в Грассе на юге Франции. Наконец, в конце 1880-х гг. оставшиеся франкфуртские Ротшильды, Вильгельм Карл и Ханна Матильда, купили виллу в Кёнигштайне в горах Таунус, а к отделке также привлекли Боке и Пио. Приобрели они также и не менее семи новых городских особняков[116]. Возможно, следует также упомянуть о реконструкции самого первого дома Ротшильдов «Под зеленым щитом» в 1884 г., в то время, когда сносили остатки Юденгассе: Ротшильды сознательно стремились сохранить дом как памятник своим корням в гетто[117]. Как и в прошлом, члены семьи перенимали друг у друга стили и архитекторов, невзирая на государственные границы. Единственной разницей между третьим и четвертым поколениями, наверное, было предпочтение, какое в 1870-х — 1880-х гг. отдавали французским архитекторам и стилям, по сравнению с англофилией 1850-х гг. Данное предпочтение увековечили работы Детайёра как для Фердинанда, так и для Альберта.

Подобно домам, более многочисленные Ротшильды покупали больше произведений искусства в свои коллекции. На самом деле предыдущее поколение, возможно, делало не меньше приобретений и собирало более обширные коллекции; но после того, как их разделили между наследниками, у каждого появился стимул собирать еще. В тот период именно Ротшильды стали основными покупателями произведений искусства в мире; на главных аукционах 1880-х гг. они взвинчивали цены на определенных художников и определенные жанры буквально до заоблачных высот. Аукционы Бленхейм, Ли Корт и Фонтейн становились свидетелями крупных покупок Ротшильдов, к смятению (среди прочих) сэра Джеймса Робинсона, хранителя королевских картин, — хотя, например, Шарлотта считала, что коллекцию Мальборо следует купить для страны. Такая маниакальная любовь к искусству доходила до абсурда. В 1870 г. Фердинанд заплатил 6800 ф. ст. за щит, покрытый орнаментом из золота и серебра, работы Жоржа де Гиса, который 28 лет назад не стоил и 250 ф. ст. В 1878 г. Эдмонд заплатил от 24 до 30 тысяч ф. ст. за ночной горшок севрского фарфора, изготовленный для мадам Дюбарри, любовницы Людовика XV; самой мадам Дюбарри горшок в свое время обошелся всего в 3200 ф. ст. Два года спустя Майер Карл заплатил семейству Меркель из Нюрнберга 32 тысячи ф. ст. за позолоченный изнутри и покрытый эмалью кубок, изготовленный в 1550 г. нюрнбергским серебряных дел мастером Венцелем Ямницером, из-за чего кубок стал самым дорогим произведением искусства, которое когда-либо продавалось. Однако в 1911 г., когда распродавалась почти вся его коллекция серебряных вещей, всего 14 из 89 предметов потянули более чем на 1500 ф. ст. В 1884 г. на аукционе Фонтейн и Фердинанд, и Гюстав потратили свыше 7 тысяч ф. ст. на два овальных эмалированных блюда, в то время как Фердинанд и Альфонс потратили более четверти миллиона фунтов каждый на три картины из коллекции герцога Мальборо, которые приписывали Рубенсу. Впервые в истории картина стоила дороже 20 тысяч ф. ст. Через 15 лет Эдмонд побил и этот рекорд, потратив 48 тысяч ф. ст. на нелепо пышное бюро герцога де Шуазёля (среди прежних владельцев бюро были Талейран и Меттерних). Даже Натти, который, как считалось, искусством не интересуется, не сумел устоять и внес свой вклад в коллекцию картин английских художников XVIII в., которая досталась ему от отца. В 1886 г. он заплатил около 20 тысяч ф. ст. за картину Рейнолдса «Гаррик между трагедией и комедией» на распродаже коллекции 2-го графа Дадли. И Лео сделал добавления к 36 картинам, которые достались ему от родителей, хотя его вкусы отличались эклектизмом и варьировались от Буше до Стаббса, от Франца Снейдерса до Хогарта (картина из серии «Карьера проститутки: ссора с евреем-покровителем»).

Качественно новым стало увлечение некоторых представителей нового поколения — особенно Альфреда, Натаниэля и Фердинанда — загородными домами, садами и коллекциями произведений искусства. Сам по себе дом в Холтоне, созданный для Альфреда Уильямом Роджерсом в стиле французского XVII в. (построенный в 1882–1888 гг.), был не более живописным, чем Ментмор; более того, его главный зал был меньше. Однако гостей поражала нелепость таких, например, новшеств, как частная цирковая арена, аллея для боулинга, каток, крытый плавательный бассейн и беседка в индийском стиле. Да и коллекция картин и произведений искусства Альфреда не была более внушительной, чем коллекция его отца. Голландские мастера, английские и французские картины XVIII в., севрский фарфор, французская мебель, серебро — все эти предметы соответствовали вкусу старшего поколения. Хотя Альфред купил всего свыше 160 новых картин (по сравнению с 38, которые он унаследовал), они представляли собой вариации на любимые темы его отца (Грез, Ромни, Рейнолдс, Гейнсборо, Кёйп). Единственным отличием стало явное предпочтение, какое Альфред оказывал французскому XVIII в. Новым было и то, что он издал роскошно переплетенный и иллюстрированный двухтомный каталог своей коллекции; то, что он собрал такую огромную коллекцию севрского фарфора (в том числе 60 ваз и отдельных предметов и шесть полных сервизов); и, возможно, также любовь к женским портретам. Не был Альфред и первым Ротшильдом, который выказывал интерес к музыке (он сочинил шесть пьес для фортепьяно, названных «Розовые бутоны», в честь дочерей Майера Карла). Зато до него еще никто из семьи не дирижировал собственным оркестром. Старшие Ротшильды тоже любили похвастать, но трудно представить, чтобы кто-то из них наряжался шпрехшталмейстером (цилиндр, синий сюртук и лиловые перчатки) или умело обращался с самшитовой дирижерской палочкой, усыпанной бриллиантами. Ничего удивительного, что некоторым гостям претили «отвратительность всего, хвастовство! ощущение неумеренного богатства, когда тебе тычут им в нос… отвратительное зрелище». Сэр Алджернон Уэст, секретарь Гладстона, назвал такую демонстрацию «преувеличенным кошмаром вычурности, глупости и неуместного величия»; его преемник Эдуард Гамильтон с ним согласился. «С украшениями, — заметил он, — явный перебор; хочется взглянуть на что-нибудь, не покрытое позолотой или золотом». Дэвид Линдсей высказался еще презрительнее: он вспоминал, что Альфред был «запятнан позором богатства».

Дом Фердинанда в Уоддесдоне, созданный Детайёром в смешанном стиле (ренессанс и французский XVIII в.), оказалось совсем не просто построить на выбранном им песчаном и слабоосушенном участке; но результат произвел фурор. Возможно, Уоддесдон стал лучшим из домов Ротшильдов. Дом стоял (и стоит) среди обширного парка с 50 теплицами, в которых работало по меньшей мере столько же слуг: только содержание парка обходилось Алисе, сестре Фердинанда, после того, как она в 1898 г. унаследовала Уоддесдон, в 7500 ф. ст. в год. Еще 10 тысяч ф. ст. уходило на содержание других частей имения, в том числе животноводческой и молочной ферм. В самом доме хранилась богатая коллекция, в том числе голландские картины кисти Кёйпа, де Хоха и Терборха, а также картины английских художников — Ромни, Рейнолдса и Гейнсборо (который во многом вошел в моду благодаря Фердинанду).

Впрочем, Уоддесдон — «замок на Луаре посреди Бакингемшира» — не всем пришелся по вкусу. Дочь Гладстона Мэри также испытывала «подавленность из-за крайней вычурности и роскоши», когда приезжала в гости. Либеральный политик Ричард Холдейн, который много лет выступал юрисконсультом Ротшильдов, рассказывал анекдоты о гостеприимстве Фердинанда. «Я очень люблю приличную роскошь, — писал Холдейн в 1898 г. — Когда утром я лежу в постели, мне доставляет огромное удовольствие, если в комнату тихо входит лакей и спрашивает, что я буду: чай, кофе, шоколад или какао. Такой привилегии удостаивают меня во многих домах моих выдающихся друзей; но только в Уоддесдоне после того, как я говорю, что предпочитаю чай, лакей осведомляется, какой сорт чая мне подать — цейлонский, сушонг или ассам». Дэвид Линдсей писал, заметив, как «руки у барона Фердинанда всегда чешутся от нервозности»: «[Он] ходит туда-сюда… и ворчит, в то же время ревностно заботясь о том, чтобы его гости были всем довольны. Мне не показалось, что он получает истинное удовольствие от своих бесценных картин… Часы, за которые он заплатил 25 тысяч ф. ст., его секретер, за который было уплачено 30 тысяч ф. ст., его скульптуры, его фарфор и его превосходная коллекция драгоценных камней, эмалей и так далее (он называет все это „мишурой“) — словом, все приобретения не делают его счастливым. Мне показалось, что единственное удовольствие, какое он от них получает, связано с тем, что он может показать их своим друзьям. Даже тогда заметно, с какой горечью он возражает на некоторые невежественные или поверхностные замечания… [Зато] в парке и в саду он счастлив… Только среди своих кустарников и орхидей нервные руки барона Фердинанда успокаиваются»[118].

Такое же впечатление создают часто нервозные письма Фердинанда еще одному близкому другу, графу Розбери. Даже по меркам того времени их дружбу можно назвать напряженной, хотя кажется, что страсть Фердинанда была не вполне взаимной. Он хорошо описал свой характер, когда в 1878 г. сказал Розбери: «Я одинокий, страдающий и время от времени очень несчастный человек, несмотря на позолоченные и мраморные комнаты, в которых я живу»[119]. Еще один друг, Эдуард Гамильтон, после смерти Фердинанда в 1898 г. записал несколько двусмысленное воспоминание, которое заслуживает того, чтобы его процитировали подробно: «В последние годы не было никого, с кем я виделся бы чаще и кто демонстрировал бы по отношению ко мне такую огромную и неизменную доброту. У него в Уоддесдоне всегда находилась для меня комната, а на яхте — каюта… Хотя он, судя по всему, многое купил еще в молодости… его коллекция, по-моему, „очаровывала“ его меньше, чем других коллекционеров. Вкус изменял ему… лишь при выборе подарков для других… [Он] не был так же щедр, как другие члены его семьи, так как очень не любил расставаться с шиллингами… Он казался несчастным и часто бывал неуклюж. Он был обидчив и сам часто обижал других; но au fond [в сущности] был самым добросердечным и верным другом. Никто так не радовался при виде друга… и не оказывал ему самый теплый прием. Прожив столько времени в одиночестве и имея в своем распоряжении все, что он хотел, он был довольно эгоистичным, чему не приходится удивляться. Избалованный ребенок вырастает избалованным взрослым… Наверное, главными его чертами были порывистость и вспыльчивость. Он всегда куда-то спешил. Он не ел, а пожирал еду. Не ходил, а бегал… Он никого и ничего не мог ждать… В нем сосуществовали любопытные противоречия. Он очень боялся за свое здоровье и посылал за врачом при малейшей простуде, но часто отказывался следовать советам врача. Он, как правило, очень заботился о себе и в то же время часто совершал опрометчивые поступки. Он гордился своей расой и своей семьей; любил рассказывать о своих предшественниках, как будто у него были прославленные предки и голубая кровь… Сомневаюсь, чтобы он когда-нибудь был по-настоящему счастлив».

Эта зарисовка дает неплохое представление не только о характере Фердинанда, но и о часто неоднозначных отношениях членов семьи с представителями политической элиты.

Подобно Альфреду и Фердинанду, Натаниэль посвящал почти все силы домам, произведениям искусства и собственным нежным чувствам. Дворец в стиле Возрождения, который он построил на Терезианумгассе, стал одним из самых больших особняков, принадлежавших Ротшильдам. По воспоминаниям одного современника, на раннем этапе строительства у него закончились деньги, и он вынужден был занять миллион гульденов у своего отца (позже это не помешало ему тратить десятки тысяч гульденов на импортные розы из Неаполя). Внутри дом был почти целиком французским по стилю (особенной пышностью отличалась одна из парадных комнат работы скульптора Франсуа-Антуана Цеггера). Коллекция произведений искусства представляла собой уже знакомую смесь: картины Греза, Рейнолдса, Рембрандта и Ван Дейка и бесчисленные предметы мебели, отождествляемые с Марией-Антуанеттой: короче говоря, «вкус Ротшильдов» во всей красе. Подобно Альфреду, Натаниэль обзавелся собственным оркестром; подобно Фердинанду, он уделял огромное внимание своим садам, особенно парку и теплицам в Хоэ-Варте, созданным для него в 1884 г. Боке и Пио, а также Жаном Жиреттом[120]. Предсказуемо, что Натаниэль был человеком чрезвычайно чувствительным. Ипохондрик, он был особенно подвержен бессоннице. Более того, по словам Германа Гольдшмидта, именно поиски места, благоприятного для сна, привели его к покупке имений в Райхенау и Энцесфельде, хотя в последнем он провел всего одну ночь и уехал с первым поездом, когда услышал о том, что в той местности часто случаются эпидемии. Совершая круизы на своей яхте английской работы стоимостью в 4 млн гульденов, он отказывался отходить слишком далеко от берега из страха утонуть.

Не следует, однако, недооценивать общего вклада Ротшильдов в изящные искусства в тот период. Будучи попечителем Национальной галереи и «Коллекции Уолласа», Альфред применил свои специальные познания на пользу обществу. Фердинанд завещал некоторые из самых необычных предметов, которые он унаследовал из отцовской Schatzkammer [сокровищницы], Британскому музею, вместе с некоторыми предметами, которые собрал он сам[121]. И Альфонс внес значительный вклад в музеи Третьей республики. Избранный в 1885 г. членом Академии изящных искусств, он не только составил внушительную частную коллекцию главным образом голландских мастеров, но и пожертвовал около 2 тысяч работ — в том числе произведений современных ему художников, таких как Роден, — 150 различным музеям. Важно помнить, что для Альфреда, Фердинанда и Натаниэля эстетика одержала верх над аскетизмом. На такое превращение намекает Оскар Уайльд в рассказе «Натурщик-миллионер», в котором описывается, как обедневший молодой человек дает соверен жалкому старому нищему, чей портрет рисует его друг-художник. «Нищий» оказывается переодетым «бароном Хаусбергом», «одним из самых богатых в Европе людей. Он смело мог бы завтра скупить весь Лондон… У него имеется по банкирской конторе в каждой столице мира, он ест на золоте». Кроме того, он покровительствует художнику и заказал ему «портрет нищего» (как и следовало ожидать, барон в ответ на щедрость молодого человека дарит ему чек на десять тысяч фунтов, чтобы тот смог жениться на своей возлюбленной). Здесь классический анекдот про Ротшильда переведен на язык fin de siècle [конца века]: «натурщик-миллионер» превратился в благожелательного покровителя художников, далеко ушедшего от своих корней. Правда, довольно трудно представить себе Альфреда, который наряжается нищим, пусть даже и ради розыгрыша.

Партнеры

И все же интересно понять, повлияли ли симптомы «упадка» на деятельность Ротшильдов как банкиров. Судя по отдельным примерам, повлияли. Когда амбициозный молодой банкир из Гамбурга Макс Варбург в 1890-е гг. приехал в Нью-Корт, где проходил стажировку, Альфред решительно заявил ему: «Джентльмена невозможно найти в конторе до одиннадцати, и он никогда не задерживается там позже четырех»[122]. По словам одного служащего, поступившего в банк Ротшильдов после Первой мировой войны, Лео обыкновенно приходил на работу в 11 утра, обедал в 13.30 и возвращался домой в 17.00; Альфред обычно приезжал в 14.00, обедал в 15.30–16.00, а остаток дня в основном спал на диване в комнате партнеров. Хотя Натти трудился гораздо усерднее, и он производил впечатление, будто работает лишь по принуждению. Когда его спрашивали, есть ли у него формула финансового успеха, Натти обыкновенно отвечал: «Да, быстро продавать». В подобном подходе иногда усматривали стремление избежать ненужного риска. Натти жаловался Розбери на то, что приходится оставаться в конторе, подобно «одинокому отшельнику», после окончания Лондонского сезона. Конкуренты стремились уничтожить Нью-Корт, как никогда раньше. Эдвард Бэринг как-то заметил: Ротшильды стали «такими безрассудными и ленивыми, что трудно добиться, чтобы операции под их руководством велись как положено. Они отказываются заниматься чем-то новым, да и умом и способностями не блещут». Эрнест Кассель, один из тех активных новичков, которые пришли в Сити в 1890-е гг., отзывался о них еще пренебрежительнее: в 1901 г. он заявил, что братья «совершенно бесполезны и не отличаются умом».

Конечно, у лондонских Ротшильдов имелся бесценный помощник в лице еще одного молодого выходца из Гамбурга, «всегда прилежного» Карла Мейера, который в 1880-е гг. стал одним из доверенных клерков. Судя по письмам Мейера к жене, за пределами комнаты партнеров дела в Нью-Корте по-прежнему развивались бурно. «С утра работаю как негр, — сообщал он ей в типичном письме середины 1880-х гг. — Его светлость [Натти] попросил меня пообедать с ним в отдельной столовой — так что можешь себе представить, как я работал… И снова я был чрезвычайно занят весь день и продолжу в том же духе, если хочу уехать в пятницу вечером. Но дело должно быть сделано… Почти ничего не могу тебе рассказать, кроме старой истории о том, что я едва могу держать перо, настолько занят я был весь день… Я в самом деле ужасно переутомился».

Мейер регулярно присутствовал на обедах партнеров не ради светской беседы, но потому, что за обедом, куда приглашались другие банкиры, брокеры и государственные служащие, происходил сбор важных сведений. Однако в 1890 г., когда он попросил, чтобы его повысили и назначили прокуристом (должность подразумевала жалованье в 6 тысяч ф. ст. в год, право подписи и отдельный кабинет), ему отказали. В 1897 г. Мейер подал в отставку. В Сити сплетничали: братьям казалось, что он «слишком вырос из своих ботинок». Он перешел на работу к Эрнесту Касселю.

Такое высокомерное отношение к служащим было широко распространено. В 1905 г. Карл Мейер услышал, что Альфред «стал еще невыносимее, чем раньше, и обращается с людьми, которые прослужили ему по 30 лет, как с мальчишками-посыльными». Биржевые брокеры тоже досадовали на дурное обращение. Как вспоминал Альфред Вагг из фирмы «Хелберт Вагг», «беседа с лордом Ротшильдом всегда проходила на удивление стремительно… Он входил, клал часы на стол и предупреждал, что будет слушать меня пять минут, или три, или даже меньше». В одном случае Натти спросил у брокера Фреда Криппса цену на акции Рио-Тинто. Услышав ответ, он сказал: «Вы ошиблись на четверть пункта». На это Криппс не без оснований возразил: «Зачем же вы меня спрашивали, если сами все знаете?» «В комнате, — вспоминал он, — воцарилось ужасное молчание. Я совершенно упал духом и, воспользовавшись подавленным молчанием, поспешно удалился». Такой же опыт был у Альфреда Вагга в 1912 г., когда он пришел сообщить Натти, что его компания должна покинуть фондовую биржу: «Придя в Нью-Корт, я попросил у лорда Ротшильда аудиенции наедине, и он вышел ко мне в маленькую комнату в тыльной части здания. Я дал ему письмо [в котором объяснялось удаление компании], условия которого не могли быть лучше. Он сел и внимательно прочел письмо. Затем он встал со словами: „Что ж, вы лучше знаете ваши дела“ — и вышел из комнаты. Ни слова добрых пожелания или сожаления, что придется прекратить столетнее тесное сотрудничество двух компаний».

Как мы увидим, Фред Криппс не слишком ошибся, когда назвал «аудиенцию» у Натти «квазикоролевской»: «Приходилось ждать в прихожей, прежде чем вас проводили к нему, а затем все шли гуськом, как в Букингемском дворце». Такие обычаи казались приглашенным устаревшими и непропорциональными сравнительному финансовому значению компании.

Сходные обвинения в самодовольстве в тот же период выдвигались против Французского дома. В 1875 г. Анри Жермен из банка «Лионский кредит» заметил, что Альфонс придает деловым вопросам «такое значение, какое не способствует успеху. Он никогда не выходит сам, а всегда ждет, когда к нему придут и найдут его». Палмаде считал, что к тому времени Ротшильды уже были «на спаде», уступив главенство во французской экономической жизни промышленникам вроде Шнейдера. В одном исследовании, опубликованном в 1914 г., высказывалась мысль: хотя фамилия Ротшильд продолжала фигурировать в крупных займах, выпущенных на французском рынке, на самом деле большинство новых облигаций размещали депозитные банки. Дом Ротшильдов сохранял свое «нравственное» влияние — особенно в тех делах, где большую роль играли дипломатические факторы, — но подлинная финансовая мощь Парижского дома, как считалось, приходит в упадок.

Доказательства в поддержку такой точки зрения можно найти в личной переписке партнеров: там часто повторяются жалобы на происки конкурентов, например. «Другие становятся миллионерами, — ворчал Майер Карл в 1869 г., — а публика… смеется над нашей постоянной глупостью».

«Дело в том, — мрачно продолжал он на следующий год, — что все эти ассоциации [то есть акционерные банки] настолько сильны и находят столь всеобщую поддержку, что они не хотят нашего участия [и] будут только рады, если мы предоставим все им, как и публику больше не волнуют имена, и она просто хочет прибыли… Бесполезно… думать, будто наше положение то же, что было 30 лет назад. Если мы не хотим остаться в полной изоляции, мы должны двигаться вместе со всеми, и я не сомневаюсь, что вы придерживаетесь такого же мнения, так как все эти банки пытаются противостоять нам, где только можно, и готовы на любые жертвы, лишь бы показать, что они так же сильны и влиятельны, как… и мы… Вы и понятия не имеете, как велика конкуренция и каким трудным становится наше положение рядом со всеми этими новыми банками, которые просто хотят показать, что они способны нас вытеснить».

Такое положение не было просто временной чертой эпохи грюндерства. В 1906 г. Натти яростно нападал — больше чем с намеком на зависть — на своего бывшего ученика «Варбурга из Гамбурга… похожего на лягушку из басни… Он раздулся от тщеславия и верит, будто способен управлять европейскими рынками… и старается принять участие… во всех крупных синдикатах». Время от времени в письмах по-прежнему проскальзывает самодовольство. «Я разделяю твое мнение, мой дорогой Альфред, — писал Альфонс в 1891 г., — и тоже не боюсь ни конкуренции, ни угроз министров финансов. Мы должны заниматься только операциями, которые нам подходят, на условиях, удобных нам». «Мы рады и дальше двигаться будничной рысцой, — писал Натти в 1906 г. (в письме, где он критиковал методы „Лионского кредита“), — и вполне довольны… Несомненно, Жермен был весьма способным администратором и необычайно хорошим организатором; но мы настолько старомодны, что считаем систему, с помощью которой он проводил свои операции, по сути порочной».

Однако — как будет показано ниже — нельзя однозначно сказать, что после 1878 г. дела у Ротшильдов действительно шли так плохо в смысле прибыли и капитала (конечно, цифры были недоступны современникам, не имевшим отношения к компании). Более того, продолжительная деятельность ключевых фигур — особенно Натти, Альфонса и Альберта — до некоторой степени компенсировала слабость таких партнеров, как Альфред, Фердинанд и Натаниэль. У партнеров, естественно, случались размолвки и даже ссоры; но в них не было ничего нового. Если проблема и существовала, то она заключалась в том, что в мире уже не было идеального соответствия для деятельности многонационального частного банка с штаб-квартирами в Лондоне, Париже, Франкфурте и Вене. В системе Ротшильдов и раньше возникали конфликты интересов между отдельными домами; но начиная с 1860-х гг. подобные конфликты все чаще обострялись и в конечном счете в начале 1900-х гг. привели к дезинтеграции системы партнерства. Хотя определенную роль в этом процессе играли личные факторы, все же в первую очередь к такому результату привела цепь экономических и политических событий, которые находились вне власти Ротшильдов: сегментация европейского рынка капитала, политические последствия войн 1859–1871 гг. и переориентация британских и французских зарубежных инвестиций на внеевропейские рынки.

Ротшильды по-прежнему поддерживали и формулировали теоретические положения своей системы. «Когда все четыре дома Ротшильдов действуют под собственными именами, — заявил Майер Карл в 1862 г., — они поистине не нуждаются в помощниках». Лучшим ответом на рост конкуренции, писал Альфонс год спустя, станет «новое укрепление связей, которые объединяют наши дома и связывают все наши силы общей нитью». «Мы должны держаться вместе, — объявил Джеймс в 1865 г., — но для этого каждый должен идти рука об руку с другим, чтобы быть уверенным, что нет различий между разными частями компании и что один дом поощряет другой и точно информирует его о своих операциях, и ни один, ни другой [дома] не стараются ничего выгадать для себя». Его завещание, наверное, стало последним проявлением прежней философии партнерства, которому такая философия досталась напрямую от Майера Амшеля. Однако и после его смерти сыновья и племянники продолжали утверждать, что прежняя система действует. В 1895 г. они снова повторяли любимую мантру. «Каждый дом делает то, что считает наилучшим, — писал Майер Карл, — но, с другой стороны, им известно, что все дома связаны между собой, и по этой причине ни один дом не приступит к операции, которая, насколько ему известно, идет вразрез с интересами одного из других домов».

Практика, однако, не всегда подтверждала их конфедеративные принципы. Судя по всему, первым очевидным признаком раскола стало одностороннее решение Адольфа в 1863 г. выйти из компании и закрыть Неаполитанский дом на том основании, что неаполитанский рынок «утратил свое значение». Это беспрецедентное событие потрясло Джеймса; на решение вопроса ушло несколько месяцев переговоров. Признаком нового подозрительного настроя послужило и то, что до окончательного урегулирования всех спорных вопросов Адольф потребовал три месяца на изучение гроссбухов других домов; он даже угрожал открыть новый, независимый банк, если ему не позволят поступить, как он хочет. Он добился своего. 22 сентября 1863 г. Адольф вышел из компании, забрав свою долю в размере 1 млн 593 тысяч 777 ф. ст., более или менее эквивалентную капиталу Неаполитанского дома (1 млн 328 тысяч 025 ф. ст.), который прекращал свою деятельность. Однако его попыткам продолжать дела в Италии в полунезависимой роли, очевидно, воспротивился Джеймс. Он поносил племянника, называя «никудышным» и «большим болваном»; как Джеймс признавался сыновьям, ему хотелось «послать его к дьяволу… но он не заслужил чести, чтобы писать ему». В особенную ярость Джеймс пришел, узнав, что Адольф намерен составить Парижскому дому конкуренцию на туринском рынке. Адольфа, отказавшегося от своего права по рождению, в семейном кругу предали анафеме, хотя внешне Джеймс старался умиротворить племянника, чтобы тот не перешел в лагерь «Креди мобилье». В конце концов Адольф отказался от окончательного разрыва. Он полностью отошел от дел, продал фамильную резиденцию в Неаполе и остаток жизни наслаждался своей коллекцией произведений искусства в Преньи.

Вторым признаком неприятностей стала растущая автономия Венского дома при Ансельме. Конечно, все началось еще до договора 1863 г. Когда Адольф объявил, что выходит из компании, Ансельм, судя по всему, решил покончить с технически подчиненной ролью Венского дома по отношению к Франкфурту, хотя семейный адвокат Райнганум посоветовал ему этого не делать (по существу, проблема заключалась в том, что у Ансельма имелась личная доля в 25 % в совокупном капитале компании, хотя сам Венский дом по-прежнему был гораздо меньше остальных). Такая диспропорция привела к значительному ухудшению отношений Ансельма с остальными членами семьи. В 1867 г. Джеймс «считал ассоциацию иллюзорной, учитывая новые взгляды, с какими наш дорогой дядюшка [Ансельм] к ней относится». Ансельм счел необходимым защищаться, обвинив Парижский дом в том, что он обращается с ним как с простым «агентом или корреспондентом». Дабы подкрепить свою точку зрения, он выплатил все непогашенные задолженности Венского дома Франкфуртскому на два года раньше срока, что усилило трения между ним и Майером Карлом. За этим в 1870 г. последовал такой же бухгалтерский «развод» между Лондоном и Веной.

Отношения между Парижским и другими домами также немного ухудшились, и не только из-за политических волнений 1870–1871 гг.

В феврале 1868 г. Нат почувствовал себя обязанным предупредить братьев в Лондоне, что «в тот день, когда вы придете к такому взаимопониманию [с другими сторонами] по вопросам, подлежащим урегулированию… публика сочтет… что наше долгое сотрудничество прервалось». Симптомом растущего отчуждения стала растущая скрытность парижских партнеров. Представители других ветвей семьи по-прежнему приезжали в Париж так же регулярно, как и раньше, — например, Энтони и Альфред посетили Париж в 1867 г., — но в конторе их не подпускали к важным делам; они просто следовали за Джеймсом с одной деловой встречи на другую или подписывали обычные письма. Подобный прием в 1871 г. произвел особенно отталкивающее впечатление на Фердинанда. «Поверьте, дорогой дядюшка, — писал он Лайонелу, — когда человек провел немного времени в Англии и привык к сердечным, дружеским и приятным отношениям „лондонской“ семьи, контраст, с каким сталкиваешься у парижских родственников, кажется особенно резким… Гюстав, похоже, смертельно боялся, что я раскрою какие-то его бюрократические секреты, и всякий раз, как я обращался к нему с вопросом… он отвечал очень уклончиво и не по существу».

Недоверие было взаимным: способы ведения дел Парижским домом также часто подвергались нападкам. «В Париже, — брюзжал Майер Карл в типичном письме в Нью-Корт, — намерены все прибрать к рукам, и особенно то, чего… они не понимают, а в результате им придется столкнуться с плохим управлением, и плоды наших усилий пожнут другие». Судя по всему, такие жалобы отчасти были вызваны завистью: Парижский дом рос гораздо быстрее других домов Ротшильдов. Когда Альфонс подвел баланс после смерти Джеймса, он «обрадовался» (хотя представители других домов испытали немалое смятение), обнаружив, что за предыдущие пять лет Парижский дом заработал «свыше четырех миллионов стерлингов». С другой стороны, тот факт, что результат потряс даже самих французских партнеров, позволяет сделать некоторые выводы о тех методах, какими Ротшильды вели бухгалтерию[123].

Такие источники конфликта — как и ухудшение франко-прусских отношений — объясняют последующее решение Майера Карла «не иметь с ними ничего общего» (он имел в виду парижских кузенов). Узнав, что Ферьер оккупирован пруссаками, а дом на улице Лаффита — коммунарами, он злорадствовал. «Если Парижский дом настаивает, — писал он в 1871 г., — что не будет обращать внимания на то, что я говорю, им придется столкнуться с последствиями своего поведения рано или поздно, возможно, даже слишком поздно!» Альфонс, со своей стороны, считал, что именно он сохраняет дух семейного единства вопреки сепаратистским тенденциям других домов.

И он не мог устоять против того, чтобы иногда не указать Майеру Карлу на его сравнительно плохую финансовую деятельность. «Я прекрасно знаю милую привычку дорогого кузена сваливать вину на все остальные дома, — язвительно писал он в 1882 г. — Лучшим доказательством его превосходных познаний стали бы лучшие балансовые отчеты». В результате к концу 1870-х гг. четыре дома проводили не слишком много совместных операций — столько же, сколько каждый дом проводил со своими союзниками на местах.

В силу всех этих причин все труднее становилось заключать новые договоры о сотрудничестве — такой договор необходимо было пересматривать после смерти кого-то из партнеров. В 1868 г., когда умер Джеймс, отношения настолько ухудшились, что Альфонсу не хотелось устраивать семейную встречу для пересмотра договора. Он боялся, что начнутся желчные перепалки, «как только определенные разнородные элементы семьи встретятся лицом к лицу. Разве М[айер] Карл и Ансельм не вцепятся молча друг другу в волосы[?]». Перепалки начались еще до того, как партнеры наконец встретились в августе 1869 г. Год спустя, после смерти Ната, Альфонс снова хотел обойтись без «составления нового балансового отчета». На сей раз он добился своего: подготовка к составлению нового договора возобновилась лишь в 1874 г., и с тех пор такие вопросы решались по почте, без традиционных семейных съездов. Несмотря на это, вспышки враждебности не прекращались. «Если политика, которую он проводит в Вене, напоминает то, как он в последнее время ведет себя по отношению к родственникам, — писал Натти Альфонсу после скандала с Альбертом из-за завещания Фердинанда, — я могу сказать только одно: странно, что в Вене так мало антисемитизма».

Для договоров о сотрудничестве, составленных после 1874 г., характерны три важных черты. Во-первых, после прецедента, созданного Адольфом, партнеры начали изымать из компании значительные капиталы, не стремясь жить единственно на фиксированные проценты. Впервые этот вопрос возник в 1869 г., очевидно, по предложению лондонских партнеров, когда обсуждались суммы порядка 500 тысяч ф. ст. на каждый дом. К 1872 г. цифра выросла до 700 тысяч ф. ст., потому что, как выразился Альфонс, «дома так процветают, что вычет капитала не причинит никакого вреда». Естественно, Ансельм был против любого вычета капитала в Венском доме. Однако его смерть устранила принципиальное препятствие, и в новый договор 1874–1875 гг. включили пункт, по которому позволялось изъять не менее 8 миллионов из совокупного капитала в 35,5 млн ф. ст. В договоре 1879 г., составленном после смерти Лайонела, процедура повторилась: на сей раз изъяли 4,7 млн ф. ст., сократив совокупный капитал до 25,5 млн ф. ст. Еще полмиллиона было изъято после смерти Джеймса Эдуарда в 1881 г., а затем в конце года последовали еще 3,8 миллиона. По договору 1887 г. (через год после смерти Майера Карла) изымалось 3,4 млн ф. ст., по договору 1888 г. — еще 2,7 млн ф. ст., и еще 2,8 миллиона изъяли в 1898 г., а год спустя — еще 1,1 миллиона; 6,4 млн ф. ст. изъяли после смерти Вильгельма Карла, 2 млн ф. ст., когда умер Артур, 1,4 млн ф. ст. — когда умер Натаниэль и 4,5 миллиона — когда умер Альфонс[124]. Всего в 1874–1905 гг. из компании было изъято 41,3 млн ф. ст. Если бы эти деньги остались в деле, капитал компании в 1905 г. вдвое превышал бы тот, что остался (37 млн ф. ст.). Примечательно уже то, что Ротшильды могли себе позволить такие огромные сокращения капитала; однако еще показательнее то, что они больше не вкладывали прибыль назад, в семейную компанию.

Если не считать очевидной потребности урегулировать завещания скончавшихся партнеров, официально такие действия оправдывала необходимость поддерживать некоторое равновесие между долями различных партнеров; однако на деле все происходило совсем не так. По условиям договора 1863 г., доли были равными: по 25 % у Джеймса, у Ансельма (как сына Соломона), сыновей Натана и сыновей Карла. По условиям же договора 1879 г. сыновьям Джеймса причитались 31,4 %, сыновьям Ансельма — 22,7 %; Майеру Карлу и Вильгельму Карлу — 22,3 %; сыновьям Лайонела — 15,7 % и сыновьям Ната — 7,9 %. Из-за того что сыновья Ната были французами по рождению и образованию, можно было ожидать, что они в любом споре будут поддерживать парижан и согласятся выделить французским партнерам гораздо бо‡льшую долю, чем остальным, хотя и не мажоритарный пакет. Из-за особенностей законов о наследстве эти цифры несколько изменились, однако преобладание французов сохранилось. К 1905 г. у французских партнеров было около 46,8 % совокупного капитала по сравнению с 22 % Вены и 20 % Лондона. Расхождение между личными и начальными долями объясняется тем, что в результате родственных браков и наследования австрийские и английские Ротшильды держали в Парижском доме значительные индивидуальные пакеты ценных бумаг. В этом смысле компания в самом деле оставалась единым многонациональным предприятием до тех пор, пока не приостановила деятельность (в период между октябрем 1905 и июлем 1909 г.).

Во-вторых, после 1874 г., с увеличением числа партнеров (в 1879 г. их стало 12), необходимо было четко разграничить права активных и «спящих» партнеров. Например, Лайонел и Энтони были непреклонны в том, что рожденные во Франции сыновья Ната Джеймс Эдуард и Артур не должны становиться полноправными партнерами по праву наследия, так как их отец управлял Лондонским домом. В договоре 1875 г. было также заявлено, что из сыновей Ансельма ни Натаниэля, ни Фердинанда не допустят к управлению компанией[125]. Любопытно, что тогда остальные партнеры попытались «подрезать крылья» Венскому дому: по условиям договора, Альберт «не имел права совершать важную операцию, не проконсультировавшись заранее с другими домами и не получив одобрения по крайней мере одного из них». Еще одним «спящим» партнером был Анри, сын Джеймса Эдуарда. Однако никакого различия не делалось между главными и подчиненными партнерами: в том, что касается доли капитала, у Альфонса всегда был равный статус с братьями Гюставом и Эдмондом; и с Натти, Альфредом и Лео по договору о сотрудничестве обращались как с равными, хотя главным в Нью-Корте считался, несомненно, Натти. То же самое можно сказать и о Франкфуртском доме, где главным партнером считался Майер Карл. Разногласия дошли до того, что они с братом Вильгельмом Карлом почти не разговаривали — они даже воздвигли перегородку поперек их общего стола, чтобы не видеть друг друга, когда подписывают письма.

Наконец, следует объяснить кажущийся парадокс: хотя партнерские отношения между отдельными домами Ротшильдов на практике стали свободнее, договор обновлялся все более и более регулярно. Объяснение вполне прозаическое: из-за введения налога на наследство появилась необходимость точнее оценивать индивидуальные доли в компании. Вот почему в 1899 г. впервые было решено ежегодно составлять общие балансовые отчеты. Возможно, возникла и юридическая потребность как-то подправить неточную и нерегулярную форму партнерства: позже лорд Холдейн вспоминал, как примерно в 1889 г. он «переписывал договоры Ротшильдов о сотрудничестве, которые сделались довольно запутанными и потенциально ставили всю семью в зависимость от одного нечестного партнера». В последнее десятилетие своего существования компания по существу представляла собой англо-французскую ось, которая сохраняла лишь минимальные связи с Веной. Что характерно, из векселей на 28 млн ф. ст., учтенных Лондонским домом в 1906 г., векселя на 12 млн ф. ст. были выписаны на Парижский дом. С другой стороны, в 1908 г., когда Венский дом выпустил большой австрийский заем, Нью-Корт об операции даже не известили. При таких обстоятельствах совсем не удивительно, что после 1905 г. договоры о сотрудничестве не возобновлялись.

Поэтому дата, после которой Лондонский, Парижский и Венский дома, учрежденные Натаном, Джеймсом и Соломоном, стали всецело отдельными учреждениями, служит настоящим водоразделом в истории Ротшильдов. Именно тогда был положен конец уникальной «конфедеративной» системе многонациональной компании, восходящей к 1820-м гг. Еще в 1868 г. один проницательный французский журналист предсказывал предпосылки для такого разрыва. «Пять сыновей Майера [Амшеля], — писал Рокеплан, вспоминая истоки системы, — установили между собой в некотором смысле финансовое равновесие, обладающее определенным сходством с тем европейским равновесием, о котором мечтал Ришелье. Ни одним из тех мест, где братья основали штаб-квартиры, не жертвуют ради остальных, и благодаря притягательности для всех — государств и отдельных личностей, — кто пользуется их кредитом и капиталом, заемщики ведут себя очень сдержанно, зная, что за ними наблюдают. Это ведет к общему согласию и золотой середине, которая уменьшает источники трения, смягчает амбиции, уменьшает неверные расчеты… Дом Ротшильдов… становится распорядителем европейских финансов. Разделите Дом Ротшильдов на Французский дом, Английский, Австрийский, Неаполитанский, и его посредническое влияние исчезнет. Вы получите [всего лишь еще один] национальный банк; у вас больше не будет поистине всемирного банкирского дома, благодаря которому утихает и проходит соперничество между различными европейскими государствами».

Как ни заманчиво объяснить личностными характеристиками те проблемы, которые окружали систему партнерства Ротшильдов, все же гораздо важнее структурные факторы. В течение всего периода главным яблоком раздора между Венским домом и остальными было желание Ансельма вести дела с банками-конкурентами, в том числе компаньонами братьев Перейра, «Креди фонсье» и даже членами ненавистной «клики» Эрлангера. Отчасти трудность заключалась в том, что другие дома считали «Кредитанштальт» фактически филиалом Венского дома, хотя Ансельм и настаивал на обратном. Такие же конфликты возникали в связи с различными железнодорожными компаниями, в которых у Ротшильдов были большие, но не контрольные пакеты акций. Дело в том, что развитие акционерных предприятий — и, более того, других частных банков — на всех основных финансовых рынках, как правило, порождало конфликты лояльности. Ротшильды больше не занимали настолько главенствующее положение, что могли бы гарантировать крупные выпуски облигаций без помощи со стороны других местных банков. Каждый дом все больше развивал отношения с партнерами на своем рынке — Бэрингами в Лондоне, «высокими банками» в Париже, «Кредитанштальтом» в Вене и «Дисконто-гезельшафт» в Германии — и объем операций, которые проводились с местными партнерами, вскоре начал превосходить объем зарубежных операций с другими домами Ротшильдов. Конечно, легко было обвинять Франкфуртский дом в том, что он стал «спутником» Ганземана, но Парижский дом не предлагал достаточного объема операций для того, чтобы удержать Майера Карла на своей орбите.

Точно так же со временем все труднее становилось полагаться на традиционную систему агентов на жалованье. Как показывает пример компании «Беккер и Фульд» в Амстердаме, невозможно было ожидать, что агенты ограничатся лишь делами Ротшильдов, когда им представлялось столько других удачных возможностей; однако, чем больше агенты занимались делами самостоятельно, тем вероятнее они превращались в конкурентов. Натти предлагал «осаживать» агентов, «создав… систему, сходную с той, что принята у иезуитов. Во-первых, никогда не оставлять человека слишком долго на одном месте, и затем обзавестись „вечным жидом“, который шпионил бы и докладывал». И все же невозможно было отрицать, что прежняя система агентов устарела. Отчасти доверие Майера Карла к «Дисконто-гезельшафт» Ганземана и его враждебность к Бляйхрёдеру были вызваны той же тенденцией.

Даже в конторах самих домов Ротшильдов постепенно происходила ломка старой системы. «Всякий раз, — жаловался Майер Карл в 1873 г., — кто-то из клерков покидает дом, либо для того, чтобы стать управляющим какого-нибудь банка, либо чтобы учредить собственную фирму. Евреи с их ужасным тщеславием — худшие из служащих. Я знаю, что они просто хотят повсюду совать свой нос и стараются выведать как можно больше, чтобы потом сбежать, когда настанет подходящий момент. Невозможно найти хорошего клерка, что, поверьте мне, очень неудобно… все эти новые банки платят такое жалованье, что никто и не думает предлагать свою кандидатуру».

С самого начала система Ротшильдов исключала даже отдаленную возможность того, что талантливые «чужаки» смогут со временем подняться выше статуса «клерка», чтобы предотвратить любые помехи непрерывности семейного руководства. Однако, как только акционерные банки начали предлагать «карьеру, открытую для талантов», становилось все труднее привлекать и сохранять у себя способных служащих — примером служит уход Карла Майера.

И упадок Франкфуртского дома объяснялся не только тем, что Майеру Карлу и Вильгельму Карлу не удалось произвести на свет наследника мужского пола. Не следует считать главной причиной и то, что дела у двух братьев шли не слишком успешно, хотя результаты их деятельности разочаровывали их самих, и Вильгельм Карл был готов сдаться еще в 1890 г. Отчасти упадок Франкфуртского дома был вызван общим упадком Франкфурта в роли финансового центра по сравнению с Берлином. Более того, другие партнеры подумывали о том, чтобы после смерти Вильгельма Карла учредить «обновленный или новый Франкфуртский дом». Впрочем, с подобными планами пришлось расстаться, возможно, из-за споров о налогообложении с франкфуртскими властями. В результате fons et origo [первоисточник] состояния Ротшильдов — компания «М. А. фон Ротшильд и сыновья» — в 1901 г. наконец закрылась. Конечно, Ротшильды сохранили свое присутствие во Франкфурте. Более того, мужу Минны, Максу Гольдшмидту, удалось сохранить и фамилию Ротшильд, хотя и после дефиса. Но хотя «фон Гольдшмидт-Ротшильд» до Первой мировой войны был богатейшим человеком в городе (более того, во всем Германском рейхе) и хотя пять членов семьи в 1911 г. занимали места в первом десятке налогоплательщиков, доход на их капитал был явно низок[126]. Характерно, что почти все сотрудники закрытого банка перешли работать в «Дисконто-гезельшафт»; в то же время, по условиям завещания Вильгельма Карла, в конторе на Фаргассе, построенной Амшелем и Соломоном в начале их процветания, открыли музей еврейских древностей[127].

В связи с этим важно отметить, что в 1860-е — 1870-е гг. у Ротшильдов наблюдалась последняя волна внутрисемейных союзов: из 31 представителя четвертого поколения брачного возраста 13 сочетались браком с другими Ротшильдами[128]. В 1849–1877 гг. заключили всего 9 таких браков, начиная с дочерей Ансельма Ханны Матильды (которая в 1849 г. вышла замуж за Вильгельма Карла) и Юлии (она в 1850 г. вышла замуж за Адольфа); за ними на десятилетие позже последовали сыновья Джеймса Альфонс (он в 1857 г. женился на Леоноре) и Соломон Джеймс (он в 1862 г. женился на дочери Майера Карла Адели). Три года спустя свадьбу сыграли Фердинанд, сын Ансельма, и Эвелина, дочь Лайонела. После церемонии в доме 148 по Пикадилли состоялся ужин, на котором присутствовали 126 гостей, в том числе Дизраэли, Первый лорд Адмиралтейства, послы Австрии и Франции; последовавший затем бал почтил своим присутствием герцог Кембриджский. Брак Фердинанда и Эвелины призван был обновить и укрепить связи между Лондонским и Венским домами (матерью Фердинанда была старшая сестра Лайонела Шарлотта). Молодожены собирались половину времени проводить на Пикадилли, а вторую половину — в Шиллерсдорфе. Более того, Ансельм «сокрушался из-за того, что Эви только одна — ему хотелось, чтобы и другие его сыновья были так же хорошо устроены».

Судя по всему, брак Фердинанда и Эвелины был заключен по любви, пусть даже страсть Фердинанда к свадебным украшениям иногда до нелепости превосходила любовь к украшениям у его невесты. Но в декабре 1866 г., когда Фердинанд находился в Австрии и помогал своему отцу после Кёниггреца, Эвелина умерла родами. В истории английских Ротшильдов то было одно из самых мучительных событий. «Отныне моя жизнь будет наполнена только горем, тревогой и неизбывной тоской, — писал Фердинанд Лео. — Потеря моя такова, что годы не в силах ее исцелить, а любые случайные обстоятельства не могут ее возродить. С самого детства меня влекло к ней. Чем старше я становился, чем чаще мы встречались, тем сильнее я любил ее, а в последние годы она настолько вросла в мое сердце, что все мои желания, заботы, радости, влечения, более того, все чувства, какими обладает человек, были прямо или косвенно связаны с ее существованием. Я не могу найти утешение в будущем. Наверное, поэтому я ищу утешения в прошлом, в воспоминаниях о тех счастливых ушедших днях, когда она жила, когда мы с ней были так счастливы».

«Раздавленный катастрофой, которая обрушилась на дом, полный солнечного света и счастья, которая сделала его жизнь мрачной и уединенной», Фердинанд больше не женился. Он все чаще проводил время с сестрой Алисой, которая осталась старой девой. Он оставил два трогательных памятника умершей жене: детскую больницу на Нью-Кент-Роуд в Саутуорке, названную ее именем, и мавзолей на еврейском кладбище в Форест-Гейт[129].

Трагедия не помешала Шарлотте искать для своего старшего сына супругу из «магического круга». Вначале она надеялась, что Натти «влюбится… и осчастливит превосходного баронета [Энтони], сделав предложение одной из его дочерей». Однако она радовалась ничуть не меньше, узнав, что Натти проявил интерес к Эмме, дочери Майера Карла. В свой срок, в 1867 г., они поженились во Франкфурте. Хотя их помолвка стала ударом для Джеймса Эдуарда, сына Ната, которого другие члены семьи прочили Эмме в мужья, возможно, все произошло к лучшему. Суровый Натти и строгая Эмма хорошо подходили друг другу. Джеймс Эдуард в 1871 г. женился на сестре Эммы, Лауре Терезе, которая также считалась неплохой, пусть и не блестящей, партией. Как сообщал Фердинанд: «Мир не видел такой счастливой пары! Они… нежничают, воркуют и говорят о ребенке и о доме, как будто до них никто никогда не женился и как будто их Генри — единственный Генри на свете (по-моему, он страшилище). Должен признаться, что никогда не видел более забавной парочки, чем они; оба толстенькие и приземистые…»

Приведенные примеры доказывают, что браки не всегда навязывались родителями, но часто опирались на неподдельное влечение. В семье принято было, чтобы кузены часто общались и проводили вместе отпуска и каникулы, что сужало круг потенциальных супругов. В 1875 г., узнав, что Альберт помолвлен с дочерью Альфонса Беттиной, Шарлотта написала, что «ни один молодой человек не появляется на горизонте без того, чтобы не сказали, что он ищет руки кузины, и догадаться о том нетрудно, ведь до последнего времени мы так часто заключали браки внутри семьи». На следующий год Альберт и Беттина поженились. Единственной альтернативой, какую, очевидно, рассматривал Альберт, была одна из дочерей Майера Карла. Наконец, в 1877 г. младший брат Альфонса, Эдмонд, женился на Адельгейд, дочери Вильгельма Карла, после того, как его отвергла ее кузина Маргарета.

Однако к тому времени уже появились некоторые признаки, указывавшие на то, что внутрисемейные браки больше не могут продолжаться. В 1874 г. Шарлотта услышала, что «в настоящее время нет никакого толка проникать на территорию австрийских Ротшильдов с матримониальными намерениями» — хотя никаких причин не называлось. Шарлотта, кроме того, встала на сторону Маргареты, которая отказалась выходить за Эдмонда: «Возможно, ей не нравится думать, что она станет 8-й дамой Ротшильд в Париже». По причинам, которые так и остались невыясненными, женитьба Эдмонда на Адельгейд оказалась последним «чисто ротшильдовским» браком.

Неизбежно возникает вопрос: не прекратились ли родственные браки оттого, что члены семьи стали больше осведомлены о генетических рисках такого «межродственного скрещивания»? Когда Натти женился на Эмме, он, в конце концов, женился на дочери сестры своего отца и брата своей матери. С точки зрения современной генетики такой брак заключает в себе высокую степень риска. Конечно, заманчиво объяснить некоторые особенности представителей четвертого и пятого поколений именно генетическими причинами. И все же представляется маловероятным, что Ротшильды прекратили родственные браки по медицинским показаниям. Хотя Грегор Мендель начал свои опыты, связанные с наследственностью, в 1860-е гг., до начала 1900-х гг. они оставались неизвестными широкой публике. В то же время евгеника, которая вошла в моду в 1880-е гг., откровенно поощряла родственные браки, по крайней мере в пределах одной расовой группы, если не семьи. С эндогамией Ротшильдов покончила не наука, а перемена в отношении семьи к остальному обществу — особенно его элите.

Пэры и пэрство

Основная разница между представителями четвертого поколения и их родителями заключалась в том, что девушки из семьи Ротшильд теперь могли выходить замуж не только за иудеев. Они уже не становились изгоями, как Ханна Майер после того, как она в 1839 г. вышла за Генри Фицроя. Первым из таких браков стал брак в 1873 г. между дочерью Энтони Энни и Элиотом Йорком, третьим сыном 4-го графа Хардвика. Через пять лет Констанс, сестра Энни, вышла замуж за Сирила Флауэра (позже лорда Баттерси), друга Лео по Кембриджу, а в 1878 г. Ханна, дочь Майера, вышла за Арчибальда Примроза, 5-го графа Розбери, уже тогда считавшегося восходящей звездой либеральной партии, позже ставшего министром иностранных дел (1886 и 1892–1893) и преемником Гладстона на посту премьер-министра (1894–1895). В том же году Маргарета, дочь Майера Карла, вышла замуж за Агенора, герцога де Грамона (сына бывшего министра иностранных дел), а в 1882 г. ее младшая сестра Берта Клара вышла за Александра Бертье, принца де Ваграма, потомка начальника наполеоновского Генерального штаба. Наконец, в 1887 г. Элен, дочь Соломона Джеймса, вышла замуж за нидерландского барона Этьена ван Зёйлена ван Нивельта.

Такие браки тоже можно считать признаком того, что изначальная культура семьи — когда-то столь неразрывно связанная с иудаизмом — постепенно размывалась. Так считали и некоторые современники-евреи. «У всех на устах раввинский вопрос, — писала газета „Джуиш кроникл“ в октябре 1877 г. — Если пламя охватило кедры, как уцелеть иссопу на стене; если левиафана поймали на крючок, как уцелеет мелкая рыбешка?» Необходимо подчеркнуть, что ни одна из четырех женщин, упомянутых выше, не перешла в христианство. Судя по всему, Констанс собиралась так поступить перед свадьбой, заметив, что она «еврейка лишь по расе, а не по религии или убеждениям». «Мой разум ни в малейшей степени не пропитан еврейской верой. Я вовсе не горжусь нашей изоляцией, — писала она. — Моя церковь универсальна, мой Бог — отец всего человечества, моя вера — благотворительность, терпимость и нравственность. Я могу поклоняться великому Творцу под любым именем». Более того, однажды она дошла до того, что объявила: «Жаль, что я не христианка. Я люблю [христианскую] веру и культ». И все же в конце концов Констанс решила, что обращение «невозможно» и «фальшиво», хотя она и оставалась до конца жизни «у самых внешних ворот христианства». И Энни, по крайней мере номинально, сохраняла приверженность иудаизму. Самую большую преданность вере своих отцов сохраняла Ханна. Хотя она венчалась в церкви и позволила воспитать своих детей христианами, она по-прежнему зажигала свечи в пятницу вечером, посещала синагогу и постилась и молилась в Судный день. Несмотря на то что она приняла шотландское культурное наследие своего мужа, ее похоронили не в Далмени, а на еврейском кладбище в Уиллесдене.

Не все члены семьи безоговорочно одобряли такие браки. Майер Карл исключил Маргарету из завещания за то, что она перешла в христианство. Уже в 1887 г. вдова Соломона Джеймса Адель лишила Элен наследства за то, что та вышла за иноверца, а дом на улице Берри она оставила департаменту изящных искусств правительства Франции. Даже внуку Альфонса Ги родители «при каждом удобном случае» напоминали, что «самое важное правило запрещает женитьбу на нееврейке или женщине, которая не захочет принять иудаизм». Судя по письмам Шарлотты в 1860-е гг., она упорно придерживалась мнения, что Ротшильдам следует заключать браки если не с представителями собственной семьи, то по крайней мере с единоверцами. Идеальным супругом для девушки из семьи Ротшильд она полагала «состоятельного еврея, принадлежащего к хорошей семье». Среди возможных мужей, которых она считала подходящими для Энни и Констанс, а также для их кузины Клементины, она называла Джулиана Голдсмида[130]. Зная, что за дочерьми Энтони ухаживают неевреи (среди них упоминался лорд Генри Леннокс, член парламента от Чичестера), Шарлотта не сомневалась, что «дядя Энтони, в случае, если они сделают предложение, ответит отказом» и что их мать «не скажет „да“». «Кавказские мужья, — заметила она, — конечно, были бы предпочтительнее плосконосым франкам, как Дизраэли называет поклонников-христиан».

К концу 1866 г. Шарлотта как будто смирилась с тем, что Констанс выйдет замуж за христианина. Но когда Энни сообщила, что Элиот Йорк сделал ей предложение, Лайонел и Натти начали давить на ее отца, чтобы он не давал своего согласия. Майер и его жена Юлиана также выразили неодобрение, которое, очевидно (и как ни странно), подхватила их дочь Ханна; кроме того, брак не одобряла вдова Джеймса Бетти. «Чувство печали наполняет меня сейчас больше, чем я могу выразить, — многозначительно писала она матери Энни. — Однако оно не помешает мне заверить тебя в величайшем сочувствии твоему горю и горю моего дорогого племянника сэра Энтони». И только после того, как брак получил поддержку со стороны вдовы Ната Шарлотты, Ансельма и Альфреда («от лица всех в Ганнерсбери»), Энтони уступил мольбам дочери. Несмотря ни на что, как вспоминала Констанс после церемонии в отделе записи актов гражданского состояния, «папа выглядел таким печальным. Мы все ужасно это перенесли, в том числе Энни». В одном смысле последующие события как будто оправдали тех, кто сомневался в этом браке: хотя супруги, судя по всему, жили счастливо, через пять лет Йорк умер.

И второй такой «смешанный» брак сестры Энни, Констанс, и друга Лео Сирила Флауэра не заслужил безоговорочного одобрения. В данном случае проблемой стало то, что «замечательно красивый» Флауэр, скорее всего, был гомосексуалистом, который славился тем, что во время учебы в Кембридже любил переодеваться в женское платье. Серьезная Констанс, похоже, радовалась, что выходит замуж за одного из самых «продвинутых» либеральных членов парламента — сама она была убежденной трезвенницей, — и очень радовалась, когда Флауэру присвоили титул пэра. В 1892 г. он стал лордом Баттерси. Но когда на следующий год Гладстон предложил ему должность губернатора в Новом Южном Уэльсе, Констанс отказалась покидать свою мать (и благотворительные дела) и ехать в Австралию, и ему пришлось отказаться от назначения — его жена боялась, что это решение «сломало карьеру моему дорогому Сирилу» и приговорит их к «годам несчастья».

В тот период самым известным из смешанных браков стал брак дочери Майера Ханны и Розбери. По некоторым сведениям, часть Ротшильдов выступала против него. Хотя слухи об этом браке ходили с 1876 г., об их помолвке не объявляли до тех пор, пока не умерли родители невесты; на свадьбе не было ни одного Ротшильда-мужчины, поэтому замуж невесту выдавал Дизраэли. И здесь можно подумать, что Розбери нехотя расставался со своим холостяцким положением. По мнению самых злобных его недоброжелателей, Розбери был женоненавистником, который женился на девушке из семьи Ротшильд главным образом из-за финансовых соображений. В конце концов, она считалась одной из самых богатых наследниц своего времени. Ей достались не только усадьба Ментмор и дом 107 на Пикадилли, но и доход в 100 тысяч ф. ст. в год. Это делало ее привлекательной невестой для амбициозного политика, несмотря на то что (как выразилась ее кузина Констанс) она «не интересовалась важными темами» и выражалась (если верить ее мужу) «по-детски».

Ходили также слухи об антисемитизме Розбери. «Однажды вечером в Ментморе, — вспоминал много лет спустя Дэвид Линдсей, граф Балкаррес, — когда Ханна Ротшильд устраивала домашний прием, где присутствовали многие ее соотечественники, все дамы собрались у подножия большой лестницы и собирались подниматься наверх с зажженными свечами. Розбери, стоя в стороне от этого цветника, поднял руку — все озадаченно посмотрели на него, а он торжественно произнес: „…по шатрам своим, Израиль!“» (3 Цар., 12). Кроме того, Линдсей слышал, что «через неделю после смерти Ханны он начал отказывать еврейским благотворительным фондам в своих взносах и скоро совершенно перестал им жертвовать». Наконец, 9-й маркиз Куинсбери намекал на тесную дружбу между Розбери, его личным секретарем лордом Драмланригом и кружком гомосексуалистов, самым известным членом которого был Оскар Уайльд[131].

Впрочем, эти доводы не выдерживают критики. Помимо всего прочего, до женитьбы на Ханне Розбери уже владел большим имением в Шотландии (Далмени), а также домом в Эпсоме (Дарденс), а его доход составлял более 30 тысяч ф. ст. в год. Кому-кому, а ему не нужно было жениться ради денег. Нет и сомнений в том, что Розбери любил Ханну. В письме Гладстону он описывал свою помолвку как «самое памятное событие моей жизни». То, что в его дневнике так мало говорится о ней, иногда считают доказательством недостатка пыла, но, учитывая, что его дневник в основном был посвящен его политической деятельности, скорее всего, справедливо утверждать обратное. Судя по количеству ссылок на ужины и обеды с членами семьи в 1877 г., он энергично ухаживал, в то время как полное молчание в дневнике за 1878 г. о месяцах после свадьбы предполагает, что с Ханной он находил занятия лучше, чем ведение дневника. Балкаррес превратно истолковал обыкновенную шутку. Ну а Куинсбери можно считать предвестником бредовой версии о «заговоре содомитов», которая активно развивалась в годы Первой мировой войны Ноэлем Пембертоном Биллингом[132].

Более того, есть убедительные доказательства того, что Розбери очень надеялся на Ханну. Она снабжала его политической «движущей силой», которой у него самого не было. Лорд Гранвиль наполовину в шутку советовал ей: «Если вы удержите его над водой, [он] наверняка оставит свой след в истории». В то же время Эдуард Гамильтон писал о ее «примечательной способности заставлять других работать и поддерживать в них силы». И Уинстон Черчилль описывал Ханну как «примечательную женщину, на которую он [Розбери] опирался… Она всегда служила умиротворяющим и сдерживающим элементом в его жизни, который после нее он так и не сумел снова найти, потому что больше никому не мог полностью доверять». Подобные замечания позволяют предположить, что Ханна послужила прообразом амбициозной Марселлы Максуэлл в романах Мэри Уорд «Марселла» (1894) и «Сэр Джордж Тресседи» (1909)[133]. Черчилль считал, что Розбери «искалечен» трагической и мучительно затянувшейся смертью Ханны от тифа в 1890 г.; в пользу такой точки зрения говорят его скупые дневниковые записи, которые, судя по всему, давались ему с трудом. Увидев его на похоронах, сэр Генри Понсонби заметил, что он «ничего не говорил, но стоял близко к гробу, пока его не опустили в могилу. Лорд Ротшильд повел его назад в часовню, но он всю дорогу смотрел себе под ноги… Он хочет показать публике, что способен не замечать горя, но наедине он распадается на части». После смерти Ханны Розбери сохранил близкие отношения с другими членами семьи Ротшильд.

Следует также подчеркнуть, что и по другую сторону таких смешанных браков не существовало однозначного принятия. Мать Розбери, герцогиня Кливленд, была так же резко против женитьбы сына на «нехристианке», как и ее супруг. «Два представителя разных религий не могут жениться, не идя на огромную жертву, — говорила она сыну, — и, прости за добавление, не огорчая и не разочаровывая тех, кто любит их больше всех… Конечно, ты должен также ожидать того, что свет будет судить о тебе недобро». Через три дня после похорон жены сам Розбери с горечью говорил королеве Виктории: «Один эпизод в этой трагедии… менее болезнен, чем сама потеря: в момент смерти очень остро чувствуется разница в вере, когда вмешивается другая религия, чтобы забрать труп. Все было неизбежно, и я не жалуюсь; а родственники жены были более чем добры. И тем не менее мне очень больно».

Наконец, важно помнить, что Ротшильды-мужчины не женились на представительницах другой веры. У тех, кто принял капитал компании и религиозное наследие Майера Амшеля, в вопросах брака было гораздо меньше свободы выбора. По этой причине по-настоящему трудные отношения связывали Альфреда и его любовницу Мари («Мину») Уомуэлл, в девичестве Бойе — не только христианку, но и замужнюю женщину. Хотя у него, возможно, был от нее незаконный ребенок (имя Альмина предполагает сочетание «Аль» и «Мина»), нам неизвестно, думал ли Альфред о браке; возможно, он расстался с этой мыслью ввиду неизбежного и непреодолимого противодействия семьи (хотя, по сведениям из других источников, на самом деле Альфред был гомосексуалистом). Тем не менее Альфред совершил грех, который его прадед счел бы таким же непростительным. Когда Альмина вышла замуж за графа Карнарвона, Альфред дал ей в приданое 500 тысяч ф. ст., а кроме того, уплатил долги жениха в размере 150 тысяч ф. ст. Им и их детям он оставил большую часть своего имущества, которое оценивалось в 1,5 млн ф. ст. (125 тысяч ф. ст. и дом на Симор-Плейс)[134].

Короче говоря, разнообразные «смешанные» браки, описанные выше, не следует приравнивать к полной смене мировоззрения. И все же трудно представить, чтобы такие браки могли состояться при жизни Джеймса. И отнюдь не совпадение то, что во всех случаях браки заключались с представителями аристократических семей (частичным исключением служит брак Констанс с Сирилом Флауэром, который стал пэром позднее). Можно подумать, что социальные преимущества от сближения с английской и французской элитой должны были перевешивать издержки религиозного компромисса. Но неверно усматривать в таких браках какой-то план движения вверх по общественной лестнице. До некоторой степени, как предполагалось в «Джуиш кроникл», именно факт успеха Ротшильдов в обществе и вызвал подобные браки: Констанс познакомилась с Сирилом Флауэром, потому что ее кузен учился в Кембридже; Ханна познакомилась с Розбери потому, что ее отец был видной фигурой в мире политики и спорта (говорят, что их познакомила на скачках в Ньюмаркете Мэри Энн Дизраэли), а также потому, что Фердинанд хорошо знал Розбери. Как показывает Кассис, в конце XIX в. многие банкиры из Сити женились на дочерях аристократов (в его выборке — не менее 38 % торговых банкиров и по меньшей мере 24 % всех банкиров и директоров банков).

Часто обсуждается вопрос, какими были в тот период отношения Ротшильдов и аристократии. Говорят, что жалование Натти титула пэра в 1885 г. представляло окончательную победу в кампании социальной ассимиляции, которую Ротшильды вели со времен Майера Амшеля. В то же время для тех, кто считает, что процесс «феодализации» подрывал предпринимательский и либеральный дух буржуазии во второй половине XIX в., их пример служит прообразом. В действительности все было намного сложнее. Возвышением от баронета к наследственному пэру Ротшильды обязаны своей дружбой с несколькими премьер-министрами, а также членами королевской семьи; продвижение в обществе служило и наградой за политическую или государственную службу, и признаком королевской милости. Кроме того, стоит заметить, что в этом смысле, как было и с правами евреев заседать в нижней палате парламента, Англия в некотором смысле отставала от некоторых государств континентальной Европы.

Пример Австрии позволяет понять тонкие оттенки статуса. Технически впервые Ротшильды приобрели дворянство — префикс «фон» и право на герб — еще в 1816 г. в империи Габсбургов, а шесть лет спустя смогли добавить к фамилии титул «барон». Однако лишь в 1861 г. одному из Ротшильдов — Ансельму — пожаловали политический эквивалент титула пэра, место в имперском совете (рейхсрате). И в высшем признании их заслуг им отказывали до декабря 1887 г., когда Альберта и его жену официально объявили принятыми при дворе. Как сообщалось в «Таймс», тогда «в первый раз в Австрии согласились даровать такую привилегию лицам иудейского вероисповедания, и событие произвело сенсацию в обществе». Только после этого члены семьи Ротшильд и члены австрийской королевской семьи начали встречаться в обществе в самой Австрии[135]. Натаниэля особенно любили представители венской аристократии, что было совершенно немыслимо для его отца и деда; к нему фамильярно обращались на «ты» такие вельможи, как граф Вильчек, который отзывался о нем как о «необыкновенно обаятельном человеке и поистине благородной [так!] личности». Отношения с Меттернихами также можно назвать социально бесценными.

Если верить ходившим в то время слухам, у Натаниэля был роман с баронессой Марией Версера, которая позже стала любовницей кронпринца Рудольфа. Более того, когда Рудольф и Мария совершили двойное самоубийство в королевском охотничьем домике в Майерлинге в январе 1889 г., именно брат Натаниэля Альберт, как председатель правления Нордбана, получил первые телеграфные сообщения о трагедии и вынужден был передать новость в императорский дворец. Возможно, это апокриф, но доподлинно известно, что мать Рудольфа, императрица Елизавета, подружилась с вдовой Адольфа Юлией; более того, она посетила дом Ротшильдов в швейцарском Преньи перед тем, как в сентябре 1898 г. ее убил на Женевском озере итальянский анархист. В 1908 г., когда Франц Иосиф праздновал свой бриллиантовый юбилей и устроил большой прием, он пригласил и Альберта — он был одним из немногих, кто пришел в партикулярном платье.

В Германии происходил тот же переход: от возвышения в пэры к принятию в высшем обществе. Майера Карла в 1867 г. выбрали в верхнюю палату, после чего он стал принятым при дворе. Хотя Майер Карл не переставал поносить восхождение Бляйхрёдера по общественной лестнице и был вне себя от радости, когда возведение последнего в дворянский чин не дало ему права называться бароном[136], — он сам очень любил в разговорах упоминать о своих встречах с представителями прусской королевской семьи, какими бы несущественными они ни были. Несомненно, одной из причин благосклонности императора стали усилия Майера Карла и его жены по созданию госпиталя для раненых во Франкфурте в 1870–1871 гг. «Я только что беседовал с императором; беседа продолжалась целый час, — изливался он в декабре 1871 г., — и не мне тебе рассказывать, что мы с ним в наилучших отношениях, особенно после всего, что я дал императрице для ее госпиталя, что, кажется, понравилось его величеству больше всего остального. Луиза в большой милости у императрицы, и ее величество с радостью показала, как высоко она ценит все, что делает Луиза… что великолепно для наших интересов». Похоже, особенно дружелюбно была настроена императрица. Еще более близкие отношения позже завязались у Ханны Матильды, жены Вильгельма Карла, и Виктории, вдовы кайзера Фридриха III и дочери королевы Виктории, которая, очевидно, наслаждалась англофильской атмосферой в доме Ротшильдов на Кёнигштайн. Хотя члены семьи с большим подозрением относились к сыну Виктории Вильгельму II, питавшему довольно сильные антисемитские предубеждения, после его восхождения на престол в 1888 г. положение Ротшильдов не ухудшилось. В 1903 г. зятю Вильгельма Карла Максу Гольдшмидту был пожалован титул «Барон фон Гольдшмидт-Ротшильд»[137].

В Англии же все происходило наоборот; Ротшильды завоевали право быть принятыми при дворе и близость с членами королевской семьи за несколько лет до того, как им удалось получить место в палате лордов. Несмотря на то что в 1866 г. евреям в законодательном порядке разрешили становиться пэрами, королева Виктория на практике была резко против этой мысли. Ротшильдов принимали при дворе еще с 1856 г., когда Виктория обратила внимание на «необычайно красивую» внешность Леоноры, дочери Лайонела, в королевской гостиной. Однако подлинный прогресс случился в Кембридже в 1861 г., когда герцог Сент-Олбенс представил Натти принцу Уэльскому (будущему Эдуарду VII). Общая любовь к охоте, в свою очередь, привела к тому, что принцу представили Альфреда и Лео. Такую же объединяющую роль играли скачки: Майер был «рад», когда принц «[отведал] его пирога, майонеза и шампанского» на Дерби в 1864 г. и позже, в 1866 г. Вскоре членов семьи стали регулярно приглашать на придворные мероприятия или аристократические приемы, на которых присутствовали и члены королевской семьи[138]. Ротшильды, в свою очередь, принимали у себя членов королевской семьи, главным образом — но не исключительно — принца Уэльского[139]. В марте следующего года принц приезжал в Ментмор, где охотился на оленей с Майером, а через два месяца ужинал у Энтони; в 1871 г. они с принцессой Александрой посетили «бесконечный банкет» у Лайонела, а через четыре года после него принц ужинал у Фердинанда вместе с Дизраэли. Кроме того, принц присутствовал на свадьбе Розбери в 1878 г. (вместе со своим дядей, герцогом Кембриджским) и на свадьбе Лео и Марии Перуджиа в 1881 г. — примечательный знак его веротерпимости.

Вдобавок к таким более или менее официальным поводам, «принца Хэла» (как называл его Дизраэли) развлекали в более сомнительном стиле, устраивая развлечения, которые были ему по вкусу: так, Альфред регулярно приглашал на свои ужины оперных певиц — Нелли Мелба, Аделину Патти — и актрису Сару Бернар; еще одним другом семьи из растущего мира «шоу-бизнеса» был либреттист сэр Артур Салливан[140]. И Фердинанд умел развлечь наследника престола: в 1898 г., когда принц, гостя в Уоддесдоне, упал с лестницы и сломал ногу, история попала в центральные газеты[141]. Будучи страстным франкофилом, принц регулярно гостил и у Ротшильдов по ту сторону Ла-Манша. Летом 1867 г. Джеймс принимал его в Булони. Кроме того, пять лет спустя принц Уэльский посетил Ферьер (потом он побывал там еще раз в 1888 г.); в 1895 г. он обедал у Альфонса в Каннах. Дружба продолжалась и после его вступления на престол — она даже еще больше окрепла. Ротшильды стали неотъемлемой частью космополитического кружка Эдуарда VII, вместе с Сассунами, железнодорожным финансистом Морисом де Хиршем, Эрнестом Касселем, Орасом Фаркуаром и другими, кого Эдуард Гамильтон называл «фешенебельным обществом».

Однако было бы неправильно изображать Ротшильдов благоговеющими в присутствии королевской семьи. Они, кстати, не особенно рвались и в пэры. Так, Натти вначале находил речи принца Уэльского «банальными и очень медленными». «Он чересчур любит скачки, — рассказывал он родителям, — обожает загадки и крепкие сигары; предполагаю… что в конце концов он станет типичным дисциплинированным немецким принцем со всеми ограниченными взглядами семьи своего отца. Он чрезвычайно вежлив, что в нем, конечно, подкупает. Если бы он следовал своим склонностям, мне кажется, что он стал бы азартным игроком и держался подальше от лекций по праву, которые сейчас он обязан посещать».

И через пять лет он не изменил точку зрения, сухо заметив, «что война и мир, а также политическое положение и вполовину так не занимают ЕКВ, как его развлечения». Мать Натти разделяла чувства сына. Хотя она считала наследника престола «обворожительно милым», с «непревзойденными манерами», она писала: «…следует отметить, что он не уделяет должного времени ни серьезным занятиям, ни друзьям, ни обществу выдающихся людей в политике, искусстве, науке и литературе». У него, заключила она (после того, как принц покинул галерею палаты общин во время речи Гладстона), «нет вкуса к серьезным предметам». Когда принц выиграл после того, как сделал «большую ставку» на лошадь Ротшильда, Шарлотта неодобрительно заметила: «Конечно, я предпочла бы, чтобы он выиграл, а не проиграл, поставив на лошадь Ротшильда… и все-таки будущему королю Англии не пристало играть на скачках».

Критики удостаивался не только принц Уэльский. Когда леди Элис Пиль на время дала ей «Шотландский альбом» королевы Виктории, напечатанный частным образом, Шарлотта уничижительно заметила: «Во всем томе нет ни лучика, более того, ни единой искорки таланта или даже изящества, что кажется поразительным, так как очень выдающиеся и видные государственные деятели считают королеву необычайно умной… Подкупающей и поистине любопытной чертой этого труда является его необычайная и почти невероятная простота; нет ни единого намека на королевскую или монаршую власть; такое мог бы написать самый скромный из подданных ее величества; ни одно слово не напоминает читателю, что автор правит сотнями миллионов человек и что над ее владениями никогда не заходит солнце… На самом деле… любая газета в десять тысяч раз интереснее».

Фердинанд и Алиса также пришли в ужас от королевских «аллюзий на слуг и сноски, посвященной „Джону Брауну“ [слуга королевы в Шотландском нагорье] и его кудрям».

Подобное отношение отражало стойкий аскетизм, доставшийся им в наследство от предков, выросших во франкфуртском гетто. Более того, так возвысившись собственными усилиями, Ротшильды считали себя во многом выше аристократии, не в последнюю очередь в финансовом смысле. Все знали, что принц Уэльский и его брат жили не по средствам, которые предоставлялись им по цивильному листу; поддерживая семейную традицию давать деньги в долг будущим правителям, Энтони предложил принцу свою помощь. В августе 1874 г. королева встревожилась, услышав о том, что ее старший сын «должен крупную сумму сэру Э. де Ротшильду»[142]. Надо заметить, что роль Ротшильдов в тот период, до восхождения принца на престол, которое состоялось 27 долгих лет спустя, главным образом связана с тем, чтобы помогать принцу не делать долгов, если не считать заложенного за 160 тысяч ф. ст. Сандрингема, о чем тактично умалчивали.

Менее очевидным признаком финансовой зависимости аристократии, если не королевской семьи, стало желание герцога Аргилла, лорда Уолтера Кэмпбелла, поработать в Сити в качестве личного секретаря Артура Вагга, биржевого брокера Ротшильдов, за жалованье в 1000 ф. ст. в год. Лайонел осторожно «посоветовал лорду Уолтеру пойти и поговорить с герцогом Инверери, так как этому гордому аристократу может не понравиться, что его сын станет компаньоном иудея». Но Шарлотта радовалась из-за того, что Кэмпбеллы были родственниками королевы: «Вагги будут прыгать от радости, если такая компания действительно появится… они станут компаньонами зятя ее королевского высочества принцессы Луизы! Такое событие, если оно произойдет, кажется еще невероятнее, чем вторжение кавказских красавиц в… лондонское модное общество». В 1907 г. подобные связи между королевским двором и Сити были делом обычным. Так, Лео предложил в совет директоров компании «Рио-Тинто» «графа Денби, весьма почтенного человека, полковника артиллерии Сити и в прошлом камергера королевы, а затем короля, пэра-католика с приятными манерами».

Натти, со своей стороны, радовался таким признакам компрометации аристократии. В Кембридже, будучи студентом-либералом, он с презрением писал о незаслуженных привилегиях, которыми пользовались аристократы. «Никак не могу понять, — жаловался он родителям, — почему аристократы, их сыновья и т. д. получают диплом после семи семестров и им не нужно сдавать предварительный экзамен. И с аристократами, и с простолюдинами должно быть покончено, но боюсь, такого никогда не произойдет». В 1888 г., после того, как он сам стал лордом Ротшильдом, он сурово писал о «вреде, какой немногочисленная аристократия причиняет своему классу, часто выставляя напоказ недостаток здравого смысла и чести в денежных делах и пристрастие к азартным играм». Ротшильды не сознавали, что и сами становятся аристократией, пусть даже иногда создается такое впечатление; наоборот, им хотелось, чтобы аристократы стали больше похожими на них. Как говорила Шарлотта, для младшего сына графа Мэйо лучше «хорошо зарабатывать [себе] на жизнь в Сити путем большого напряжения сил, энергии и труда, чем голодать в Вест-Энде».

Разгадка такой позиции Ротшильдов заключается в том, что, поскольку они из всех европейских евреев находились ближе всего к королевской семье, они считали себя равными ей. Когда Шарлотта услышала, что принц Альфред собирается посетить Бонн, где учился Альберт, ей захотелось устроить встречу «одаренного отпрыска кавказской королевской семьи… и умного отпрыска королевской семьи Англии». Для других евреев, заявила она через несколько недель, «выгодный брак» означает женитьбу «на ком-то из Ротшильдов или Кохиноров [то есть Коэнов, она имела в виду семью своей свекрови]… поскольку в XIX веке нет еврейских королев и императриц». Поэтому Юлиану и Ханну она называла «королевой и принцессой Израиля и Ментмора». Такое отношение объясняет стремление Ротшильдов состязаться с королевской семьей. Характерно, что Натти с удовлетворением сообщал о том, что его лошадь обошла лошадь принца, когда они вместе охотились в Кембридже. Точно так же, когда Фердинанд побывал в Букингемском дворце, «он подумал и сказал, что ни одна дама не сравнится с его женой — и ни одна карета с той, что доставила» их туда; а когда в Стаффорд-Хаусе подали особенно роскошный ужин, он был «не королевским, но ротшильдовским». Майер, приглашенный на ужин во дворец, отправился туда, решив во что бы то ни стало «находить во всем изъян». По крайней мере в одном случае его невестка Шарлотта предпочла королевскому балу более скромное семейное торжество и стремилась избегать королевские гостиные, которые она находила «утомительнейшими и скучнейшими». А когда в 1876 г. австрийская императрица посетила Англию, Шарлотта уверяла, что императрице куда больше понравился прием в Уоддесдоне, чем в Виндзоре. Говоря о Ротшильдах, современники часто называли их «королями евреев» — судя по тому, что эта фраза часто повторяется в личной переписке семьи, такой комплимент не был им неприятен.

И все же несмотря ни на что — а может быть, даже из-за таких претензий Ротшильдов — оказалось невозможным убедить Викторию возвысить Лайонела и сделать его членом палаты пэров. Слухи о возможной высокой награде ходили уже в 1863 г. Однако и среди придворных у Ротшильдов было немало врагов. Враждебность начала проявляться более открыто после смерти принца Альберта в 1861 г. После свадьбы принца Уэльского Шарлотта жаловалась, что ее родных не пригласили на праздник. «Лорд Сидни не счел нас достойными приглашения, — с горечью писала она, — хотя все континентальные Ротшильды с незапамятных времен угощают его всевозможными деликатесами, по сезону и нет… и он никогда не пренебрегал нашими зваными ужинами. Когда бедный принц был жив, папа обычно обращался к нему — если нас забывали или вычеркивали из списков приглашенных. Теперь никто не захочет беспокоить королеву». Еще одним врагом Ротшильдов при дворе был лорд Спенсер, который советовал принцу и принцессе не посещать бал у Ротшильдов, «так как принцу следует посещать только тех, у кого несомненное положение в обществе». «Ротшильды люди очень достойные, — добавил он, — но они получили свое положение главным образом благодаря богатству и, может быть, случайной красоте первой дочери, которую они выдали замуж». И сэр Фрэнсис Ноллис, личный секретарь принца, не одобрял дружбы своего хозяина с Ротшильдами; и конюший королевы Артур Хардинг считал необходимым пригласить приехавшего с визитом члена российской королевской семьи в Вестминстерское аббатство «в качестве нейтрализующего средства» после ужина у Ротшильдов, «сверкающего еврейским золотом». Сам принц Уэльский, очевидно, противостоял такому давлению. Когда Натти и Альфред посетили в 1865 г. королевский прием, Шарлотта торжествующе сообщала: «…Принц был изящен, как всегда, улыбался и пожимал руки — но ЕКВ приучил их к большим доброте и сердечности; однако их позабавил выговор, какой он сделал лорду Сидни, который, будучи совершенным джентльменом и ненавистником евреев, объявил Натти как месье „Рошиля“. „Мистер де Ротшильд“, — слетело с высочайших губ».

Еще одной важной союзницей в тот период была леди Илай, которая пригласила Натти, Альфреда, Фердинанда и Эвелину на бал для избранных, устроенный в честь принца и принцессы Уэльских в 1865 г.

Но ни она, ни наследник престола не находились в том положении, чтобы влиять на королеву в вопросах королевского покровительства. Виктория не спешила давать «титул и знак [ее] одобрения еврею», о чем Дизраэли сообщил Ротшильдам еще в 1867 г. Правда, следует подчеркнуть, что сам Лайонел не имел желания получать пэрство от Дизраэли. «Известно, что наш друг [Чарльз Вильерс, либерал и член парламента от Вулвергемптона] строил козни из-за абзаца в газетах относительно того, что мне пожалуют пэрство, — заметил он в письме жене в марте 1868 г. — Так же, как и повсюду, либералы хотели бы все делать сами… Он не мог понять, как не могли понять у леди П[алмерстон], что я ничего не приму от нынешнего правительства. Все они считают, что Диз многим нам обязан, — так что самое лучшее прикусить язык, и пусть думают что хотят… только забавно слушать их болтовню».

Его слова оказались провидческими, ибо, едва Гладстон стал премьер-министром, он предложил королеве сделать Лайонела одним из 11 новых пэров-либералов. Замысел, высказанный лидером либералов в палате лордов графом Гранвилем, заключался в том, что Ротшильды теперь представляют «класс, чье влияние велико благодаря их богатству, уму, литературным связям и их бесчисленным местам в палате общин. Разумно присоединить их к аристократии, а не прогонять в демократический лагерь». Но королева и слышать ничего не желала[143]. Гранвилю пришлось с сожалением сообщить, что королева питает «сильные чувства по данному вопросу»: «Сделать пэром еврея, — сказала она ему, — это шаг, на который она ни за что не согласится». Побежденный, Гранвиль посоветовал Гладстону не форсировать события: «Она уступит, но нехотя, и до ее слуха дойдет столько критики, что она утвердится во мнении, что она лучше способна обо всем судить, чем ее правительство, и с ней будет труднее в других случаях». Гладстона раздражало то, что казалось ему непоследовательностью; он отказался поискать взамен Ротшильда другого «купца» (христианина). «Заслуга Ротшильда в том, что его положение четко определено и очерчено, — возразил он, как всегда, разумно и лаконично. — Ее возражения утратили законную силу. Будь они действительны, значит, она неправильно согласилась предоставить евреям гражданские права». Лайонел, говорил он, находится «в гораздо лучшем положении для повышения, чем любой, кого мы можем поставить на его место». Исключить его — значит «вернуть… неравенство, которое ранее существовало в законе и которое королева и парламент сочли нужным отменить». Премьер-министр предлагал любые возможные варианты — сделать Лайонела ирландским пэром, например, — но в конце концов вынужден был отступить. Он пытался вновь оживить свой замысел в 1873 г., но его предложение снова отклонили. Так Лайонел и умер простолюдином.

Была ли королева Виктория антисемиткой? Она признавалась в «некоем чувстве, от которого не может отделаться… ей неприятно делать пэром лицо иудейского вероисповедания». Впрочем, обвинение в расовых предрассудках кажется необоснованным ввиду ее привязанности к Дизраэли, который так гордился своим еврейским происхождением[144]. Более того, ее возражения носили не столько религиозный, сколько социальный и политический характер. Как она заметила в дневнике, «мне придется отказать по причине его веры и… его богатства, полученного во многом благодаря денежным контрактам и т. д., а также указать на причуду вигов, которые хотят сделать столько пэров». По второму вопросу она писала подробнее Гладстону 1 ноября 1869 г.: «Она не может думать, что человек, обязанный своим огромным богатством контрактам с зарубежными правительствами на займы или успешным спекуляциям на фондовой бирже… имеет право претендовать на титул пэра Великобритании. Как бы высоко ни стоял сэр [так!] Л. Ротшильд лично в глазах общества, это кажется ей тем не менее вопросом азартной игры, потому что она ведется в гигантском масштабе и далека от той законной торговли, которую она чтит с радостью, в которой люди возвышались благодаря терпеливому трудолюбию и неизменной неподкупности по отношению к богатству и влиянию… такие люди, как покойный Томас Кабитт [архитектор] или Джордж Стефенсон, сделали бы честь любой палате пэров».

Однако ее слова можно счесть лишь отговоркой: к тому времени среди пэров уже было три человека, которые нажили состояние на банковской деятельности[145]. Более правдоподобную причину ее отказа можно понять из ссылки Гранвиля на «нынешний несчастный антагонизм между палатой лордов и палатой общин». Палата лордов была главным источником оппозиции против принятия евреев в парламент; верхняя палата согласилась на компромисс лишь в последнюю минуту в 1858 г., дав палате общин право изменить текст присяги для новых членов. Возможно, королева боялась, что, если она сделает Лайонела пэром, это приведет к повторению баталий 1850-х гг. Стоит отметить, что Гладстон намеренно поднял вопрос о «пэре-еврее» одновременно с «пэром-католиком» (в лице сэра Джона Актона). Как выразился Гранвиль, когда вопрос снова всплыл в 1873 г., мысль о пэрстве для Ротшильда должна была дополнять «мысль о пэре-католике». На карту было поставлено нечто большее, чем награда верному либералу — члену парламента — за оказанные услуги.

Стоит отметить, что вся кампания велась без малейшего поощрения со стороны самих Ротшильдов. За много лет до того Лайонел отклонил предложение стать баронетом, считая этот титул ниже своего достоинства. И в 1860-е гг. он, очевидно, не желал гнаться за титулом пэра. «Ротшильд — один из лучших, кого я знаю, — заметил Гладстон в 1873 г., когда заговорил на эту тему в Балморале, — и если бы я только мог получить от него мем[орандум] об определенных денежных услугах его отца во время войны, думаю, вопрос прошел бы без всяких затруднений. Но, хотя я просил его и они обещают это уже 4 года, мне так и не удалось получить [меморандум] в приемлемом виде». Нельзя сказать, и что сын Лайонела стремился получить титул пэра для себя после смерти своего отца; наоборот, как мы увидим, его политика все больше не совпадала с политикой Гладстона (настолько, что Альфонс решил, что в 1885 г. титул пэра ему добыл Солсбери). В ходе долгих дебатов между королевой и ее премьер-министром Ротшильды оставались совершенно безучастными.

Что же произошло между 1873 и 1885 гг.? Что помогло «преодолеть сильные сомнения» королевы? По мнению Гамильтона, секретаря Гладстона, значение титула пэра для Ротшильдов не изменилось: «Оно остается последним пережитком неравноправия по признаку конфессии». Сам Натти вторил этому мнению, когда благодарил «величайшую поборницу гражданской и религиозной свободы» за «дарование впервые титула пэра представителю нашей веры», и он, несомненно, наслаждался повторением триумфа своего отца в палате общин, когда 9 июля 1885 г. приносил присягу с покрытой головой и положив руку на Ветхий Завет. Ссылка Гладстона на «поистине ценную государственную службу», возможно, объясняет, почему королева отказалась от сопротивления[146]. Правда, Гладстон ссылался на роль Натана в годы Наполеоновских войн;

но, как мы увидим, непосредственное и энергичное участие Ротшильдов в финансах Британской империи на самом деле началось с середины 1870-х гг., когда у власти был Дизраэли. Вполне возможно, что их заслуги не остались незамеченными королевой, хотя считать пэрство непосредственной наградой за финансовые услуги, оказанные в Египте, — это чересчур. Возможно, пожаловав Натти титул лорда, Гладстон стремился «подсадить наверх» все более неудобного «заднескамеечника», который критиковал его внешнюю политику.

Кроме того, пэрство Ротшильдов необходимо рассматривать как часть более общих изменений в обществе. Целью, как выразился Эдуард Гамильтон, было «дать палате лордов дополнение к коммерческой силе», и возвышение Натти совпало с тем, что Эдвард Бэринг стал лордом Ревелстоком. Кассис также показал, что большой процент банкиров из Сити получил титул за 25 лет до Первой мировой войны и почти 1/5 их часть получила титулы пэров после 1890 г. Большинство наследственных титулов были созданы лишь в предыдущее десятилетие (лорд Аддингтон, лорд Олденхэм, лорд Эйвербери, лорд Биддальф и лорд Хиллингдон получили наследственное пэрство, созданное примерно в то же время). Таким образом, 1885 г. стал настоящим бумом для «пэров из Сити». Более того, вскоре к Натти в палате лордов присоединились другие пэры-евреи: лорд Уондсуорт (Сидни Джеймс Стерн), лорд Суэйтлинг (Сэмьюел Монтэгю) и лорд Пирбрайт (Генри де Вормс, потомок Жанетты, старшей дочери Майера Амшеля).

Возвышение Натти вовсе не означало, что Ротшильдов ждет «всеобщий радушный прием», который предсказывал Гладстон; как заметил Гамильтон, некоторые люди «задирали носы, узнав, что Ротшильд стал пэром». Подобный снобизм оказался долговечным; многие враждебные замечания об Альфреде и других членах семьи, приведенные выше, можно считать его типичными выражениями. Однако для Ротшильдов настал миг вновь заявить о своей семейной гордости. В отличие от большинства других пэров-дельцов — и к радости своей родни — Натти сохранил свою фамилию, став бароном Ротшильдом де Трингом. После 1885 г. все следы предрассудков в королевской семье как будто исчезли. Члены семьи Ротшильд принимали участие в различных празднествах, посвященных золотому юбилею королевы; а в мае 1890 г. сама королева нанесла визит Фердинанду в Уоддесдоне. Более того, изнеженный и суетливый «Ферди» в старости стал кем-то вроде королевского фаворита. Королева несколько раз посещала виллу его сестры Алисы в Грассе, когда в 1891 г. была на юге Франции[147].

Иными словами, то, что Ротшильды в определенный период времени официально пополнили собой ряды аристократии и вошли в «придворное общество», не следует расценивать просто как признак «феодализации» или стремления приспособиться к ценностям признанной европейской элиты. Даже те представители четвертого поколения, которые посвящали досуг своим роскошным дворцам и ухоженным паркам, по-прежнему помнили о еврейских корнях своей семьи и гордились ими. Типичным примером может служить Фердинанд. По словам Эдуарда Гамильтона, «он гордился своей расой и своей семьей; любил рассказывать о своих предшественниках, как будто у него были прославленные предки и голубая кровь». Фердинанд, Альфред и Натаниэль перестали быть работящими дельцами; но, становясь эстетами на рубеже XIX и XX вв., они не перестали быть евреями, как Ханна не перестала быть еврейкой, выйдя замуж за шотландского графа. Слово «ассимиляция» не годится для описания нового статуса Ротшильдов как — по характерному выражению Шарлотты — «кавказской королевской семьи». В 1840-е гг. Жорж Дернвель писал, что Ротшильды — «самая многочисленная династия Европы» после Саксен-Кобургов; и сходство между двумя этими большими космополитическими семьями с годами только росло. В 1892 г., когда Альфред посетил Леопольда II в Брюсселе, по крайней мере один из них считал их встречу встречей равных: «Мне король просто сказал: „Votre famille m’a toujours gâté“ („Ваша семья всегда меня баловала“), на что я ответил: „Прошу прощения, сир, это ваше величество всегда баловало нашу семью“. Коротко и мило»[148].

Глава 8

Еврейские вопросы

Господа, если вы не окажете нам поддержку, нам, наверное, придется объявить вас вне закона… Если же вы поддержите нас, мы сделаем вас более великими, чем мог мечтать скромный основатель вашего дома или, более того, его гордый внук… Мы сделаем вас великими, так как изберем первого нашего принца из вашего дома.

Теодор Герцль. Обращение к семейному совету Ротшильдов. 1895

Отношения четвертого поколения Ротшильдов и еврейских общин Европы в широком смысле слова во многом оставались неизменными. Необходимо подчеркнуть, что аристократические союзы, описанные в предыдущей главе, были исключениями. Большинство Ротшильдов по-прежнему заключали браки с другими евреями. Более того, по-настоящему важным изменением в тот период было то, что эти другие евреи больше не были Ротшильдами. В третьем поколении родственных браков было всего три, причем два из них были заключены с кузенами по материнской линии. Первыми настоящими «чужаками»-евреями, которые вошли в семью, стали итальянский промышленник барон Раймондо Франкетти, который в 1858 г. женился на Саре Луизе, дочери Ансельма, и Сесиль Анспах, которая на следующий год вышла замуж за Гюстава. Судя по враждебности, какую испытывали Бетти и ее невестка Адель по отношению к Сесиль, можно понять, как трудно было «чужакам» завоевать доверие членов семьи. После 1877 г. все изменилось, и браки с другими представителями еврейской общественной элиты стремительно превратились в норму. В 1878 г. Минна, дочь Вильгельма Карла, вышла замуж за Макса Гольдшмидта, чья сестра была женой Мориса де Хирша. Можно понять, насколько укоренился обычай эндогамии, вспомнив, что сын Минны Альберт в 1910 г. женился на дочери Эдмонда Мириам — к тому времени его отец, получив титул, взял фамилию фон Гольдшмидт-Ротшильд[149]. Еще одной семьей, которая в тот период породнилась с французскими Ротшильдами по браку, были Альфены: в 1905 г. сын Альфонса Эдуард женился на Жермене Альфен, а в 1909 г. сын Эдмонда Морис женился на ее сестре Ноэми.

Наверное, лучшим примером династического союза служит союз между Ротшильдами и Сассунами, семьей, которая сделала состояние в Индии и на Дальнем Востоке, — отдельные ее представители в тот период обосновались в Англии. В 1881 г. — на церемонии, которую посетил принц Уэльский и которую широко освещали в прессе, — Лео взял в жены Марию Перуджиа, дочь купца из Триеста Ахилла Перуджиа, вторая дочь которого вышла замуж за Артура Сассуна. Еще одна связь с Сассунами появилась в 1887 г., когда дочь Гюстава Алина вышла замуж за сэра Эдварда Сассуна, сына и наследника Альберта Сассуна. А в 1907 г. сын Гюстава Роберт женился на Нелли Бир, семья которой также состояла в родстве с Сассунами по браку. Все остальные супруги представителей четвертого поколения были выходцами из богатых еврейских семей, чье общественное положение было сравнимым с Ротшильдами[150]. Перемены свидетельствовали о конце матримониальной исключительности середины XIX в. и об интеграции Ротшильдов — пусть и в качестве первых среди равных — в более широкое «сообщество» богатых еврейских семей.

Итак, Ротшильды оставались иудеями; более того, в результате таких браков они приблизились к еврейскому сообществу в целом. Правда, кое-кто выражал сомнения в правильности выбранного пути, и не только Констанс. Трагическая смерть маленького Рене, сына Альфонса и Леоноры, — у мальчика развилось рожистое воспаление после того, как ему сделали обрезание, — привела к значительной переоценке ценностей со стороны Шарлотты. Кроме того, ее потрясла строгая кошерная диета, которой придерживались Вильгельм Карл и его семья. «Есть… как они, — писала она, отмечая их „бледность и худобу“, — означает не есть совсем; это хуже, чем епитимья». Когда они встретились во Франкфурте после долгой разлуки, Натти решил, что его дядя Вильгельм Карл «выглядит слишком по-кавказски… Еврея в нем выдают не внешность, а походка и манера говорить». Однако приверженность самого Натти религии своих предков оставалась непоколебимой. Еще студентом он презрительно называл «Обзор христианских свидетельств» Пейли «самым нелепым скоплением слов, над которым я ломал голову, так что, хотя многие и пророчествовали, что я обращусь, этому не бывать». Лео тоже вынужден был учить больше предписанной ему книги Пейли; однако не приходится сомневаться в его воодушевлении, с каким он в 1869 г. описал посещение венской синагоги с дядей Энтони и кузеном Альбертом. Когда в 1877 г. в Бейсуотере, на Сент-Питерсберг-Плейс, строили новую синагогу, первый камень в основание заложил Лео, как его отец семь лет назад, когда начиналось строительство Центральной синагоги.

Подобно своему деду и отцу, Натти и его братья почти не интересовались более глубокими и утонченными вопросами теологии или религиозных ритуалов. Так, в 1912 г. сообщали, что Натти якобы сказал, что он «не считает, что еврею-ортодоксу следует обсуждать вид и размер миквы [резервуара для ритуального омовения]». Для них религия означала организацию и функционирование еврейской общины; и они, как Ротшильды, считали самоочевидным, что должны выступать светскими лидерами такой общины в Англии. Примечателен масштаб, в каком они занимали это положение в конце XIX в. Натти был президентом Объединенной синагоги с 1879 г. до его смерти в 1915 г. (хотя он проявлял мало интереса к повседневным делам)[151]. В 1868–1941 гг. представители семьи Ротшильд без перерыва служили казначеями в Совете представителей британских евреев: сначала Фердинанд (1868–1874), затем Натти (до 1879), затем Лео (до 1917), затем Лайонел. Кроме того, Натти был почетным президентом Федерации синагог, президентом «Бесплатной еврейской школы», вице-президентом Англо-еврейской ассоциации и членом санитарного и законодательного комитетов совета попечителей. Лео стал его преемником на посту президента «Бесплатной школы», а также был вице-президентом «Временного приюта для бедных евреев» (см. ниже). Кроме того, Ротшильды пользовались влиянием в «Джуиш кроникл», когда газета принадлежала Эшеру Майерсу (хотя не после того, как в 1907 г. ее приобрел сионист Леопольд Гринберг). Во Франции Ротшильды построили несколько новых синагог, в том числе синагогу на улице Виктуар (1877), а Эдмонд финансировал еще три в 1907–1913 гг. По сравнению с ними венские Ротшильды были меньше заняты делами своих единоверцев.

Конечно, первенство Ротшильдов не было всецело бесспорным; в конце концов, можно говорить не об одной общине, а о целом ряде более или менее автономных общин (помимо Объединенной синагоги были также синагога испанских и португальских сефардов и реформистская. С притоком иммигрантов из Восточной Европы появлялось все больше ортодоксальных общин). В 1887 г. положению Натти был брошен вызов. Это связано с созданием Федерации синагог, которое задумал торговец слитками и политик Сэмьюел Монтэгю. Федерация призвана была объединить ортодоксальные сообщества. Какое-то время Натти был озабочен, по его словам, «духовными лишениями» Ист-Энда. После основания Федерации он стал ее президентом, но в декабре 1888 г. вынужден был уступить должность Монтэгю после стычки на совете Объединенной синагоги из-за вопроса допуска Федерации в Лондонский совет Шхита (представитель власти, который надзирает за ритуальным убоем). Может показаться, что Натти стремился добиться превосходства Объединенной синагоги над новичками — отсюда его первоначальный план связать большую синагогу на Уайтчепел-Роуд с «Еврейским Тойнби-Холлом».

Однако не следует преувеличивать значения таких разногласий. На самом деле Натти сохранил за собой титул почетного президента, а в 1892 г. даже вел церемонию открытия первой синагоги Федерации на Нью-Роуд. Более того, его желание объединить различные еврейские общины было ближе Монтэгю, чем многим членам Объединенной синагоги. Именно поэтому, после смерти в 1890 г. главного раввина Натана Маркуса Адлера — и несмотря на противодействие со стороны Германа, сына и преемника Адлера, — Натти созвал конференцию различных синагог, заявив, что «пришло время, когда даже самая скромная часть общины… и, разумеется, самая ортодоксальная, должна пригласить другие ветви общины объединиться с нами, чтобы мы все сплотились. Не скажу — под одним началом, но под одним духовным Вождем». Однако оказалось невозможно примирить противоборствующие стремления к власти в различных общинах. Новая попытка, которую предприняли в 1910 г., провалилась по той же причине. И все же Натти обладал достаточным влиянием, чтобы в 1912 г. добиться назначения после Адлера главным раввином Джозефа Германа Герца, в основном (согласно воспоминаниям одного очевидца) на основе рекомендации лорда Милнера, хотя, вероятнее всего, потому, что он считал, что Герц понравится и Федерации, и Объединенной синагоге, и ортодоксальному Ист-Энду, и более ассимилированному Вест-Энду.

Если его влияние простиралось так широко в исключительно религиозных вопросах, едва ли удивительно, что в вопросах, относящихся к политике еврейской общины, Натти обладал почти королевским статусом. Будучи представителем самой богатой из всех еврейских семей, ключевой фигурой в Сити, членом парламента и даже пэром, а также неофициальным дипломатом, имевшим непосредственный доступ ко многим тогдашним ведущим политикам, он не знал себе равных. И пусть не удалось сплотить разные еврейские общины под началом единого духовного «Вождя», нет сомнений, что их фактическим светским вождем был Натти.

Для того чтобы оценить все значение такого шага, необходимо вспомнить, какие серьезные — и тревожные — вопросы о положении евреев поднимались в то время в Европе. Когда Натти стал пэром, последовала красноречивая реакция Альфонса. «Эта новость будет иметь большие последствия в Австрии и Германии, — писал он, — где антисемитизм до сих пор так живуч». В конце XIX в. прежде непоследовательные и политически неоднородные предубеждения против евреев — у одних они напоминали ограничения, которые накладывались на евреев при «старом режиме», другие словно ожидали утопии, когда евреев и других капиталистов-эксплуататоров экспроприируют, — пережили трансформацию и превратились в своего рода организованные политические движения. Вовсе не случайность, что в тот период появился сам термин «антисемитизм»: развивались расовые теории, авторы которых пытались объяснить якобы антиобщественное поведение евреев их генами, а не религией. По мере того как политическая жизнь все больше демократизировалась благодаря распространению всеобщей грамотности и расширению избирательного права, примерно после 1877 г. расцвела антиеврейская журналистика, речи, а в некоторых странах, например в России, — и политика. С евреями, которые приезжали в западные страны из Восточной и Центральной Европы, Ротшильдов не сближало почти ничего, кроме религии. Как мы видели, они входили в богатую элиту, которая преодолела практически все социальные барьеры, стоявшие на пути евреев в Западной Европе. Однако, поскольку с середины 1820-х гг. Ротшильды служили мишенями политических нападок как слева, так и справа, наверное, было неизбежно, что их снова считали олицетворением «еврейского вопроса». Вот в чем заключался главный недостаток того, что они были «королями евреев».

Антисемитизм

Помня о событиях середины XX в., очень хочется преувеличить важность антисемитизма в конце XIX в. Как организованное политическое движение антисемитизм был ничтожен по сравнению с социализмом; и ошибочно считать каждый случай проявления враждебности по отношению к евреям антисемитизмом, так как подобные проявления были повсеместными, хотя голоса, поданные за антисемитских кандидатов, можно считать редкостью. Кроме того, воспоминания о национал-социализме побуждают в первую очередь искать признаки антисемитизма в германских странах. Конечно, такие признаки там были (причем скорее в Австрии, чем в Германии, где финансовое влияние Ротшильдов шло на убыль); но его следы можно найти и в Великобритании. В то же время единственным крупным государством, где евреи подвергались систематической дискриминации, оставалась Россия. Правда, и во Франции, где евреи дольше, чем в других местах, пользовались равными правами, также наблюдался самый мощный всплеск антисемитских публикаций.

Не случайно Вильгельм Марр, который ввел в оборот сам термин «антисемитизм», в молодости работал у Вертхаймштайнов, семьи, тесно связанной с венскими Ротшильдами. В своих неопубликованных мемуарах Марр вспоминал, как в 1841 г. его уволили, несмотря на то что он работал усерднее, чем большинство клерков еврейского происхождения. «Именно гою, — с горечью писал он, — пришлось вынести на себе последствия экономического кризиса». Такой опыт, видимо, нашел отклик в экономических трудностях многих немцев после краха 1873 г. Хорошим примером антиротшильдовской полемики, поднятой журналистами вроде Марра, служит книга «Франкфуртские евреи и жульнический отъем состояния», опубликованная в 1880 г. издательством «Германикус». Название говорит само за себя: начиная с уже знакомой искаженной версии рассказа о сокровищах курфюрста автор в первую очередь пытается связать экономические трудности Германии в эпоху грюндерства и после нее с вывозом капитала (особенно в Россию), поощряемым Ротшильдами и их лакеями в финансовой прессе. Не очень отличалось от таких публикаций и заявление Отто Бёкеля, депутата рейхстага от Гессена, сделанное в 1890 г., что Ротшильды загнали в угол мировой рынок нефти — это обвинение пять лет спустя неоднократно повторяли социал-демократы в берлинских пивных (что доказывает, насколько легко такой риторикой могут пользоваться левые). В «Истории Ротшильдов» Фридриха фон Шерба (1893) это положение развивается подробнее и приводится довод, что неустанные спекуляции Ротшильдов нашли новую цель: подчинив себе государственные займы, а затем и железнодорожное строительство, они пытаются установить всемирную монополию на сырье.

К 1911 г., когда Вернер Зомбарт опубликовал свою тенденциозную, хотя и пользовавшуюся влиянием книгу «Евреи и экономическая жизнь», подобные утверждения приобрели некоторую степень интеллектуальной респектабельности. Для Зомбарта «фамилия Ротшильд» означала «больше, чем компанию, которая ее носит»; она означала «всех евреев, которые активно играют на бирже»: «Ибо только с их помощью удалось Ротшильдам достичь положения верховной власти, — более того, можно по праву сказать, они стали единственными властителями рынка облигаций, — которым они на наших глазах обладают уже полвека. Не будет преувеличением сказать… что министру финансов, который отдалит от себя этот всемирный дом и откажется сотрудничать с ним… придется… закрыть лавочку… Не только количественно, но и качественно современная биржа является ротшильдовской (и, следовательно, еврейской)».

Однако нет необходимости искать корни антисемитизма в такого рода фальшивой социологии: можно было просто заявить о расовых различиях евреев и немцев. В памфлете Макса Бауэра «Бисмарк и Ротшильд» (1891) противопоставляются Бисмарк, олицетворение тевтонских, крестьянских добродетелей, и Ротшильд, его полная космополитическая противоположность: «Принцип его существования — не спокойный рост конструктивной силы, но поспешное и нервозное собирательство разрозненной массы денег… Но [думает Бисмарк] предоставь только еврея его ненасытному удовольствию; как только пять миллиардов марок будут выплачены полностью, настанет очередь немца забавляться по своему вкусу! <…> Физическая и духовная форма Бисмарка остается ясной и осязаемой для всех… А какой физический образ остается у мира от Ротшильда? Его никогда не видно, он как солитер остается невидимым в теле человека. „Дом“ Ротшильдов — бесформенное, паразитическое нечто, которое разрастается по всей земле, от Франкфурта и Парижа к Лондону, подобно скрученному телефонному проводу. В нем нет ни структуры, ни жизни, ничего, что растет на земле, ничего из того, что стремится к Богу. Дух Бисмарка похож на готический собор… Они — силы, которые прямо противоположны друг другу в политической культуре нашего времени: ненасытные евреи, которые губят жизнь, — и искренние, здоровые германцы, которые производят жизнь».

Похожие публикации появлялись и в Австрии; но там, где Ротшильды оставались крупной экономической силой, антисемитизм был более эффективен в политическом смысле, чем в Германии. После краха Венской фондовой биржи 1873 г. Карл Люгер задумал свою кампанию «христианских социалистов», направленную против финансовой власти евреев. Поворотной точкой его кампании стал призыв Люгера в 1884 г. к национализации принадлежащей Ротшильдам железной дороги Нордбан имени кайзера Фердинанда, когда правительство предложило обновить изначальный договор, заключенный еще с Соломоном в 1836 г. Требованию Люгера, чтобы правительство «в виде исключения прислушалось к голосу народа, а не к голосам Ротшильдов», вторила Немецкая национальная ассоциация Георга Шёнерера, и их гнев лишь возрос, когда в 1893 г. Альберта наградили Железным крестом за роль, которую он сыграл в проведении денежной реформы Австро-Венгрии. Однако, когда сам Люгер пришел к власти, став в 1897 г. мэром Вены, он быстро понял, как трудно обойтись без Ротшильдов. К концу 1890-х гг. критики вроде консерватора Карла Крауса (который сам был евреем по рождению) и социал-демократической газеты «Арбайтерцайтунг» обвиняли Люгера в том, что он «в хороших отношениях с Ротшильдами» и даже работает «рука об руку с евреем Ротшильдом». В то же время, по классической габсбургской традиции, газета «Юдише цайтшрифт» обвиняла Ротшильдов в том, что они «нанимают на работу антисемитов, предпочитая их евреям». Власть Ротшильдов оставалась притчей во языцех даже среди тех, кто не преследовал политических целей. Вот всего один пример: тирольский поэт и профессор геологии Адольф Пихлер в 1882 г. вспоминал, как «Ротшильд» сумел «расшатать гору Олимп австрийских государственных облигаций». Это было, язвительно добавлял он, «потрясающее зрелище».

Но самым отчетливым и повсеместным антисемитизм оставался во Франции. Всплеск антиротшильдовских публикаций в 1880-е гг. не знает себе равных в истории XIX в.; даже великая война памфлетов после катастрофы на Северной железной дороге в 1846 г. не породила столько клеветнических измышлений. На сей раз «несчастным случаем», послужившим катализатором, стал крах в 1882 г. банка «Юнион женераль», за которым стояло духовенство. Как только «Юнион женераль» обанкротился, его основатель Поль Эжен Бонту начал обвинять во всем «еврейские финансы» и их союзников, «масонов из правительства». Его слова подхватили газеты: в «Монитер де Лион» писали о «заговоре, руководимом обществом еврейских банкиров из Германии» и о «немецко-еврейском заговоре».

Довольно странно, что в то время распространению подобных идей способствовал Эмиль Золя — достаточно вспомнить, какую роль он сыграл впоследствии в «деле Дрейфуса». Хотя действие романа «Деньги» происходит во времена Второй империи, очевидно, что сюжет навеян крахом «Юнион женераль» (просматриваются и аллюзии с «Креди мобилье»). И хотя образ Гундерманна не похож на Альфонса, можно предположить, что его прообразом послужил Джеймс (с небольшими изменениями). Этот нелестный образ тоже довольно странен. Гундерманну недостает искупительной человечности бальзаковского Нусингена, еще одного литературного персонажа, навеянного Джеймсом. Лучше всего это объясняется тем, что Золя, в отличие от Бальзака, не знал Джеймса лично; через десять с лишним лет после его смерти Золя пришлось обращаться за вдохновением к чужим мемуарам — более того, в романе «Деньги» можно найти целые абзацы из Фейдо. Гундерманн представлен как «царь банкиров, властитель биржи и мира… который знал все тайны, создавал повышение и понижение, как Бог посылает ненастье… престол которого, без сомнения, прочнее престола самого императора французов».

Гундерманн холоден, расчетлив, страдает несварением желудка (вымышленная черта), аскет, трудоголик. Саккар, напротив, — порывистый молодой финансист, который симпатизирует духовенству и мечтает о больших проектах на Балканах и Ближнем Востоке, которые, возможно, в конце концов приведут к покупке Иерусалима и возрождению там папской власти. Саккар отправляется к Гундерманну в надежде заручиться его поддержкой. Он приходит в «огромный отель», где Гундерманн живет и работает со своей «бесчисленной семьей»: пять дочерей, четыре сына и четырнадцать внуков. Мы снова попадаем в переполненную контору на улице Лаффита, где вереницы брокеров гуськом проходят мимо бесстрастного банкира, который обращается с ними равнодушно или — если они осмеливаются обратиться к нему — с нескрываемым презрением; где торговцы произведениями искусства стараются привлечь его внимание, соревнуясь с иностранными послами; и куда (несомненна отсылка к Фейдо) врывается маленький мальчик верхом на палочке и трубит в трубу. Этот странный «двор» подтверждает в глазах Саккара «всемирную власть» Гундерманна.

Саккар хочет добиться поддержки Гундерманна — более того, он стремится заработать на бирже, как Гундерманн. Однако, когда он думает «об этом еврее», он инстинктивно представляет себя «честным человеком, который трудится в поте лица», и его охватывает «безудержная ненависть» к «этой проклятой расе… без отечества, без правителей, живущей паразитом за счет других наций, делая вид, что подчиняется их законам, но подчиняясь в самом деле только своему богу воровства, крови и ненависти…», которая «всюду заводится, как паук в паутине, подстерегая добычу, высасывая кровь, жирея за счет чужих жизней».

По мнению Саккара, у евреев наследственное преимущество над христианами в финансах, и он, едва войдя в контору Гундерманна, предвидит, что в конце концов евреи «завоюют весь мир».

Когда Гундерманн неизбежно отклоняет его предложение, антипатия Саккара становится поистине яростной: «Ах, подлый жид, вот бы кого он охотно перегрыз зубами, как собака кость! Конечно, это чудовищный кусок, недолго и подавиться!» «Империя продана жидам! — восклицает он. — Все наши деньги попадут в их цепкие лапы. Всемирный банк должен лопнуть перед их всемогуществом… В нем проснулась наследственная ненависть; он разразился градом обвинений против этой расы торгашей и ростовщиков, из века в век пробивающих себе дорогу среди народов [мира], высасывая их кровь… [стремясь к] всемирному господству, которого и добьются когда-нибудь, благодаря непобедимой силе золота… Ах, этот Гундерманн: пруссак в душе, хотя и родился во Франции! <…> Осмелился же он сказать в одном салоне, что если возгорится война между Пруссией и Францией, то Франция будет разбита»[152].

Разумеется, в конце Гундерманн торжествует: Всемирный банк терпит крах, а Саккар оказывается в тюрьме, оставляя за собой след из разбитых сердец и пустых кошельков.

Нельзя обвинить Золя в том, что он не подготовился: изображение конторы Джеймса не только основано на воспоминаниях очевидца, но и взлет и падение «Юнион женераль» описано вполне точно — сбор сбережений духовенства и аристократии, назначение повышенной цены на собственные акции и в конце концов фиаско. Но помимо того Золя придал литературную достоверность мысли о том, что «Юнион женераль» в самом деле погубили Ротшильды. Кроме того, в романе присутствует измышление о том, что у французских Ротшильдов преобладали прогерманские настроения. Вполне ясно, что подобные замечания затронули нужную струну во Франции эпохи Третьей республики. «Барон-вампир» Ги де Шарнасе книга настолько же жалкая, насколько мощное произведение «Деньги»; однако по содержащимся в них мыслям они не слишком различаются. Персонаж по имени Ребб Шмуль, подобно Гундерманну, — немецкий еврей с отличительным расовым даром к финансовым манипуляциям. «Хищная птица», он наживается на ужасах войны, затем преображается в барона Раконица и дает советы нуждающимся баронессам в обмен на их покровительство в обществе. Таким стереотипам придала дополнительную достоверность публикация в 1888 г. мемуаров Бонту. Хотя Бонту и не называет Ротшильдов впрямую, никто не сомневался, кого он имел в виду, разоблачая «еврея-банкира», который, «не довольствуясь миллиардами, которые накопились в его сундуках за пятьдесят лет… не довольствуясь монополией, которой обладает по крайней мере на девять десятых всех европейских финансовых дел», задумал погубить «Юнион женераль».

Однако, возможно, самый большой индивидуальный вклад во французскую антисемитскую мифологию внес еще один разочарованный человек — Эдуард Дрюмон. В молодости он служил в «Креди мобилье» и посвятил несколько лет огромному и бессвязному труду, целью которого было описать в полной мере доминирование евреев во французской экономической и политической жизни. Впервые опубликованная в 1886 г. и настолько успешная, что выдержала 200 переизданий, его «Еврейская Франция» посвящена идее расово предопределенной и антифранцузской сущности евреев; идея развита в книге в псевдосистему. Таким образом, «Ротшильды, несмотря на их миллиарды, выглядят как старьевщики. Их жены, несмотря на все алмазы Голконды, всегда будут выглядеть как купчихи за туалетом». Даже утонченная баронесса Бетти не в состоянии скрыть своего происхождения, того, что она «франкфуртская еврейка», когда разговор касается драгоценных камней. Отчасти Дрюмон просто обновил памфлеты 1840-х гг. (его главным источником вдохновения послужил Дернвель), поэтому в первом томе он в основном развивал мысль о чрезвычайной политической власти Ротшильдов. Все собрано воедино: их спекуляция на исходе сражения при Ватерлоо, огромная прибыль от Северной железной дороги, неприязнь к более открытым Перейрам. Годшо — еврей — спасает их от банкротства в 1848 г., а во время Парижской коммуны в 1871 г. евреи охраняют владения Ротшильдов от поджога. Политика Республики — просто продолжение этой истории: Гамбетта состоит в союзе с евреями и масонами, Леон Сэй — «подручный короля евреев» — играет ту же роль, а Кузен, президент Верховного совета, просто винтик в огромной еврейско-масонской машине, какой является Северная железная дорога. Даже падение Жюля Ферри можно приписать зловещему влиянию Ротшильдов. Самое же главное, Дрюмон намекает, что «Юнион женераль» был на деле хитроумной еврейской ловушкой, призванной обманом выманить сбережения духовенства.

В написанном позже «Завете антисемита» (1894) эти ядовитые мысли получают дальнейшее развитие, отчасти призванные объяснить, почему антисемитскому движению так и не удалось добиться сколько-нибудь значимых результатов. Здесь он применил более практичный подход: например, подсчитал, сколько будет весить предполагаемое состояние Ротшильдов в 3 млрд франков в серебре — и сколько понадобится людей, чтобы сдвинуть его с места! — и сравнил количество акров земли, принадлежащей семейству Ротшильд, с количеством земли, принадлежащей монашеским орденам. Если буланжисты воздерживались от антисемитизма, то только потому, что «Ротшильды заплатили [им] 200 тысяч франков за муниципальные выборы при условии, что кандидаты не будут выражать антисемитских взглядов», а еще потому, что лидер буланжистов Лагерр лично получил 50 тысяч франков. Если французская экономика переживает спад, то только потому, что «Леон Сэй… передал Банк [Франции] немецким евреям», позволив Ротшильдам одолжить его золото Английскому Банку[153]. Если Франция находится в международной изоляции, писал Дрюмон, то только потому, что Ротшильды передали Египет Англии и с помощью французского капитала финансировали вооружение Италии. Последнее обвинение в недостатке патриотизма повторилось через несколько лет в книге «Евреи против Франции» (1899). Бог Ротшильд, — заключает Дрюмон, — настоящий «властелин» Франции: «[Он] не император, не царь, не король, не султан, не президент республики… на нем не лежит ответственность, которую налагает власть; у него есть только ее преимущества; он располагает всеми государственными силами, всеми ресурсами Франции в своих личных целях».

Дрюмон был всего лишь самым плодовитым из группы писателей-антисемитов того периода, которые направляли свой огонь на Ротшильдов. Еще одним поставщиком подобных клеветнических измышлений был Огюст Ширак, в чьей книге «Короли Республики» (1883) анекдоты «с бородой», вроде легенд о сокровище курфюрста и Ватерлоо, смешиваются с новыми измышлениями о Северной железной дороге и связях Ротшильдов с революционерами в 1848 и 1870–1871 гг. И снова его доводы изобилуют как расовыми, так и национальными пояснениями: Ротшильды не только евреи, они еще и немцы — отсюда их стремление ограбить Францию, финансируя репарационные выплаты в 1815 и 1871 гг. Позднейшая книга Ширака, «Спекуляция 1870–1884» (1887) была написана искуснее. В ней автор пытался объяснить недавние прибыли Ротшильдов, анализируя колебания курсов облигаций за период до и после кризиса «Юнион женераль». Его замысел был бы не слишком абсурдным сам по себе, если бы его не компрометировали резкие и необоснованные измышления, направленные против Ротшильдов и Леона Сэя. Хотя на первый взгляд и эмпирическая, на самом деле книга стала очередной диатрибой против «триумфа феодализма денег и подавления рабочих» и власти в республике «короля по фамилии Ротшильд с куртизанкой или прислугой по имени „еврейские финансы“». Главное обвинение заключалось в том, что Ротшильды составили заговор с целью подорвать влияние Франции в Египте в пользу Англии. Заговор соответствует их исторической миссии «задушить Францию» финансовыми средствами. Внешне непримечательный Альфонс превратился у Ширака в «Молоха-Ваала, то есть бога золота, который движется к завоеванию Европы и, может быть, всего мира, который, спрятанный за королями и политиками, располагает [реальной] властью. Словом, он обладает всеми преимуществами и избегает всякой ответственности».

Естественно, такие обличения сопровождались бесчисленными злобными карикатурами, из которых самой известной является карикатура Леандра «Боже, храни Израиль». На ней Альфонс изображен в виде истощенного, дремлющего великана, который сжимает земной шар в когтистых руках, а на лысой голове носит корону в виде золотого тельца (см. ил. 8.1).

В том же духе выполнен и рисунок Лепневю «Натан Майер, или Происхождение миллиардов», где изображен бородатый Ротшильд с телом волка, который устроился на ложе из костей и монет на поле битвы в Ватерлоо (см. ил. 8.2). Другая карикатура еще грубее (возможно, ее автором стал кто-то из левого лагеря). На ней «Ротшильд» изображен в виде огромной свиньи, которую везут в карете рабочие в лохмотьях, с подписью: «Какая жирная свинья! Он жиреет, а мы худеем».

Хотя такие литераторы, как Дрюмон и Ширак, главным образом были поглощены «теорией заговора», в своих сочинениях они уделяли место и проникновению Ротшильдов в высокую культуру и высшее общество Франции. Во втором томе «Еврейских финансов» Дрюмон посвящает большой абзац дому и парку в Ферьере. Да, там роскошная обстановка и великолепные произведения искусства, соглашается он; однако прискорбно, что столько сокровищ французского наследия принадлежит евреям, которые могут лишь собрать их вместе как кучу «безделушек». По мнению Дрюмона, Ротшильды скупают не только французскую культуру. «Этот замок без прошлого, — замечает Дрюмон, — ничем не напоминает величественного феодального образа жизни»; однако теперь в книге почетных гостей содержатся «самые прославленные имена французской аристократии». Принц де Жуанвиль, «в чьих жилах текут капли крови Людовика XIV», унижается перед простым «ростовщиком». На свадьбах у Ротшильдов присутствуют представители самых аристократических фамилий: «Все [старинные] гербы Франции… собрались почтить золотого тельца и объявить на глазах у всей Европы, что богатство — единственная существующая сейчас королевская власть». То же самое повторяется на костюмированном балу, устроенном княгиней де Саган в 1885 г.: «жалкая аристократия» бесстыдно общается с мадам Ламбер-Ротшильд, мадам Эфрусси и остальными «евреями». В глубине души легитимист-романтик, Дрюмон считал аристократов из династии Бурбонов и Орлеанского дома предателями галльской расы. Он вновь возвращается к этой теме в «Завете», с неодобрением отметив, что Шарлотта купила «аббатство, основанное Симоном де Монфором» (Во-де-Серне), Эдуарда приняли в клуб для избранных «Серкль де ля рю Руаяль», а на приеме, который Ротшильды устроили в парке, присутствовал весь цвет аристократии. И Ширак кисло писал о связях Ротшильдов с элитой предместья Фобур-Сен-Жермен, которая когда-то презирала Джеймса и Бетти, но к их детям относится как к равным.

8.1. Леандр. Боже, храни Израиль (Сон) (апрель 1898)

8.2. Лепневю. Натан Майер, или Происхождение миллиардов, обложка «Музея ужасов», № 42 (ок. 1900)

Одной из странностей положения евреев в Третьей республике было то, что высокая степень ассимиляции в обществе совпадала с самыми резкими публичными проявлениями антисемитизма. В то время как аристократы-роялисты забывали о предрассудках, недовольны были не только аутсайдеры вроде Дрюмона; часто те самые люди, которые общались с Ротшильдами в обществе, на самом деле сочувствовали взглядам, которые проповедовали Дрюмон и Ширак. Почти шизофренический характер отношения к Ротшильдам можно проиллюстрировать со ссылкой на два важных источника того времени: дневник братьев Гонкур и «В поисках утраченного времени» Пруста. Гонкуры не только разделяли взгляды Дрюмона; они были хорошо с ним знакомы. В их дневниках за 1870–1896 гг. можно найти много уничижительных историй о «еврействе» Ротшильдов — об их материализме, их мещанстве и т. д. Однако сами Гонкуры с удовольствием пользовались гостеприимством Ротшильдов: обсуждали французские гравюры с Эдмондом в 1874 и 1887 гг., ужинали с вдовой Ната в 1885 г., ужинали с Леонорой в 1888 г., ужинали у Эдмонда в 1889 г. Весьма характерно для того времени: Гонкуры одобрительно цитировали Дрюмона меньше чем через год после того, как хвалили кухню у Ротшильдов; ужиная с Дрюмоном в марте 1887 г., они с радостью поддерживали его предложение «поставить Ротшильда к стенке», а в декабре того же года обсуждали гравюры с Эдмондом; в июне 1889 г. они ужинали у Эдмонда, а в марте 1890 г. обменивались антисемитскими анекдотами с Дрюмоном, всего за несколько месяцев до его неудачного антисемитского призыва к оружию 1 мая.

Мир парижских салонов, в которых часто смешивались евреи и антисемиты, резко поляризовался в 1894 г., после того как Альфреда Дрейфуса, еврея, офицера французского Генерального штаба, объявили немецким шпионом. Его судили военным судом, признали виновным на основании поддельных документов и приговорили к пожизненному заключению на Чертовом острове. Узнав о ложных обвинениях против Дрейфуса, Альфонс вначале встревожился: решив, что Дрейфус виновен, он боялся, что процесс будет способствовать росту антисемитизма. Но вскоре тревога сменилась гневом, так как множились доказательства того, что Дрейфуса подставили. Как пишет в своих мемуарах один священник, Альфонса «возмущали обвинения против Дрейфуса и равнодушие французской аристократии». Однако другие члены семьи не так стремились публично выставлять себя дрейфусарами, предпочитая минимизировать раскол в пределах своей среды высшего общества.

Ощутить атмосферу того времени можно в произведении Пруста: сочувствие Дрейфусу тщательно скрывалось членами смешанного кружка, окружавшего герцогиню де Германт. Блоку, еврею сравнительно скромного происхождения, сама фамилия Ротшильдов внушает благоговение; когда он понимает, что старая англичанка, с которой его познакомили у герцогини, — «баронесса Альфонс де Ротшильд», он потрясен: «При этих словах у Блока закружился целый вихрь мыслей о миллионах и о почете… сердце у него упало, в голову ударило, и он прямо так и ляпнул милой старушке: „Ах, если б я знал!“ Это вышло у него до того глупо, что он потом целую неделю не мог заснуть».

Между тем принц Германтский даже не принимает Ротшильда — более того, он «не отстоял от огня флигель в собственном имении, потому что ему надо было просить насосы у своего соседа — Ротшильда». Как оказывается, в глубине души он — дрейфусар, однако тщательно скрывает свои чувства, потому что понимает, что за такое признание в обществе придется дорого заплатить. Герцог Германтский платит такую цену, когда ему не удается стать президентом «Жокей-клуба», потому что «его жена дрейфусарка… принимает Ротшильдов и… уже некоторое время показывает благосклонность к крупным международным магнатам, которые, как и сам герцог Германтский, наполовину немцы». Это, в свою очередь, наполняет герцога горечью: «Эти Альфонсы Ротшильды, хотя им хватает такта не говорить об этом чудовищном деле, в глубине души дрейфусары, как все евреи… Если француз крадет или убивает, я не чувствую себя обязанным объявлять его невиновным просто потому, что он француз. Но евреи никогда не признают, что один из их сограждан предатель, хотя они прекрасно об этом знают и им наплевать на ужасные последствия (герцог, естественно, думал о проклятых выборах…»[154]

Дело Дрейфуса обнажило такие же взгляды и на левом фланге политического спектра. Когда один еврей-журналист по имени Бернар Лазар опубликовал памфлет в защиту Дрейфуса, на него в «Пти репюблик» немедленно обрушился социалист Александр Зеваэс, назвав его «одним из верных поклонников его величества Ротшильда».

Схожие взгляды бытовали и в Англии. В июне 1900 г. Дэвид Линдсей записал в дневнике о своем посещении «Хертфорд-Хауса, где собралось большое общество, приглашенное Альфредом Ротшильдом и Розбери, на встречу с принцем Уэльским». «Количество евреев во дворце, — записал Линдсей, — было невероятным. Я изучал антисемитский вопрос довольно внимательно, всегда надеясь бросить вызов постыдному движению: но при виде орды Айклхаймеров, Паппенбергов, Рафаэлей, Сассунов и остальных их породы… эмоции одержали верх над логикой и несправедливостью, и я ощутил какое-то сочувствие к Люгеру… и Дрюмону — кстати, Джон Бернс [лидер лейбористов и будущий министр] называет евреев солитерами цивилизации».

Вместе с тем Линдсей продолжал принимать приглашения в Уоддесдон и Тринг. Такие же чувства иногда высказывали наедине банкиры-неевреи из Сити, хотя ни один из них не мог не вести дела с евреями. Целый ряд образов стереотипных злодеев, евреев-финансистов, присутствует и в литературе поздневикторианского периода. Хотя грубый Мелмот в романе Троллопа «Как мы теперь живем» не списан с Ротшильда, происхождение барона Глюмталя не оставляет сомнений — «великий миллионер из Франкфурта» с «едва заметным иностранным акцентом». Ясен и прототип всесильного в политическом отношении «дома» в романе Чарльза Левера «Давенпорт Данн».

В этом отношении Англия отличалась от Франции в том, что антисемитизм скорее находил политический выход слева, чем справа. В то время как Дрюмон был раздосадованным клерикалом-легитимистом, английские литераторы, в открытую нападавшие на Ротшильдов, скорее были социалистами или новыми либералами, как Джон Бернс, чем радикалами-националистами. Хорошим примером может служить книга Джона Ривза «Ротшильды: финансовые правители» (1887), в которой повторяется типичный вердикт: «Ротшильды не принадлежат ни к одной национальности, они космополиты… они не принадлежали ни к одной партии, были готовы богатеть за счет и друга и врага». Четыре года спустя в газете лейбористов Ротшильдов поносили как «кровопийц… которые были причиной неисчислимых бедствий и страданий в Европе в нынешнем веке и накопили свое огромное богатство главным образом разжигая войны между государствами, которые не должны были ссориться. Там, где в Европе начинаются беспорядки, там, где ходят слухи о войне и люди преисполняются страхом перемен и бедствий, можете быть уверены, что где-то рядом с беспокойным регионом сидит крючконосый Ротшильд».

Наверное, самый любопытный случай из всех представляет либерал левого толка Дж. А. Гобсон, автор классического труда «Империализм» (1902). Подобно многим писателям-радикалам того периода, Гобсон считал, что Англо-бурскую войну затеяла «маленькая группа международных финансистов, главным образом немцев по происхождению и евреев по расе», которые «были готовы пристегнуть любое… пятно на земном шаре… получая прибыли не от подлинных плодов усилий, даже усилий других, но из создания компаний, их продвижения и финансовых манипуляций с ними». Ротшильдов он несомненно считал центральными в этой группе. Правда, позже Гобсон отошел от антисемитских взглядов в пользу более ортодоксального социалистического антикапитализма. И все же антисемитская риторика прочно вошла в политический лексикон радикалов в эдвардианскую эпоху. Как мы увидим, именно Ллойд Джордж, самый радикальный из довоенных министров финансов, выбрал Натти для личных нападок во время дебатов по бюджету 1909 г., хотя самого Ллойд Джорджа ругали справа за операции с финансистами-евреями (братьями Айзекс) в «деле Маркони».

Антиротшильдизм существовал и в Америке. Еще с 1830-х гг. Ротшильды стали в Соединенных Штатах мишенью для нападок, несмотря на то что их финансовое влияние было там сравнительно небольшим. Но даже нападки, которым они подвергались в годы Гражданской войны, бледнели по сравнению с теми, какие обрушились на них во время короткого расцвета Народной партии в 1890-е гг. Популисты по сути были противниками введения в Америке золотого стандарта; они воспользовались недовольством фермеров со Среднего Запада низкими ценами на зерно в 1880-е гг. Однако их критика «спекулянтов на золоте в Европе и Америке» и «тайных сговоров международного золотого кольца» содержала в себе не только антианглийский, но и антисемитский компонент, не в последнюю очередь из-за видной роли, которую лондонские Ротшильды играли в займах, способствовавших переходу Америки к золотому стандарту. В книге Гордона Кларка «Шейлок: банкир, держатель облигаций, коррупционер, заговорщик» голословно утверждалось, что Хью Маккаллок, министр финансов в правительствах Линкольна и Джонсона, и Джеймс де Ротшильд вступили в сговор: «Самой зловещей частью этой операции между Ротшильдом и казначейством Соединенных Штатов, — утверждал Кларк, — была не потеря денег, пусть даже сотен миллионов. Это была передача самой страны В РУКИ АНГЛИИ, как сама Англия давно перешла в руки ЕЕ ЕВРЕЕВ». В книге «Финансовая школа Койна» (1894) ее автор Харви по прозвищу Койн (Монета) описал мир в когтях огромного «английского спрута», носящего имя «Ротшильды» (см. ил. 8.3). В романе того же автора «Легенда о двух нациях» за планом Англии «уничтожить Соединенные Штаты», лишив страну серебряного стандарта, стоит некий банкир по имени «барон Роте». Эти обвинения стали довольно неудобными, когда популистское движение влилось в демократическую партию. Кандидату в президенты от демократов Уильяму Дженнингсу Брайану пришлось объяснять демократам-евреям, что, нападая на Ротшильдов, он и лидеры популистов «не нападают на расу; мы нападаем на жадность и алчность, которые не ведают ни расы, ни религии».

Можно задаться вопросом, насколько такие полемические выпады в самом деле задевали Ротшильдов, которые, казалось, надежно укрыты от нападок в своих роскошных резиденциях. Однако неоднократные обвинения в адрес Ротшильдов, что они якобы являются создателями еврейского капиталистического заговора, почти неизбежно порождали вспышки насилия, направленные против членов семьи. Наименее серьезной из таких вспышек стало нападение на сына Натти Уолтера, которого какие-то безработные рабочие стащили с лошади, когда он охотился в окрестностях Тринга, и «охота на евреев», которую пережил его брат Чарльз в Харроу. Более серьезными были два покушения на убийство, совершенные в тот период. В августе 1895 г. в дом Альфонса на улице Флорентен прислали посылку с самодельной бомбой; в его отсутствие посылку отправили на улицу Лаффита, где она взорвалась и тяжело ранила старшего клерка. «Не приходится удивляться анархистскому акту насилия, направленному против одного из Ротшильдов, — писали в „Таймс“. — Во Франции, как и в других местах, они так богаты и занимают такое видное положение, что являются естественными объектами, на которых стремятся нападать анархисты, и если мы примем во внимание сильные антиеврейские настроения, какие существуют во Франции, остается лишь удивляться, что они так долго избегали подобных нападений». Покушения не ограничивались одной Францией. В 1912 г. в Лондоне некий Уильям Теббитт пять раз выстрелил в Лео из револьвера, когда тот выезжал из Нью-Корта, изрешетив пулями его машину и тяжело ранив полисмена, охранявшего дверь. Теббитт оказался сумасшедшим (очевидно, Лео проявил к нему снисхождение); но нападение наглядно показало уязвимость семьи в такое время, когда, из-за распространения огнестрельного оружия и ручных гранат, покушения на убийство стали более распространенными, чем в прошлом.

8.3. «Койн» Харви. Английский спрут: он не питается ничем, кроме золота! (1894)

Реакция

Проще всего ответить на нападки ответным ударом. Такого рода реакцию предпочитали сын Альфонса Эдуард и сын Гюстава Роберт; оба отвечали на расовые оскорбления вызовами на дуэль[155]. Но невозможно вызывать на дуэль каждого антисемита. Вопрос о том, как реагировать на проявления религиозной и расовой нетерпимости, давно занимал Ротшильдов; но новые формы предрассудков, проявившиеся на рубеже XIX и XX в., требовали новых откликов. И сформулировать их было нелегко.

В силу своего уникального общественного положения — одновременно в верхушке еврейских общин в своих странах и во все более тесном контакте с представителями европейской аристократии — Ротшильды иногда склонны были обвинять в антисемитизме не только антисемитов, но и других евреев. В 1875 г. Майер Карл сказал Бисмарку: «Что же касается антисемитских чувств, виноваты в них сами евреи, и нынешние волнения следует приписать их надменности, тщеславию и невыразимой наглости». На современный взгляд его заявление кажется шокирующим, намекая на нелояльность по отношению к еврейской общине в широком смысле слова, которая не сочетается со стремлением Ротшильдов стать светскими лидерами этой общины. Однако примечательно и то, что человек, который покушался на жизнь Лео, принадлежал, выражаясь словами Натти, «к нашей секте»: в тот период обострились противоречия и между самими евреями.

Особенно много хлопот доставляли Ротшильдам две группы: нувориши — еврейские банкиры и бизнесмены, которые нажили состояние позже, чем они, — и, что, наверное, еще важнее, так называемые «ост-юден»: многочисленные евреи из Восточной Европы (главным образом, но не исключительно, из Российской империи), 2,5 миллиона которых эмигрировали на Запад после погромов, начавшихся после убийства Александра II в 1881 г. и новых дискриминационных законов, которые ввели на следующий год[156]. Из представителей первой категории с особым отвращением Ротшильды относились к Герсону Бляйхрёдеру, хотя логично предположить, что отчасти недовольство Майера Карла Бляйхрёдером было вызвано их деловыми разногласиями. Пересылая письмо от Бляйхрёдера на тему антисемитизма в Германии в ноябре 1880 г., Натти писал Дизраэли:

«Несомненно, сам Бляйхрёдер служит одной из причин преследования евреев, его так часто нанимало немецкое правительство, что он стал надменен и забывает, что он… просто ballon d’essai (пробный шар).

Есть и множество других причин… среди них постоянный приток польских, русских и румынских евреев, которые прибывают голодающими и считают себя социалистами, пока не разбогатеют.

Кроме того, евреям принадлежит половина газет, особенно антироссийских… Говорят также, что мадам фон Бляйхрёдер весьма неприветлива и надменна».

Судя по этим комментариям, «новые бедняки» были по крайней мере таким же большим источником замешательства, как и «новые богачи».

Вопреки заявлениям Дрюмона, Ротшильды реагировали на антисемитизм не только требованием усилить полицейскую охрану и укреплением своих домов; хотя, ввиду описанных выше покушений, их поведение вполне объяснимо. В семье издавна существовала определенная точка зрения, как лучше отражать или смягчать антиеврейские настроения. Со времен Майера Амшеля Ротшильды, где бы они ни жили, старались делать благотворительные взносы не только в еврейские общины, но и на нееврейские «добрые дела». Такова была их сознательная стратегия с целью получить общественное признание. Некоторые доказательства позволяют предположить, что представители третьего поколения склонны были пренебрегать этой традицией в последние десятилетия своей жизни. Зато младшие Ротшильды сознательно оживили ее в 1880–1890-е гг., хотя в Англии главный упор делался как на государственную службу, так и на пожертвования; и в каждом случае, в дополнение к традиционным здравоохранению и образованию, Ротшильды активно участвовали в деле предоставления жилья бездомным.

Как мы помним, Фердинанд после смерти своей жены Эвелины основал больницу ее имени. Его шурин Натти был, кроме того, президентом не менее трех больниц, казначеем фонда больницы имени короля Эдуарда VII и председателем совета Британского Красного Креста, а также возглавлял так называемую «двухуровневую систему здравоохранения» в Тринге. Во Франкфурте Майер Карл и Луиза, после смерти их старшей дочери Клементины, учредили Межконфессиональную больницу ее имени для девочек, а также делали пожертвования на строительство городских общественных бань. Наконец, их незамужняя дочь Ханна Луиза отвечала за большое количество общественных фондов, в том числе фонд «Каролинум» имени барона Майера Карла фон Ротшильда, медицинский фонд, который впоследствии специализировался на стоматологии. И венские Ротшильды делали крупные благотворительные взносы в сфере здравоохранения: на их деньги построили больницу общего профиля, детский приют, благотворительное учреждение для слепых и еще одно — для глухонемых. Натаниэль оставил крупные суммы на учреждение санатория для нервнобольных в Дёблинге и Розенхюгеле, а его дом в Райхенау переоборудовали в больницу. Во Франции Адольф основал офтальмологическую больницу в Париже после того, как хирург в Женеве успешно удалил из его глаза металлическую стружку, а Анри учредил клинику в доме 199 по улице Маркаде. Они уделяли внимание и образованию (начиная с «Филантропина» во Франкфурте). Вдобавок к учреждению фонда «Каролинум» Ханна Луиза основала публичную библиотеку имени Карла фон Ротшильда (позже она разместилась в доме Ротшильдов на Унтермайнкай) и Фонд развития искусств имени Ансельма Соломона фон Ротшильда. Ее сестра Ханна Матильда также делала большие пожертвования в новый Франкфуртский университет, основанный в 1910 г.[157]

Веянием времени стало новое направление благотворительной деятельности Ротшильдов: предоставление дешевого жилья. Конец XIX в. характеризовался резким ростом урбанизации: миллионы людей по всей Европе покидали сельскую местность и искали работу в больших городах. Перемены ощущались и в Лондоне, и в Париже, и в Вене, и во Франкфурте, хотя и в разной степени. Несмотря на то что доля частных инвестиций в строительство жилья была довольно большой, современники не уставали замечать ужасающие условия, которые преобладали в «трущобах» многих европейских «Ист-Эндов»: домовладельцы повсюду склонны были перенаселять свои владения, и почти никто из них не обеспечивал хорошую санитарию (для последнего по меньшей мере требовались коллективные усилия строителей и домовладельцев). В качестве реакции Ротшильды устраивали в своих имениях в Бакингемшире образцовые деревни, обеспечивая арендаторов улучшенными жилищными условиями, водопроводом, клубами и другими удобствами. Но их эксперименты с улучшением бытовых условий (сходные с теми, которые проводили в тот период некоторые крупные немецкие промышленные концерны) оказались неприменимы в трущобных районах, где Ротшильды не владели землей.

Первым шагом к решению городских проблем стал фонд, учрежденный парижскими Ротшильдами в 1874 г. Он получил название «Фонд квартирной платы» (позже он был переименован в «Фонд помощи Ротшильдов»). Фонд перечислял 100 тысяч франков в год мэрам парижских округов для помощи бедным семьям, которые не могли платить за квартиру. Тридцать лет спустя был учрежден еще один крупный фонд «для улучшения материального положения рабочих» с капиталом в 10 млн франков. Деньги предназначались на возведение доступного жилья для рабочих в 11-м, 12-м и 19-м округах. По сути, образцом для фонда послужила «Компания четырехпроцентного промышленного жилья», основанная в 1880-х гг. (см. ниже).

Всю подобную деятельность необходимо рассматривать в контексте главной благотворительной миссии семьи внутри еврейских общин, хотя, как будет показано далее, провести разграничение удается не всегда. Континентальные Ротшильды по-прежнему основывали в основном еврейские учреждения. Так, в 1870 г. Джеймс Эдуард учредил больницу Берк-сюр-Мер, которая специализировалась на костных заболеваниях, а Эдмонд модернизировал старую еврейскую больницу на улице Пикпюс; вдобавок они с Гюставом основали по новой еврейской школе. В Австрии Ансельм в 1870 г. учредил еврейскую больницу в Варинге; во Франкфурте же неутомимая Ханна Матильда основала еврейский детский дом, Фонд имени Георгины Сары фон Ротшильд для больных иностранных евреев, дом престарелых для еврейских женщин (в бывшем доме Ротшильдов на Цайле), еврейский дом для женщин в Бад-Наухайме, а также санаторий для бедных евреев в Бад-Зодене, курортном городке рядом с ее летней резиденцией в Кёнигштайне. В Лондоне любимым детищем Ротшильдов оставалась «Бесплатная еврейская школа», а также — хотя и в меньшей степени — «Еврейский колледж».

Однако приток евреев из Восточной Европы создавал новые проблемы, которые не могли решить уже созданные учреждения. В отличие от многих нонконформистов британские евреи не испытывали тревоги в связи с расширением государственной поддержки светскому образованию, при условии, что им разрешат сохранить собственный общинный контроль над образованием религиозным. В то же время Натти и его родственники понимали необходимость дополнительной, факультативной организации. Так, Эмма, жена Натти, оплатила около 60 % ежегодных расходов на содержание клуба для мальчиков на Брэди-стрит, основанного в Уайтчепеле в 1896 г., призванного отвратить молодых евреев от преступлений. Ее сын Уолтер внес 5 тысяч фунтов (почти треть от общей суммы) на расходы Промышленной школы в Хейзе, основанной в 1901 г. для малолетних еврейских преступников. Два года спустя Ротшильды и Монтефиоре, объединившись, создали такую же школу для девочек, в которой особое внимание уделялось усовершенствованию религиозного образования, которое получали девочки из рабочих семей. В своей речи на открытии домашнего клуба Хатчисона для молодых рабочих 28 июня 1905 г. Лайонел красноречиво говорил о духе и цели подобных начинаний: «Мы надеемся привлечь молодежь из ближайших кварталов и помочь им подняться в мире, помочь уйти от соблазнов, которые они находят на улицах, в мюзик-холлах и пивных. Мы хотим внушить мальчикам амбиции, хотим, чтобы они гордились, что они евреи и англичане… Мы хотим научить их выносливости и качествам настоящих спортсменов».

Трудно представить более ясный призыв к культурной интеграции. Как заявил Натти в речи, произнесенной на совете Объединенной синагоги в 1891 г., «первостепенным долгом, какой переходит к еврейской общине», становится «задача англизации ряда их зарубежных братьев, которые в настоящее время живут в лондонском Ист-Энде». Карикатура Макса Беербома «Тихое утро в галерее Тейт» намекает на трудности, какие возникали у Ротшильдов в понимании «их зарубежных братьев». Куратор галереи «пытается разъяснить одному из попечителей духовную красоту» картины, на которой изображена группа ортодоксальных раввинов в синагоге. Судя по всему, его слова не убеждают попечителя с аккуратными усиками, в цилиндре и с тростью — Альфреда (см. ил. 8.4).

8.4. Макс Беербом. Тихое утро в галерее Тейт (1907)

Вопрос обеспечения жильем также требовал новых форм благотворительности. В мае 1884 г. Натти пригласили вступить в совет попечителей, который основал Санитарный комитет специально для обсуждения того, как обеспечить лучшие жилищные условия растущему числу бедных евреев-жильцов в таких кварталах Ист-Энда, как Спиталфилдз, Уайтчепел и Гудманз-Филдз, — районах, которые задолго до дела Джека-потрошителя 1888 г. пользовались дурной славой из-за высокого уровня преступности и проституции. Первым шагом к решению жилищной проблемы для иммигрантов, предпринятым в том году, стало создание Временного приюта для бедных евреев, где одинокие мужчины могли провести до двух недель. Семьям сотрудники помогали с поисками жилья. Но новая комиссия Ист-Энда, которой руководил Натти, также предлагала строить больше постоянного жилья — «здоровых домов… с невысокой арендной платой, доступной беднякам». Достичь цели предполагалось с помощью создания Жилищной компании такого вида, какие множились с 1860-х гг. и поощрялись «Законом об улучшении жилищных условий для рабочих и ремесленников» Ричарда Кросса 1875 г. Натти, которого, судя по всему, вдохновляла на такое начинание умирающая мать, стремился привлечь в компанию других богатых евреев — в том числе Лайонела Коэна, торговца слитками Ф. Д. Мокатту, Клода Монтефиоре и Сэмьюела Монтэгю. И все же в конечном счете «Компания четырехпроцентного промышленного жилья», основанная в марте 1885 г., в основном была создана на деньги Ротшильдов, которые предоставили четверть из ее капитала в 40 тысяч ф. ст. (еще одним крупным спонсором стала поддерживаемая Ротшильдами «Бесплатная еврейская школа», которая два года спустя дала компании в долг 8 тысяч ф. ст.).

Строго говоря, «Компанию промышленного жилья» нельзя назвать благотворительным учреждением: по уставу, ее цель состояла в том, чтобы «обеспечить максимальные жилищные условия при минимальной квартирной плате, сопоставимой с 4 % ежегодных дивидендов на выплаченный капитал». «Беспощадный утилитаризм» построенного в результате жилья осуждают современные специалисты по социальной истории. И все же разница между этим фиксированным доходом и гораздо более высокими доходами, пожинаемыми чисто коммерческими домовладельцами, была весьма значительной и может считаться своего рода субсидией: квартиры, построенные компанией, были гораздо лучше тех трущоб, которые они заменяли. Через два месяца после того, как объявили о первоначальной подписке, Натти купил у Столичного строительного совета участок на Флауэр-энд-Дин-стрит (рядом с Коммершл-стрит в центре квартала Спиталфилдз) за 7 тысяч ф. ст. Созданные по проекту архитектора-еврея Н. С. Джозефа, строгие семиэтажные здания были официально открыты в апреле 1887 г. Жилой комплекс был назван в честь Шарлотты. В 447 комнатах в довольно спартанских условиях могли проживать до 228 семей. Такие же дома компания построила на Брейди-стрит и приобрела второй участок на Флауэр-энд-Дин-стрит, где в 1891–1892 гг. был возведен жилой комплекс «Натаниэль».

Конечно, не следует считать все подобные мероприятия всего лишь реакцией на рост антисемитизма: будучи евреями, Ротшильды считали благотворительность своей религиозной обязанностью, и этот порыв подкреплял волюнтаристский дух викторианского либерализма. Взять, к примеру, дочь Энтони, Констанс, которая была президентом «Национального союза рабочих женщин», главой «Британской национальной женской ассоциации трезвости леди Сомерсет», активно участвовала в работе «Общества по предотвращению жестокого обращения с детьми», а также была уполномоченной министерства внутренних дел по посещению тюрем; таких дел ожидали от жены любого честолюбивого члена парламента от либеральной партии. Во всяком случае, Констанс, как ее тетя Шарлотта, очевидно, получала удовольствие от такой работы. Такую же, если не бо‡льшую, активность она проявляла и в еврейских организациях: «Союзе еврейских женщин», «Объединенной женской инспекционной комиссии совета попечителей» и «Обществе еврейских женщин по профилактической и спасательной работе» (позднее переименованном в «Еврейскую ассоциацию по защите девочек и женщин») — обществе по спасению «падших женщин» (такой эвфемизм употреблялся по отношению к незамужним матерям и проституткам) и профилактике среди еврейских девочек из рабочих семей от попадания в их ряды. В 1850-е —1860-е гг. Шарлотта задала высокую планку. Подобная деятельность, очевидно, приносила ей и Констанс такое же удовлетворение, какое их мужья и отцы получали в «конторе» или занимаясь политикой. И Эмма активно занималась филантропией: в 1879 г. она сделала не менее 400 индивидуальных благотворительных взносов и подписалась на 177 «добрых дел» в районе Тринга, в том числе внесла деньги на «Церковный союз для девочек», «Христианскую ассоциацию молодых женщин» и «Объединенный оркестр надежды Тринга»!

Конечно, в их деятельности можно найти и «оправдательные» мотивы. Отчасти важно было продемонстрировать, что на богатых банкиров можно положиться в том, что они добровольно делают взносы с целью решения социальных проблем. Это имело под собой основание, так как все больше политиков слева требовали прямого вмешательства государства в перераспределение дохода и богатств; какими бы скромными ни были предложения «новых либералов» на рубеже веков, Ротшильды, как и многие богачи того периода, испытывали резкую антипатию к росту прямого налогообложения — особенно в тех случаях, когда подобные предложения мотивировались желанием улучшить уровень жизни рабочего класса. Ротшильды считали, что «капитал» нужно освободить от налогов, чтобы он накапливался; только тогда можно ожидать экономического роста, роста занятости и более высоких заработков. Тогда богачи, в свою очередь, добровольно внесут свой вклад на нужды достойных бедняков. Стоит сделать паузу и примерно оценить, насколько большим этот вклад был в действительности. Неплохим примером может служить завещание Альфонса, так как он довольно много оставил на благотворительные цели; общая сумма таких пожертвований составляет около 635 тысяч франков. Однако она эквивалентна менее 0,5 % стоимости его доли в компании Ротшильдов (135 млн франков), не облагаемой налогом, которая перешла его сыну Эдуарду[158]. Конечно, здесь не учитываются значительные суммы, которые Альфонс в течение жизни вносил на благотворительные дела; и потребовались бы дальнейшие изыскания, чтобы установить, какая часть его доходов тратилась таким образом. Тем не менее слабостью довода консерваторов против повышения налогов было то, что в целом частная благотворительность на рубеже веков, как правило, составляла меньше предписанных традицией десяти процентов.

В том, что касалось конкретной еврейской филантропии, конечно, имелся и еще один мотив: осознанная необходимость ускорить «англизацию» вновь прибывших евреев из Восточной Европы. Конечно, в их случае не приходилось говорить о такой же стремительной ассимиляции, какой добились Ротшильды и их кузены в конце XVIII — начале XIX в. В конце концов, они приехали в Англию, будучи сравнительно обеспеченными и хорошо образованными; в отличие от них большинство приезжих из Восточной Европы в конце XIX в. были бедными ремесленниками. Особенно тревожной в этом контексте стала большая забастовка ист-эндских портных в 1888 г. Для такого рьяного противника социализма, как Натти, большая производственная ссора внутри еврейской общины едва ли была приятной. И он, и Сэмьюел Монтэгю поспешили предложить свои услуги в роли посредников, в надежде преодолеть разногласия между двумя сторонами. Правда, трудно поверить, что Натти обладал большими познаниями в области трудовых отношений в Ист-Энде. Их вмешательство отражало беспокойство еврейской элиты и их желание умиротворить зарождающихся радикалов в Ист-Энде: у них перед глазами был пример России, где преследования евреев часто оправдывали под ложным предлогом их якобы широкого участия в революционном движении.

Иногда критики выдвигали против филантропии Ротшильдов следующее возражение: вместо того чтобы ускорять ассимиляцию, «Промышленная жилищная компания» просто способствует созданию новых гетто. Так, было отмечено, что 95 % жильцов в комплексе имени Шарлотты де Ротшильд — евреи. Однако такой довод вводит в заблуждение. На встрече директоров 18 февраля 1890 г. было постановлено, чтобы в комплексе на Брейди-стрит, «насколько возможно, пропорция жильцов-христиан по отношению к евреям составляла от 33 до 40 процентов». В 1899 г. было отведено место на участке в Ист-Хэме для строительства нееврейских молитвенных домов, «чтобы квартал ни в коем случае не превращался в „гетто“». Хотя в комплексе имени Шарлотты де Ротшильд жили в основном еврейские семьи, треть жильцов в «Наварино-Мэншнз» в Стоук-Ньюингтоне евреями не были, судя по цифрам за 1904 г. На принадлежащем компании участке в Кемберуэлле («Эвелина-Мэншнз») в 1911 г. евреев не было вовсе.

Альтернативным способом решить проблемы, порождаемые иммиграцией, было, конечно, ее прекращение. Однако, когда в 1880-х гг. впервые всплыла идея об ограничении иммиграции, Ротшильды и их круг были возмущены. Как выразился архитектор Н. С. Джозеф, «письма, в которых призывают к ограничениям, не слишком отличаются от тех, где говорится о ссылке». Когда противник иммиграции Арнольд Уайт в 1891 г. изложил Натти свои взгляды, его доводы были отклонены (хотя не без оговорки): «Я разделяю ваше мнение, что приток лиц, родившихся за рубежом, которые, скорее всего, окажутся на государственном попечении в силу физической немощности или психического заболевания, совершенно нежелателен и его следует прекратить. У меня нет оснований полагать, что такие лица прибывают сюда в количествах достаточных, чтобы оправдать принятие подобного закона». Тем не менее на рубеже веков все больше консервативных членов парламента убеждались в необходимости контроля над иммиграцией и таким образом поставили Натти — к тому времени верного сторонника партии — в трудное положение. На выборах 1900 г. Натти был смущен, когда его агент в Ист-Энде поддержал двух кандидатов (сэра Уильяма Идена Эванс-Гордона в Степни и Дэвида Хоупа Кида в Уайтчепеле), которые оказались сторонниками контроля иммиграции; он счел себя обязанным отмежеваться от юниониста-консерватора в округе Сент-Джордж, Томаса Дьюара, после того, как его резкая предвыборная речь была опубликована в «Джуиш кроникл».

Когда, однако, по наущению Эванс-Гордона, иммиграционный вопрос передали в королевскую комиссию, Натти не делал тайны из того, что он противник «запрещения въезда». Конечно, будучи членом комиссии, он в первую очередь беспокоился из-за свидетелей. Но когда их большое количество (в том числе Арнольд Уайт) заявили, что именно благотворительность Ротшильдов во многом служила «магнитом» для бедных иммигрантов, он был вынужден реагировать. Натти откололся от большинства в комиссии, чей доклад призывал, чтобы «нежелательным» иммигрантам — в том числе преступникам, психически больным, больным заразными болезнями и лицам с «откровенно дурным характером» — запретили въезд в страну. В своем докладе от лица меньшинства Натти аргументированно доказывал, что такой закон «затронет достойных и работящих людей, чье безупречное положение по прибытии не станет критерием их неспособности добиться независимого положения». Для него идеальным стало дело «маленького еврея, который получил первое образование в „Бесплатной еврейской школе“» и занял первое место на экзамене по математике в Кембридже в 1908 г.; отец молодого математика «бежал из Одессы несколько лет назад. Кажется, он был раввином в маленькой синагоге. Теперь он мастер в небольшой швейной мастерской, где получает высокие заработки и преподает в хедере. Такой мальчик, — заметил Натти, — сделал бы честь России. Надеюсь, что здесь он преуспеет».

Его сын Уолтер вторил ему. «Великобритания, — заявил он, — должна стать гаванью для притесняемых и людей, которые несправедливо подвергаются гонениям в других странах, если они порядочны и работящи». И все же, несмотря на оппозицию Натти по отношению к законопроекту, предложенному в 1904 г., и поддержку критики лейбористов по поводу законопроекта 1905 г. на дополнительных выборах в Майл-Энде, в конце того же года закон был принят. По словам Натти, этот закон учредил «отвратительную систему полицейского вмешательства и шпионажа, паспортов и дискреционного полномочия». Тем не менее он высказывался против петиции за его отмену — чего добивались другие члены Совета представителей британских евреев — на том основании, что возобновление дебатов может привести к ужесточению правил; вместо этого он возлагал надежды убедить правительство применять закон не слишком сурово. По крайней мере, принятие Закона об иностранцах в 1905 г. опровергло утверждение Арнольда Уайта, что «премьер-министр и правительство Англии меняют свою политику… из-за недовольства Ротшильдов».

Имелось еще два способа извлечь жало из иммиграционного вопроса. Одним было убедить правительство России покончить с притеснениями евреев на своей территории. Именно на это возлагали свои надежды многие евреи, проживавшие в Российской империи, считая, что Ротшильды могут воспользоваться финансовым рычагом и заставить царский режим исправиться. Более того, в сказках, бытовавших в «черте оседлости», вроде «Царя в замке Ротшильдов», Ротшильды наделялись сверхъестественными силами. В таких историях они в буквальном смысле преподавали урок царю. Благодаря тому что Ротшильд владел «перстнем царя Соломона», он становился «человеком, который… управляет судьбами народов», живет в огромном дворце, «где воины-великаны охраняют огромные запасы золота». После того как царь принимал приглашение переночевать в замке Ротшильда, его просвещают пиротехнические видения истории евреев. В таких сказках продолжал жить миф о еврейском талисмане. Однако, как мы увидим, давление на Санкт-Петербург по этому вопросу было больше связано не с магией, а с деньгами; а в силу дипломатических факторов Ротшильды мало что могли сделать, кроме протеста против антиеврейской политики.

Другим возможным способом было призвать как можно больше вновь прибывших двигаться дальше. На самом деле в течение ряда лет британская еврейская община склонялась именно к такой тактике. В 1867 г. совет попечителей направил в Нью-Корт письмо от имени «Хаима Коэна Хахамаке», «очень достойного» купца из Греции, который потерял 8 тысяч ф. ст. и хотел вернуться в Грецию; Ротшильды послали 100 ф. ст. Примерно в то же время Альфред стал членом комитета «Фонда помощи и эмиграции из Восточной Европы». Только в 1881–1885 гг. по линии фонда около 2300 семей были отправлены назад в Восточную Европу. Сам Натти оплатил расходы 200 семьям, которые в тот период выразили желание уехать из Англии в Канаду. В 1891 г. он был одним из восьми основателей-акционеров «Ассоциации еврейской колонизации» Мориса де Хирша со штаб-квартирой во Франции, которая организовывала эмиграцию евреев из России в Аргентину; он лично предложил «потратить 40 тысяч ф. ст. на перевозку в Ю. Африку и расселение на хорошей сельскохозяйственной земле с легким доступом к морю тщательно подобранного количества [от 400 до 500 семей] евреев из России… исключительно успешных и трудолюбивых аграриев». Вопрос о «реэкспорте» иммигрантов вновь всплыл в 1905 г., когда число эмигрантов из России стремительно возросло. Судя по замечаниям Натти, сделанным на королевской комиссии в предыдущем году, он по-прежнему отдавал предпочтение «реэкспорту» иммигрантов на определенных условиях.

Но разве не могли евреи вернуться в библейские места своего происхождения? Мысль о том, что Ротшильды воспользуются своим богатством, чтобы восстановить Иудейское царство Иерусалима в Святой земле, восходит к 1830-м гг.; подобные истории также широко бытовали в «черте оседлости»: «Разве Ротшильд не подходящий князь, чтобы… восстановить рассеянный Израиль в Земле обетованной [и] взойти на трон Давида?» Однако, хотя семья интересовалась судьбой евреев на Ближнем Востоке со времен «Дамасского дела» и продолжала жертвовать деньги на образовательные и иные учреждения для евреев Иерусалима, лишь гораздо позже отдельные Ротшильды начали всерьез обдумывать основание еврейских колоний в Палестине. Эдмонд, младший сын Джеймса, проникся такой мыслью в 1882 г. под влиянием Задока Кана и Михаэля Эрлангера из «Центрального комитета всемирного союза евреев». Именно они познакомили его с Самуэлем Могилевером, раввином Радома (тогда находился на территории России), который хотел перевезти группу еврейских крестьян из Белоруссии в Палестину, и Йозефом Файнбергом, который собирал деньги на уже существующую колонию в Ришон-ле-Зионе («Первый в Сионе»), к югу от Яффы (теперь Тель-Авив). После того как Эдмонд дал Файнбергу 25 тысяч франков на бурение скважин в Ришон-ле-Зионе, другие поселенцы тоже начали обращаться к нему, в том числе группа румынских евреев из Самарина возле горы Кармель (позже Зикрон Я’аков). Последние признались, что ожидают от знаменитого Ротшильда не только денег, но и руководства.

Эдмонд откликнулся с воодушевлением. Как он говорил Самуэлю Хиршу, главе сельскохозяйственного колледжа «Миквех Израэль», его целью было «создать образцы будущих поселений, нечто вроде ядер поселений, вокруг которых могут селиться последующие группы иммигрантов». Каждый новый поселенец в Ришон-ле-Зионе должен был подписать договор, по которому обязывался «безоговорочно подчиняться приказам, которые администрация сочтет нужным издать от имени барона во всем, что касается обработки земли, ее обслуживания, и если против меня предпримут любые действия, я не имею права им противодействовать». На такой откровенно авторитарной основе Эдмонд рекомендовал поселенцам Могилевера выращивать виноград в Экроне (позже переименованном в Мазкерет Батья в честь его матери Бетти). Кроме того, он экспериментировал с шелковой мануфактурой в Рош-Пинне, а также производством духов и стекла, не говоря уже о синагогах, школах и больницах — каждой мелочью руководили «чиновники» барона. Хотя Эдмонд все время настаивал, что занимается не филантропией, а созданием экономически самостоятельных поселений, его в высшей степени патерналистский подход неизбежно порождал то, что теперь назвали бы «развитием зависимости». К 1889 г., несмотря на то что инвестиции составляли 1,6 млн ф. ст., появились тревожные признаки экономического провала. Хотя он в 1900 г. переподчинил поселения «Ассоциации еврейской колонизации», молчаливо смирившись с необходимостью более широкой местной автономии, он продолжал выступать их банкиром в своем качестве председателя Палестинского комитета «Ассоциации еврейской колонизации». В 1903 г. он полностью или частично субсидировал 19 из 28 еврейских поселений. Всего Эдмонд потратил на свои поселения около 5,6 млн ф. ст.

Опыты Эдмонда не следует уравнивать с сионизмом в смысле еврейского национализма, имеющего целью создание еврейского государства, как и со стремлением английских Ротшильдов проводить еврейскую колонизацию. В 1890 г. Натти (вместе с другими светилами лондонской общины, такими как Сэмьюел и Коэн) посетил открытое собрание английской ассоциации сионистского общества «Ховевей Цион», которое объединяло различные местные группы «Ховевей Цион» («любящие Сион»), сформированные после 1883 г. в ответ на погромы в России. Кроме того, Лео оказывал поддержку «Еврейской территориальной организации» Израэла Зангвилла, которая стремилась учредить еврейские колонии в Месопотамии (Ираке и Курдистане). Однако ни один из Ротшильдов того поколения не одобрял мысли о создании еврейского государства на Ближнем Востоке; более того, Эдмонд недвусмысленно советовал поселенцам получать гражданство Османской империи. Альберт проявлял еще меньше интереса; в 1895 г. он получил письмо, которое, несомненно, казалось очередным требованием денег — миллиарда франков, не меньше — со стороны полусумасшедшего многословного Schnorrer (попрошайки).

К 1895 г. венский драматург и журналист Теодор Герцль был убежден, что единственным «решением еврейского вопроса» для евреев может стать отъезд из Европы и обретение собственного Judenstaat (еврейского государства) по образцу независимых национальных государств, уже основанных греками, итальянцами, немцами и другими народами в XIX в. Найдя благодарного слушателя в лице Хирша, Герцль сделал ряд попыток добиться поддержки Ротшильдов, предположив, что они собираются «ликвидировать» их невероятно огромный капитал в ответ на нападки антисемитов, и что он может наделить их «исторической миссией», в которую они охотно вложат деньги. Но, несмотря на посредничество главного венского раввина Гюдеманна, обращение Герцля на 66 страницах «к семейному совету Ротшильдов» так и не было отправлено[159]. Не получив ответа от Альберта на свое первое письмо, Герцль с горечью заключил, что не должен обращаться к Ротшильдам, которых он назвал «вульгарными, высокомерными эгоистами». Вместо этого он должен вести «битву против влиятельных евреев», мобилизовав еврейские массы.

Такое переключение от лести к агрессии было характерно для многих из тех, кто обращался к Ротшильдам. Примерно так же повел себя король Людвиг II Баварский после того, как Ротшильды отказали ему в займе, призванном финансировать его маниакальную страсть к сказочным замкам: он поручил своим слугам ограбить банк Ротшильдов во Франкфурте. Однако Герцль все же не оставил надежды заручиться поддержкой Ротшильдов. Уже в мае следующего года он попытался добиться встречи с Эдмондом через главного парижского раввина, Задока Кана. Он даже согласен был уйти с поста лидера своего зачаточного движения, если Эдмонд займет его место. Но когда Эдмонд сказал, что считает разговоры Герцля об основании государства на территории Османской империи угрозой для своей программы колонизации, Герцль снова перешел к нападкам. Год спустя он называл Ротшильдов «национальным бедствием для евреев». И в августе 1896 г., когда ему все же удалось добиться беседы с Эдмондом, он еще больше разочаровался. К 1898 г. Герцль пришел к выводу, что Эдмонд глупец и надо попробовать воззвать к более влиятельному с финансовой точки зрения Альфонсу — такую точку зрения подтвердил его визит в Ришон-ле-Зион в октябре.

8.5. Кристиан Шёллер. Детей Израиля ведут в Землю обетованную, чтобы основать республику (1848)

Сначала в Лондоне он также почти ничего не добился. В 1901 г. Натти отказался даже встречаться с ним (несмотря на ходатайство кузины, леди Баттерси), а в 1902 г. схватился с ним, когда Герцль давал показания на «Королевской комиссии по иностранной иммиграции»; после той первой встречи Натти ясно дал понять, что он «с откровенным ужасом рассматривает учреждение еврейской колонии». «В одном я убежден, — заявил он, — мечта о Палестине — это миф и обманчивая надежда». Лео также показал себя противником сионизма в том смысле, в каком его понимал Герцль. И только когда Герцль изменил подход, заявив, что любая еврейская колония на Синае может войти в состав Британской империи, Натти проявил интерес к его планам и даже познакомил его с Джозефом Чемберленом. Его поддержка значительно возросла в последние годы жизни Герцля, хотя план британско-еврейской колонии на Синае в конечном счете зашел в тупик из-за дипломатических препятствий.

8.6. Неизвестный автор. Исход евреев из Германии! Политический лубок, № 17 (1895)

Почему Ротшильды уделили так мало внимания первоначальной концепции «государства евреев» Герцля? Отчасти причина заключалась в том, что, несмотря на его заверения, что в случае своей поддержки они получат финансовую и иные выгоды — он даже предлагал сделать кого-то из Ротшильдов первым избранным «князем» нового государства, — утопия Герцля имела ярко выраженные социалистические черты (например, он предлагал национализировать банковскую систему), которые едва ли могли прийтись им по душе. Более того, Герцль обладал неприятной склонностью перемежать альтруистические заявления угрозами «ликвидировать Ротшильдов» или «вести варварскую кампанию» против них, если они будут против. Но имелось и еще одно важное возражение, которое Герцль вполне открыто признавал сам: если будет создано еврейское национальное государство, вполне вероятно, антисемиты зададутся вопросом об уже существующей национальной идентичности ассимилированных евреев.

Натти считал себя англичанином еврейского происхождения, Альфонс — французом еврейского происхождения, а Альберт — австрийцем еврейского происхождения. Они не разделяли пессимистического и пророческого мнения Герцля — возникшего после освещения дела Дрейфуса в «Нойе фрайе прессе», — что такие национальные права гражданства когда-нибудь будут отозваны антисемитскими правительствами; они отнюдь не считали сионизм «ответом на еврейский вопрос», а, наоборот, видели в нем угрозу своему положению. Для Ротшильдов карикатура, на которой они — не впервые — изображались в толпе евреев, покидающих Германию, казалась глубоко оскорбительной, пусть даже они ехали в собственной карете (см. ил. 8.5 и 8.6). Куда бы их ни отправляли, в Святую землю или, как предлагал карикатурист-антисемит, на дно морское, подобные перспективы шли вразрез с тем общественным положением, какого добилась их семья с тех пор, как в Англию сто лет назад иммигрировал Натан. Для многих евреев они были кем-то вроде королевской семьи, многие неевреи считали их аристократией, но по крайней мере подданными или гражданами тех стран, в которых они родились. Оглядываясь назад, конечно, можно понять, что Герцль оказался пророком. Меньше чем через полвека после его смерти немецкие, австрийские и французские Ротшильды пали жертвой именно такого антисемитского нападения, какое он предвидел. Но так же легко понять, почему в то время его пророчество казалось фантастическим и даже опасным.

Глава 9

«На стороне империализма» (1874–1885)

Если частные интересы владельцев капитала могут столкнуться с общественными и привести к гибельной политике, то еще большую опасность представляют специфические интересы финансиста… Эти крупные коммерческие махинации — грюндерство банков, маклерское посредничество, учет векселей, устройство займов и организация акционерных обществ — образуют центральный нервный узел международного капитализма. Связанные между собой теснейшими организационными узами, находясь постоянно в самом близком и непосредственном контакте друг с другом, располагаясь в самом сердце деловой столицы любого государства, по крайней мере в Европе, руководимые людьми особой и единственной породы, имеющей позади себя многовековый финансовый опыт, они имеют возможность управлять всей международной политикой… Станет ли кто-нибудь утверждать серьезно, что европейские державы могут предпринимать большие войны или размещать крупные государственные займы без согласия банкирского дома Ротшильда или его союзников?

Всякий крупный политический акт, который требует нового притока капиталов или влечет за собой сильное колебание ценности существующих бумаг, должен получить санкцию и практическую поддержку этой небольшой группы финансовых королей… как спекулянты и финансовые дельцы, они являются самым серьезным, единственным в своем роде фактором в экономике империализма. Всякая война, революция, анархистское убийство или другое общественное потрясение оказываются выгодными для этих господ. Это пауки, которые высасывают свои барыши из всякой вынужденной затраты и всякого внезапного расстройства народного кредита… Богатство крупных банкирских домов, размах их операций и их космополитическая организация делают их первыми и решительнымн сторонниками империалистической политики. Они, обладая самой большой ставкой в деле империализма и обширнейшими средствами, могут навязывать свою волю международной политике… финансы скорее управляют империалистической машиной, направляя ее энергию и определяя ее работу…

Дж. А. Гобсон. Империализм (1902)

Спад — понятие относительное. По сравнению с их господствующим положением на международном рынке капитала до 1880 г., после того периода влияние Ротшильдов безусловно пошло на убыль. По сравнению с банками-конкурентами они оказались менее рентабельными и не так быстро росли. Однако, как показывает иллюстрация 9.1, в понятиях абсолютных Ротшильды оставались огромной финансовой силой даже накануне Первой мировой войны. С точки зрения капитала банк «Н. М. Ротшильд и сыновья» был, несомненно, крупнейшим частным банком в лондонском Сити. Его доминирование становится еще внушительнее, если учесть, что Лондонский дом был всего одним из четырех домов Ротшильдов. Иллюстрация 9.1 показывает совокупный капитал домов Ротшильдов в соответствии с последующими договорами о сотрудничестве. В 1874–1887 гг. он вырос с 34,4 до 38 млн ф. ст., а в 1899 г. достиг пика в 41,5 млн ф. ст. В 1904 г., последнем году, когда составлялся общий баланс, он по-прежнему равнялся 37,1 млн ф. ст. Если бы после 1898 г. капитал не изымали, общий капитал превышал бы 45 млн ф. ст. Поэтому банк «Н. М. Ротшильд» можно считать не только самым большим частным банком в Лондоне, но и одним из крупнейших банков любого типа в мире. В 1881 г. на Парижской бирже котировались бумаги 71 различного кредитного учреждения с оплаченным акционерным капиталом в 1,49 млрд франков: из них капитал всех домов Ротшильдов был лишь ненамного меньше 1 млрд франков, а Парижский дом с капиталом в 590 млн франков по-прежнему оставался одним из крупнейших французских банков. В 1913 г. общий акционерный капитал пяти крупных немецких банков («Дармштедтер банк», «Дисконто-гезельшафт», «Дойче банк», «Дрезднер банк» и «Берлинер хандельс-гезельшафт») равнялся 870 млн марок (43 млн ф. ст.) — ненамного больше, чем общий капитал домов Ротшильдов десятью годами ранее.

Конечно, баланс Ротшильдов значительно уступал балансу крупных акционерных депозитных банков. Крупнейший британский «клиринговый» банк, «Мидленд банк», накануне Первой мировой войны держал депозиты на 125 млн ф. ст., по сравнению с эквивалентной цифрой Лондонского дома (активы минус капитал) всего чуть более 14 млн ф. ст. Для «Дойче банка», крупнейшего немецкого банка в 1914 г., эта цифра составляла 74 млн ф. ст. Но здесь не сравнивается подобное с подобным. Ротшильды никогда не интересовались приемом депозитов. Их главной заботой было употребить капитал не на размещение депозитов, а как основу для крупномасштабного андеррайтинга рынка облигаций и привлечение внешних фондов непосредственно в новые ценные бумаги.

9.1. Совокупный капитал Ротшильдов, избранные годы (тыс. ф. ст.)

Таблица 9 а

Капитал и акцептование «Н. М. Ротшильд и сыновья» и других коммерческих банков Сити, 1870–1914, млн ф. ст.

* По 1910 г. «Морган, Гренфелл и Ко».

† Приблизительно.

Источники: RAL, RfamFD/13F; Cassis, City. P. 33; Cassis, City bankers. P. 31 f; Kynaston, City. T. I. P. 312 f; T. II. P. 9; Chapman, Merchant banking. P. 44, 55, 121 f, 200 f, 208 f; Roberts, Schröders. P. 44, 57, 99, 527–535; Ziegler, Sixth great power. P. 372–378; Wake, Kleinwort Benson. P. 472 f.

Менее заметное отличие Ротшильдов от их конкурентов заключалось в том, что первые были относительно менее рентабельными. В таблице 9 б дается систематическое сравнение с пятью другими крупными банками Сити. Судя по данным, приведенным в таблице, средние прибыли Лондонского дома в процентах к капиталу имели тенденцию снижаться с пика в 9,8 % в 1870-х гг. до 3,9 % в 1900–1909 гг. Кажется, что Ротшильды избегали рискованных действий: при огромном накопленном капитале, унаследованном от предыдущих поколений, Натти и его братья, судя по всему, не испытывали стремления получать такие высокие прибыли, какие достигли Бэринги или Шрёдеры, тем более акционерный банк вроде «Мидленда». Цифры акцептования в 1890–1914 гг. также показывают, что Лондонский дом отставал от Кляйнвортов, Шрёдеров и «Морган Гренфелл»; после 1910 г. его обогнали даже Брандты и Хамбро. Ежегодные показатели акцептования банком «Н. М. Ротшильд» за период 1890–1914 гг. в среднем равнялись 2,7 млн ф. ст., по сравнению с 5,6 млн ф. ст. для банка «Братья Бэринг», 7,2 миллиона для банка Шрёдеров и 9 миллионов для Кляйнвортов, лидеров рынка. Что касается активов, судя по доступным цифрам балансового отчета, в десятилетие, предшествовавшее 1914 г., Бэринги и Шрёдеры стремительно догоняли банкирский дом «Н. М. Ротшильд». В 1903 г. общие активы Нью-Корта составляли 25 млн ф. ст., по сравнению с 10,3 миллиона в банке Шрёдеров и 9,9 миллиона у Бэрингов. Десять лет спустя общая цифра для Ротшильдов осталась более или менее без изменения, в то время как баланс Шрёдеров вырос до 19,1 миллиона, а у Бэрингов соответствующая цифра достигла 15,8 млн ф. ст.

Еще одним индикатором относительного спада служит то, что Ротшильды перестали быть исключительной семьей в смысле личного богатства. Натти был богатейшим в своем поколении английских Ротшильдов (после смерти в 1915 г. он оставил 2,5 млн ф. ст.);

но в период с 1890 по 1915 г. по крайней мере 13 миллионеров в Великобритании оставили своим наследникам столько же или больше. На том берегу Атлантики Джуниус Морган после своей смерти в 1890 г. оставил такую же сумму. В 1913 г., когда умер его сын Пирпойнт, приблизительная чистая стоимость его имущества, не считая коллекции произведений искусства, составляла 68,3 млн долларов (14 млн ф. ст.); вместе с коллекцией стоимость его состояния приближалась к 24 млн ф. ст. Ничего удивительного, что партнеру Морганов, Клинтону Докинзу, в 1901 г. хотелось похвастать: «Старый Пирпойнт Морган и банкирский дом в США занимают положение неизмеримо более господствующее, чем Ротшильды в Европе… Взятые вместе, объединения Морганов в США и Лондоне, возможно, не слишком уступают Ротшильдам в капитале, неизмеримо более обширны, активны и успевают заниматься крупными прогрессивными предприятиями во всем мире… Старому Моргану хорошо за 60… [но за ним] стоит… молодой П. Морган, которому нет и 40, зато есть все задатки большого человека, а также я… У Ротшильдов нет ничего нового, кроме опыта и огромного престижа старого Натти… Следовательно, при условии, что мы сумеем… привлечь одного или двух хороших помощников, через 20 лет мы увидим, как Ротшильды отодвинутся на задний план, а группа Морганов окажется на вершине»[160].

Однако здесь необходимо сделать ряд оговорок. Во-первых, если принять во внимание цифры за период 1830–1869 гг., после 1879 г. производительность банкирского дома «Н. М. Ротшильд и сыновья» на деле оказывается явно не хуже, чем для предшествовавшего периода. 1870-е гг. стали исключительным десятилетием; периоды до и после 1870-х гг. не слишком отличались друг от друга. Следовательно, разговоры о спаде по сравнению с прошлым вводят в заблуждение. Во-вторых, продолжая вести себя осторожно, Ротшильды в самом деле были в безопасности. Резким контрастом с ними можно считать историю Бэрингов. Цифры в таблице 9 б также отражают размер сокращения конкурирующего банка в результате кризиса 1890 г.; высокая норма прибыли в банкирском доме «Братья Бэринг» отчасти была результатом его опасно ограниченной капитальной базы.

Таблица 9 б

Прибыли шести основных лондонских банков за период 1830–1909 гг. (средние показатели за десятилетние интервалы),% от капитала

Примечание. Определения как капитала, так и прибылей различались от компании к компании.

Источники: RAL, RfamFD/13F; Roberts, Scröders. P. 44, 57, 99, 527–535; Ziegler, Sixth great power. P. 372–378; Wake, Kleinwort Benson. P. 472 f; Burk, Morgan Grenfell. P. 260–270, 278–281; Holmes, Green, Midland. P. 331–333.

Характерное для Ротшильдов сочетание относительно низкой прибыльности и долголетия позволяет напомнить разъяснение Фридриха Генца, сделанное еще в 1827 г., что одним из двух основных принципов Ротшильдов было «…никогда не стремиться к избыточным прибылям в их делах, устанавливать четкие лимиты для каждой операции и, как бы много изобретательности и осторожности ни потребовалось, страховаться от случайностей. В этой аксиоме заключен один из главных секретов их силы. Не приходится сомневаться, что, при средствах, имевшихся в их распоряжении, они могли добиться гораздо более высоких прибылей на той или другой операции. Но, даже если бы такой результат не скомпрометировал безопасность их начинаний, они в любом случае в конце концов получили бы меньше… чем сейчас, когда они распределяют ресурсы на большее количество операций, которые постоянно возобновляются и повторяются вне зависимости от [экономических] условий».

Не следует непременно считать признаком упадка и то, что «Н. М. Ротшильд» отстал от банкирских домов Шрёдеров и Кляйнвортов на рынке акцептов: даже если приведенные цифры верны[161], Ротшильды, в отличие от других лондонских торговых банкиров, никогда не считали, что акцепты станут для них источником прибыли. Как и в прошлом, они сосредотачивали свои средства на рынке облигаций, где и сохраняли неоспоримое превосходство. Наконец, прибыли Лондонского дома не следует рассматривать в изоляции от прибыли других домов, значительная часть которых по-прежнему делилась между партнерами. Прибыли всех домов Ротшильдов в совокупности подсчитать трудно из-за больших сумм, которые изымались после смерти отдельных партнеров, но на иллюстрации 9.2 результаты более или менее скорректированы. Цифры вовсе не создают впечатления спада: средние ежегодные прибыли просели — почти наполовину — в депрессивные 1874–1879 гг. (зато в 1852–1874 гг. они превышали 1 млн ф. ст.); но, судя по всему, 1879–1882 гг. оказались самыми прибыльными в истории Ротшильдов (средняя ежегодная прибыль превышала 4 млн ф. ст.), и хотя такую тенденцию невозможно было сохранить, в целом в 1888–1904 гг. прибыли росли (от 785 тысяч ф. ст. в год в середине 1880-х гг. до 1,6 млн ф. ст. в 1898–1904 гг.).

Здесь можно провести полезную параллель между производительностью лондонских Ротшильдов и британской экономики в целом. На протяжении ряда лет специалисты по экономической истории доказывают, что британская экономика примерно в 1870 г. переживала относительный спад, отмечая более быстрый рост экономики Америки и Германии в тот же период и снижение роли Великобритании как ведущего экспортера готовых изделий. В то время как одни возлагают вину за этот относительный спад на «недостатки предпринимательства» или даже на обусловленное с точки зрения культурного детерминизма «падение производственного духа», другие считают исходным «виновником» лондонский Сити, который препятствовал модернизации британской промышленности тем, что в конце XIX в. поощрял избыточный экспорт капитала. Весь XIX в. Ротшильды играли главную роль в поощрении такого экспорта капитала и продолжали так поступать вплоть до 1914 г. Поэтому возникает вероятность того, что Натти можно обвинить в упадке не только собственной компании, но и британской экономики в целом.

9.2. Средние годовые прибыли Ротшильдов (совокупные для всех домов), избранные периоды (тыс. ф. ст.)

На самом деле падение британской экономики, как и упадок Ротшильдов до 1914 г., сильно преувеличивают. Экспорт капитала лишал британскую промышленность инвестиций лишь в том случае, если бы удалось доказать, что в результате нехватка капитала не давала компаниям модернизировать производство; однако доводов в поддержку такой версии мало. Более того, высокий уровень экспорта капитала из Великобритании был неотъемлемой частью глобальной роли британской экономики как экспортера готовых изделий, импортера продуктов питания и другого сырья, последнего кредитора в критической ситуации в международной денежной системе, крупного экспортера квалифицированных колонистов и, не в последнюю очередь, имперского гаранта закона и порядка на море и на суше (9,5 млн квадратных миль в 1860 г.; 12,7 млн квадратных миль в 1909 г.). Подходить к достоинствам и недостаткам этой системы слишком узко — исходя из процветания тех британцев, которые оставались на Британских островах, — значит потерять суть. Накануне Первой мировой войны британскому правлению в той или иной форме подчинялись около 444 миллионов человек: вопреки националистической пропаганде эпохи деколонизации, британские государственные деятели не могли заниматься и не занимались экономической политикой единственно ради выгоды тех 10 %, которые жили на территории Соединенного Королевства. В то время как прибыли от заморской экспансии несомненно утекали к сравнительно малочисленной элите инвесторов, действие «множителя» финансируемых Великобританией инвестиций и торговли ощущалось далеко за ее пределами. Не следует и преувеличивать затраты на управление и оборону империи; налоговое и долговое бремя, налагаемое Великобританией, было на самом деле небольшим по сравнению с громадной степенью властных полномочий и экономических преимуществ прочной империи с более или менее свободной торговлей, свободным движением капитала и свободной миграцией.

Уже к 1850-м гг. заморские инвестиции Великобритании приближались к 200 млн ф. ст. Однако во второй половине столетия наблюдались три больших волны экспорта капитала. В 1861–1872 гг.

чистые зарубежные инвестиции выросли всего с 1,4 % до 7,7 % ВНП, а затем, в 1877 г., снова упали до 0,8 %. Впоследствии они росли более или менее плавно до 7,3 % в 1890 г., а в 1901 г. снова резко упали ниже 1 %. Во время третьего подъема зарубежные инвестиции в 1913 г. достигли абсолютного пика в 9,1 % — такого уровня не удавалось превзойти до 1990-х гг.[162] В абсолютном исчислении это вело к огромному накоплению зарубежных активов, когда они увеличились более чем в 10 раз, с 370 млн ф. ст. в 1860 г. до 3,9 млрд ф. ст. в 1913 г. — около трети национального богатства Великобритании. Ни одна другая страна не подходила и близко к такому уровню иностранных инвестиций: зарубежные активы Франции стоили менее половины британских, Германии — всего четверть. Накануне Первой мировой войны Великобритания отвечала примерно за 44 % всех зарубежных инвестиций. Хотя зависимость между движением зарубежных инвестиций и инвестициями в основной капитал обратно пропорциональная, такой высокий уровень экспорта капитала не следует, однако, трактовать в таких грубых терминах, как «утечка» капитала из экономики Великобритании. Ошибочно также считать, что экспорт капитала в каком-то смысле «способствовал» росту британского торгового дефицита. На самом деле доход, полученный на таких инвестициях, более чем соответствовал экспорту нового капитала. Кроме того, в сочетании с поступлениями от «невидимых» доходов, он неизменно превосходил торговый дефицит. В 1890-х гг. чистые иностранные инвестиции приближались к 3,3 % ВНП, по сравнению с чистыми доходами от зарубежной собственности в размере 5,6 %. В следующее десятилетие цифры составляли 5,1 и 5,9 % соответственно.

Почему так вела себя британская экономика? По большей части зарубежные инвестиции были по сути не «прямыми», а «портфельными», иными словами, связующим звеном выступали фондовые биржи, на которых продавались ценные бумаги, выпущенные для зарубежных государств и компаний. По Эделстейну, плюс иностранных ценных бумаг в том, что в среднем в период 1870–1913 гг., даже если допустить более высокую степень риска, их доходность была гораздо выше (примерно на 1,5 процентных пункта), чем от внутренних ценных бумаг. Однако за таким осреднением скрываются значительные колебания. Анализируя счета 482 компаний, Дэвис и Хаттенбек показали, что внутренняя норма доходности иногда бывала выше, чем внешняя, — в 1890-е гг., например. Кроме того, в их труде приводится количественная оценка империализма инвесторами: доходность инвестиций в Британской империи заметно отличалась от доходности инвестиций на зарубежных территориях, которые с политической точки зрения не контролировались Великобританией: на 67 % выше в период до 1884 г., но на 40 % ниже после того. Можно ли считать растущий уровень британских внешних инвестиций с экономической точки зрения иррациональным продуктом империализма — когда капитал стремился продемонстрировать свой патриотизм, а не извлечь максимальную прибыль? В современной историографии, как правило, подчеркивают неэкономические факторы стремительной экспансии Британской империи. Вместе с тем Дэвис и Хаттенбек показывают, что империалистические завоевания не были главной целью британских инвестиций, взятых в целом: в 1865–1914 гг. только около 25 % инвестиций шли империи, по сравнению с 30 %, вкладываемыми в экономику самой Великобритании, и 45 % — в экономику других стран. В их труде подчеркивается существование элиты инвесторов, которые были материально заинтересованы в Британской империи как в механизме для стабилизации международного рынка капитала в целом. Империализм конца XIX в. служил политическим сопровождением экономического процесса, сходного с «глобализацией» конца XX в.

Таблица 9 в

Займы, выпущенные банком «Н. М. Ротшильд и сыновья», 1852–1914

Источник: Ayer, Century of finance. P. 14–81; RAL.

Будучи ведущими представителями такой элиты имперских инвесторов, Ротшильды играли заметную роль в британском империализме. В 1865–1914 гг. в Лондоне было выпущено на 4,082 млн ф. ст. ценных бумаг иностранных государств. Банк «Н. М. Ротшильд и сыновья» либо самостоятельно, либо в объединении с другими банками отвечал за четверть с лишним от этой суммы (1,085 млн ф. ст.)[163]. С ними не мог сравниться ни один другой банк, хотя Бэринги делали такие попытки в 1860–1890 гг., а Пирпойнт Морган впоследствии приблизился к ним, и от него почти не отставали братья Зелигман, а также Эрнест Кассель, который стал грозным соперником на рубеже веков. В таблице 9 в приводится схема географического распределения и типа займов, выпущенных Ротшильдами после 1852 г.

Таблица 9 г

Географическое распределение всего привлеченного капитала Великобритании, 1865–1914

Источник: Davis, Huttenback, Mammon. P. 46.

Сравнение этих цифр для Ротшильдов с данными, приведенными в труде Дэвиса и Хаттенбека (см. табл. 9 г), показывает, что государственные финансы по-прежнему больше привлекали банкирский дом «Н. М. Ротшильд», чем частный сектор. Лишь около 36 % всего «привлеченного» капитала в 1865–1914 гг. предназначалось государствам; соответствующая цифра для займов, выпущенных лондонскими Ротшильдами примерно в то же время, составляет более 90 % (почти все остальное предназначалось для зарубежных железнодорожных компаний). Степень преобладания Ротшильдов в эмиссии государственных облигаций поражала воображение. Для лондонского рынка в целом выпуски ценных бумаг для иностранного государственного сектора в 1865–1914 гг. приближались к 1,48 млрд, и около 3/4 этой суммы занимались Ротшильды — в одиночку или в союзе с другими. Кроме того, Нью-Корт по-прежнему гораздо больше интересовался Европой и гораздо меньше интересовался Великобританией, чем лондонский рынок в целом, и был недостаточно представлен в выпусках африканских, азиатских и австралазийских облигаций. Однако самое поразительное в том, что доля Ротшильдов в выпусках имперских облигаций по-прежнему оставалась относительно малой: на них приходится всего 6 % их операций, по сравнению примерно с 26 % всего британского рынка капитала в целом. Учитывая влиятельную роль Натти и Альфреда в политике империализма, это довольно удивительное открытие. Судя по всему, они придавали довольно мало значения империи как полю для своих личных финансовых дел. Точнее, они не выказывали предпочтения тем государствам (например, Египту), чьи облигации гарантировались финансовым контролем Великобритании, по сравнению с теми (например, Бразилией), которые в политическом смысле оставались независимыми. Поэтому можно считать неверным утверждение Эрнеста Касселя (он имел в виду Альфреда), что Ротшильды «едва ли возьмутся за операцию, которую не гарантирует британское правительство».

Лишь в двух отношениях Лондонский дом можно считать «представителем» Сити в целом. Облигации для Северной и Южной Америки он выпускал примерно в той же пропорции от всех своих операций, что и рынок в целом. Кроме того, Ротшильды разделяли характерное для Сити отсутствие интереса к финансированию отечественного частного сектора, к которому относится всего около 1 % всех выпущенных Ротшильдами облигаций (хотя считалось, что Ротшильды особенно равнодушны к отечественной промышленности). В 1886 г., когда сэр Эдвард Гиннесс стремился разместить на фондовой бирже акции своей ирландской пивоваренной компании, Лондонский дом отказался размещать выпуск на 6 млн ф. ст., и операцию перехватили Бэринги. Акции и облигации акционерного общества оказались необычайно популярными (подписка была превышена почти в 20 раз), и Бэринги получили прибыль в размере около 500 тысяч ф. ст. Тем не менее, когда какой-то журналист спросил Натти, жалеет ли он о том, что отказался от операции, Натти ответил: «Я смотрю на это по-другому. Каждое утро я прихожу в контору, и когда я говорю: „Нет“ на все предложенные мне планы и предприятия, я возвращаюсь домой беззаботный и довольный. Но когда я соглашаюсь на какое-либо предложение, меня сразу же переполняет беспокойство. Сказать: „Да“ — все равно что сунуть палец в станок: вращающиеся колеса могут отхватить не только палец, но и все тело». Его слова резюмируют осторожность, какая была свойственна всему четвертому поколению. В соответствии с этим принципом, в то время как другие получали значительные прибыли, финансируя строительство лондонской подземной железной дороги, Ротшильды держались от проекта на расстоянии. Даже замысел туннеля под Ла-Маншем — который нравился французским Ротшильдам, считавшим, что с его помощью можно увеличить оборот Северной линии, — оставил Натти равнодушным. «Можете считать делом решенным, — писал он кузенам в 1906 г., — что данная мера [законопроект о туннеле под Ла-Маншем] будет отклонена подавляющим большинством в палате лордов, и вам, безусловно, не стоит тратить на него время и деньги».

Конечно, имелись и исключения к данному правилу воздержания. Возможно, стремясь превзойти успех, которого достигли Бэринги с акциями «Гиннесса», Натти в 1886–1891 гг. провел четыре последовательных эмиссии акций и облигаций акционерного общества «Манчестерский судоходный канал» на общую сумму в 13 млн ф. ст. Но, как заметил Эдуард Гамильтон, неуспех первого из этих выпусков привел к «возмутительному сравнению», к какому прибегали в Сити, «воды Ротшильдов» и «пива Бэрингов». Даже в партнерстве с Бэрингами оказалось невозможным успешно разместить второй выпуск. Сходным образом от Ротшильдов, ставших первопроходцами в области быстрых средств связи в начале столетия, можно было бы ожидать, что они оценят важность таких новшеств, как телефон. Более того, они сами еще в 1891 г. начали экспериментировать с телефоном как средством связи между Парижем и Лондоном. Но через год они выпустили акций «Новой телефонной компании» всего на 448 тысяч ф. ст. — сущий пустяк. Примечательно, что партнеры в Лондоне и Париже по-прежнему писали друг другу письма от руки, как их отцы, деды и прадеды.

Понятно, почему историки часто называют представителей этого поколения Ротшильдов «консерваторами» в их подходе к финансам (очевидным контрастом выступает Французский дом, который оставался мажоритарным акционером в таких железнодорожных компаниях, как «Компани дю нор»). Однако эта критика основана на неверном понимании modus operandi Ротшильдов и их роли в процессе глобализации конца XIX в. Так, в одном секторе отечественной промышленности Ротшильды все же добились некоторого успеха. Наверное, вполне естественно, что этот сектор был наиболее тесно связан с государством. Речь идет об обороне. Кроме того, гораздо большее значение, чем участие в развитии отечественных промышленности и транспорта, имели для Ротшильдов разработки зарубежных месторождений полезных ископаемых и международный рынок металлов и драгоценных камней (речь о них пойдет в следующей главе).

Поэтому роль Ротшильдов в экономике и политике империализма не следует изображать как часть более широкой телеологии спада. Во многом империализм не представлял собой резкий разрыв с их прошлыми успехами. Инвестиции в иностранный государственный сектор оставались главной сферой их деятельности, а на втором месте стояли «домашние» государственные займы. И Франция, и Австро-Венгрия, и, в меньшей степени, Великобритания вынуждены были выпускать новые облигации, чтобы финансировать растущие расходы на оборону своих империй. Здесь, на международном рынке облигаций, у Ротшильдов почти не было равных. Более скромными можно считать их роль в финансировании зарубежного частного сектора (особенно железных дорог) и акцептное дело. Зато, как мы увидим, их деятельность, связанная с добычей полезных ископаемых в разных частях света, отличалась большой широтой.

Как и в прошлом, Ротшильды продолжали проявлять интерес к развитию и расширению всемирной экономической системы, в которой капитал, товары и, более того, люди могли передвигаться по возможности свободно и безопасно. Однако они бывали довольны, если такой цели удавалось добиться без политического вмешательства. Так, долгая история отношений Ротшильдов с Бразилией показывает, что они не считали официальный имперский контроль предпосылкой рентабельного экспорта капитала. Только там, где, по их мнению, важные облигации подвергались риску в результате политической нестабильности на территории заемщика, Ротшильды поддерживали прямое политическое вмешательство. Их интересы в разработке полезных ископаемых в Испании и Мексике не требовали иностранной интервенции, несмотря на периодическую нестабильность политики в этих странах. В то же время трудно представить себе их инвестиции в рубиновые месторождения в Бирме или в никелевые рудники в Новой Каледонии в отсутствие прямого европейского контроля. Их отношения с Южной Африкой иллюстрируют двойственность отношения Ротшильдов к империализму, который там олицетворял Сесил Родс. Хотя интересы Ротшильдов были прочно связаны с добычей золота и алмазов, они подозревали, что Родс строит далекоидущие планы по расширению политического влияния Великобритании севернее Капской колонии. Нет и признаков того, что они предпочитали прокладывать железные дороги только на территории Британской империи.

В целом Ротшильды поддерживали британское имперское строительство только в тех случаях, когда не сомневались, что цели можно достигнуть, не вступая в конфликт с другими европейскими державами, или (реже), когда им казалось, что другая великая держава установит более запретительное экономическое правление, если Великобритания не предпримет каких-либо действий. Обычно подразумевалось, что Франция или Германия установят более протекционистский режим, чем Великобритания, хотя на самом деле французские и немецкие пошлины были ненамного выше британских. Желанием избежать международных конфликтов объясняется предпочтение, какое Ротшильды оказывали тому, что можно назвать «многонациональным империализмом», когда экономические интересы гарантировались более чем одной европейской державой. Классическим примером этого постулата может служить Египет, где Ротшильды стремились примирить Великобританию и Францию в общих интересах держателей облигаций обеих стран. (Ротшильды были меньше заинтересованы в Греции и Турции, где также применялись такие многонациональные финансовые гарантии.) И в Китае они поддерживали сотрудничество между европейскими странами.

Следует подчеркнуть, что во всем происходящем наличествовала некая инстинктивность: такие экономисты, как Гобсон, развивали теории империализма, в то время как у самих империалистов их не было. «Любопытно, — писал Натти в Париж в мае 1906 г., — как инвесторы и капиталисты благоговеют перед запасами своих собственных стран, особенно если они живут в Европе». Он смутно ощущал, что инвесторов, в силу более высоких прибылей, влечет «экзотика», которая смягчает более высокие риски зарубежных инвестиций; однако его собственные предпочтения тех или иных регионов или секторов как будто по большей части основывались на неясных умозаключениях. Впрочем, его умозаключения относительно политики империализма оставались вполне недвусмысленными: ни один член семьи до того или после того не был более политически активным, чем он. И здесь можно усмотреть важную непоследовательность. В прошлом Ротшильды склонны были рассматривать политику через призму их собственных финансовых интересов: почти все случаи вмешательства Джеймса в область дипломатии основывались на деловых расчетах. Этого нельзя сказать о представителях четвертого поколения. Экономическое своекорыстие по-прежнему преобладало; но иногда Натти и Альфред занимали ту или иную позицию по «чисто» идеологическим или отчасти политическим причинам, не связанным с портфелем банкирского дома «Н. М. Ротшильд и сыновья». Сходным образом у них имелись частные интересы в тех районах, где никогда всерьез не рассматривался вопрос об имперском контроле. Особенно «разносторонним» считал себя Натти: в Нью-Корте он, фигурально выражаясь, надевал одну шляпу, а в Вестминстере другую (или, как сказал бы он сам, в Ист-Энде он один, а в Вест-Энде — другой). Точно так же склонны были думать многие полноценные политики, хотя ни в одном случае разграничение личных и государственных интересов не было ярко выраженным.

На самом деле политика империализма превосходила экономические соображения гораздо чаще, чем это понимали сами Ротшильды. Хотя они бесспорно получали прибыль от высоких уровней экспорта капитала, в отдельных случаях четвертое поколение часто позволяло национальным политическим соображениям одерживать верх над коллективными экономическими интересами домов Ротшильдов. Дело в том, что переориентация финансов Великобритании от континентальной Европы на другие рынки сделала сеть домов Ротшильдов, связывавших Лондон, Париж, Франкфурт и Вену, несколько устаревающей. В то же время колониальные конфликты интересов Франции и Великобритании поставили дома Ротшильдов перед трудным выбором. Именно в тот период различные дома начинали действовать все более независимо друг от друга: многое объясняется англо-французскими разногласиями и равнодушием Австрии к миру за пределами Европы.

Финансовая политика империи: Египет

Самым известным примером вовлеченности Ротшильдов в политику британского империализма служит Египет. Известно, что Лондонский дом в 1875 г. выделил правительству Дизраэли краткосрочный заем в размере 4 млн ф. ст., благодаря которому Великобритания приобрела значительный пакет акций «Компании Суэцкого канала». Если не считать романтического флера, который окружает эту операцию, в ней часто видят первый шаг по направлению к военной оккупации страны Великобританией и получению финансового контроля над ней после 1882 г., процесс, который помогали осуществить и Ротшильды. Однако путь к покупке акций Суэцкого канала был отнюдь не прямым; во многом роль Ротшильдов в Египте подтверждает, что за исторической конструкцией под названием «империализм» кроется много неясностей и непредвиденных обстоятельств.

Для того чтобы понять важность сумбурных событий 1875 г., необходимо кое-что знать о финансах Ближнего Востока. После Крымской войны у султана в Константинополе и у его вассала, вице-султана, или «хедива»[164], в Каире начали скапливаться огромные и в конечном счете неподъемные внутренние и внешние задолженности. В 1855–1875 гг. долг Османской империи вырос примерно с 9 до 251 млн турецких лир. По отношению к финансовым запасам османского правительства такой долг был совершенно неприемлемым: в процентах от текущих доходов долговое бремя выросло со 130 до примерно 1500 %; в соотношении к расходам процентные выплаты и амортизация выросли с 15 % в 1860 г. до высшей точки в 50 % в 1875 г. В Египте происходило то же самое: между 1862 г., когда Египет впервые взял внешний долг, и 1876 г. общий государственный долг вырос с 3,3 до 76 млн египетских фунтов, примерно в 10 раз превысив сумму налоговых поступлений в казну; вдобавок у хедива, Исмаила-паши, имелся и личный долг в размере около 11 млн фунтов. Судя по бюджету страны на 1876 г., больше половины (55,5 %) всех расходов шли на обслуживание долга.

Таблица 9 д

Национальный долг в процентном отношении к налоговым поступлениям, 1869–1913

Источники: Mitchell, British historical statistics. P. 396–399, 402 f; Crouchley, Economist development. P. 274 ff; Shaw, «Ottoman expenditures and budgets». P. 374 ff; Issawi, Economic history of the Middle East. P. 110 f, 104 ff; Levy, «Brazilizn public debt». P. 248–252; Mitchell, European historical statistics. P. 370–385, 789; Martin, Rothschild; Carreras, Industrializacion Espanola. P. 185–187; Gatrell, Government, industry and rearmament. P. 140, 150; Apostol, Bernatzky, Michelson, Russian public finances. P. 234, 239; Hobson, «Wary Titan». P. 505 ff.

Имеет смысл рассмотреть эти цифры в сравнительной перспективе, хотя бы для того, чтобы приблизительно понять, что собой представлял приемлемый уровень задолженности в XIX в. На протяжении почти всего столетия (до 1873 г.) национальный долг Великобритании более чем в 10 раз превышал государственные доходы от сбора налогов; в то же время в 1818–1855 гг. расходы на обслуживание долга составляли примерно 50 % от валовой суммы расходов. Однако начиная с 1840-х гг. и до 1914 г. национальный долг Великобритании имел устойчивую тенденцию к снижению. Поэтому накануне Первой мировой войны общий долг всего в три с небольшим раза превышал доходы от сбора налогов, а расходы на обслуживание долга составляли всего 10 % от валовой суммы расходов. Более того, экономика Великобритании росла беспрецедентными темпами. Что же касается Турции и Египта, долг за два десятилетия до 1875 г. резко вырос по отношению к государственным бюджетам, в то время как экономика этих стран переживала состояние стагнации. По сравнению с другими крупными заемщиками на международном рынке (такими как Бразилия или Россия) Турция и Египет были неуправляемыми. Долги Бразилии и России никогда не превышали общих налоговых поступлений более чем в три раза, а обслуживание долга обычно составляло менее 15 % от общих расходов. На самом деле ближе всего к ближневосточным схемам стояла Испания, которая также объявляла дефолт в 1870-х гг. (см. табл. 9 д и 9 е). Таким образом, в контексте общего финансового кризиса, который после 1873 г. затронул все европейские рынки, можно считать, что ближневосточный долговой кризис был неизбежным.

Таблица 9 е

Обслуживание долга в процентном отношении к расходам, избранные годы и страны, 1860–1910

Источник: см. таблицу 9 д.

Из стратегических соображений задолженности росли как снежные комья. В 1854 и 1855 гг. Великобритания предоставила Порте первые займы, чтобы поддержать военное положение Османской империи во время Крымской войны (второй заем разместили лондонские Ротшильды). В 1856 г. был учрежден «Османский банк» (позднее переименованный в «Банк Османской империи»). Оба займа официально были обеспечены всеми налоговыми поступлениями османского правительства от Египта. Однако европейские займы Ближнему Востоку после 1860 г. основывались главным образом на экономических расчетах. В случае Турции сторонники развития европейских железных дорог (возглавляемые Хиршем) предвидели экспансию австрийской железнодорожной сети через Балканы к Босфору, что открыло бы турецкие рынки для новых видов европейской коммерции. В то же время французский предприниматель и провидец Фердинанд де Лессепс понимал: чтобы осуществить старинную мечту о сокращении морского пути между Лондоном и Бомбеем, необходимо прорыть канал между Средиземным и Красным морями, который станет жизненно важной артерией международной торговли. Свою роль сыграл и стимул к развитию экспорта египетского хлопка, искусственно подогретый Гражданской войной в США. Несмотря на очевидную важность Суэцкого канала для британской торговли с Индией и традиционную значимость, которую придавали в британской дипломатии укреплению Османской империи, турецкий и египетский дефициты в первую очередь финансировали не британские инвесторы. В Турции до 1875 г. ведущую роль играли французские банки (особенно «Сосьете женераль»); в Египте — банки уроженцев Франкфурта Германа и Генри Оппенгеймов и французов братьев Эдуарда и Андре Дервье. В краткосрочной перспективе операции для банков-эмитентов были выгодными: в 1877 г. турецкий долг достиг 251 млн лир, из которых, после вычета комиссионных и скидок, в константинопольскую казну поступило всего 135 миллионов. Отнюдь не способствуя развитию экономики на Ближнем Востоке, незадачливые держатели облигаций просто финансировали хронически расточительные правительства. Султан Абдул-Азиз тратил миллионы во время роскошного европейского турне в 1867 г.; еще больше потратил его преемник Абдул-Меджид на новый дворец Долмабахче, нечто среднее между сералем и викторианским железнодорожным вокзалом. И даже такие частные предприятия, как железные дороги Хирша и канал Лессепса, оказывались менее рентабельными, чем представлялось вначале. Более того, концессии, предоставленные Хиршу и Лессепсу, обошлись двум правительствам в значительно большие суммы, чем они получили[165].

Поэтому сейчас можно сказать, что неучастие Ротшильдов в ближневосточных операциях в 1855–1875 гг. выглядит дальновидным шагом. Так, известно, что Лессепс обращался к Джеймсу за поддержкой своего проекта канала еще в июне 1854 г. — за пять месяцев до того, как он получил необходимую концессию от хедива, — но получил отказ. Брат Ландау, агента Ротшильдов в Турине, работал в Александрии в тандеме с Оппенгеймами. В середине 1860-х гг. он тщетно пытался уговорить Ротшильдов предоставить египетскому правительству заем. Хотя стареющий Джеймс склонен был согласиться, тогда в одном из редких случаев возобладало желание его племянника Ната избежать риска — и не без оснований. Хотя представитель Египта напрямую обращался к Лайонелу (в 1867 г. он приехал с подарками), ему вежливо отказали. В 1869 г., хотя канал был официально открыт, Альфонс предсказывал крах «Компании Суэцкого канала», и в Лондоне пришли к выводу, что вскоре за компанией последует и правительство Египта. Лондонские и парижские Ротшильды рассматривали финансовые перспективы Турции в таком же мрачном свете. Очевидно, кузены не разделяли желания Ансельма продлить Зюдбан через Балканы. Когда министр финансов Египта Исмаил Садык-паша в 1874 г. обратился к Ротшильдам за финансовой помощью, ему твердо отказали. Самое большее, на что они соглашались пойти, — позаботиться о том, чтобы в 1871 г. Верди получил свой гонорар после того, как он дирижировал на мировой премьере своей оперы «Аида» в Каирском оперном театре.

К началу 1875 г. у Ротшильдов по-прежнему не было очевидных причин менять свою точку зрения. Лессепс, который находился на грани банкротства, с 1871 г. был одержим мыслью продать канал одной или нескольким европейским державам, но правительство Османской империи наложило вето на все обсуждавшиеся планы, правительство Гладстона не выказывало интереса, и будущее канала запуталось в паутине юридических дрязг из-за пошлин. Возвращение к власти Дизраэли в феврале 1874 г. стало первой важной переменой, которая привлекла Ротшильдов к игре. Дизраэли, питавший романтическое пристрастие к восточным делам, но помимо того и реалистично видевший наступление нового «восточного кризиса» и будущего стратегического значения Египта, попросил Лайонела вновь открыть вопрос о покупке канала Великобританией, после чего Натти отправили в Париж. Ротшильды со своей стороны готовы были, узрев удачную возможность, повторить для египетского канала то, что им раньше удалось сделать с европейскими железными дорогами, а именно финансировать крупную покупку активов. Однако, как сообщал Гюстав, политическая оппозиция во Франции по отношению к идее о покупке канала Великобританией казалась непреодолимой. Когда вместо того Дизраэли предложил Ротшильдам напрямую выкупить акции канала у хедива, противодействие перешло в финансовую плоскость. Все вдруг вспомнили о тесных связях «Креди фонсье», «Сосьете женераль» и «Англо-египетского банка».

Положение изменило объявление о банкротстве Турции 7 октября; его сделал премьер-министр Османской империи Махмуд Недим-паша, и положение как хедива, так и его французских банкиров внезапно пошатнулось[166]. После банкротства Турции Египту нелегко было бы занять еще денег; однако Исмаилу-паше, по его словам, нужно было от 3 до 4 млн фунтов, чтобы произвести срочные выплаты к концу ноября. Планы разрабатывались совместно французскими банками и Дервье; они собирались предоставить хедиву краткосрочный заем под залог акций канала, но вскоре конкурирующие синдикаты зашли в тупик. Дизраэли понял, что у него появился шанс. 10 ноября хедив обратился в министерство финансов Великобритании с просьбой о помощи, которая нужна была для «реорганизации» египетских финансов, что подтверждало готовность хедива обратиться к Лондону как к последнему средству. Через четыре дня Фредерик Гринвуд, редактор «Пэлл-Мэлл газетт» узнал от Генри Оппенгейма, который недавно обосновался в Лондоне, о переговорах с «Англо-египетским банком» и Дервье и намекнул (не совсем точно) министру иностранных дел лорду Дерби, что акции Суэцкого канала вот-вот перейдут в руки французов. На самом деле «Креди фонсье» предложил выкупить акции за 50 млн франков (2 млн ф. ст.) и даже приобрел лицензию на совершение такой операции, но министр иностранных дел Франции герцог Деказ решил не продолжать без согласия Дерби, и предложение было отклонено. Поэтому у хедива оставался единственный выход: продать акции Великобритании. 23 ноября он предложил передать свои акции за 4 млн ф. ст., прося о дополнительных 5 % от покупной цены до тех пор, пока не будут восстановлены заложенные купоны и не возобновятся выплаты дивидендов. Дерби и канцлер казначейства сэр Стаффорд Норткот высказывались против этого предложения, заявляя, что каналом должна управлять международная комиссия; но после того, как вопрос обсуждался на пяти заседаниях правительства 18–24 ноября, в конце концов возобладало мнение Дизраэли.

В 1875 г. четыре миллиона фунтов считались огромной суммой; стоимость покупки была эквивалентна 8,3 % всего бюджета Великобритании без учета обслуживания долга. Более того, как писал Дизраэли в письме королеве от 18 ноября, времени «почти не оставалось», так как хедиву деньги требовались «к 30-му числу текущего месяца». Трудность заключалась в том, что в то время не заседал парламент, и было неясно, удастся ли правительству получить деньги у Английского Банка без его санкции. Этим объясняется, почему 24 ноября (или днем раньше), как только Дизраэли заручился согласием кабинета на покупку акций, он послал своего главного личного секретаря Монтэгю Корри к Лайонелу. Позже Корри, по отзывам, рассказывал о том эпизоде с живостью и яркостью, достойными его начальника: «Дизраэли договорился с ним, что он должен стоять… за дверью зала заседаний правительства и, когда его начальник высунет голову и скажет: „Да“, — немедленно приступить к действиям. По его сигналу он поехал в Нью-Корт и сказал Ротшильду наедине, что премьер-министру „завтра“ нужны 4 млн ф. ст. Ротшильд… взял кисть мускатного винограда, съел ягоды, выплюнул шкурки и медленно спросил: „Кто дает гарантии?“ — „Правительство Великобритании“. — „Вы получите деньги“».

Во многом такой рассказ — вымысел. По всей вероятности, премьер-министр заранее обсудил вопрос с Лайонелом, поэтому решение пришлось принимать не за долю секунды (сам Дизраэли позже рассказывал принцу Уэльскому, что у Ротшильдов было «четыре раза по двадцать часов на то, чтобы решиться»). По оговоренным условиям деньги выдавались в долг правительству Великобритании — чтобы оно предоставило их в распоряжение правительства Египта (начиная с 1 млн ф. ст. 1 декабря, остальное в январе) — в обмен на комиссию в 2,5 %. Кроме того, правительство выплачивало 5 % годовых до возвращения долга (хотя фактически эта выплата перешла на хедива, который должен был платить 5 % казначейству до тех пор, пока акции вновь не начали приносить дивиденды). 25 ноября генеральный консул Великобритании генерал Стэнтон и министр финансов Египта подписали контракт; а через четыре дня Лайонел телеграфировал египетскому правительству: начиная с 1 декабря в его распоряжении будет 2 млн ф. ст. (вдвое больше, чем первоначальная сумма), еще миллион поступит в его распоряжение 15 декабря и последний миллион — 1 января 1876 г. К 5 января банк «Н. М. Ротшильд и сыновья» выплатил всю требуемую сумму (3 млн 976 тысяч 582 фунта 2 шиллинга 6 пенсов), и большая часть поступила напрямую кредиторам египетского правительства[167]. 21 февраля парламент проголосовал за выплату 4 млн 080 тысяч ф. ст. (основная сумма была размещена в виде 3,5 %-ных казначейских облигаций), и заем был возмещен из доходов, поступивших в марте, вместе с комиссионными в размере 99 414 ф. ст. Наконец, причитающиеся проценты (52 485 ф. ст.) были выплачены 2 июня.

Об этой беспрецедентной операции сохранилось два отчета. Первый принадлежит Дизраэли, который писал о ходе операции королеве Виктории в Балморал. Владение акциями, писал он, «даст обладателю огромное, чтобы не сказать господствующее, влияние на управление каналом. Для авторитета и власти ее величества жизненно важно в этот критический момент, чтобы канал принадлежал Англии». После успеха он торжествовал и с радостью делил славу с Лайонелом:

«Дело только что решилось: он ваш, мадам. Мы превзошли французов, хотя они очень старались, предлагая займы по ростовщическим ставкам и на условиях, которые практически позволяли им управлять Египтом.

Хедив, в отчаянии и отвращении, предложил правительству вашего величества купить его акции немедленно — раньше он ни за что не стал бы слушать подобные предложения.

Четыре миллиона фунтов стерлингов! И почти немедленно. Лишь одна компания способна была представить такие деньги — Ротшильды. Они повели себя достойно восхищения, выдав деньги по низкой ставке [которая, судя по всему, составляла вычеркнутые „пять процентов“], и теперь весь пакет хедива ваш, мадам.

Вчера кабинет заседал четыре с лишним часа, и сегодня у Дизраэли не было ни минуты покоя; поэтому вы должны простить ему эту депешу, так как у него кружится голова. Целиком эту поразительную историю он расскажет завтра.

Сегодня, когда прибыла вторая телеграмма вашего величества, он находился в кабинете, поэтому просит простить его за столь краткий и глупый ответ — ситуация была кризисной.

Правительство и Ротшильды согласились держать все в секрете, но нет сомнений, что завтра все будет известно из Каира».

Еще более экстравагантным был его отчет, посланный леди Бредфорд: «Все азартные игроки, капиталисты, финансисты мира организовались и сбились в банды грабителей, выстроившихся против нас, а в каждом углу прятались тайные посланники, но мы поставили всех в тупик, и нас ни в чем не заподозрили. Позавчера Лессепс, компания которого владела оставшимися акциями, поддержанный французами, чьим агентом он выступал, сделал важное предложение. Если бы его приняли, сейчас весь Суэцкий канал принадлежал бы французам, и они вполне могли бы закрыть его… Фея [королева Виктория] в восторге…»

Позже, желая усилить впечатление дипломатического триумфа за счет Франции, Дизраэли рассказывал принцу Уэльскому, что Лайонел не мог «обратиться даже к самому сильному своему союзнику, парижскому кузену, так как Альфонс si francisé (офранцузился) настолько, что сразу же выдал бы весь замысел»[168]. По мнению лорда Джона Меннерса, Дизраэли находился «в приподнятом настроении» благодаря удачному ходу и «предчувствова[л] вследствие этого большое оживление английского влияния за границей». Бисмарк трактовал случившееся как удар по престижу Франции; и позже мысль о том, что Дизраэли перехитрил французское правительство при поддержке Ротшильдов, подхватили такие французские антисемиты, как Ширак.

Противоположное мнение — точнее, мнение оппозиции — было смешанным; в конце концов, Дизраэли перехитрил либералов. Гладстон немедленно схватился за оружие. «Не знаю повода, — писал он Гранвилю, — который способен служить оправданием или извинением, кроме того, что с его помощью стало возможно предотвратить закрытие канала. Но… закрытие Лондонской и Северо-Западной [железной дороги] возымело бы такое же действие». Даже если бы покупку осуществили «в согласии с остальными силами», она стала «поступком недальновидным, чреватым будущими осложнениями»;

проведенная односторонне, она может считаться «глупостью, осложненной личной опасностью». Он предвидел «серьезные последствия». По мнению Гладстона, правильный порядок действий должен был включать парламентские консультации и привлечение Английского Банка. Но письмо Гранвиля Гладстону от 28 ноября представляло собой всего лишь череду полусырых вопросов. «Что касается моего первого впечатления, — писал он, — которому я не доверяю, дело кажется очень глупым». Правда, он сам не знал почему. Неужели «беспрецедентно… что правительство должно стать акционером частного предприятия, над которым они не получили бы контроля обычным путем?».

«Разве не достаточный политический ход — побудить другие страны принять необходимые меры предосторожности[?]

Разве не может быть, что Лессепс и Ротшильды ввели прав-во в заблуждение, дав такой стимул акциям Суэцкого канала угрозами, что их купят французские капиталисты[?]

Неужели прав-во намеревается купить на открытом рынке еще 100 тысяч акций по повышенным ценам, чтобы получить фактический контроль[?] Если да, не могут ли оставшиеся акционеры все же создавать им бесконечные трудности[?]

Разве не вызовет [покупка] всевозможные международные затруднения и вопросы[?]

Должен ли канал остаться в подчинении сил, действующих по своему усмотрению, которые мы всегда поддерживали, когда он принадлежал султану[?]

Разве можно брать на себя такую огромную ответственность, не проконсультировавшись немедленно с парламентом[?]»

«Я полагаю, — завершал он свои неубедительные доводы, — что чем тише мы будем держаться в вопросе о Суэцком канале, тем лучше в настоящее время». Такую точку зрения поддерживал и лорд Хартингтон, который официально стал лидером лейбористов после отставки Гладстона; он предвидел популярность хода Дизраэли.

Следовательно, дать полный выход инстинктивному неодобрению, какое осторожно высказывал Гладстон, предстояло бывшему министру финансов сэру Роберту Лоу. В своей, как язвил Дизраэли, «обличительной речи против „правительства спекулянтов“» Лоу утверждал, что общие издержки Ротшильдов — 150 тысяч ф. ст. за заем в 4 млн ф. ст. сроком на три месяца — приближались к 15 % годовых, цифра более подходящая для правительства Египта, чем Великобритании (очевидно, такую точку зрения разделяли многие в казначействе, включая секретаря У. Х. Смита). Либеральные критики также взяли на вооружение слова Гранвиля о том, что покупка акций дала толчок к «азартной игре на фондовой бирже» — спекуляциям египетскими облигациями, которыми занимались те, кто был в курсе, то есть Ротшильды. Впоследствии этому поверил поверенный Дизраэли Филип Роуз, который считал, что Ротшильды «сильно выгадали», «скупив египетских облигаций на миллионы». Сам Дизраэли считал, что они получили «по крайней мере ¼ миллиона», хотя Монтэгю Корри слышал из другого источника, что «Ротшильды ни в малейшей степени не воспользовались ценными сведениями, так как считали, что находятся на положении правительства». Еще одним доводом оппозиции стал избитый анекдот о том, что Натти как член парламента не имел права наживаться на государственном займе; данное утверждение легко опровергалось доводом, что Натти в то время еще не был полноправным партнером банкирского дома. Лайонел же в 1874 г. потерял свое место в парламенте.

Истина находится где-то посередине между этими двумя крайностями. С политической точки зрения было не совсем верно намекать, что Великобритания добилась контроля над Суэцким каналом и попутно расстроила планы французского правительства. По мнению Вульфа, правительство Франции еще раньше отказалось от покупки акций канала и потому видело во вмешательстве Великобритании желанное решение египетского вопроса. Кстати, и владение 44 % акций первого выпуска не давало Великобритании контроль над самим каналом (тем более что акции не обладали правом голоса до 1895 г., а после того получили всего 10 голосов). С другой стороны, после просьбы хедива выплатить 5 % вместо дивидендов по акциям канала британское правительство получило прямую заинтересованность в финансах Египта. Дизраэли был не прав, предполагая, что «Компания Суэцкого канала» в силу своего положения могла закрыть канал для британского судоходства; по закону такого не могло произойти. С другой стороны, никто не гарантировал, что закон, обязывающий компанию держать канал открытым для судов всех государств, всегда будут уважать. Как резонно заметил Дизраэли, владение акциями дало Великобритании дополнительный «рычаг влияния» — и более сильный повод для возможной мести — в случае угрозы ее средствам связи. Такую точку зрения приняли «Таймс» и другие банки (в том числе лорд Оверстоун). По прошествии времени она кажется вполне оправданной. Если бы правительство Франции не возражало против покупки, Ротшильдам не обязательно было поддерживать такую строгую секретность 23–25 ноября. Письмо Гюстава от 31 декабря намекает на то, что при известии о «перехвате» британцами Египта в Париже вначале началась «паника». Через две недели его старший брат передал завуалированную угрозу со стороны французского правительства: «Если Англия сейчас продолжит… политику вмешательства в дела Египта, придя на спасение хедива посредством еще одной финансовой операции и овладев главными доходными статьями страны, положение французского прав-ва может стать очень щекотливым…»

И с финансовой точки зрения критика либералов была безосновательной. Как указал Дизраэли в испепеляющем ответе Гладстону и Лоу в палате общин, доводы Лоу преуменьшали заслуги Ротшильдов, которым удалось в кратчайшие сроки представить такую большую сумму, пусть и на три месяца. Тем более (что подтверждают письма Ротшильдов из Парижа и Франкфурта) что нельзя было исключать возможности дипломатической реакции Франции или России. Когда биржевой брокер Артур Вагг предположил, что Ротшильды должны были предоставить деньги безвозмездно, Лайонел презрительно ответил: «Артур Вагг… вы человек молодой и еще узнаете, что к чему. Я заработал на операции 100 тысяч ф. ст. и жалею, что не 200 тысяч». Как он указал Корри 19 февраля, они серьезно рисковали: например, хедив мог потребовать, чтобы выплаты производились золотом; «непредвиденные обстоятельства» могли породить дефицит на денежном рынке; какое-нибудь другое правительство, «привыкшее вести дела с Ротшильдами, могло обратиться к компании с просьбой провести операцию с крупными денежными выплатами и, обнаружив, что компания не способна удовлетворить их спрос, перевело бы дела в другие руки». Никто не гарантировал, что Английский Банк охотно предоставит деньги, если бы с просьбой обратились к нему.

Как Корри сказал Дизраэли после беседы с Лайонелом, такой вопрос «…способно было решить только правление в полном составе, но тогда пришлось бы пожертвовать временем и секретностью… По мнению барона Ротшильда, правительство, возможно, могло бы вынудить Английский Банк найти 4 миллиона (и при более низкой ставке комиссии). Но это был бы акт насилия, при совершении которого… воспользовались любыми средствами, чтобы получить деньги от независимых компаний. Кроме того, он с уверенностью заявляет, что Английский Банк не нашел бы требуемую сумму, не породив смятения на денежном рынке».

Именно «полное отсутствие такого смятения», как заключил Лайонел, и способствовало лучшему «исполнению порученного задания».

Подобные доводы нельзя не учитывать. Кроме того, счет прибылей и убытков Ротшильдов также опровергает обвинения в крупномасштабной спекуляции египетскими облигациями, на что намекали Гранвиль и Лоу: счета 1875 г. показывают продажу египетских облигаций выпуска 1873 г. на 12 682 ф. ст., но даже если их купили по 55, а продали 26 ноября по 76, общая прибыль составила всего 3505 ф. ст. Скорее всего, с финансовой точки зрения самой важной была передышка, какую благодаря операции получили французские банки вроде «Креди фонсье», чьи пакеты египетских облигаций были гораздо больше. В этом смысле покупка акций канала вовсе не была ударом по французским интересам. Наконец, покупка акций оказалась гораздо более выгодной для британских налогоплательщиков, чем думали критики. В январе 1876 г. они выросли с 22 фунтов 10 шиллингов 4 пенсов до 34 фунтов 12 шиллингов 6 пенсов, рост составил 50 %. Рыночная стоимость пакета, купленного Великобританией, в 1898 г. составляла 24 млн ф. ст.; накануне Первой мировой войны он стоил 40 млн ф. ст.; а к 1935 г. — 93 млн ф. ст. (около 528 ф. ст. за акцию)[169]. В 1875–1895 гг. правительство получало свои 200 тысяч ф. ст. в год из Каира; после того акции приносили надлежащие дивиденды, которые выросли с 690 тысяч ф. ст. в 1985 г. до 880 тысяч ф. ст. в 1901 г.[170]

Еще один восточный вопрос

Оверстоун и другие понимали, что покупка акций Суэцкого канала была просто прелюдией к крупномасштабному участию Великобритании в египетских финансах и в конечном счете к управлению страной; кроме того, она служила знаком возобновления британской решимости распространить свое влияние на восточный вопрос в целом. Уже в июле 1876 г. в Берлине ходили слухи, что «английское правительство купило сюзеренитет Египта за 10 млн ф. ст.». Однако неверно было бы изображать путь начиная с 1875 г. и до военной оккупации 1882 г. как прямой; таким же ошибочным является предположение, что Ротшильды стремились пройти тем путем. Сразу после покупки акций Суэцкого канала Дерби послал в Египет главного казначея Стивена Кейва, запоздало отвечая на более раннюю просьбу хедива о финансовом содействии Великобритании. Первой целью Кейва стало учреждение своего рода контроля над египетскими финансами, пусть даже только для того, чтобы убедиться, что 5 %, причитающиеся по вновь приобретенным акциям канала, будут выплачиваться и далее. Как вскоре оказалось, следствием этого стало то, что Ротшильды должны помочь в консолидации и реструктуризации многочисленных долгов египетского правительства — эту точку зрения всерьез поддерживал Чарльз Риверс Уилсон, генеральный казначей Службы государственного долга и представитель правительства Великобритании в совете Суэцкого канала. Однако, судя по личной переписке, становится ясно, что Ротшильды были «империалистами» лишь по необходимости. С самого начала они советовали не публиковать отчет Кейва и подчеркивали в письмах Дизраэли «трудности, какие возникнут, если поставить себя во главе крупной финансовой операции». Их нежелание отчасти основывалось на чисто финансовых соображениях: хотя они с удовольствием спекулировали небольшими количествами египетских облигаций, Лайонел и Альфонс откровенно боялись, что Кейв и Риверс Уилсон не понимают, насколько трудно стабилизировать финансы Египта, пока хедивом остается Исмаил-паша.

Однако имелась еще одна политическая оговорка. Лайонел и Альфонс по-прежнему придавали больше значения поддержанию гармоничных отношений между великими державами — в данном случае Францией и Англией, — чем установлению в Египте иностранного финансового контроля. Более того, именно через Альфонса британское правительство впервые узнало о предложении компромисса со стороны президента Франции Мак-Магона: речь шла о создании многонациональной комиссии по надзору за египетскими финансами, в которой равное представительство получили бы Англия, Франция и Италия. Альфред из Парижа передавал о «гневе» Деказа из-за увиливания Дерби от прямого ответа и предупреждал, чтобы правительство не «ставило под сомнение» предложение Франции. Лайонел передал ответ Дизраэли: «Они хотят, чтобы французы составили хороший план, а не такой, по которому они прикарманят деньги, не сделав хедиву ничего хорошего». Трудность состояла в том, что существовал конфликт интересов между владельцами египетских процентных облигаций и теми — главным образом французскими и египетскими банками, — которые предоставляли хедиву краткосрочные займы. В сущности, держатели облигаций отказывались согласиться с тем, что кредиторы, предоставившие краткосрочные займы, имеют равные с ними права, и потому наложили вето на общее списание всех египетских долгов на 20 %. Такую позицию одобрило правительство Великобритании. В результате парализованной оказалась новая, основанная в мае, «Касса государственного долга». В отсутствие согласия между Англией и Францией Ротшильды наотрез отказались взваливать на себя реструктуризацию египетского долга. Поэтому заниматься консолидированным долгом в размере 76 млн ф. ст. пришлось комиссии по расследованию (в 76 миллионов не входили 15 миллионов личных долгов, обеспеченных землями хедива, а также значительный краткосрочный долг, который, скорее всего, доходил до 6 млн ф. ст.).

Преодолеть все трудности как будто удалось лишь в 1878 г., после создания комитета, куда вошли представители «Кассы», Лессепса, Риверса Уилсона и одного египтянина. Комитет рекомендовал назначить «международное» правительство под руководством Нубара-паши; при этом Риверс Уилсон должен был стать министром финансов, а француз Эжен де Блиньер — министром общественных работ. Одновременно с этим английские и французские Ротшильды предоставили заем в 8,5 млн ф. ст. под залог большого куска земельных владений хедива. Помимо уверенности, которую получили инвесторы, данный поступок создавал впечатление англо-французского единства. В «Журналь де деба» его даже назвали «почти эквивалентным заключению союза между Францией и Англией». Несомненно, именно такое впечатление стремились произвести Ротшильды. Однако, как и уверенность инвесторов в Египте, это впечатление оказалось эфемерным.

Не следует рассматривать политику Великобритании и Франции в Египте в отрыве друг от друга; более того, египетские дела стали лишь побочной линией в более обширной истории долгового кризиса Османской империи, который, как мы видели, стал предпосылкой продажи хедивом акций Суэцкого канала. И долговой кризис Османской империи необходимо рассматривать в контексте дипломатии великих держав; в конце концов, его наступление ускорило восстание против османского правления в провинциях Босния-Герцеговина и Болгария. То было «христианское» дело, которое российские дипломаты поспешили развить во внешнеполитических, а британские лейбористы — во внутриполитических целях. Если роль Ротшильдов в Египте была связана с политикой, то же самое в большей степени характеризует их позицию в Балканском кризисе 1875–1878 гг. Сочувствие Дизраэли, естественно, склоняло их поддерживать его по сути протурецкую политику; но их финансовые обязательства перед Россией шли с такой политикой вразрез.

Россия придерживалась «развязной» политики в отношении Турции с октября 1870 г., когда царь отказался признавать условия Парижского мира 1856 г. Правда, отмену нейтрального статуса проливов — одного из немногих конкретных результатов Крымской войны — должны были санкционировать другие великие державы на международной конференции в Лондоне; а политика Бисмарка по примирению Германии, Австрии и России под флагом «Союза трех императоров» (Dreikaiserbund) в начале 1870-х гг. была нацелена на сдерживание России на Балканах. Однако возможны были столкновения России и Великобритании из-за Турции, тем более что Дизраэли мечтал разрушить «Союз трех императоров». Летом 1875 г., как только в Боснии и Герцеговине вспыхнуло восстание, Дизраэли начал обвинять Россию, Австрию и Пруссию в провоцировании распада Османской империи. На самом деле и Андраши, министр иностранных дел Австро-Венгрии, и Горчаков, его российский коллега, удовольствовались бы шестисторонним соглашением, которое навязывало Турции «эффективные меры», с чем Дерби, скорее всего, согласился бы (как согласились Франция и Италия). Но Дизраэли такой результат не устраивал.

26 мая 1876 г. Лайонел писал Дизраэли: «Надеюсь, что очень скоро буду иметь возможность поздравить вас с завершением договора, который обеспечит мир на много лет благодаря энергичным и решительным действиям». На самом деле «энергичные действия» Дизраэли, состоявшие в посылке флота в Дарданеллы и попытке расколоть «Союз трех императоров», едва не вовлекли Великобританию в войну. В мае 1876 г. султан отрекся от престола, через месяц к антитурецкому восстанию примкнули Сербия и Черногория. Так называемые «болгарские ужасы», в ходе которых нерегулярные турецкие военные отряды, башибузуки, предположительно убили 15 тысяч болгар-христиан, представили Гладстону прекрасную возможность вернуться из отставки на волне праведного негодования. 9 июня, когда Дизраэли встретился за ужином у Лайонела с российским послом Шуваловым, его тревога из-за дипломатической изоляции Великобритании была очевидна. Более того, когда статс-секретарь по делам Индии лорд Солсбери поехал в Константинополь, чтобы присутствовать на созванной Дерби международной конференции, он почти согласился с полномочным представителем России Игнатьевым, что Турция должна предоставить автономию части Болгарии. В то же время грубая попытка Дизраэли выкупить Австрию из «Союза трех императоров» — он откровенно спросил: «Сколько вы хотите денег?» — ни к чему не привела. Письмо Лайонела к Дизраэли от 8 сентября, одно из многих, в которых он поощрял премьер-министра и сообщал ему сведения, собранные в Сити, подтверждает, что он вел «очень трудную битву». Если бы Великобритания и Россия в самом деле начали войну в июне 1877 г., за нее несли бы равную ответственность Дизраэли и Горчаков. В сложившейся же ситуации Дизраэли потерял поддержку двух министров (Дерби и лорда Карнарвона).

Для Ротшильдов перспектива такой войны была крайне тревожной по одной простой причине. В 1870–1875 гг. лондонские и парижские Ротшильды совместно выпустили российских облигаций на 62 млн ф. ст., таким образом наконец добившись влияния на российские финансы, которое так долго от них ускользало. Операция оказалась выгодной: цена российских пятипроцентных облигаций выросла с 85 в марте 1870 г. до 106 в августе 1875 г., рост составил 24 %. Восточный кризис 1875–1877 гг. свел наметившееся улучшение на нет, сбив цену до 74 в октябре 1876 г. и до 68 — в апреле следующего года, когда Россия объявила войну Турции. Это, в свою очередь, сказалось на цене большинства государственных облигаций на всех крупных европейских биржах. Сам Натти позже называл банковский кризис 1878 г., который начался с краха «Банка Глазго» и достиг кульминации при банкротстве «Банка Запада Англии», крупнейшим «в истории английского банковского дела». Лайонел и Натти (который в то время готовился сменить заболевшего отца) встали перед дилеммой: поддержать ли Россию, рискуя унижением и даже расколом Османской империи и всеми последствиями, которые могли грозить Египту и самой Великобритании?

Они выбрали Турцию, уступив российский заем 1877 г. консорциуму немецких банков, возглавляемому Мендельсоном. За долю в том займе соперничали французские акционерные банки — особенно «Дисконтный банк» и «Лионский кредит»[171]. В августе Дизраэли сумел убедить королеву в том, что Ротшильды «крайне враждебны по отношению к… политике России и отказались помогать царю в его теперешнем тяжелом положении»[172]. Ротшильды пошли на настоящую жертву, так как более или менее отстранялись от финансов Российской империи на полтора десятилетия. Все их поступки невозможно объяснить единственно с точки зрения их экономических интересов в Османской империи, потому что в момент кризиса в 1877 г. таких интересов почти не осталось. Главные железнодорожные концессии на Балканах находились в основном в руках Хирша. Ротшильды продолжали отвергать просьбы о финансовой поддержке из Константинополя; а до первого крупного займа Египту оставалось еще больше года. Поэтому единственным разумным объяснением является объяснение неэкономическое.

Не приходится сомневаться в том, что нападки Гладстона и Лоу на роль Ротшильдов в покупке акций Суэцкого канала во многом подорвали лояльность Лайонела по отношению к партийной политике. Что еще важнее, Ротшильды считали триумф панславистов на Балканах нежелательным явлением для их проживавших там «единоверцев». С того момента, как он в сентябре 1876 г. опубликовал памфлет «Болгарские ужасы и восточный вопрос», Гладстон превратил свою кампанию против политики Дизраэли в настоящий крестовый поход. По сути своей призыв о помощи от имени балканских христиан представлял для Ротшильдов (и других богатых евреев, таких как Голдшмидты) ограниченный интерес, особенно потому, что в нем избирателям напоминалось о еврейском происхождении Дизраэли и его сторонников. Как заметил Дерби, «Гладстон… глубоко сожалеет о влиянии „иудейских симпатий“, не ограниченных теми, кто открыто исповедует иудейскую веру, по восточному вопросу: относится ли это к Дизраэли, к сотрудникам „Телеграф“ или к Ротшильдам… остается непонятным». Лайонел негодовал из-за многочисленных «публичных собраний», где нападали на турок, но ничего не говорилось «о причине беспорядков и мятежей». Его заботило нечто другое, как видно из письма, которое он написал Дизраэли и которое было зачитано на Берлинском конгрессе: он стремился привлечь внимание к преследованиям евреев в Восточной Европе, особенно в Румынии. Альфонс стремился оказать такое же влияние на Бисмарка через Бляйхрёдера. Статья 44 окончательного Берлинского договора, которая гарантировала терпимость по отношению к представителям всех религий на Балканах, явно значила в глазах Ротшильдов гораздо больше, чем извилистый компромисс по Болгарии.

Вот почему Лайонел оказывал политике Дизраэли недвусмысленную поддержку. «Как я рад… — писал он в конце марта 1877 г., — успеху патриотической и справедливой политики… Благодаря вашей… твердости и государственным взглядам мы… имеем все основания ожидать, что вскоре сможем поздравить вас с перспективами общего мира». И Натти заверял Монтэгю Корри в своих прочных «турецких симпатиях»[173]. В ходе кризиса они регулярно посылали Дизраэли сводки с ценными сведениями, полученными с континента, и предлагали выступить в роли канала для неофициального сообщения с Веной. Так, в августе Дизраэли сообщил королеве, что он «решил проконсультироваться с… Ротшильдами по вопросу» российских шагов применительно к Австрии, относительно нейтралитета Сербии и Болгарии. «Они тесно связаны с Австрией и австрийской императорской семьей. Барон Ротшильд согласился телеграфировать главе семьи в Вене и попросил, чтобы до того, как будут предприняты какие-либо шаги, он получил от графа Андраши подробное заявление по интересующим нас делам… Через два дня они получили ответ… [содержащий информацию], отличную от впечатления, которое тогда было распространено». Ротшильды поддерживали с премьер-министром такие тесные отношения, что другие ключевые дипломатические фигуры — в том числе посол России и сам министр иностранных дел Великобритании — чувствовали себя в изоляции. «Шу. [Шувалов] уверяет л[еди] Д[ерби]: Ротшильды в курсе всего, что происходит, — жаловался Дерби в декабре 1877 г., — даже больше, чем министры: он убежден, что они ежедневно поддерживают сообщение с премьером, слышат обо всех делах и используют то, что узнали, в собственных целях. По сведениям из других источников… утечка тайн кабинета, на которую мы так часто жалуемся, происходит главным образом именно через них: когда л-д Б[иконсфилд] уезжает из Лондона, об этом почти не сплетничают… Ротшильды, несомненно, узнают новости напрямую от него».

Отношения Дизраэли и Ротшильдов не прошли незамеченными для руководства Либеральной партии. «Ротшильды ведут себя чудовищно», — писал Гранвиль Гладстону в августе 1877 г., через три месяца после того, как Гладстон подал свой «Анализ насущных или существенных изменений в заявленной политике правительства ее величества» на рассмотрение в палату общин. Через четыре месяца Гранвиль пришел в ярость, услышав, «что Н. Ротшильд (настоящий… турок) высмеивает мнение Дизи о войне. Он говорит, что турки… у него в руках… и Россия уступит». По мнению Натти, «Дизи не собирается воевать против того, чтобы проливы открыли всем военным судам». Позже он говорил другое историку Дж. Э. Фроуду, которого он безуспешно пытался убедить написать биографию Дизраэли «в соответствии с его (л-да Р.) взглядами». Оглядываясь назад, Натти признавал, «что он (л-д Б[иконсфилд]) принял решение в пользу войны: что это было необходимо для его политики: что королева побуждала его… и что его сдерживала только оппозиция, с которой он сталкивался как в кабинете, так и вне его».

Блефовал Дизраэли или нет, ему повезло. Во-первых, Бисмарк решил не поддерживать Горчакова и Игнатьева, боясь, что слишком большой успех России роковым образом лишит Австро-Венгрию статуса великой державы. Во-вторых, русские споткнулись с военной точки зрения, когда в декабре 1877 г. их наступление под Плевной было остановлено. В-третьих, они перестарались, пытаясь создать новую «Большую Болгарию» по Сан-Стефанскому мирному договору, изменив своему прежнему обещанию уступить Австро-Венгрии Боснию и Герцеговину. Все это значительно облегчило задачу Солсбери, который весной 1878 г. сменил Дерби на посту министра иностранных дел. Заключив серию сделок с Россией (определивших судьбу Бессарабии и Батума), Турцией (которая отдала Кипр Великобритании в обмен на гарантии своих азиатских владений) и Австрией (которой позволили оккупировать Боснию и Герцеговину, а также Новопазарский санджак — регион на границе Сербии и Черногории), Солсбери проложил путь к дипломатическому «триумфу» Дизраэли в Берлине.

Насколько Берлин действительно представлял победу — вопрос спорный. Болгарию разделили на три части: собственно Болгарию, которая получала автономию, Восточную Румелию, которая оставалась под сюзеренитетом Турции, и Македонию, которая вошла в состав Османской империи. Подобное решение не выглядело достаточно долгосрочным; да и Турцию вынудили отказаться от всего, кроме остатков власти на Балканах. Конечно, русские войска к концу 1879 г. были выведены с Балкан, и Дизраэли несомненно восстановил главенство Великобритании в дипломатии по «восточному вопросу». Кроме того, он испытал удовлетворение, поссорив Россию с Германией и Австро-Венгрией. Теплые похвалы, которые Дизраэли получил от Ротшильдов, нельзя назвать совсем неоправданными. Тем не менее неокончательный характер договора менее чем через год подтвердился на Берлинском конгрессе.

В апреле 1879 г. хедив распустил «международное» правительство, которое, как и следовало ожидать, не пользовалось популярностью у египетских налогоплательщиков. В результате новые облигации, выпущенные Ротшильдами, резко упали в цене. Часто предполагают, что именно тогда Натти согласился с доводом Риверса Уилсона о «немедленном удалении вице-короля с помощью фирмана, данного Портой, поддержанного великими державами, и в то же время назначении на этот пост его старшего сына», Тауфика-паши. Но Натти высказался против предложения о приостановке займа 1877 г., который, как считал бывший министр, поможет пережить вынужденное отречение; он заявил, что он и его французские кузены «решительно возражают против предложения Уилсона отменить заем, что они считают весьма бесчестным поступком». И снова против цели, к которой они стремились, едва ли мог бы возразить Гладстон: согласованные действия в союзе с другими заинтересованными державами, чтобы сместить Исмаила-пашу и заменить его Тауфиком-пашой. Однако скоро всплыли на поверхность старые конфликты между интересами различных кредиторов. Естественно, первым приоритетом Ротшильдов было восстановление надежности их облигаций 1877 г., чего не разделяли держатели более ранних египетских ценных бумаг. Добиться согласия австрийского и греческого правительств на компромисс, по которому ограждались земельные владения, под залог которых Ротшильды предоставили заем, не задевая интересы других кредиторов, удалось лишь в декабре 1879 г. Тем не менее новый режим — фактически под контролем новой ликвидационной комиссии, власть в которой принадлежала Англии и Франции, — оказался почти таким же кратковременным, как и предыдущий. Через несколько месяцев система «двойного контроля» развалилась и больше не восстанавливалась.

От инвестиций к интервенции

После своей победы на выборах весной 1880 г. Гладстон, не теряя даром времени, поспешил оправдать худшие ожидания Ротшильдов. Придя к власти после еще одного заявления Турции о банкротстве, он почти сразу же решил организовать экономические санкции от лица большой и неравноправной группы кредиторов Турции, в которую входил и он сам (см. ниже). Вдобавок к отзыву британских военных консулов из Турции и призыву к Порте сделать уступки Греции и Черногории, согласованные в Берлине, Гладстон думал о захвате порта Смирны. Его планы ужасали Ротшильдов, и не в последнюю очередь потому, что, как Натти указал Дизраэли, доходы от Смирны были уже заложены под гарантированный заем, который Ротшильды разместили в 1855 г. Предупредив Дизраэли, что такую политику поддержат Россия и, может быть, Италия, Натти предсказывал международные осложнения от «высокомерия» Гладстона: «Говорят, что на фондовой бирже большое предложение билетов на Европейский концерт». «Если другие великие державы не согласятся, — писал он Бляйхрёдеру 8 октября, — никто не знает, что будет. Такой нетерпеливый и вспыльчивый человек, как Гладстон, способен на все. Если он будет продолжать при поддержке только России и Италии, это произведет наихудшее впечатление и окажется очень непопулярным. Есть только один человек, который сумел бы справиться с этой ситуацией… — князь Бисмарк, который должен навести порядок в египетских делах. Желательно, чтобы он взял все в свои руки».

В то же утро, когда Гранвиль зашел к немецкому послу графу Мюнстеру, он застал там Альфреда. «Они с Альфредом Ротшильдом… смутились оттого, что их застали вместе, — передавал Гранвиль Гладстону. — Я спросил, что хотел Р., и Мюнстер ответил, что тот приехал передать мне, что он знает: это Смирна». Натти был уверен, что «Гладстон захочет действовать самостоятельно», но полагал, что Гладстону не удастся добиться цели, если он «не посоветуется с другими министрами [иностранными послами]. Англия не станет действовать без Германии и ни за что не согласится действовать наедине с Россией — у меня есть веские основания для такой точки зрения. Самые надежные источники сообщают, что во внешней политике Бисмарк сильнее, чем когда-либо прежде».

Как оказалось, Гладстону удалось достичь цели и без оккупации Смирны. 20 декабря 1881 г. султан обнародовал Мухарремский декрет, по которому сокращал турецкий долг и ежегодные выплаты[174] и учреждал новое Управление «османского государственного долга». Формально султан предпринял упреждающее действие, согласованное с держателями облигаций. Его шаг призван был предотвратить прямое вмешательство великих держав по условиям соглашений, принятых на Берлинском конгрессе. На практике представители различных государств в Управлении назначались с согласия правительств;

а поскольку место председателя поочередно занимали представители Великобритании и Франции, на первый взгляд все напоминало египетскую систему «двойного контроля» (хотя и с аномалиями вроде передоверия табачной монополии консорциуму, в который входили венские Ротшильды, «Кредитанштальт» и Бляйхрёдер). Не в последний раз Гладстон предложил такое решение, против которого едва ли возражали бы Ротшильды. Несмотря на то что Альфонс по-прежнему сомневался в стабильности турецких финансов, они сами выпустили два крупных займа при новом руководстве, один в 1891 г. на 6,9 млн ф. ст. и еще один через три года на 9 млн ф. ст. (в компании с «Оттоманским банком»). Что важно, оба займа были обеспечены египетской данью, как и их предыдущий турецкий заем 1855 г.

Для того чтобы понять суть Мухарремского декрета, необходимо вспомнить, как в то время менялись дипломатические отношения между европейскими державами. После Русско-турецкой войны Бисмарк стремился восстановить «Союз трех императоров» между Германией, Австро-Венгрией и Россией, который начался с тайного оборонительного союза с Австрией в октябре 1879 г. Хотя на деле такой союз был направлен против России, он побуждал русских искать взаимопонимания с Австрией, что выразилось во втором «Союзе трех императоров» в июне 1881 г. По сути он представлял собой договор о нейтралитете в том случае, если какая-либо из трех сторон будет вовлечена в войну с четвертой стороной, но самым главным его аспектом стали условия применительно к Балканам. Конфликт с самой Турцией условиями союза не предусматривался, но Австро-Венгрия по сути предоставляла России карт-бланш в «объединении» Болгарии, в то время как русские мирились с возможностью аннексии Австрией Боснии и Герцеговины (которые она оккупировала еще со времени Берлинского конгресса). Вдобавок Австрия учреждала то, что впоследствии вылилось в протекторат над Сербией, признав в 1881 г. короля Милана, а через два года обеспечив обязательство Германии защищать Румынию против нападения России. В то же время в мае 1881 г. был образован совершенно особый Тройственный союз Германии, Австро-Венгрии и Италии, отчасти направленный против средиземноморской экспансии Франции (которая началась в 1881 г. с оккупации Туниса), но кроме того подразумевал нейтралитет Италии в случае войны Австрии с Россией. Между «Союзом трех императоров» и Тройственным союзом наблюдалось явное противоречие; но в отсутствие конфликта между Австрией и Россией противоречие оставалось латентным. В мае 1884 г. «Союз трех императоров» был обновлен почти без усилий. Вот как быстро удалось реконструировать соглашения, достигнутые в Берлине в 1878 г.

Каким же становилось положение Англии и Франции после таких соглашений? В перспективе этот вопрос не был связан с ухудшением их отношений в Египте — если, конечно, одной или обеими странами не была бы принята прорусская политика. Шансы англо-русского взаимопонимания свелись на нет после того, как Россия распространила свое влияние через Центральную Азию на Персию, Афганистан и северо-западную границу Британской Индии. Несмотря на громадные политические разногласия между Французской республикой и Российской империей, восстановление дружественных отношений между Россией и Францией казалось куда более возможной перспективой. Во многом именно боязнь такого союза служила ключом к продуманной системе Бисмарка. По сути, он мог сделать Германию не только посредницей, но и потенциальной союзницей в решении колониальных споров.

Очевидно, английских Ротшильдов это привлекало. Политика Ротшильдов после 1880 г. все больше подпадала под ненавязчивое влияние Бисмарка, а Бляйхрёдеру удавалось сыграть роль посредника, в которой ему прежде отказывали. Бисмарк, когда-то разрушитель финансовой стабильности, в 1880-х гг. стал ее очевидным гарантом. Когда посол Великобритании лорд Эмптхилл в 1882 г. зашел к Бляйхрёдеру, он, по его словам, увидел телеграмму от парижских Ротшильдов, в которой те интересовались последними новостями о здоровье кайзера. «Я спросил Бляйхрёдера, каких последствий для Парижской биржи ожидают французские финансисты после смерти кайзера. „Общий спад на 10–15 %, — ответил он, — из-за неуверенности, что Бисмарк сохранит свое место при новом правителе“». Год спустя Натти говорил немецкому послу в Лондоне, что англо-германское понимание — именно то, чего хотят «большинство здравомыслящих англичан, кроме нескольких министров». То, что после 1881 г. все бо‡льшая пропорция турецкого долга поглощалась берлинским рынком капитала — ведущую роль на котором играл «Дойче банк», — проливает свет на такую германофильскую тенденцию[175].

С точки зрения Ротшильдов, недостатком восстановления англо-германских отношений было то, что оно могло ухудшить отношения Англии и Франции. Такой вопрос уже ставился впрямую, когда систему «двойного контроля» в Египте парализовало. Это произошло после националистического военного переворота, возглавляемого Ораби-пашой, против инертного режима хедива Тауфика-паши. «Игра мускулами» со стороны Франции, как в Марокко в 1880 г., так и в Тунисе на следующий год, вполне объясняет нежелание правительства Гладстона идти на совместную англо-французскую интервенцию. Дело почти не было связано с нежеланием Гладстона вмешиваться в египетские дела как таковые: через весьма короткий срок он отдал приказ бомбить Александрию (июль 1882 г.) и свергнуть правительство Ораби-паши (сентябрь того же года).

Роль Ротшильдов в этой поразительной последовательности событий по сути сводилась к посредничеству между правительствами Великобритании и Франции. В Лондоне им пришлось достаточно трудно из-за недоверия, воцарившегося между Натти и Гладстоном; политическое положение во Франции, возможно, усугубило бы дело, если бы не последствия банковского кризиса «Юнион женераль».

Взлет и падение «Юнион женераль» уже затрагивались выше. Эти события вдохновили Золя на написание романа «Деньги». Настало время рассмотреть их в комплексе политики Третьей республики и применительно к «восточному вопросу», в котором банк недолго играл столь же важную роль, как и Суэцкий канал. В сущности, «Юнион женераль» стал плодом усилий, инициированных Ланграном-Дюмонсо и подхваченных Хиршем в конце 1860-х гг., построить железнодорожную ветку — Восточную линию — через Балканы в Константинополь. Замысел натолкнулся на сложности, когда Турция объявила себя банкротом. По Сан-Стефанскому договору части изначально турецкой концессии передали молодым независимым Балканским государствам. Поль Эжен Бонту был малоизвестным французским железнодорожным инженером, который работал и в Германии (Штатсбан), и на принадлежащей Ротшильдам Южной железной дороге (Зюдбан), прежде чем начал в середине 1870-х гг. создавать свою австро-венгерскую деловую империю. Вначале он хотел направить французский капитал в ряд центральноевропейских предприятий. Однако к 1878 г., когда покинул Зюдбан, он был убежден в необходимости основать новое финансовое учреждение, которое бросило бы вызов главенствующему положению группы Ротшильдов и «Кредитанштальта» в Вене. Если первым шагом был повторный запуск «Юнион женераль» в 1878 г. с капиталом в 25 млн франков, то вторым шагом стало создание в 1880 г. «Австрийского земельного банка» (Österreichische Ländesbank). При поддержке австрийского канцлера Тааффе Бонту приобрел пакеты «Австро-венгерской железнодорожной компании» и угольных шахт и пытался заменить Хирша в развитии железнодорожной сети до Белграда, Константинополя и Салоник. Позже он стал вкладывать капитал в различные отрасли, и у «Юнион женераль» очутилось множество акций различных европейских компаний.

Однако «Юнион женераль» всегда был чем-то большим, чем еще один инвестиционный трест по образцу «Креди мобилье». Подобно Ланграну-Дюмонсо до него, Бонту воспользовался ультрамонтанами и антиротшильдовской риторикой, чтобы привлечь сбережения консервативных инвесторов-католиков. Среди тех, кто вложил деньги в акции «Юнион женераль», был и последний представитель старшей линии французских Бурбонов, претендент на французский престол граф де Шамбор. Не следует преувеличивать масштаб предприятия: на пике его активы едва превышали 38 млн франков. Однако привычка Бонту увеличивать номинальный капитал по сравнению с тем, что он мог бы получить по подписке, свидетельствовала о том, что «Юнион женераль» — спекулятивный карточный домик с недостаточным капиталом для таких долгосрочных инвестиций и краткосрочных депозитов, которые составляли его баланс. К декабрю 1881 г. акции номинальной стоимостью 500 франков уходили по 3 тысячи, но предположительные прибыли банка были скорее умозрительными, чем действительными, и, несмотря на заверения Бонту в обратном, значительная доля акций «Юнион женераль» (свыше 10 тысяч стоимостью около 17 млн франков) находилась в самом банке. К концу 1881 г., когда Банк Франции начал повышать процентные ставки, спекулятивный пузырь готов был лопнуть. За две недели после 4 января цена одной акции упала с 3005 до 1300 франков, а 31 января «Юнион женераль» был вынужден приостановить платежи. После обвинений в финансовых махинациях и бегства в Испанию Бонту неоднократно утверждал, что он стал жертвой «еврейского заговора», но его голословные обвинения не поддержаны никакими доказательствами. Более того, только большой заем, предоставленный крупными парижскими банками, в том числе Ротшильдами, которые внесли 10 млн франков, предотвратил крах парижского рынка по «принципу домино». (Как мы увидим, к такой форме коллективного спасения придется прибегнуть еще раз в Лондоне, когда восемь лет спустя обанкротятся Бэринги.)

Историческое значение краха «Юнион женераль» заключается главным образом в сроках. В ноябре 1881 г., накануне краха, премьер-министром Франции стал Леон Гамбетта, который оказался приверженцем авантюризма во внешней и радикализма во внутренней политике. Хотя непосредственной причиной его падения всего два месяца спустя стало поражение в Национальной ассамблее по вопросу об избирательной реформе, судя по всему, по-настоящему его погубил январский финансовый кризис, потопивший его планы на крупномасштабную реструктуризацию долга и национализацию железных дорог. Хотя доказательства лишь косвенные, не приходится сомневаться в том, что падение Гамбетта (и возвращение на пост министра финансов Сэя) Ротшильды приветствовали с международной точки зрения. 25 января Альфонс в письме предупредил Натти, что Гамбетта не желает сотрудничать с Англией по египетскому вопросу на условиях, предложенных британским послом лордом Лайонсом, и ставит под сомнение перспективы англо-французского торгового договора, который тогда находился в стадии обсуждения. Натти передал письмо Дильку (который тогда был товарищем министра иностранных дел) с зашифрованным примечанием, что это «плохо». На следующий же день Гамбетта вынудили подать в отставку. Меньше чем через две недели Альфонс встретился с Лайонсом во французском министерстве иностранных дел и спросил, «что бы он хотел, чтобы я передал… Фрейсине в связи с египетским вопросом? После минуты раздумий он ответил: „Передайте, чтобы ввел в действие торговый договор“». Кажется, Натти и Альфонс, как и их отцы, выступали в качестве неофициального канала связи с новым французским правительством. Натти написал в Париж «в том смысле, в каком указал [Дильк]», а Альфонс в ответ заверил, «что во всем французском кабинете нет человека, который лучше понимает важность торгового договора с Англией», чем Сэй. Несмотря на привычную подозрительность по отношению к мотивам Ротшильдов, Гранвиль и Гладстон не могли отрицать, что их сведения были «любопытными».

Еще любопытнее явные намеки со стороны Альфонса, что французское правительство не будет возражать против того, чтобы Великобритания предприняла решительные меры для избавления от Ораби-паши. Как уверял Альфонс, во французском парламенте будет очень сильная оппозиция против участия Франции в полномасштабной «военной интервенции»; очевидно, они с Сэем хотели, чтобы Великобритания действовала в одиночку. Эти сведения достигли Лондона в то время, когда Гладстон еще надеялся на многостороннее соглашение и конференцию в Константинополе, несмотря на давление со стороны членов его кабинета (особенно Хартингтона), призывавших к односторонним военным действиям. В июле, когда британские корабли предприняли бомбардировку Александрии — через месяц после того, как мятежи в городе как будто усилили доводы в пользу военных действий, — Альфонс с радостью заметил, что «Англия больше не может устраняться до тех пор, пока во всей стране не восстановятся закон и порядок; вот лучшая гарантия… для всех, у кого есть законные интересы в Египте». Менее чем через два месяца он испытал «величайшее удовлетворение», услышав о победе генерала Вулзли под Тель-эль-Кебиром. Трудно не прийти к выводу, что Ротшильды поощряли британское правительство преодолеть угрызения совести Гладстона и (как записано в протоколах заседания от 31 июля) насильственным путем «подавить Ораби». Решение было принято в тот же день, когда преемник Гамбетта, Фрейсине, потерпел поражение в парламенте после предложения совместной англо-французской оккупации зоны Суэцкого канала. 7 сентября Гранвиль более или менее согласился с точкой зрения Натти, что в Египте «было ясно, что Англия должна обеспечить свое будущее превосходство». Сомнительно, чтобы такая перемена стала возможна в отсутствие веских доводов в пользу молчаливого согласия Франции. Такие доводы Ротшильды охотно предоставили. Лишь в одном отношении Альфонс и Натти смотрели на оккупацию Египта по-разному: для первого она должна была стать сигналом Бисмарку об англо-французском единстве, в то время как второй готов был действовать в согласии с канцлером Германии.

Если Ротшильды и хотели расставить ловушку для Гладстона, они едва ли могли придумать что-то лучше, чем заманить его в оккупацию Египта. Сам Гладстон пророчески предвидел осложнения, которые вытекают из подобных действий. Во-первых, было совсем не очевидно, каким образом следует воссоздавать правительство хедива. Во-вторых, существовал давнишний финансовый спор, у кого из кредиторов имеется право первенства. В-третьих, существовали внутренние политические разногласия: Гладстон играл на руку оппозиции, принимая, пусть и нехотя, политику империализма. Наконец, что, наверное, самое главное, он передал другим европейским державам палку, которой можно было бить Великобританию.

Молчаливое согласие Франции с английской оккупацией территории, где до тех пор у Франции имелись большие экономические интересы, с самого начала казалось неестественным; надолго оно не затянулось. Меньше чем через месяц после победы Вулзли, как Гюстав сообщал Натти, а Натти — Гранвилю, в Париже поползли слухи о том, что правительство Великобритании пытается выкупить акции Суэцкого канала на открытом рынке с намерением приобрести мажоритарный пакет. Похоже, именно этого добивался от правительства Натти; но Гладстон крайне подозрительно относился ко всему, что напоминало первоначальную покупку Дизраэли 1875 г., — он по-прежнему считал, что какие-то подробности операции от него утаили. Как бы там ни было, оказалось невозможным достичь соглашения с Лессепсом и французскими акционерами «Компании Суэцкого канала».

Канал представлял лишь часть египетской проблемы. Наверное, нет ничего удивительного (по причинам, которые будут обсуждаться ниже), что Гладстон считал египетские финансы «священной темой»; и тем не менее он стремился решить вопрос путем «согласия в Европе». В эпоху «реальной политики» Бисмарка такое не представлялось возможным. Вскоре Бляйхрёдер передал из Берлина сигналы, которые как будто подразумевали о внезапной перемене отношения Германии к английской политике в Египте, и Лондонская конференция, на которую Гладстон возлагал большие надежды, летом 1884 г. зашла в тупик. Находясь в изоляции, Гладстон не видел иного выхода, кроме того, чтобы доверить реструктуризацию египетских финансов классическому тандему Ротшильдов и Бэрингов.

4 августа Первого лорда Адмиралтейства, лорда Нортбрука — члена семьи Бэринг, хотя он никогда не был партнером в банке, — послали в Египет, чтобы навести справки о финансах страны. Как с возмущением указывал Рэндольф Черчилль в палате общин, его кузен Ивлин Бэринг (позже лорд Кромер) в то время уже находился в Каире в качестве генерального консула[176]. «Следовательно, — возмущался Черчилль, — насколько я понимаю, двум представителям великого дома Бэрингов необходимо доверить распоряжение и почти безграничный контроль над политическими и финансовыми интересами Англии в Египте… В этой связи я хотел бы отметить, что не будет практически никакой разницы между посылкой туда двух представителей дома Ротшильдов и двух представителей дома Бэрингов. Они почти равны по размеру и в своих великих денежных интересах на Востоке; и ясно, что, если правительство ее величества предложит послать туда кого-то из дома Ротшильдов — при условии, что представитель дома Ротшильдов подходит для выполнения такой задачи, учитывая обстоятельства и его общественное положение, — послышатся недовольные крики со стороны палаты общин и всей страны. Но между положением Ротшильдов и Бэрингов нет никакой разницы…»

Учитывая послужной список Нортбрука, который в прошлом был вице-королем Индии, Черчилль зарабатывал дешевые очки, и его утверждение, что «государственная служба в нашей стране была до тех пор одинаково свободна от малейших связей с торговыми и финансовыми частными предприятиями лондонского Сити», было, конечно, чушью. Небезынтересно, однако, что он считал, будто участие Ротшильдов в египетской политике возбудит больше возражений, чем участие Бэрингов.

Черчилль не знал другого: на следующий день после того, как Нортбрука послали в Египет, Натти заверил Гранвиля в том, что его компания предоставит краткосрочный заем в размере 1 млн ф. ст., чтобы покрыть текущий дефицит Египта. Правда, он многозначительно осведомился, «что предпримет правительство, чтобы обеспечить этот заем?». Потребность обновить заем дала Ротшильдам именно такой рычаг финансового давления на политику, какой Черчилль ошибочно приписывал Бэрингам: напомнив о нависшем над Египтом банкротстве, Натти 26 декабря сказал Гранвилю, что хочет пролонгировать заем всего на две недели, чтобы ускорить переговоры с другими великими державами. Усиливая нажим, Натти как будто радовался, изводя правительство противоречащими друг другу и тревожными посланиями из Берлина и Парижа. «Наш единственный шанс — договориться с Бисмарком», — говорил он Гамильтону в августе. 1 сентября он предупредил Гранвиля, что «Бисмарк очень зол [и говорит], что будет защищать права немецких… держателей облигаций, даст отпор незаконным действиям со стороны египтян и предоставит нам последний довод… европейский мандат Франции… с чем, по его мнению, нам не захочется иметь дело». Но три месяца спустя, ужиная с Гладстоном, он «насмехался над французскими подсчетами египетских земельных доходов», одобряя цифры, приведенные в рапорте Нортбрука за предыдущий месяц и призывая к одностороннему британскому контролю над египетскими финансами.

Трудно не сочувствовать Гладстону: его неизбежно толкали к фактическому британскому протекторату. Ротшильды казались настолько вездесущими, что он обвинял их в том, что они передают важные сведения французскому правительству — в то время, когда Хартингтон пересылал Натти сведения из доклада Нортбрука для передачи Бисмарку. Возможно, в чем-то Гладстон был прав: в октябре французский премьер-министр Жюль Ферри сказал сыну Бисмарка, Герберту, «что Англия будоражит крупные финансовые дома, и особенно Ротшильдов, и дает им понять, что египетские займы обесценятся, а держатели облигаций потеряют все, если британскому правительству придется пойти на крайние меры… Теперь финансисты тревожатся по-настоящему и пытаются изменить отношение правительства Франции к Англии». Нет ничего удивительного в том, что Розбери колебался, входить ли в состав правительства в тот критический момент: он, несомненно, предвкушал еще одну пылкую речь Черчилля на тему о финансовых семьях. И без того Черчилль произнес громкую речь о «банде евреев-ростовщиков в Лондоне и Париже, которые заманивают Исмаила-пашу в свои сети» и уверял, что «Гладстон вернул египтян в тенета их еврейских надсмотрщиков».

Наконец, и роковым образом, возникал вопрос, где заканчиваются новые полномочия Великобритании. К югу от Египта, в Судане, бушевало революционное восстание под руководством Махди. Ротшильды снова поощряли британскую интервенцию, и снова Гладстон оказался не способен противостоять сочетанию империалистической истерии на родине и чрезмерных амбиций «человека на месте событий», в данном случае «Китайского» Гордона. Все заинтересованные стороны переоценивали силу Великобритании. Французские Ротшильды радостно повторяли на бирже, «что Гордон-паша везет с собой 100 тысяч ф. ст. векселями Английского Банка, лучшее английское оружие, способное положить конец восстанию». Вместо того чтобы вывести войска из Судана, как ему поручили, Гордон пожелал бросить вызов махдистам. 5 февраля 1885 г. Лондона достигло известие о его предполагаемой гибели. Именно этот кризис, наконец, убедил Розбери войти в состав правительства. Натти одобрял его решение весьма красноречиво: «Ваши ясные суждения и патриотическая преданность помогут правительству и спасут страну. Надеюсь, вы позаботитесь о том, чтобы на Нил послали большие подкрепления. Кампания в Судане должна окончиться блестящим успехом, и больше ничем».

Не приходится сомневаться в том, что Ротшильды были прямо заинтересованы в британской оккупации Египта. Как говорил Гюстав, британское правление — хорошая новость для большинства (хотя и не для всех) держателей египетских облигаций, так как «очевидно, кредит Египта выиграет, если Англия понесет солидарную ответственность за внешние обязательства Египта»[177]. Дело было не только в этом. Благодаря английскому правлению Ротшильды могли смело выпустить новые облигации: после 1884 г. все египетские выпуски облигаций были фактически гарантированы Великобританией. В 1885–1893 гг. Лондонский, Парижский и Франкфуртский дома совместно провели четыре большие эмиссии египетских облигаций почти на 50 млн ф. ст. То, что этими выпусками занимались Ротшильды, в партнерстве с Бляйхрёдером и, в одном случае, с «Дисконто-гезельшафт», имело важное дипломатическое значение. В марте 1885 г. было решено, что первый из этих займов гарантируют все заинтересованные стороны, но Бисмарк поставил условием своей ратификации соглашения участие немецких банков — то есть Бляйхрёдера. Таким образом, отпала возможность выпустить облигации через Английский Банк (как было с облигациями для Индии и других колоний) и привело к очевидному решению, чтобы операцией занимались Ротшильды. Одной из первых задач Солсбери по формированию администрации меньшинства летом 1885 г. стала передача Английскому Банку известия, что он «поручает выпуск английской части займа банкирскому дому „Н. М. Ротшильд“, так как эта компания является одной из нескольких под тем же именем в Париже и Франкфурте и находится в таких же отношениях с банкирским домом Бляйхрёдера в Берлине».

Важнее любой гарантии был успех, с каким Ивлин Бэринг стабилизировал египетские финансы. Займы 1890 и 1893 гг. были конверсионными; их выпустили, чтобы снизить проценты по египетскому долгу. Египетские националисты напрасно пытались изобразить произошедшее как победу иностранных инвесторов над интересами Египта: при Бэринге имели место значительные инвестиции в инфраструктуру (железные дороги и, самое известное, Асуанская плотина, построенная в 1898–1904 гг.); однако абсолютное долговое бремя понизилось с пика в 106 млн ф. ст. в 1891 г. до 94 млн ф. ст. в 1913 г., а вместе с ним — и налогообложение на душу населения. Другими словами, в начале периода долговое бремя в десять раз превышало текущий доход; к концу периода превышение стало всего пятикратным. Британский финансовый контроль оказался таким строгим, что вскоре Ротшильды начали жаловаться, что их комиссионные по египетским делам сократились. Возможно, отчасти этим объясняется, почему после 1907 г., когда Бэринг покинул Египет, Ротшильды все больше уступали место Эрнесту Касселю. Правда, вероятнее всего, Натти боялся, что британский контроль скоро исчезнет перед лицом возрождающегося египетского национализма.

Самую большую цену за переход к официальному британскому контролю заплатили не держатели облигаций и не налогоплательщики, а внешняя политика Великобритании. В 1882–1922 гг. Великобритании пришлось не менее 66 раз обещать другим великим державам, что она покончит с оккупацией Египта, но все попытки изгнать Великобританию из Египта оканчивались неудачей из-за непримиримых противоречий других держав. В сентябре 1855 г. Натти попросили прощупать почву в Берлине относительно замысла Драммонда Волфа заменить в Египте британские войска турецкими. Герберт, сын Бисмарка, ответил от имени отца решительным отказом. Мысль о «нейтральном статусе Египта под опекой Великобритании», которая курсировала в 1887 г. в министерстве иностранных дел, также была обречена на неудачу; французы заставили султана отказаться. На практике учредили «завуалированный протекторат» (по выражению Милнера) и создали важный прецедент — о чем предупреждал Гладстон еще во время покупки акций Суэцкого канала.

В конечном счете ирония судьбы заключается в том, что одним из главных бенефициариев оказался не кто иной, как сам Гладстон. В конце 1875 г., возможно, еще до того, как его главный соперник купил акции Суэцкого канала, Гладстон приобрел по номиналу за 45 тысяч ф. ст. облигаций османского займа по египетской дани 1871 г. всего по 38. Как показал редактор его дневников, в 1878 г., когда проходил Берлинский конгресс, он добавил к ним еще на 5 тысяч ф. ст. облигаций (по номиналу); а в 1879 г. еще на 15 тысяч ф. ст. облигаций османского займа 1854 г., который также был обеспечен египетской данью. В 1882 г. египетские облигации составляли не менее 37 % его портфеля (51 500 ф. ст. по номиналу). Еще до военной оккупации Египта — приказ о которой отдал он сам — эти ценные бумаги оказались выгодной инвестицией: летом 1882 г. облигации 1871 г. подскочили с 38 до 57, а за год до того достигали даже 62. После оккупации Египта Великобританией ее премьер-министр получил еще больше прибыли: к декабрю 1882 г. облигации 1871 г. выросли до 82. К 1891 г. они достигли 97 — прирост капитала составил более 130 % от его первоначальной инвестиции в одном только 1875 г. Ничего удивительного, что однажды Гладстон назвал государственное банкротство Турции «величайшим из всех политических преступлений». Когда говорят о викторианском ханжестве, часто вспоминают подавляемое отношение Гладстона к сексу; но по-настоящему ханжеским было его отношение к имперским финансам. Он проявил поистине впечатляющее лицемерие, когда от имени правительства осудил покупку Дизраэли акций Суэцкого канала, хотя сам за кулисами провел одну из самых выгодных частных спекуляций за всю свою карьеру. «Восточный вопрос» стал в тот период одним из главных поводов для разрыва между Ротшильдами и Гладстоном; заманчиво предположить, что в основе разрыва лежали двойные стандарты Гладстона — столь резко контрастировавшие с романтическим преувеличением Дизраэли.

Глава 10

Партийная политика

У нас был Дизи… [Наш] друг [пребывает] в очень хорошем расположении духа и вовсе не огорчен яростными нападками в палате. Что вы скажете, узнав, что еще один гость, который сейчас, пока я пишу, находится с дорогой Ма… мне только что передали, что знаменитый мистер Гладстон пьет с ней чай и ест хлеб с маслом; сомневаюсь, что он зайдет повидать меня.

Лайонел — Лео и Леоноре, март 1876 г.

Не приходится сомневаться в том, что дебаты по поводу Египта и Турции в 1870-е гг. во многом отвратили Ротшильдов от Гладстона. Однако неверно предполагать, будто тогда произошел откровенный разрыв Ротшильдов с Либеральной партией или они перешли в стан консерваторов. Просматривается некий красивый символизм в том, что в 1876 г. Дизраэли зашел к Лайонелу в тот же день, когда Гладстон пил чай с Шарлоттой. Совпадение не было случайным. Через четыре года в письме другу и свойственнику, графу Розбери, Фердинанд рассказал о таком же случае: «Лорд Б[иконс]филд[178] по-прежнему у [Альфреда] — позавчера его должны были отвезти ужинать к Натти, когда к ужину пришел Гладстон, чтобы встретиться с герцогом Кембриджем (наедине)». До 1905 г. Ротшильды часто придерживались политики «вращающейся двери»; хотя членов семьи (особенно Натти) все больше и больше отождествляли с консерватизмом — точнее, с либерал-юнионизмом, — каналы связи со сторонниками Гладстона никогда не закрывались. И отношения с руководством консерваторов после Дизраэли не всегда были гармоничными. Политизация вопроса о еврейской иммиграции после 1900 г. служила целительным напоминанием, почему семья переметнулась к либералам.

Не приходится отрицать, что Ротшильды четвертого поколения больше думали о политике с точки зрения идеологии, чем их отцы и деды. Ярче всего такое отношение проявилось в ирландском вопросе, однако идеологизация коснулась и «социального вопроса» (точнее, вопросов), который обострялся по мере того, как европейские большие города становились все более перенаселенными. Именно по этим пунктам больше всего расходились их мнения с Гладстоном. И все же Натти окончательно перешел к либералам лишь в начале XX в. Подобно отцу и деду до него, он продолжал верить, что в вопросах финансов и дипломатии Ротшильдам следует проявлять осмотрительность независимо от того, какая партия находится у власти. Отчасти этим объясняются довольно похожие отношения, какие связывали его со столь разными политиками, как Розбери, лорд Рэндольф Черчилль и Артур Бальфур. В тесном политическом мирке поздневикторианского периода Ротшильды часто встречались с видными государственными деятелями: в Сити (чтобы обсудить финансы за обедом в Нью-Корте) и в Вест-Энде (чтобы поговорить о политике за ужином в клубах и домах на Пикадилли). Они и многочисленные другие члены политической элиты, как тори, так и либералы, регулярно гостили в загородных домах Ротшильдов (чаще всего в Тринге, Уоддесдоне и Холтоне). Именно в такой обстановке принималось большинство важнейших политических решений того времени. А когда Ротшильды не могли беседовать со своими друзьями-политиками, они им писали — к счастью для историка, потому что, из-за распоряжения Натти после его смерти уничтожить его переписку, в личных архивах Ротшильдов мало что сохранилось. Хотя письма из Парижа по-прежнему позволяют разобраться в том, что происходило в Нью-Корте, умозаключения основаны на письмах самих политиков, и историкам остается лишь гадать, какая часть политического наследия Ротшильдов безвозвратно утеряна для потомства.

От Гладстона до Дизраэли

Отдельные представители семьи не переставали быть либералами. К концу жизни и Майер, и Энтони оставались убежденными либералами, пусть и неискушенными с идеологической точки зрения. Майер с удовольствием участвовал в выборах на место депутата от Хита. Он состязался с помещиками-землевладельцами из партии тори, собирая голоса рыбаков из Фолкстоуна, а Энтони по-прежнему полагался на сторонников Кобдена. Именно Энтони, по слухам, объявил в сентябре 1866 г.: «Чем скорее мы избавимся от колоний, тем лучше для Англии» — заявление удивительное, учитывая положение Ротшильдов в тот период. Оно свидетельствует о бескомпромиссном экономическом либерализме. Не следует забывать и о том, что дочери Энтони, Констанс и Энни, всю жизнь оставались убежденными сторонницами Либеральной партии, а дочь Майера вышла замуж за человека, который позже сменит Гладстона на посту премьер-министра от Либеральной партии.

Даже сыновья Лайонела начинали политическую карьеру преданными либералами; и когда их кузен Лео впервые в 1865 г. принял участие в избирательной кампании, он задавал избирателям недвусмысленный вопрос, хотят они, «чтобы ими управляли Палмерстон, Рассел и Гладстон — или Дерби, Дизраэли и Малмсбери»; при этом первая группа пользовалась его безоговорочной поддержкой. Натти, который в том же году баллотировался от Либеральной партии в Эйлсбери, «поехал в Миссенден, [где] его встретила большая группа… меня водили по всей округе, и в горы… как ручного медведя». Когда избиратели-нонконформисты спросили его, поддержит ли он отмену церковного налога, он категорически ответил: «Да». Такая позиция напоминала его доктринерский либерализм, какой он демонстрировал в годы учебы в Кембридже.

Важно также заметить, что члены семьи по-прежнему поддерживали частые контакты с Гладстоном до самого конца его политической карьеры. Его первый премьерский срок в декабре 1868 г. не изменил характера отношений, которые зародились еще в 1850-е гг. Лорд Гранвиль передавал взгляды Ротшильдов на выборы 1868 г. Гладстону, когда на следующий год гостил в Ментморе, а сам Гладстон в 1869 и 1870 гг. ужинал у Лайонела и Шарлотты в доме 148 на Пикадилли. Кроме того, Гладстон и Лайонел часто встречались «по делам». Так, в апреле 1869 г. они вдвоем встретились для обсуждения бюджета. Во время Франко-прусской войны 1870–1871 гг. состоялось несколько важных бесед Гладстона с членами семьи. Кроме того, он приезжал в Нью-Корт к Лайонелу в июле 1874 г. и еще раз год спустя (хотя в его дневнике не раскрыты причины поездки). И только после ссоры из-за акций Суэцкого канала их дружеские встречи, очевидно, прекратились — хотя Лайонел по-прежнему время от времени передавал ему кое-какие слухи через Гранвиля.

Даже после Суэца Гладстон сохранял не просто шапочное знакомство с женой Лайонела, Шарлоттой. В 1874 г. он послал ей свой портрет, а год спустя записал в дневнике разговор с ней «о состоянии веры». Разговор перешел в переписку, которая продолжалась до августа следующего года; Шарлотта посылала Гладстону ряд комментариев к Священному Писанию, сделанных еврейскими авторами, очевидно, для того, чтобы помочь ему в его теологических изысканиях. Судя по всему, после смерти мужа психика Шарлотты несколько ослабла; но Гладстон по-прежнему заезжал к ней в Ганнерсбери — ее сын описывал эти визиты как «едва ли не последнее удовольствие, остававшееся у дорогой матушки до болезни» и смерти в 1884 г. Несмотря на политические разногласия, они с Натти вместе ужинали в 1884 и 1885 гг. и встречались в ряде других случаев (главным образом, для обсуждения египетских дел) во время третьего срока Гладстона на посту премьер-министра. Выйдя в отставку, «великий старик» по-прежнему оставался для Ротшильдов желанным гостем; он посетил Тринг в феврале 1891 г.

Не испытывал Гладстон никаких комплексов и по поводу возобновления ученой переписки с женой Натти, Эммой; она стала продолжением переписки, которую он раньше вел с ее свекровью. Так, в августе 1888 г. он в письме просил у нее помощи; нужно было найти «популярное, но талантливое описание Моисеевых законов, которые сравнивались с другими современными им или античными системами в нравственном и социальном отношении в ряде мест — чтобы сравнение в основном было в пользу Моисеевых законов». Эмма не была сильна в теологии (она предпочитала обсуждать английскую и немецкую литературу), но, очевидно, ей приятно было, что к ней обращается такая выдающаяся фигура, и сделала все возможное, чтобы помочь ему и найти то, о чем он просил. Поблагодарив Гладстона за подписанный экземпляр одной из его работ на библейские темы, она заметила, «что, хотя наши потребности различаются по стольким вопросам, христиане и иудеи согласны в своей верности Священному Писанию, которое, по вашим словам, „помогает нам… освободиться от гнета вне и внутри нас“». Еще одной темой их переписки служила их общая любовь к Гёте. Кроме того, Гладстон встречался в обществе с Фердинандом и его сестрой Алисой, а также с Констанс и ее мужем Сирилом Флауэром, которому он во время своего четвертого и последнего срока на посту премьера предложил титул пэра и пост губернатора в Новом Южном Уэльсе. В 1893 г. Энни также имела удовольствие видеть ВС («великого старика»); в письме к сестре она живо описывала, как «его старое лицо освещается страстностью и огнем, когда он говорит о злобных турках». К большому ужасу радикальной прессы, Гладстон в том же году принял приглашение приехать в Тринг, хотя в то время они с Натти очень расходились по разным политическим вопросам. Ответный визит Натти и Эммы в Гаварден в 1896 г. предполагает, однако, что они избегали говорить на политические темы. Когда после его визита Эмма переписывалась с Гладстоном, письма были посвящены теме максимальной окружности березы. Похоже, что ВС и ее муж наконец нашли нечто общее — любовь к деревьям[179].

И все же продолжительные личные контакты не скрывали того, что в политике Ротшильды все больше отворачивались от курса Гладстона. Очевидно, такая перемена курса связана с уникальными личными отношениями, какие сложились у них с Дизраэли. В ранние годы Дизраэли изображал Ротшильдов в своих романах, привечал их в обществе и время от времени обращался к Лайонелу за подсказками относительно французских железнодорожных акций. Спекуляции оказались безуспешными, и финансы Дизраэли — запутанный клубок из долгов и выплат ростовщических процентов — в конце 1850-х гг. пришли в плачевное состояние. Следует подчеркнуть, что, вопреки ходившим тогда слухам, Ротшильды ему не помогали[180]. В 1862–1863 гг. один богатый йоркширский землевладелец по имени Эндрю Монтэгю предложил выкупить все долги Дизраэли под залог Хагендена в размере 57 тысяч ф. ст. под 3 %, что значительно сократило ежегодные расходы Дизраэли. Вскоре после того он унаследовал 30 тысяч ф. ст. от миссис Бриджес Уильямс, одной из многочисленных своих пожилых поклонниц, чью привязанность он так мастерски умел завоевывать; кроме того, около 20 тысяч ф. ст. он заработал на продаже своих романов. После смерти Дизраэли утверждалось, что Ротшильды выплатили залог за Хагенден до того, как поместье унаследовал его племянник Конингсби, но у них не было на то очевидных причин.

Вначале Ротшильды относились к Дизраэли с долей презрения, не в последнюю очередь из-за его идиосинкразии к вере своих отцов. К 1860-м гг., однако, его политическое положение оказалось настолько высоким, что неуважение сменилось восхищением. В годы избирательной реформы Шарлотта в своих письмах неоднократно отдает дань его политическим способностям. Она называет Дизраэли «очень милым». В типичном письме от 1866 г. она пишет: «[Мы с папой] слушали его с сильным восхищением… Слушать его было настоящим удовольствием, и даже присутствие миссис Дизраэли не способно было испортить радости». И Лайонел все теплее относился к Дизраэли, чем выше тот взбирался по политической лестнице. Во время дебатов об избирательной реформе в 1867 г. они особенно сблизились; регулярно ужинали вместе после того, как заканчивались заседания палаты, и обменивались важными новостями. Тон их писем позволяет сделать вывод о почти полном отсутствии политических трений: Дизраэли определенно не относился к Лайонелу так, как канцлеру казначейства следовало относиться к члену парламента от оппозиции. Впрочем, замечания Лайонела о политике в сохранившихся письмах настолько нейтральны, что, в отсутствие других доказательств, трудно было бы понять, к какой партии он принадлежал. Лишь иногда Дизраэли вел себя уклончиво. Например, в августе 1867 г. он «заехал после заседания кабинета в субботу, но, — как разочарованно отмечала Шарлотта, — как бы папа ни старался, он не мог проникнуть за его маску официальной сдержанности… он не сказал папе ни слова, и судьба избирательной реформы в тумане». Смелое руководство Дизраэли в тот период произвело сильное впечатление и на Майера, и на его племянника Натти.

Когда Дизраэли, наконец, добился давно желанного поста премьера, Мэри Энн сразу же сообщила об этом Ротшильдам, и французские Ротшильды в письмах выражали свою радость за успех «выдающегося человека». Хотя они были реалистами и понимали, как малы шансы на выживание у администрации меньшинства, Лайонел критически отнесся к нападкам Делана на нового премьер-министра в «Таймс». Дизраэли, со своей стороны, был предельно откровенен с Лайонелом по поводу того, кого он намеревался включить в состав правительства, хотя и продолжал держать его в неведении относительно своей законодательной программы. По вопросу о церкви Ирландии Лайонел заметил в марте 1868 г.: «Надеюсь, у него нет идей фикс и, подобно избирательной реформе, он будет действовать применительно к обстоятельствам». «Никто не знает, — добавил он два дня спустя, — на что пойдет Диз, чтобы удержаться на вершине дерева». Похоже, в то время Лайонел активно помогал Дизраэли в его усилиях, «сливая» информацию о намерениях оппозиции. «Вчера Дизы были нашими единственными гостями, — писал он жене 9 марта. — Он говорил немного и интересовался всеми отчетами. Когда я предупредил, что, по их [его либеральных источников] сведениям, многие его сторонники будут против него в… ирландском вопросе, он ответил: что бы он ни предложил, его поддержат все. Я рекомендовал ему устроить несколько хороших званых ужинов». И в 1868 г., когда Дизраэли потерпел поражение на выборах, Лайонел по-прежнему поддерживал его: «Вы играете такую выдающуюся роль в… великой парламентской битве, — писал он в марте следующего года, — и если даже ход событий ненадолго принял другой оборот, все обернется для вас удачной возможностью продемонстрировать… силу вашего красноречия и таланта… позвольте заметить, что мы всегда будем радоваться вашему успеху… мы очень благодарны вам за те дружеские чувства, которые вы при каждой возможности нам выказывали». Символично, что он назвал скаковую лошадь в честь персонажа романа Дизраэли «Лотарь», который тот быстро написал после поражения, а Энтони послал Дизраэли «батальон фазанов и несколько зайцев».

Их отношения продолжались в таких же условиях, пока Дизраэли находился в оппозиции. В 1870 г. Дизраэли приглашали в дом 148 по Пикадилли по меньшей мере три раза, и кроме того, они неоднократно встречались в обществе. Дизраэли высказал критические соображения по поводу одной из книг Констанс; Альфред предложил ему пожить в их лондонском доме, когда его жилье на время оказалось недоступным. «Пожалуйста, согласитесь провести какое-то время под нашей крышей, — писала Шарлотта из Ганнерсбери в сентябре 1873 г. — Чем раньше вы приедете и чем позже останетесь после 1 октября, когда у нас Великий пост и Судный день, тем лучше; мы все будем рады и испытаем большую благодарность». В дополнение к гостеприимству Лайонел всегда предлагал Дизраэли ценные новости с другой стороны политического фронта: важные сведения об очередном законопроекте, предложенном либералами, или тему передовой статьи в «Таймс». «Барон Ротшильд… либерал, — объяснял Дизраэли в разговоре с лордом Брэдфордом, — и… знает все». Вот почему в 1874 г., когда Дизраэли вернулся во власть, либералы боялись, что он опередит их, даровав Лайонелу титул пэра.

Однако близость дружбы Дизраэли и Ротшильдов в те годы не следует преувеличивать. Заманчиво (хотя не совсем точно) полагать, что с ним обращались как с членом семьи, особенно после смерти его жены Мэри Энн в 1872 г. Именно Дизраэли в 1878 г. выдавал Ханну замуж, когда она выходила за Розбери; а когда премьер-министр в декабре того же года составил завещание, он назвал Натти одним из своих душеприказчиков вместе со своим поверенным сэром Филипом Роузом. После смерти Лайонела в июне следующего года его сыновья в ответ на письмо с соболезнованиями от Дизраэли написали, что их отец «видел в вас своего ближайшего друга». Трудно представить человека, который был бы ближе к нему в последние годы.

Сыновья Лайонела также тяготели к «биконсфилдизму», хотя, как и Лайонел, они оставались депутатами от Либеральной партии. В 1878 г., когда в палате общин поставили на голосование «шовинистическую» политику Дизраэли по восточному вопросу, руководство Либеральной партии не рассчитывало на поддержку Натти. Верный помощник Гладстона сэр Уильям Харкорт предположил, что, как и многие другие «коммерсанты… которые считают, что их денежным интересам сильно повредит нынешнее положение дел», Ротшильды «стали отъявленными тори». Как и предвидел Харкорт, Натти пошел вразрез с официальной линией партии, которая предпочла воздержаться от голосования, когда правительство в феврале стремилось получить срочные кредиты. То же самое повторилось два месяца спустя, когда сэр Уилфрид Лоусон пытался провести поправку, запрещающую заимствования из резервов в апреле. В обоих случаях Натти голосовал вместе с правительством. Кроме того, он высказался против двух резолюций лорда Хартингтона по передвижениям индийских войск (23 мая) и Берлинскому договору (2 августа). Иногда считают, что в то время Ротшильды и другие богатые евреи очутились на перепутье: их верность либерализму, выкованная в ходе продолжительной кампании за еврейскую эмансипацию, наконец уступила соблазнам империализма дизраэлевского толка. Точнее будеть рассматривать их позицию как первый открытый шаг в сторону от гладстоновского либерализма, сделанный группой вигов-аристократов и представителей сельских землевладельцев в количестве около сорока человек.

После краха правительства Дизраэли в 1879–1880 гг., при яростном натиске Гладстона на «биконсфилдизм» (который в учебниках истории носит название «Мидлотианской избирательной кампании», названной в честь ряда выступлений Гладстона перед массовой аудиторией в графстве Мидлотиан в Шотландии) Натти все больше действовал как тори в либеральной шкуре. В одном случае, как он в явном смущении признавался Монти Корри, он «пришел в палату в то время, когда произошел раскол, и, поскольку никто не намекнул мне ни о чем, я проголосовал вместе с большинством, осуждая правительство. Пишу вам это, хотя вы знаете, что я скорее дал бы отрубить себе обе руки, чем пойти на такое». Он «исправился» в марте 1879 г., когда предупредил Дизраэли, что сэр Чарльз Дильк намеревается объявить вотум недоверия политике страны в Южной Африке после одержанной зулусами победы при Изандлване и что «многие консерваторы воздержатся от голосования». Такого рода сведения — собранные, по выражению Натти, «из разговоров в вест-эндских клубах и в Сити» — могут показаться сейчас тривиальными; но в Викторианскую эпоху они были единственным способом, позволяющим премьер-министру «услышать мнение общественности» (то есть политической элиты). В декабре 1879 г. Натти косвенно подтвердил свою новую политическую линию, назвав лидера либералов «сатаной Гладстоном», и закончил новогоднее поздравление Дизраэли пожеланием, «чтобы он [Гладстон] сделал вам хорошо, а себе плохо». В подобном духе выразился и Фердинанд, написав Розбери: «Желаю вашему Г. провалиться на дно морское».

После победы либералов на выборах в 1880 г. Альфред предложил Дизраэли апартаменты в своем доме на Симор-Плейс, а Натти продолжал поставлять последние новости о «ближних боях» либералов — хотя можно заподозрить, что теперь целью было скорее подбодрить старика, чем подбросить дров в костер оппозиции. Когда вышел роман «Эндимион», в котором в очередной раз изображались Ротшильды под именем «Невшателей», Натти рассыпался в похвалах (возможно, поняв, что одним из отличий Сидонии и Адриана Невшателя была разница в социальном положении между ним самим и его отцом): «Когда-нибудь, „когда знамя Святого Георгия будет реять над равнинами Расселаса“ и Кипр станет процветающей колонией, „те, кто не преуспел в литературе и искусствах“, больше не будут называть ваши труды мечтами поэта или фантазией провидца, но признают, как всегда признавал я, что вы — один из величайших британских государственных деятелей».

Он назвал книгу «величественным дополнением к британской литературе». Почтенный автор по-прежнему жил в доме Альфреда — «лучшего и добрейшего из всех хозяев на свете» — до января 1881 г., когда переехал в дом 19 по Керзон-стрит, который он купил на доходы с «Эндимиона»; и Альфред был в числе гостей, когда Дизраэли 10 марта 1881 г. в первый и последний раз устроил там прием. Рано утром 19 апреля Дизраэли умер, и Натти пришлось выполнять его последнюю волю. Дизраэли распорядился, чтобы его похоронили рядом с женой в Хагендене и чтобы похороны «были такими же простыми, как и у нее». Таким образом, он вежливо отказывался от государственных похорон, которые, пусть и сквозь зубы, предлагал Гладстон.

Политика в Бакингемшире

По словам Альфонса, Дизраэли был «лучшим и вернейшим другом нашей семьи». Но не только дружба с ним уводила Ротшильдов от Либеральной партии. Не меньшей важностью обладали идеологические расхождения между либералами, сторонниками Гладстона — некоторые из них были отчетливыми радикалами — и более консервативно настроенными вигами. Очевиднее всего эти разногласия проявились на выборах.

В 1850-х гг., когда Ротшильды впервые начали организовываться как политическая сила в графстве Бакингемшир, отдельные представители уже утвердившегося руководства вигов в долине Эйлсбери и вокруг нее были настроены к ним довольно враждебно. Лорд Каррингтон язвительно называл их «Красным морем», а Актон Тиндал призывал к противодействию «обрезанию» в партии Эйлсбери. В 1865 г. Натти был единственным кандидатом, хотя у него сохранялись очевидные разногласия с Тиндалом (например, по вопросу об отмене церковных пошлин). Однако через три года именно Ротшильды оказались в правом крыле партии. На первый взгляд такая перемена кажется довольно неожиданной. Секретарь Радикальной лиги Джордж Хауэлл почти навязался к ним в Эйлсбери, покончив с уютным положением дел, по которому один представитель Ротшильдов и один представитель тори оставались единственными кандидатами от своих партий в избирательном округе, откуда баллотировались два кандидата. В Сити Лайонел очутился в неудобном положении из-за второго кандидата от либералов в Тауэр-Хамлетс, выкреста по имени Джозеф д’Агилар Самуда. Возможно, именно поэтому он проиграл выборы, что необычно в то время, когда либералы побеждали повсеместно. Через шесть лет Лайонел снова потерпел поражение. Однако на сей раз причиной стала пропасть, разделившая его и Гладстона из-за фискальной политики. Как позже вспоминали в «Таймс», Лайонел указал («на… единственном многолюдном предвыборном собрании, которое он посетил»), «что предложение мистера Гладстона об отмене подоходного налога и т. д. лишит страну 9 млн ф. ст. в год и что превышение доходов над расходами не достигнет более половины этой суммы. На вторую половину должны быть введены новые налоги. Услышав со всех сторон крики: „Нет!“ и „Экономия!“, он ответил, что экономия еще не настолько далеко зашла, чтобы сэкономить 4,5 миллиона в год. Барон де Ротшильд высказал мнение, что необходимо ввести новые налоги… на имущество. Он предложил ввести лицензионные пошлины, какие платят коммерсанты в Австрии».

То, что защита более высоких налогов может иметь негативные последствия для выборов, придумано не сегодня. Тем не менее Лайонел был оправдан благодаря бюджету Норткота за 1874 г., в котором восстанавливался подоходный налог, хотя и при более высоком пороге и более низкой фактической ставке для тех, чей доход не превышал 400 ф. ст. в год.

Политические трения между Ротшильдами и Гладстоном обострились в 1876 г., когда, после перехода Дизраэли в палату лордов, потребовались дополнительные выборы в его избирательном округе в Бакингемшире. Тогда же Гладстон вел свою кампанию и опубликовал памфлет «Болгарские ужасы и восточный вопрос». Гладстон с нетерпением ждал победы либералов и, очевидно, считал, что в этом ему поможет «болгарский вопрос»: он послал кандидату от либералов Руперту Каррингтону «250 книжечек» (экземпляров своего памфлета) и следил за ходом избирательной кампании с живым интересом. Когда один знакомый Гранвиля пытался что-то выведать у Лайонела за пять дней до голосования, он нашел его «горячим сторонником Дизи и Дерби, — хотя он утверждал, что действует в интересах Каррингтона [так!]… и, поскольку при нынешней системе невозможно понять, как пойдет голосование, — привел в пример 3 из своих арендаторов; он не знал, за кого они проголосуют — за него или приходского священника. Он считал, что Ф[римантл] [кандидат от тори] победит с перевесом в 500–600 голосов».

Его прогноз оказался точным.

Два года спустя пропасть расширилась, когда второе место от Эйлсбери занял кандидат от либералов Джордж У. Э. Рассел — племянник лорда Джона. Его кампания против «биконсфилдизма» была окрашена в антисемитские тона. Он, как Гранвиль признавался Гладстону, допускал «нападки на Дизи как на еврея, шовиниста и… мошенника». После того как репортаж об этом появился в местной консервативной газете «Бакингемшир геральд» (несмотря на попытки Рассела взять назад слово «еврей»), Натти пришел в ярость и «воспользовался первой возможностью», чтобы «облить грязью» Рассела, как только он в очередной раз увиделся с Гладстоном. Подобные действия руководителей Либеральной партии противоречат утверждениям, будто тяготение Ротшильдов к Дизраэли объяснялось исключительно разногласиями с Гладстоном во внешней политике.

Дипломатические факторы, несомненно, были важны сами по себе. Французские Ротшильды выразили «сожаление», когда в 1880 г. на выборах победили либералы, потому что они считали, что консервативное правительство больше способно «сохранить престиж и влияние старой Англии». Ну а «равнодушие… Гладстона к внешней политике» стало главной причиной, по которой они в конце 1885 г. так пылко желали, чтобы во власти остался Солсбери. Правда, когда Фердинанд в 1885 г. решил заняться политикой, он настаивал, что будет баллотироваться от Либеральной партии. Правда, он признался радикально настроенному Дильку, что испытывает угрызения совести из-за внешней политики партии, и намекнул, что его политические пристрастия могут зависеть от того, будут ли либералы верны империалистической линии. Его письмо заслуживает того, чтобы процитировать из него большой отрывок, поскольку оно отражает политическую двойственность Ротшильдов в тот период:

«Вопреки вашему мнению, по натуре я не консерватор. Консерватизм погубил несколько зарубежных стран, а либеральная политика способствовала становлению Англии. Либерализму мы… вы… обязаны всем. Ни в коем случае и никаким образом я не склоняюсь к торизму в какой-либо форме. С другой стороны, хотя, возможно, я не слишком сведущ для того, чтобы решительно высказываться по таким вопросам, мне глубоко жаль страну, ставшую мне родной, и мне очень нравится сдержанная политика нынешнего правительства, которое пожертвовало если не интересами, то волшебными силами английского флага и имени ради… парламентских реформ. Может быть, вы скажете, что я „святее папы римского“, но я буду радостно приветствовать „Юнион Джек“ на каждом острове Полинезии, на каждом выступе Гималаев, на каждом минарете Востока (это метафора). Вы (я имею в виду прав-во), должно быть, все-таки в конце концов пришли к нему [империализму]. См. нынешнюю экспедицию в Хартум и приращение колоний…

Если мне когда-нибудь удастся попасть в палату общин, я намерен поддерживать либеральное правительство… [Но] если я увижу, что… политика пойдет по пути, который противоречит моим взглядам (я намеренно употребляю сильное выражение), я выйду из игры и удалюсь в привычную безвестность своего существования».

Важность этого письма становится очевидной, если вспомнить, что Фердинанд баллотировался в парламент от нового одномандатного избирательного округа Мид-Бакингемшир только потому, что его кузен Натти получил титул пэра. Уже выдвигались предположения: Гладстон решил возвысить Натти в конце своего второго срока на посту премьера в том числе потому, что хотел заменить его в палате общин перед грядущими выборами; вполне понятно, почему у него возникло такое желание. 29 октября 1884 г. секретарь Хартингтона Реджинальд Бретт написал на эту тему лорду Ричарду Гроувнору, главному организатору парламентской фракции либералов и секретарю попечительского комитета. Его письмо проливает свет на данный вопрос. Бретт начал с предложения, «чтобы вы или Гладстон оказали весьма особую услугу Натти Ротшильду. Он не очень крепкий либерал, но думаю, не стоит слишком беспокоиться; ему можно позволить несколько уклоняться от курса, не подталкивая его одновременно в сторону тори». Он косвенно намекал на воскрешение замысла пэрства для Ротшильда. Но затем он предупреждал Гроувнора, что заменять Натти Фердинандом в палате общин нежелательно, если иметь в виду цель, к какой стремится руководство Либеральной партии:

«Большая ошибка думать, что Ротшильдов можно натравить друг на друга и что из-за того, что Фердинанд, возможно, более покладистый и уступчивый, можно выдвигать его вперед за счет Натти.

Ротшильды на протяжении нескольких поколений держатся вместе, и дисциплина в их семье понимается по-другому, чем в семье Рассел. Если Либеральная партия рассорится с Натти, она рассорится со всем кланом, и, по-моему, таким поступком ничего нельзя будет добиться».

Письмо Фердинанда к Дильку вполне подтверждало такой диагноз: если Фердинанд займет место Натти, линия Ротшильдов во внешней политике останется прежней. Как кисло заметил получатель письма, «Ф. Ротшильд хочет попасть в парламент, и я сказал ему, что он тори и должен голосовать как тори… Не сомневаюсь, в наши дни он ни за что не пройдет… как либерал». Его прогноз оказался более или менее верным: хотя первоначально Фердинанд считался либералом (даже высказывался в пользу умеренности при голосовании о нонконформистах), к 1890 г. он описывал себя как «верного и пылкого сторонника правительства [Солсбери]».

Книга посетителей, которую Фердинанд хранил в Уоддесдоне, служит поразительным свидетельством двойственности его политики. Судя по записям, в 1881–1898 гг. из политиков у него чаще гостили либералы, которые преобладают с незначительным перевесом. Список возглавляет Эдуард Гамильтон, который побывал в Уоддесдоне не менее 52 раз. За ним следуют глава либералов Хартингтон (10 визитов), министр внутренних дел в правительстве либералов Харкорт (9 раз), Розбери (9) и Дильк (2). Из других гостей-либералов можно назвать Гладстона, Реджинальда Бретта, историка лорда Актона, его коллегу Джеймса Брюса (позже канцлера герцогства Ланкастерского и президента Торговой палаты), будущего лидера партии Герберта Асквита, лорда Каррингтона (который стал губернатором Нового Южного Уэльса) и графа Далхузи (ставшего министром по делам Шотландии). Однако двое самых частых посетителей были либерал-юнионистами: генеральный атторней Генри Джеймс, который приезжал в Уоддесдон 17 раз, и Джозеф Чемберлен, который гостил в Уоддесдоне 12 раз, часто в сопровождении своего сына Остина. Гостей-тори было почти столько же, сколько гостей-либералов: Гарри Чаплин (глава министерства земледелия, а позже департамента местного самоуправления), который гостил в Уоддесдоне 26 раз; племянник и преемник лорда Солсбери Артур Бальфур (8 раз); Джордж Керзон, помощник министра иностранных дел, помощник министра по делам Индии (также 8 раз); глава министерства земледелия Уолтер Лонг (5 раз); лорд Рэндольф Черчилль (2 раза); заместитель министра обороны граф Браунлоу (тоже дважды) и заместитель министра иностранных дел сэр Джеймс Фергюссон[181].

Судя по письму Фердинанда к Дильку, не только имперские вопросы толкали Ротшильдов в сторону от либерализма. Все бо‡льшую значимость для них приобретал вопрос о том, какую социальную политику защищают радикально настроенные городские либералы вроде Чемберлена и самого Дилька. «Если я не называю себя радикалом, — объяснял Фердинанд, — то только потому, что считаю недостойным со стороны таких великих лидеров человечества, как Чемберлен и вы, искать популярности в народных массах, защищая столь банальные меры, как отмена законов о дичи, например, и стимулирование нездорового желания общественного и денежного равенства, катастрофические результаты которого только что прекрасно продемонстрировали во Франции, вместо того, чтобы управлять народом на основе широких принципов и вести их к более широким вопросам»[182].

Натти тревожило даже предложение Чемберлена об обязательной покупке земли местными властями, призванной обеспечить земельными наделами рабочих. Уклонение Ротшильдов в сторону от гладстоновского либерализма отражало не только недовольство его прохладным империализмом, но и недоверие к тенденциям внутренней политики его партии. Ирландский вопрос играл столь решающую роль в политике 1880-х — 1890-х гг. в том числе из-за предложений улучшить судьбу ирландских арендаторов, которые разбудили опасения за безопасность земельной собственности в умах таких английских землевладельцев, как Ротшильды.

Юнионизм

Хотя в то время некоторые считали Ирландию первой колонией Англии, она являлась неотъемлемой частью Соединенного Королевства с XVII в., а премьер-министр Ирландии заседал в палате общин в Вестминстере с 1800 г. Нельзя сказать, что Ротшильды хорошо знали Ирландию. С ней не были связаны их экономические интересы; более того, почти никто из членов семьи там не бывал. Энтони в 1865 г. ездил в Ирландию в отпуск с дочерьми, и его приятно удивила природная красота нескольких поместий, в которых они гостили. На Фердинанда, побывавшего в Ирландии три года спустя, меньше впечатления произвели «крайне дикие» пейзажи, зато людей он нашел «весьма гостеприимными», хотя очень смутился, когда в Дублине его приняли за католика. Однако для большинства Ротшильдов Ирландия оставалась terra incognita. В 1865 г. Шарлотта писала об Ирландии, и она выходила у нее такой же отдаленной и чужой, как самая дальняя колония: страна, которой изначально плохо управляют, где жителям свойственна «неотесанность», где пышным цветом расцвели пьянство и грубое насилие. Если Натти и ездил туда, никаких записей о его поездке не сохранилось.

Тем не менее Ирландия в тот период стала одним из важнейших вопросов, оказавших больше всего влияния на политику. И на то есть две причины. Дело не только в том, что призывы укрепить положение ирландских арендаторов по отношению к их землевладельцам как будто угрожали правам всех владельцев собственности; сама мысль о том, чтобы дать Ирландии гомруль, то есть ограниченное самоуправление, законодательную власть и правительство, — также как будто угрожала целостности Соединенного Королевства и подразумевала общую децентрализацию власти во всей империи. Именно это двойное значение ирландского вопроса свело вместе таких невероятных на первый взгляд политических союзников, как «молодой виг» Натти де Ротшильд, «тори-демократ» лорд Рэндольф Черчилль и радикальный либерал Джозеф Чемберлен, таким образом расшатывавших гладстоновский либерализм и возрождавших пост-дизраэлевский консерватизм.

Первый признак «мятежа» Ротшильдов по ирландскому вопросу наблюдался в 1880 г., когда Натти вступил в группу «молодых вигов», состоящую в основном из аристократов. «Молодые виги» голосовали против предложенного Гладстоном Земельного акта, в котором предусматривалась выплата компенсации тем арендаторам, которых землевладельцы выселяли за неуплату ренты. Они выдвинули принципиальное возражение: ничто не должно нарушать неприкосновенности договора. Натти говорил Дизраэли, что, по его мнению, данная мера является не чем иным, как «конфискацией». Натти был одним из шести самых последовательных оппонентов политики руководства Либеральной партии; он дважды голосовал против «Билля о компенсации за нарушение прав» и дважды — за поправки, выдвинутые его противниками. Занятая им позиция привела его в общество таких крупных вигов, как Дж. Ч. Дандес, У. Фицуильям и Альберт Грей (позже 4-й граф Грей). Когда, на волне выборов, проходивших в декабре 1885 г. (после которых ирландские националисты Парнелла добились политического равновесия в Вестминстере), Гладстон задумался о более радикальном решении «ирландского вопроса», Натти, как можно было без труда предсказать, объединился с противниками его плана.

По прошествии времени понятно, что концепция Гладстона — «управление посредством ирландского законодательного органа, состоящего из ирландцев, отдельного от дел империи», — была здравой и, возможно, с ее помощью удалось бы извлечь жало ирландского национализма в то время, когда ольстерская оппозиция против так называемого «ромруля» (термина, которым пользовались ирландские юнионисты, считавшие, что после принятия закона о гомруле католическая церковь приобретет большее влияние в Ирландии) находилась в зачаточном состоянии. По данному законопроекту ирландский парламент наделялся лишь весьма ограниченными полномочиями. Вопросы обороны, внешней политики и таможенных пошлин оставались в руках «имперского» правительства. В то же время ирландское представительство в Вестминстере прекращалось или сильно сокращалось. Будь тори дальновиднее, они бы сами могли предложить Парнеллу нечто подобное (они и собирались так поступить). Однако оппозиция по отношению к гомрулю была больше связана с внутренними процессами британской партийной политики, чем с мыслями о благе Ирландии; по крайней мере, такое впечатление дают сохранившиеся письма Натти по данному вопросу.

Натти ужасался растущему влиянию Гладстона в Либеральной партии; он надеялся, что партию будет возглавлять Хартингтон (наследник герцога Девоншира). В загадочном письме от 29 ноября он сообщал Хартингтону: «Фамилию Гладстона можно изменить на Ихавод (Бесславие)», приложив пояснительную запись из Ветхого Завета о внуке Илии: «И назвала младенца: Ихавод, сказав: отошла слава от Израиля; ибо взят ковчег Божий»[183]. Через пять дней после того, как сын Гладстона намекнул о планах своего отца в связи с Ирландией (17 декабря 1885 г.), Натти встречался с Рэндольфом Черчиллем и сообщил ему для передачи Солсбери о вероятном расколе в стане либералов, объяснив, «что Джон Морли и Чемберлен разделились, у Морли нет денег, однако он хочет и дальше получать жалованье государственного служащего и потому полностью подчиняется ВС… что Парнелл крепко держит Гладстона, а последний связал себя обязательствами». Цель их встречи была вполне ясна. И Черчилль, и сэр Драммонд Вульф (еще одна ключевая фигура в будущей «Четвертой партии») уже думали о «переговорах с целью создания коалиции [с вигами] через Ротшильда», хотя мысли Черчилля о росте политического «слияния» или интеграции Ирландии с материком уже казались многим вигам тревожно радикальными.

Без ответа оставались следующие вопросы: кто из вигов захочет покинуть Гладстона и каковы будут отношения отступников с консерваторами, которые оставались у власти до 30 января. В ходе критических месяцев, которые привели к разгромному провалу билля о гомруле 8 июня, Ротшильды выступали в роли посредников. Так, 8 января Черчилль сумел передать Солсбери свежие сведения из лагеря либералов благодаря Сирилу Флауэру, который очень кстати услышал, как Гладстон порицает Черчилля и называет его «беспринципным молодым подлецом или кем-то вроде…»; он получал сведения и от Натти, который говорил Бретту, «что Харкорт и Дильк… считают, что Гладстон откажется от гомруля и вернется ко взглядам своего коллеги». Чтобы поощрить диссидентов, Альфред сообщил Хартингтону, что Солсбери охотно готов служить министром иностранных дел в возглавляемой им коалиции; как он заверил Черчилля, «нет совершенно никакой правды относительно сдачи Хартингтона; как раз наоборот».

К марту всеобщее внимание было приковано к позиции Чемберлена, который уже довольно давно собирался порвать с Гладстоном. На ужине у Реджинальда Бретта Бальфур встретился с Чемберленом и еще двумя ключевыми фигурами в партии вигов, Альбертом Греем и Натти. Как Бальфур и сказал Солсбери, все присутствующие «открыто признавали», «что Ч[емберлен] намерен уйти из прав-ва», поскольку Гладстон достаточно делился своими планами относительно Ирландии, «и Джо убежден, что по крайней мере он не станет с ними мириться!». В ходе беседы Натти и Грей подтвердили, что готовятся планы «провести в Сити большой митинг, направленный против гомруля», хотя ни Натти, ни Чемберлен не считали, что такой митинг чему-нибудь поможет. Тем не менее митинг состоялся в Гилдхолле 2 апреля; а на втором митинге, который проходил через месяц в отеле «Вестминстер пэлас», Натти открыто объявил о своих симпатиях. Именно его избрание в Генеральный комитет либерал-юнионистов на том митинге отметило его окончательный политический разрыв с Гладстоном. Среди других видных членов парламента — евреев, которые примкнули к нему, были его кузен Фердинанд и Фрэнсис Голдсмид, но не их национальность сыграла решающую роль: подавляющее большинство представителей правящих кругов Сити — в том числе Джордж Гошен, Ревелсток и многие другие — были юнионистами.

Как предположил Альфонс, Ротшильдам недоставало «правительства Хартингтона — Солсбери»: иными словами, коалиции либерал-юнионистов и консерваторов. Однако достичь этой цели оказалось совсем непросто. Черчиллю и Натти не удалось вовлечь в свои замыслы Харкорта; в то время как на встрече в Уоддесдоне 13 июня — через пять дней после того, как билль о гомруле провалился в палате общин, — Чемберлен говорил Бальфуру, что он считает коалицию либерал-юнионистов и консерваторов «невозможной». Самое большее, что он готов предложить, — «определенное и полное взаимопонимание с Хартингтоном и адекватное, хотя и не такое полное, взаимопонимание со мной», которое обеспечит «достаточное единство действий посредством консультаций за креслом спикера». Вот какой по сути была точка зрения Хартингтона, когда три дня спустя к нему обратился Натти.

Главная цель — «избавиться от Гладстона» — была достигнута в полном смысле слова. Результаты общих выборов, проходивших в июле того года, стали «катастрофой» для Гладстона и гомруля: в парламент прошли 316 консерваторов и 78 либерал-юнионистов против всего 191 сторонника Гладстона и 85 ирландских националистов. Особенно тяжелое поражение Гладстон потерпел в Шотландии — «навозной куче… для старика», — где Натти призывал баллотироваться и Черчилля, и Чемберлена. Отход от ВС был также заметен в сельских избирательных округах, например в округе Фердинанда в Эйлсбери. Но согласие юнионистов — схваченное памятным образом Бретта, запечатлевшего Черчилля, Натти и Чемберлена, «которые во многом правят империей совместно», — оказалось недолгим. Нетрудно было собрать «большую партию либерал-юнионистов», чтобы вместе охотиться на птиц в Ментморе; куда сложнее было собрать их для совместной работы в правительстве. Уже в декабре у Солсбери, Черчилля и Чемберлена начались разногласия из-за билля о советах графств; и в том же месяце сам Черчилль подал в отставку с поста министра финансов после обсуждения оборонного бюджета. В феврале следующего года Натти разочаровался в политике правительства в Ирландии — сочетании принуждения и нового Земельного акта, который он считал «самым мерзким». «Вы увидите, что ваши старые коллеги устали из-за ночных бдений и растущего спроса на сильное правительство в Ирландии», — сообщал он Черчиллю. Он предсказывал: если правительство не «будет осторожно, появится чувство, будто самоуправление в какой-либо форме предпочтительнее нынешних беспорядка и недовольства».

Судя по всему, в тот период Натти сохранял верность Хартингтону. Как Бретт говорил Хартингтону, Натти, Черчилль и Чемберлен договорились о «сохранении [Либерал-]юнионистской партии. И на этот счет ваши желания и взгляды оказываются главным фактором во всех их расчетах… самое важное, как говорит Рэндольф, — это „выгнать банду Гладстона“…» Употребив метафору, свойственную истинному землевладельцу, Натти в марте намекнул Черчиллю, что юнионисты будут довольны, если предпримут те меры, которые они предлагали или поддерживали: «Хартингтон вовсе не Крошка Бо-Пип и не растерял своих овечек [то есть своих сторонников], они с Джо поддерживают прав-во самым решительным и энергичным образом… что касается и билля о преступлениях, и о плане большой покупки, который предстоит отложить на потом. На дорожке еще остаются лошади, чья родословная сомнительна, так как их кобыл покрывали 2 или 3 жеребца [то есть законодательные меры с числом разных спонсоров в палате общин]. По моему мнению… родословная… этих мер сомнительна, но один из отцов — определенно Джо».

В августе, когда Эдуард Гамильтон ужинал у Натти, ему категорически сказали, что «Хартингтон очень скоро станет премьер-министром, причем премьер-министром от реальной Либеральной партии, которую сейчас по-настоящему представляют так называемые консерваторы. Хартингтона уже не заставят делать грязную работу для радикалов. Он раскаивался в том, что „ел грязь“ из соображений партийной верности». Однако Натти не скрывал и своих растущих сомнений, связанных с Чемберленом, который по-прежнему говорил так, словно прежние фракции Либеральной партии еще можно было воссоединить: «…Чемберлен… никогда не станет большим человеком. Он был волком-радикалом в шкуре овцы-тори. Он был типичным демократом — расточителем и шовинистом, — в отличие от Р. Черчилля, которого можно назвать… истинным пилитом в экономических и внешнеполитических вопросах. Ну а Г. был… безнадежен — никогда не знал, чего он хочет… ни два года, ни даже два месяца подряд; он представлял постоянную опасность для государства».

Ничего удивительного, что такой верный «гладстонианец», как Гамильтон, взбунтовался, услышав такие речи (хотя он не мог отрицать, что Натти «прекрасно осведомлен обо всем, что происходит»). Однако любопытно, что сразу после этого Гамильтон был приглашен на ужин в Ментмор к Розбери, к которому он теперь относился как к будущему главе либералов в палате лордов, если не больше.

Иными словами, вопрос стоял не меньше чем о судьбе Либеральной партии, причем Хартингтон тянул в одну сторону, Чемберлен в другую, а Розбери застрял посередине, пытаясь спасти хоть что-нибудь после катастрофы, постигшей Гладстона. Конечно, надежды Натти как-нибудь свести Черчилля и Хартингтона вместе в «реальном» списке от Либеральной партии были обречены из-за ухудшения физического и психического здоровья первого; но на том этапе еще казалось возможным избежать непосредственного захвата власти консерваторами. Иначе зачем Натти предлагал дать Хартингтону денег, чтобы оплатить предвыборные расходы либерал-юнионистов в 1890 г., и зачем он поощрял лорда Дерби поступить так же? Вполне реальным было и предположение Натти в 1888 г., что Гладстона «навсегда изгнали из власти» и что «после того, как Г. уйдет… гомруль умрет естественной смертью». Даже политическое воскрешение Гладстона после победы либералов в 1892 г. оказалось преходящим; Натти осторожно радовался тому, что Розбери сменил Гладстона, и надеялся, что его приверженность гомрулю и реформе палаты лордов окажется лишь поверхностной.

Черчилль и Розбери

Наверное, самым примечательным аспектом роли Натти в сложной партийной политике 1880-х гг. была ее удаленность от его забот как банкира. Можно сказать, впервые Ротшильд занимался политикой по призванию, ради самой политики, при самой незначительной связи дебатов из-за Ирландии или социальной политики с его интересами богатого землевладельца.

Тем не менее важно помнить, что, пока происходили все указанные события, Натти по-прежнему проводил большую часть рабочего дня в Нью-Корте; и поскольку он оставался банкиром, его главным образом занимала не внутренняя, а внешняя политика. Даже если мы попытаемся раскрыть и воссоздать его роль в дебатах по гомрулю, следует помнить: наибольшее значение для него имела дипломатия империализма. Насколько Ротшильды могли воспользоваться своими политическими связями, чтобы в тот период влиять на внешнюю политику? Для ответа на этот вопрос имеет смысл рассмотреть их отношения с двумя политиками после Дизраэли, с которыми они, наверное, были связаны теснее всего. Речь идет о Рэндольфе Черчилле и Розбери. И здесь необходимо кратко упомянуть о самом важном владении Великобритании Викторианской эпохи — об Индии.

До 1880 г. Ротшильды не особенно интересовались Индией, хотя и вели кое-какие дела с тамошними компаниями. Когда их родственники Гейбриел и Морис Уормсы в 1865 г. вернулись с Цейлона, проведя там 25 лет, Шарлотта пришла в ужас не только из-за их внешнего вида — «старые, ужасные англо-кавказские индусы», — но и из-за их рассказов о тамошней жизни на чайной плантации. Голые кули, страшная жара, змеи, слоны, дикобразы и насекомые — казалось, они вернулись с другой планеты; одну из своих плантаций Уормсы назвали «Ротшильд» в качестве комплимента, а не признака финансового участия семьи в делах Британской Индии. Однако после 1880 г. все изменилось. В 1881–1887 гг. сыновья Шарлотты выпустили индийские железнодорожные акции на общую сумму в 6,4 млн ф. ст.

Уход либералов и назначение Черчилля министром по делам Индии в правительстве Солсбери летом 1885 г. как будто предвещали расцвет интереса Ротшильдов к Индии. Вопреки тому, через что он прошел, и вопреки своей стремительной политической карьере, Черчилль, не теряя времени, начал налаживать с Натти и его братьями именно такие отношения применительно к Индии, в которых он раньше обвинял правительство Гладстона и Бэрингов применительно к Египту. Планируя выпуск займа для Индийской Мидлендской железной дороги, Черчилль говорил вице-королю лорду Дафферину: «Если на следующий год я останусь в должности… когда произведут заем, мне придется выдержать бой с [Бертрамом] Карри, чтобы заем попал в руки Ротшильдов, чьи финансовые познания столь же велики, сколь малы они у Английского Банка, и чья клиентура громадна».

По мнению биографа Черчилля Р. Фостера, Ротшильды в самом деле помогли разместить акции новой компании. Кроме того, тогда считали, что решение Черчилля аннексировать Бирму — о котором было объявлено 1 января 1886 г. — как-то связано с его растущей близостью с Ротшильдами. Как язвительно заметил Эдуард Гамильтон, «джингоизм… популярен, пока он приносит прибыль». Естественно, через неделю после объявления об аннексии Ротшильды обратились в правительство с просьбой вступить во владение «всеми бирманскими железными дорогами и проложить линии до границы»; Черчилль заверял Солсбери в их «необычайной проницательности». Весьма характерно, что в 1889 г. Ротшильды провели необычайно успешную эмиссию акций бирманских рубиновых месторождений — по слухам, толпа будущих подписчиков была такой плотной, что Натти якобы пришлось взбираться по приставной лестнице, чтобы попасть в банк, и акции расходились с трехсотпроцентной надбавкой. Разве Бретт не говорил Хартингтону в 1886 г., что «Черчилль и Натти Ротшильд… вершат дела империи вместе, при консультации с Чемберленом»? Разве Гамильтон позже не говорил (Розбери), что Черчилль попал «в неприятности» из-за его «излишней близости» с «одним… финансовым домом»? И разве леди Солсбери не «разразилась» в разговоре с Гербертом фон Бисмарком и Розбери «против Рэндольфа, который все сообщал Натти Ротшильду» и «намекал, что никто не сообщает крупным финансовым домам политические новости даром»? Судя по всему, близкая дружба к чему-то обязывала, особенно если вспомнить о неустойчивом финансовом положении самого Черчилля. Сейчас хорошо известно — хотя его первые биографы этот факт скрывали, — он умер, оставшись должным Лондонскому дому «ошеломительную сумму в 66 902 ф. ст.», хотя, последовав совету Ротшильда, он сколько-то заработал на акциях добывающих компаний.

Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что пребывание Черчилля в должностях министра по делам Индии и министра финансов имело для Ротшильдов как для банкиров лишь ограниченное значение. Равным образом их значение для Черчилля как банкиров возросло лишь после его ухода со всех постов. «Бирманских рубиновых» акций выпустили всего на 300 тысяч ф. ст., и они вышли через четыре года после того, как Черчилль окончил свое краткое пребывание на посту министра по делам Индии. Точно так же, лишь в 1896 г. Ротшильды выпустили на 2 млн ф. ст. акций бирманских железных дорог; за десять лет до того они обращались к Индийскому финансовому комитету, но получили отказ. Став министром финансов во втором кабинете Солсбери, Черчилль консультировался с Ротшильдами по финансовым вопросам (он назначил Натти в комиссию по расходам на государственные нужды). Но нелегко представить, что крайне саморазрушительная и ультра-«гладстонианская» оппозиция Черчилля против военных расходов была хоть сколько-нибудь выгодна интересам Ротшильдов; более того, точка зрения Черчилля на Египет и денежную политику резко расходилась с точкой зрения Натти. Ротшильды никак не были причастны и к его судьбоносному решению подать в отставку в декабре 1886 г. Когда Реджинальд Бретт спросил, может ли он передать новость Натти, Черчилль «ответил отказом, потому что злился на Альфреда Ротшильда, который, судя по всему, активно агитирует против него: „Он жалуется, что я не советовался с Ротшильдами. В конце концов я рад, что они мои друзья, но я вовсе не Риверс Уилсон, и я не состою у них на жалованье“. Натти отставка Черчилля показалась простым „чудачеством“, хотя сам Черчилль настаивал, что это был „простой просчет… он не знал, что у Солсбери был припрятан в рукаве туз“, иными словами, что он готов был заполнить вакансию, назначив Гошена».

Судя по всему, только после того, как Черчилль вышел в отставку, он начал занимать у Ротшильдов крупные суммы: вплоть до 1888 г. превышение его кредита составляло всего 900 ф. ст., и лишь в 1891 г. цифра взлетела до 11 тысяч ф. ст. Хотя Натти продолжал убеждать Черчилля во мнении, что тот может когда-нибудь вернуться во власть, если вспомнить все более неустойчивое поведение бывшего министра финансов, вряд ли он искренне верил в это сам. Как выразился Эдуард Гамильтон в августе 1888 г., «Р. Черчилль обращается к Н. Ротшильду за всем… но Ротшильд, который является главным наставником Р. Ч., списывает Р. Ч. как безнадежного политика». Более того, кажется справедливым считать содержание Черчилля «на жалованье» после 1886 г. в первую очередь проявлением дружбы со стороны Натти, поскольку у Черчилля все больше проявлялись последствия сифилиса; с политической и финансовой точки зрения Черчилль был скорее обузой, чем выгодным приобретением. «Бомба замедленного действия» взорвалась снова в 1891 г., когда Черчилль вернулся из путешествия в Машоналенд (регион в северной части Зимбабве), куда он отправился с помощью Ротшильда, и начал публично сомневаться в экономических перспективах региона. Его оплошность возмутила Натти. Не столько расчет, сколько доброта ко все более слабеющему Черчиллю заставила Ротшильдов помогать карьере его честолюбивого сына, хотя, несомненно, они были вознаграждены, когда молодой Уинстон, член Либеральной партии, в 1904 г., став членом парламента от Манчестера, высказывался против билля об иностранцах.

Отношения с Розбери, естественно, были совершенно иными, хотя и в связи с ним возникают те же вопросы о степени влияния на него Ротшильдов. Имело ли политическое значение то, что человек, служивший министром иностранных дел в третьем и четвертом кабинетах Гладстона и сменивший его на посту премьер-министра в 1894 г., был женат на представительнице семьи Ротшильд? Так считали многие современники, как и в случае с Черчиллем. «Не очень приятно, — писали в издании Либеральной партии „Джастис“ после визита Гладстона в Тринг в сентябре 1893 г., — когда министр иностранных дел тесно связан по браку с тем же интригующим [так!] финансовым домом, видеть, как Гладстон дружески встречается с лордом Ротшильдом».

Не приходится сомневаться в том, что почти с того самого дня, как он женился на Ханне, Розбери и его карьера находились в центре внимания самых политически «подкованных» членов семьи. В сентябре 1878 г., всего через полгода после свадьбы, Фердинанд сообщил Розбери о степени такой заинтересованности: «Натти, как всегда, много говорил о вас и выведывал о ваших делах на скачках и в политике. Он хотел знать, среди прочего, согласитесь ли вы занять подчиненный пост в случае, если его… вам предложат, когда либералы снова придут к власти. Я в каждом случае изображал неведение… Сегодня утром в 11 появился Альфред; похоже, он хорошо осведомлен о моих делах… он уже знал, что вчера вечером мы вместе играли… Какая жалость, что инквизицию отменили! Каким бы ценным доносчиком стал мой родственник!»

В случае с Черчиллем личные финансовые отношения в самом деле возникли уже после его ухода со всех постов; зато в случае с Розбери такие отношения начались раньше. В ноябре 1878 г. Фердинанд предложил Розбери: «Если у вас есть несколько свободных тысяч фунтов (начиная с 9–10), можете вложить их в новый… египетский заем, который на следующей неделе выпускает наш Дом». Письмо от Натти, датированное 1880 г., проливает больше света на то, какого рода «хорошие советы насчет инвестиций» получал Розбери от свойственников. «Рад сообщить, — лукаво писал он, — что до слушаний я понятия не имел, что должны делать министры. Могу лишь сказать вам, что купил сегодня 100 тысяч для Нью-Корта и могу посоветовать… передать Мэю [либо брокер Розбери, либо клерк Ротшильдов] заплатить за ваши».

На первый взгляд этим объясняется, почему в 1884 г., когда Гладстон предложил Розбери пост комиссара общественных работ и должность лорда-хранителя малой печати, он вначале отказался. Имея в виду решения правительства касательно египетских финансов, он писал Гранвилю: «Вы, наверное, догадываетесь, насколько щекотливо мое отношение к данному вопросу, ибо, хотя я и не член Дома Ротшильдов, я связан с ним так тесно, как только возможно, узами брака и дружбы, и поэтому в настоящее время мне нелегко входить в правительство…» Однако, хотя после убийства генерала Гордона Розбери решил принять предложение Гладстона, ни он, ни Ротшильды не делали попыток разорвать их финансовые отношения. В течение двух недель после того, как Розбери вошел в состав кабинета, он виделся с членами семьи не менее четырех раз, в том числе дважды ужинал у Натти. А в августе 1885 г., всего через два месяца после того, как из-за отставки Гладстона он снова на время оказался не у дел, Розбери выделили на 50 тысяч ф. ст. облигаций нового египетского займа, выпущенного Лондонским домом. Любопытно, что «в соответствии с пожеланиями [Розбери] египетские деньги… положили в банк на счет Ханны».

Все повторилось в 1886 г., когда Розбери стал министром иностранных дел. На сей раз осторожничал Натти, сказав в январе Реджинальду Бретту, что о Розбери как о возможном министре иностранных дел от Либеральной партии «не может быть и речи… из-за его связи с Домом Ротшильдов». За ужином в Ганнерсбери в 1887 г. он поставил в тупик Эдуарда Гамильтона — который ожидал, что Натти будет «расхваливать Розбери… из чувства гордости за такое близкое родство по браку», — тем, что отзывался о нем довольно пренебрежительно: «Розбери не оратор. Его речи бесцветны; его репутацию как министра иностранных дел переоценили — более того, он погубил ее своей депешей по поводу Батума… он лишь лаял, но не имел ни возможности, ни власти укусить; Бисмарк был очень в нем разочарован». Но не следует принимать слова Натти за чистую монету. Как и прежде, Розбери и Ротшильды продолжали тесно общаться по дипломатическим вопросам (особенно по Афганистану);

и Альфред поощрительно писал из Нью-Корта, что «со всех сторон и даже из дальних пределов мы не слышим ничего, кроме огромного удовлетворения по поводу назначения нового министра иностранных дел». Когда Розбери снова покинул пост после поражения билля о гомруле, именно Натти призывал его не бросать политическую карьеру и стать председателем вновь образованного Совета Лондонского графства. Кроме того, незадолго до возвращения в правительство в 1892 г. он обсуждал промышленные отношения с Альфонсом — их разговоры предвещали его вмешательство в забастовку шахтеров на следующий год. Кроме того, кажутся маловероятными уверения посла Германии, что Ротшильды якобы не советовали Розбери возвращаться в министерство иностранных дел. Судя по сохранившимся письмам того периода, они по-прежнему снабжали его финансовыми и дипломатическими новостями (например, о Египте). Французские Ротшильды приветствовали его назначение премьер-министром после отставки Гладстона, а Альфред пошел на необычный шаг и выступал от лица премьера в диспуте с Английским Банком из-за сейфа с ценными бумагами, якобы утерянного бывшим старшим кассиром (его вмешательство окончилось внесудебной компенсационной выплатой не менее 20 тысяч ф. ст.)[184]. Натти жалел о последующей отставке Розбери с поста премьер-министра, не в последнюю очередь потому, что она стала победой Харкорта — «более напыщенного и громогласного, чем раньше, и более вероломного» — и его все более прогрессивной фискальной политики.

Розбери продержался вместе с Гладстоном дольше, чем Натти; но создание им в 1902 г. империалистической Либеральной лиги свидетельствовало о том, что его политические симпатии очень далеки от симпатий юнионистов. Его политическая карьера после 1905 г., когда он окончательно разорвал отношения с Либеральной партией, развивалась параллельно с карьерой Натти (например, оба выступали против бюджета Ллойд Джорджа в 1909 г., а также законопроекта, в котором предлагалось урезать полномочия палаты лордов).

Однако здесь, как и с Черчиллем, остается вопрос, извлекали ли Ротшильды материальную выгоду из своих отношений с Розбери. Ответ: в общем и целом нет. Конечно, судя по сохранившимся письмам, Ротшильды снабжали Розбери финансовыми и дипломатическими сведениями; но просьб о тех или иных действиях с той или с другой стороны почти не было, за исключением ряда очень мелких благотворительных дел, например о предоставлении кому-либо тех или иных знаков отличия. Недавние исследования, связанные с внешней политикой Розбери, не выявили ничего, что можно было бы приписать «ротшильдовскому влиянию». Конечно, заманчиво сделать вывод о том, что подозрения более радикальных либералов о связях Розбери с «интригующими» Ротшильдами были безосновательными. Однако по крайней мере в одном случае доподлинно известно, что Розбери заранее предупреждал свойственников о важном дипломатическом решении. В январе 1893 г., будучи министром иностранных дел, он через Реджинальда Бретта передал в Нью-Корт о намерении правительства укрепить египетский гарнизон. «Я виделся с Натти и Альфредом, — сообщал Бретт, — и передал им, что вы им очень признательны за то, что они предоставили вам все сведения, имевшиеся в их распоряжении, и поэтому хотите, чтобы они узнали [о подкреплении] до того, как они прочтут об этом в газетах… Конечно, они обрадовались и были очень благодарны. Натти просил передать вам, что вы можете рассчитывать на любые сведения и любую помощь с его стороны».

Возможно, тот случай стал единичным; с другой стороны, нельзя сбрасывать со счетов, что такие важные сведения чаще могли передавать устно или в письмах, которые не сохранились.

Консерватизм во Франции

Несомненно, между политической деятельностью английских Ротшильдов и их французских кузенов прослеживаются параллели. Как не уставал замечать Альфонс в своих письмах, политическая обстановка во Французской республике была совершенно иной, поскольку там и левые и правые занимали более крайние позиции, чем в Великобритании. Более того, французские Ротшильды выработали гораздо большую степень идеологической нейтральности (или гибкости) в результате частых смен режима, которым они были свидетелями. В глубине души Альфонс и его братья, как их мать, были сторонниками Орлеанского дома; в их письмах достаточно часты одобрительные предположения о реставрации монархии. Но, подобно их отцу, они были вполне готовы работать и с политиками-республиканцами. Зато они проводили различие между умеренными или консервативными республиканцами и радикалами, или «красными». Они не жалели, когда в 1873 г. Тьера на посту президента республики сменил маршал Мак-Магон, и сокрушались из-за падения Мак-Магона четыре года спустя, после неудачного переворота 16 мая. В то же время последовавшая за тем победа республиканцев на выборах оживила в памяти Альфонса воспоминания о Парижской коммуне. Альфонса успокоило лишь то, что в декабре министром финансов стал их старый друг Леон Сэй. Хотя готовность Сэя напрямую продавать новые трехпроцентные рентные бумаги широкой публике сокращала их традиционную комиссию за андеррайтинг, Ротшильды стали прекрасными подписчиками. Так же поддержали они государственный заем середины 1881 г., подписавшись более чем на 100 млн франков[185].

Если «почтение» к земельной собственности в глазах Натти было краеугольным камнем консерватизма, французские Ротшильды приписывали такую же значимость частным французским железнодорожным компаниям, в которых у них, разумеется, по-прежнему имелись крупные пакеты акций. В начале 1870-х гг., когда строились многочисленные новые линии, Альфонс беспокоился, что Северную дорогу обойдут в пользу других компаний. Позже ему не давала покоя более серьезная угроза национализации железных дорог — такая угроза существовала начиная с 1848 г. Как и в Англии, «социализм» стал символом насильственного вмешательства государства в до тех пор неограниченные права собственности.

В таком свете следует рассматривать отношение Ротшильдов к Леону Гамбетта, республиканцу и герою войны 1870 г. Ротшильды готовы были поощрить Гамбетта, несмотря на его репутацию «разбушевавшегося безумца», восходящую к Бельвильской программе 1869 г., если он сосредоточится на том, чтобы у Франции появилась имперская политика. Сохранился знаменитый отчет об ужине в годы краткого премьерства Гамбетта (1881–1882), на котором видели его и Альфонса, когда они «дружески беседовали в алькове у окна, два правителя — Гамбетта, действительный повелитель Франции, и Ротшильд… Гамбетта хотел провести военно-морскую демонстрацию: послать пять канонерок в порт Тунис. Пяти экипажам следовало высадиться на берег и вежливо сказать бею: „Примите протекторат или уходите“. Все было сделано за 24 часа… Потом заговорил Альфонс де Ротшильд; он обладал вполне компетентными сведениями об итальянских и английских политиках. Гамбетта слушал со смесью восхищения и изумления: он не подозревал, что Альфонс де Ротшильд обладает таким развитым и живым умом. Они обсудили Депретиса, Каироли, Селлу, Дизраэли, Гладстона, Криспи, Хартингтона, Гранвиля… [Когда подошло время тостов,] Гамбетта выпил „за восстановленную Францию!“. Альфонс де Ротшильд провозгласил ответный тост: „За человека, который ее восстановит!“ Его слова могли с таким же успехом относиться к [генералу де] Галифе, как и к Гамбетта. Но Гамбетта, не колеблясь, принял их на свой счет. Несколько секунд он думал над подходящим ответом, который никак не приходил ему в голову, а затем ответил очень простодушно: „Ах! Я бы с радостью“. Если бы только избирательный комитет Бельвиля был там и видел своего Гамбетта в обществе этих принцев и маркизов».

Соль этой истории, конечно, в предположении, будто Гамбетта, придя к власти, стал предателем. Однако внутренняя политика Гамбетта, хотя ее нельзя назвать социалистической, была не так приятна Ротшильдам, как завоевание Туниса. Во-первых, Гамбетта обдумывал крупную операцию по обмену пятипроцентных рентных бумаг на сумму около 6 млрд франков. Оппозиция «высоких банков» проявилась в том, что Сэй отказался принимать портфель министра финансов в правительстве Гамбетта. Более того, согласно полицейским рапортам, в декабре 1881 г. Альфонс говорил журналистам: «Мне нужна решительная кампания; необходимо уничтожить Гамбетта до того, как он уничтожит нас». Мы уже видели, какой вклад в это уничтожение внес крах «Юнион женераль». Во-вторых, Гамбетта, похоже, собирался в той или иной степени национализировать железные дороги. И только после его ухода было достигнуто соглашение, по которому компании получили еще 30 лет до того, как государство применит свое право выкупа веток. Политик левого толка вроде Гамбетта, возможно, был почти так же, как и политик правого толка, настроен вести империалистическую политику; но Ротшильды, главным образом по внутриполитическим причинам, предпочитали, чтобы их империализм был консервативным. С другой стороны, они — и не без оснований — настороженно относились к шовинистическим тенденциям правого крыла. Им не нравилась агитация в поддержку генерала Буланже после его отставки с поста военного министра в мае 1887 г., в которой (как до того в бонапартизме) сочетались внутриполитический радикализм и внешнеполитическая агрессивность, которая, по мнению Ротшильдов, не соответствовала силам Франции; они стали личными банкирами «никудышного» и «некомпетентного» генерала лишь в 1889 г., после его падения.

Судя по всему, французские Ротшильды более настороженно, чем их британские родственники, отнеслись к росту профсоюзов и социалистических партий, хотя их взгляды, скорее всего, отражали бо‡льшую историческую восприимчивость Франции революционной политике. В 1892 г. Эдмонд встревоженно писал о все более громогласных нападках социалистов на «плутократию» и предупреждал о грядущей «анархии», а Альфонс предсказывал, что «социалистическая эпидемия» во Франции будет куда опаснее, чем в Англии. Обсуждая в 1892 г. трудовые отношения с Розбери, Альфонс подчеркивал, что он против любого вмешательства государства в трудовые конфликты. Очевидно, Розбери он считал некоей загадкой, так как после беседы написал: «В нашей стране нет радикалов, которые живут в огромных замках с годовым доходом в 100 тысяч фунтов». «Лично я, — говорил Альфонс журналисту Жюлю Юре в 1897 г., — не верю в это рабочее движение: я считаю, что, вообще говоря, рабочие вполне довольны своей участью, они вовсе не жалуются и нисколько не интересуются тем, что называется социализмом. Конечно, есть смутьяны, которые любят пошуметь, чтобы привлечь к себе последователей, но они не обладают ни властью, ни влиянием на честных, разумных, трудолюбивых рабочих. Нужно различать хороших и плохих рабочих. Ленивые и неспособные выступают за восьмичасовой рабочий день. Другие, серьезные отцы семейств, хотят работать достаточно долго, чтобы заработать на себя и на свои семьи. Но если всех обяжут работать всего по восемь часов в день, знаете, что сделает большинство из них? Они начнут пить!.. Чего еще вы от них ждете?»

Возможно, Юре исказил слова Альфонса, но, судя по его письмам в Лондон, примерно так он и думал: он был сторонником бескомпромиссной, если не сказать грубой, политики невмешательства по отношению к рынку труда того рода, какой привычно выражали многие промышленники того периода. Такие же распространенные взгляды Альфонс выражал, защищая экономическое неравенство: «Я никогда не понимал, что имеют в виду под „высокими банками“. Что значит „высокий банк“? Одни люди богаче, а другие беднее, вот и все! Одни сегодня богаче, а завтра станут беднее… Никто не застрахован от таких изменений — им подвержены все без исключения! И никто не может похвастать, будто ему удалось этого избежать. Что же касается скоплений капитала, в обращении находятся деньги… [которые] приносят плоды. Это богатство стран! Если их спугнуть или угрожать им, они исчезнут. И в тот день все будет потеряно. Настанет конец процветанию страны. Капитал — это труд! Если не считать нескольких несчастных исключений… каждый человек… имеет ту долю доступного капитала, какой измеряются его ум, энергия и усердие».

Эта самодовольная апология красноречиво свидетельствует об общественной и политической изоляции Ротшильдов после наступления нового века — а с ним и новой эпохи, когда политическую власть уже не удавалось ограничить пределами столовых закрытых клубов и загородных домов.

Глава 11

Риски и прибыли империи (1885–1902)

…[возьмите] устав ордена иезуитов, если удастся его достать, и замените римско-католическую веру английской империей.

Сесил Родс — лорду Ротшильду, 1888

В 1889 г. канцлер казначейства Джордж Гошен решил конвертировать трехпроцентные консоли на сумму в 500 млн ф. ст. в 2,5 %-ные — операция включала почти половину государственного долга. Конверсия как будто символизировала виток эффективности, утвердившейся в Великобритании, в соответствии с которой имперская экспансия сочеталась с фискальной экономией. Поскольку государственный долг неуклонно падал, приближаясь к самому низкому абсолютному уровню после Наполеоновских войн, создавалось впечатление, будто в Викторианскую эпоху удалось построить империю, не слишком напрягаясь.

Кроме того, конверсия Гошена подтверждала сохранение господства компании «Н. М. Ротшильд и сыновья» на лондонском рынке облигаций. Хотя Эдуард Гамильтон хранил верность своему прежнему главе Гладстону, став главой казначейства, он без колебаний рекомендовал Гошену «довериться… Ротшильдам», а также Бэрингам. Гамильтон удивился, когда Натти отказался «взглянуть» на предложение казначейства приобрести на 20–25 млн ф. ст. 2, 5 %-ных облигаций всего по 99 с небольшим, заявив, что «возможная маржа прибыли» «совершенно непропорциональна риску», и убедив более сговорчивого Ревелстока настоять на цене не выше чем 97,5. Гамильтону такой подход показался неестественной скупостью — ведь в то время процентная ставка неуклонно понижалась. И лишь год спустя осмотрительность Натти стала вполне понятной.

Риски неофициальной империи: кризис Бэрингов

Историки давно спорят о том, следовала ли в эпоху империализма «торговля за флагом», или все происходило наоборот. В Египте флаг следовал за долгом (хотя долг следовал за торговлей); но переход от инвестиций к интервенции не был неизбежным. На других заморских рынках интересы европейских инвесторов никогда не служили предпосылкой или оправданием введения внешнего политического контроля. Классическим примером может служить Латинская Америка, где, после опубликования «доктрины Монро», европейское имперское влияние стало более или менее «неофициальным» и потому скорее экономическим, чем «официальным» и политическим. (Исключением из правил служили британские, французские и голландские колонии Гайаны.) События 1890 г., когда банк «Братья Бэринг» оказался на грани банкротства из-за аргентинских безнадежных кредитов, иллюстрируют невыгоду неофициального подхода к империи. Будь Аргентина ближневосточным или азиатским государством, ее политическая нестабильность, вполне возможно, вызвала бы политическое вмешательство: его потребовали бы такие крупные держатели облигаций, как Бэринги. Нейтральный же статус Латинской Америки препятствовал такому решению.

О кризисе Бэрингов известно довольно много. Однако, применительно к истории Ротшильдов, необходимо ответить на три вопроса. Во-первых, есть ли правда в утверждениях, ходивших в то время, будто падение Бэрингов вызвано «мановением еврейского пальца», то есть их главных конкурентов, Ротшильдов? Во-вторых, что в конечном счете побудило Натти принять участие в спасении Бэрингов? И в-третьих, почему такая же катастрофа не постигла самих Ротшильдов? Ведь их обязательства перед Бразилией, почти таким же политически нестабильным государством, как Аргентина, вполне сопоставимы с обязательствами Бэрингов перед Аргентиной.

За десятилетия, прошедшие после 1850 г., участие Бэрингов в аргентинских делах неуклонно росло и в целом считалось весьма успешным — прибыли в 1880–1889 гг. в среднем составляли 13 % от капитала, — что к концу 1880-х гг. породило чрезмерную самонадеянность. Многие вокруг них замечали, что собираются тучи. Уже в 1888 г. в «Бэнкерс мэгэзин» выражалось сомнение в стабильности Аргентинской Конфедерации; в «Статисте» предупреждали о «неизбежном» крахе к середине 1889 г. Хотя позже Рэндольф Черчилль утверждал, что Натти (скорее всего, в 1889 г.) говорил ему, будто Бэринги «в полном порядке и с ними ничего не случится», он просто осторожничал, затрагивая щекотливую тему; более того, Ротшильды предвидели кризис Бэрингов по крайней мере за два года до того, как он разразился. Как заметил Альфонс в октябре 1888 г., для того чтобы быть в состоянии обслуживать растущее долговое бремя, Аргентине «придется в самом деле стремительно разбогатеть». Гюстав предсказывал неминуемый «крах аргентинских средств и негативную реакцию на всех остальных рынках» и надеялся — как оказалось, тщетно, — что такая перспектива способна «унять рвение Бэрингов, „Парижского банка“ и прочих в связи со всеми аргентинскими делами». (На самом деле и сами Ротшильды не остались совсем в стороне от Аргентины: в 1889 г. Вильгельма Карла назначили аргентинским государственным финансовым агентом во Франкфурте.) Рост учетной ставки с 4 до 6 %, предпринятый Английским Банком во второй половине 1889 г., сочли признаком «нервозности» со стороны управляющего, Уильяма Лиддердейла, в связи с обстановкой в Латинской Америке. Более того, боясь утечки золота в случае кризиса, Гошен предложил выпустить фунтовые банкноты.

К 1890 г. в портфеле у Бэрингов скопились многочисленные и разные аргентинские ценные бумаги, в том числе много так называемых cedulas, облигаций, выданных аргентинскими банками землевладельцам под ипотечные кредиты. Роковым стал огромный, на 2 млн ф. ст., выпуск акций, который предприняли Бэринги для «Буэнос-Айресской водопроводно-канализационной компании», которая должна была модернизировать городские водопровод и канализацию. Сначала банку не удалось разместить больше чем на 150 тысяч ф. ст. таких облигаций по открытой подписке — несмотря на то, что они прибегли к «рыночным уловкам», которые впоследствии сурово критиковали. В конце 1889 г., приехав в Буэнос-Айрес, Джон Бэринг встревожился, увидев, как медленно продвигаются работы по сооружению нового водопровода. Компания подвергалась яростным нападкам со всех сторон, а домовладельцы избегали платить проценты в твердой валюте, которые должны были гарантировать акционерам приличные дивиденды. Даже если бы политическая обстановка в Аргентине оставалась стабильной, Бэрингов все равно ждали бы неприятности; но в июле 1890 г. разразился кризис. Министр финансов подал в отставку из-за несогласия с инфляционной политикой президента Мигеля Сельмана. Обменный курс резко просел; из-за революции, поддержанной флотскими офицерами, Сельман вынужден был бежать. Впереди маячил призрак «анархии», а вместе с анархией — дефолт.

Однако масштабы бедствия оставались скрытыми до самого последнего часа. 8 ноября, когда Эдуард Гамильтон ужинал у Натти, — через день после того, как Английский Банк снова поднял ставку до 6 %, — последний «признался, что ему очень не по себе из-за нынешнего положения дел в Сити»; правда, Гамильтон добавлял, что «никто точно не знает, откуда возникло такое чувство… все испытывают дурное предчувствие, что определенные крупные банкирские дома находятся не в очень удобном или легком положении, главным образом из-за аргентинского кризиса и общего падения ценных бумаг…». По первоначальной предварительной оценке Бертрама Карри из банка «Глин, Миллс», когда Ревелсток 13 октября обратился к нему за срочным займом, разница между акцептами Бэрингов и векселями в их портфеле составляла 1 млн ф. ст., и эту разницу легко легко можно было покрыть: Карри тут же предоставил 3/4 требуемой суммы. Уже 2 ноября настроение горстки банкиров, которые знали о том займе, — в их число входил и Натти — было сравнительно спокойным. Истинный размер пропасти приоткрылся лишь позже. Когда Карри и бывший управляющий Английским Банком Бенджамин Бак Грин внимательно изучили бухгалтерские книги, они поняли, что расхождение между векселями к оплате (15,8 млн ф. ст.) и векселями к получению (7 млн ф. ст.) гораздо больше, чем было заявлено ранее. И это была лишь часть проблемы. Общие обязательства Бэрингов приближались к 21 млн ф. ст. (в том числе большие российские государственные депозиты, которые начали изымать в конце 1889 г.), в то время как в активах банка числились аргентинские ценные бумаги на 4 млн ф. ст., которые Бэринги держали совместно с буэнос-айресским банком «Самуэль Хейл и Ко».

Учитывая, что капитал «Братья Бэринг» в 1890 г. составлял всего 2,9 млн ф. ст., приведенные цифры казались катастрофическими: соотношение активов и обязательств в размере всего 14 % следует сопоставить с соответствующей средней цифрой банкирского дома «Н. М. Ротшильд», которая в период 1880–1889 гг. составляла 39 %. Скопление портфеля аргентинских ценных бумаг, который был больше, чем весь капитал фирмы, можно считать огромным безумием. Лиддердейл назвал ситуацию «бессистемным управлением, способным довести до беды любую компанию». В «Таймс» с ним согласились, когда кризис наконец стал достоянием гласности: Бэринги «вышли далеко за пределы благоразумия». Учитывая обстоятельства, совсем не удивительно, что вначале Натти склонен был позволить Бэрингам пойти ко дну. Утром 8 ноября к нему обратился Эверард Хамбро; Натти отклонил предположение Лиддердейла, чтобы Ротшильды каким-то образом повлияли на правительство Аргентины, дабы поддержать «громадную массу дискредитированных южноамериканских ценных бумаг, которые тяготили фондовую биржу». Он возразил и против предложения Карри, чтобы они и «еще три или четыре других компании дали Бэрингам четыре миллиона, позволившие бы преодолеть трудности». Дело было не столько во враждебности — хотя между Ротшильдом и Ревелстоком, безусловно, существовало как личное, так и профессиональное соперничество, — сколько в неподдельном ужасе от размера несостоятельности банка[186].

Можно считать несостоятельным и предположение брата Ревел-стока, полковника Роберта Бэринга, согласно которому Ротшильды будто бы в какой-то мере стоят за решением правительства России забрать свои крупные депозиты из банка Бэрингов, что и послужило причиной кризиса. Не приходится сомневаться — как показывают письма из Парижа в Нью-Корт, — что Ротшильды готовы были «пойти на любые усилия, чтобы предотвратить катастрофу», при условии, что они не подвергнут опасности положение любого другого банка. Судя по всему, Натти не хотелось брать на себя какие бы то ни было обязательства, пока он не убедится в том, что спасательную операцию поддержит не только Английский Банк, но и казначейство. Как Натти объяснял Реджинальду Бретту 29 ноября, дело в том, что часть «русских депозитов», изъятых из банка Бэрингов, в конце концов оказалась в Нью-Корте. «Теперь у них крупная сумма, принадлежащая правительству России, — сообщал Бретт. — Конечно, их очень тревожат аргентинские спекуляции Бэрингов, так как в прошлом Бэринги держали у себя все ценные бумаги правительства России. Как только возникло подозрение относительно Дома Бэрингов, Стааль получил телеграмму, в которой ему приказывали забрать российские депозиты. Если бы Натти согласился на первое предложение Б. Карри, такой приказ распространился бы и на Ротшильдов… все окончилось бы фиаско».

Таким образом, в расчетах Натти просматривался элемент своекорыстия.

Обычно все отдают должное «Синдбаду с Треднидл-стрит» — так Харкорт, преемник Гошена, прозвал управляющего Английским Банком — за спасение Бэрингов от забвения, а Сити — от «паники размеров, не имеющих себе равных». Как признавал сам Лиддердейл, нельзя недооценивать и роли Натти: он убедил правительство действовать. Сам же Гошен вначале — и его поддержал Первый лорд казначейства У. Г. Смит — собирался отказать Лиддердейлу, запросившему 1 млн ф. ст., мотивируя отказ тем, что «высокие финансы» должны «сами решить вопрос». Как он признавался Лиддердейлу 11 ноября, самое большее, что он готов был предложить, — полномочие приостановить действие закона о банках, если утечка из запасов банка станет слишком большой (от такого предложения отказались). Но, как Гошен предупреждал Солсбери, «Ротшильды „готовы [были] прижать их“»; а когда 12 ноября он послал за Натти, они были охвачены жаждой мщения. Натти с презрением сказал Солсбери, что Бэрингам конец; в самом лучшем случае у партнеров останется по 10 тысяч ф. ст. в год, и они, возможно, «предпочтут разделить оставшийся капитал и уйти на покой в деревню, где жить на 4 % годовых». Все боялись, что убытки Бэрингов настолько велики, что угрожали «катастрофой, которая… положит конец коммерческой привычке финансировать все операции в мире векселями на Лондон». Впоследствии примерно то же самое Натти говорил Бретту: если бы Бэрингам «позволили рухнуть, большинство из крупных лондонских домов упали бы вместе с ними». Он пришел к выводу, что лишь вмешательство правительства способно предотвратить кризис, больший даже, чем кризис 1866 г. Итак, кризис на лондонском учетном рынке был представлен как кризис для Сити в целом, а потому и для всей страны. То же самое впоследствии повторится в 1914 г.

Самое большее, на что готов был пойти Натти в отсутствие государственной поддержки, — помочь Английскому Банку найти деньги, которые ему понадобятся, как только распространится известие о кризисе. По освященной временем традиции он отправил срочную просьбу Альфонсу на заем 2 млн ф. ст. золотом сроком на три месяца. Банк Франции должен был выручить своего «контрпартнера» на Треднидл-стрит. 12 ноября Лиддердейл попросил Натти договориться о присылке еще 1 млн ф. ст.; его просьба также была немедленно исполнена. В ожидании соответствующего выпуска казначейских векселей Банк принял в качестве обеспечения консоли[187]. Целью было ослабить давление на Английский Банк, помочь повысить его запасы с низшей точки, которая 7 ноября составляла 11 млн ф. ст., до 16,6 млн ф. ст. месяцем позже. Однако, как отмечал Альфонс, это нельзя было «считать решением всех проблем». Главным оставалось привлечь Солсбери, что означало преодолеть сопротивление Гошена. Уже 12 ноября Натти отыграл пол-очка: после его встречи с Солсбери кабинет согласился принять билль о задолженности, если Английский Банк вынужден будет в нарушение собственного устава предоставить ссуду Бэрингам «по аргентинским ценным бумагам… если они заручатся согласием Гладстона». Этим объясняется, почему Натти нашел свою беседу с Солсбери «вполне удовлетворительной»: ему казалось, что он преодолевает непреклонность правительства. На следующий день начало распространяться общее предчувствие «каких-то серьезных непредвиденных обстоятельств» (по выражению банкира Джона Биддальфа Мартина), и «различные слухи все упорнее концентрировались на компании „Братья Бэринг“», хотя, когда Биддальф покинул Сити, «все [по-прежнему] шло как обычно». И только в пятницу, 14 ноября, к учету в Английский Банк начало поступать опасно большое количество векселей, выписанных на Дом Бэрингов; именно последнее обстоятельство вынудило государство вмешаться. Под вечер того же дня, пока Гошен отправился на рядовое публичное выступление в Шотландию, Солсбери и Смит согласились разделить убытки, понесенные за сутки, в течение которых Английский Банк учитывал векселя, выписанные на Бэрингов, начиная с 14 часов.

Следующим шагом стало создание гарантийного фонда, чтобы распределить затраты на любые потери, которые могли остаться после окончательной ликвидации активов Бэрингов. К соглашению пришли на встрече, которая проводилась в зале правления Английского Банка. На встрече присутствовали члены Казначейского комитета Английского Банка и представители ведущих торговых банков. И снова переговоры были довольно щекотливыми. Встречу открыл Лиддердейл, объявив, что Английский Банк обязуется предоставить 1 млн ф. ст. при условии, что не менее 3 млн ф. ст. гарантируют другие банки лондонского Сити. Карри тут же предложил выделить 500 тысяч ф. ст. при условии, что Ротшильды поступят так же. Судьба Бэрингов снова оказалась в руках Натти. По словам Тома Бэринга, которого трудно назвать беспристрастным, Натти долго колебался и согласился лишь после того, как Карри его «пристыдил». Сам Карри, чьи слова заслуживают больше доверия, записал, что Натти «колебался и решил посоветоваться с братьями» — прибег к старой уловке Ротшильдов, чтобы выиграть время, — «но, после некоторого давления, его удалось убедить». «Давление», по словам Эдуарда Гамильтона, вылилось в угрозу, произнесенную Лиддердейлом: «Мы можем продолжать и без вас».

Возможно, так все и происходило; но согласие Натти, пусть и данное нехотя, безмерно облегчило задачу: после того гарантийный фонд рос стремительно — к списку присоединялись все ведущие торговые банки, за которыми на следующий день последовали акционерные банки. К концу 24-часового «окна» удалось собрать 10 млн ф. ст. (позже эта цифра выросла до 17 млн ф. ст., хотя на самом деле понадобилось всего 7,5 миллиона) — доказательство, как заметил Альфонс, «что английские банкирские дома прекрасно понимают свою ответственность; предотвратив катастрофу, угрожавшую Дому Бэрингов, они действуют в собственных интересах, поскольку Дом Бэрингов сейчас является краеугольным камнем английского коммерческого кредита. Падение этого Дома вызовет ужасную катастрофу для английской торговли во всем мире».

Что еще важнее, известия о государственных гарантиях и создании синдиката успокоили векселедержателей Бэрингов; они поверили, что получат деньги. И все же до счастливого завершения было еще далеко. Последствия кризиса Бэрингов показывают, почему Натти колебался в самый критический момент. Еще оставалась возможность, что Аргентина объявит общий дефолт, который одним ударом обесценит пятую часть всех активов Бэрингов. Даже при существовавшем положении дел к июлю 1891 г. аргентинские ценные бумаги упали на 40 % по сравнению с их стоимостью в марте 1889 г. Натти неожиданно для себя оказался председателем комитета банкиров, которым поручили задачу защитить интересы всех британских держателей облигаций в Буэнос-Айресе[188]. Хотя ему хотелось навязать правительству программу валютной стабилизации, основанную на ипотеке таможенных поступлений, в конце концов возобладал более постепенный подход. В 1892 г. решено было предоставить Аргентине новый заем с тем, чтобы государство выкупило водопровод и таким образом ликвидировало одно из самых обременительных обязательств Бэрингов; но такая мера просто увеличивала внешний долг Аргентины до 38 млн ф. ст., а после еще одного займа, предоставленного в 1893 г., сумма долга еще выросла. Условием второго займа — получившего название «соглашения Ромеро» — стал финансовый контроль над сетью аргентинских железных дорог. И лишь в 1897 г. правительство Аргентины полностью восстановило платежи процентов.

Эта отсрочка неизбежно замедляла выведение сальдо старой компании Бэрингов, что, как заметил Альфонс, является ключом «ко всему вопросу»: «[Не]достаточно предотвратить кратковременное приостановление платежей Дома Бэрингов, — писал он 29 декабря, — еще предстоит предотвратить худшее путем ликвидации… тех дел, которые породили затруднение». В апреле 1893 г., так как продажа активов Бэрингов шла медленнее, чем ожидалось, необходимо было продлить гарантию банков (хотя и в урезанном виде) до ноября следующего года. Хотя Сесил Бэринг заметил, что Натти вел себя «очень гуманно», когда для ликвидации оставшихся аргентинских облигаций учредили новую компанию, «Бэринг Эстейт Ко», не приходится сомневаться, что Ротшильды негодовали: гарантия, данная Бэрингам, подразумевала, что им и дальше придется выделять свои средства для спасения конкурентов. Только в 1894 г. воссозданная компания Бэрингов наконец вернула ссуды, предоставленные ей гарантами.

Все это позволяет понять, почему благодаря кризису Бэрингов положение Натти в официальных кругах укрепилось. Дело было не только в унижении Ревелстока; сами Ротшильды играли главную роль в предотвращении потенциально острого финансового кризиса. До кризиса Эдуард Гамильтон довольно пренебрежительно относился к Ротшильдам. В апреле 1889 г., после начала одной небольшой казначейской операции с казначейскими векселями, он записал в дневнике: «Хотя я всегда стараюсь избегать их в Ист-Энде, я в самом деле обедал в Нью-Корте». Однако после того, как во власть вернулись либералы, новый канцлер казначейства Харкорт часто консультировал Натти по сложному вопросу о гербовом сборе на фондовой бирже. Десять лет спустя, накануне прихода к власти следующего либерального правительства, Гамильтон назвал Натти — вместе с Эрнестом Касселем и вторым лордом Ревелстоком — одним из «первых советников» и «представителей [Сити]», с которым следует знакомить любого нового канцлера казначейства.

Вот что произошло в 1890 г.: банк, который, по всем правилам финансового рынка, должен был обанкротиться, выручили с помощью коллективной интервенции, инициированной Английским Банком. За него в критический момент поручилось государство; его обязательства выполнила широкая коалиция банкирских домов Сити под руководством Карри и Ротшильда. Для правительства и, следовательно, для налогоплательщиков подобное решение обошлось дешево; во всяком случае, дешевле, чем «дипломатия канонерок» или военная интервенция, что, скорее всего, произошло бы, окажись на месте Аргентины какое-нибудь ближневосточное государство-банкрот. Нельзя назвать высокой и цену, которую заплатили банки: она лишь немного превышала издержки от выплат кредиторам Бэрингов, что было гораздо меньше, чем если бы Бэрингам позволили потерпеть крах. Неясным остается одно: почему Ротшильды сами не пошли по пути Бэрингов? Ведь они во многом так же плотно занимались латиноамериканскими финансами. Прояснить сравнительные издержки и выгоды неофициальной империи поможет сравнение деятельности Бэрингов с деятельностью Ротшильдов в Бразилии.

В ноябре 1890 г. Натти говорил Солсбери, что ему «все равно… у него нет обязательств». Он откровенно блефовал. На самом деле в то время Ротшильды столкнулись с собственным латиноамериканским долговым кризисом. В 1860-е гг. Лайонел оживил прежнюю связь Ротшильдов с Бразилией, о чем говорилось выше. В 1870-е гг., после окончания Парагвайской войны, в сфере бразильских государственных заимствований наступило затишье — исключением стал единственный крупный заем на 5,3 млн ф. ст., произведенный в 1875 г. Зато в 1880-е гг. начался новый всплеск активности, во время которого Ротшильды снова выступали единственными эмитентами государства в Лондоне. Всего в 1883–1889 гг. Ротшильды выпустили на 37 млн ф. ст. бразильских государственных облигаций, а также на 320 тысяч ф. ст. облигаций для железнодорожной компании «Баия — Сан-Франциско». Помимо того что эти деньги помогали реструктурировать существующий текущий долг и конвертировать облигации более ранних выпусков на облигации с более низкой процентной ставкой, эти деньги шли на финансирование процентных выплат существующим железнодорожным компаниям и на субсидии судоходным компаниям, так что по крайней мере отчасти они пошли на инвестиции в области разработки и особенно инфраструктуры. Казалось, все шло хорошо — в 1888 г. отменили рабство, на следующий год восстановили золотой паритет валюты, — как вдруг после республиканской революции, которую поддержала армия, свергли императора Педру. Судя по всему, революция в Бразилии застала Ротшильдов совершенно врасплох. В Бразилии, как и в соседней стране, тут же начался отток валюты, за которым последовало резкое падение бразильских облигаций на зарубежных биржах. К 1893 г. в стране началась гражданская война; при этом военно-морской флот и монархисты на юге страны не признавали новое правительство. Признаки стабилизации в 1895 г. оказались иллюзорными: в 1896–1897 гг. крестьяне, проживавшие на северо-востоке страны, подняли новое восстание.

Почему эти события не привели к кризису Ротшильдов параллельно с кризисом Бэрингов? Один из очевидных ответов на вопрос заключается в том, что в 1890–1893 гг. в абсолютном выражении Лондонский дом потерял «всего» около 740 тыс. ф. ст. Отчасти так получилось, потому что Ротшильды не держали у себя больших количеств бразильских облигаций: так, в 1886 г. бразильские облигации составляли всего 2,4 % суммарных активов Лондонского дома. Во-вторых, как уже упоминалось выше, Ротшильды сохраняли гораздо более высокое процентное соотношение капитала и обязательств, чем Бэринги: даже в низшей точке в тот период (1890) оно составляло 19,5 %. Поэтому они находились в лучшем положении для того, чтобы справляться с кризисами того рода, который случился в 1889 г. Наконец, что, возможно, самое очевидное, капитал Лондонского дома в 1890 г. составлял 5,9 млн ф. ст. по сравнению с 2,9 млн ф. ст. Бэрингов, не говоря уже о капитале других домов Ротшильдов. Поэтому и понесенные ими убытки оказались, в сравнении с Бэрингами, гораздо меньше.

Ротшильды не были Бэрингами; да и Бразилия не была Аргентиной. Несмотря на политическую нестабильность в десятилетие, последовавшее за 1889 г., правительство объявило мораторий на внешний долг лишь в 1898 г. Способность правительства обслуживать внешний долг до того времени удивляла Альфонса, хотя в этом не было ничего примечательного. По сравнению со многими другими государствами — крупными должниками того периода Бразилия выглядела довольно неплохо: даже на пике в 1898–1899 гг. общий государственный долг составлял всего 400 % от налоговых поступлений. Проценты и амортизация внешнего долга в целом поглощали сравнительно малую долю общих государственных расходов: средняя цифра в 10,5 % для периода 1890–1899 гг. заметно ниже, чем соответствующие цифры в других государствах-должниках. Более того, настоящие проблемы с долгом проявились лишь после стабилизации 1898–1900 гг. В 1890–1914 гг. Лондонский дом выпустил для бразильского государственного сектора облигаций на ошеломляющую сумму в 83 млн ф. ст. — и еще на 5,8 млн ф. ст. ценных бумаг для частного сектора. Вдобавок Натти и его братья глубоко увязли в параллельных чилийских долгах: в 1886–1914 гг. они выпустили чилийских облигаций на 33 млн ф. ст. Огромная масса долгов намного превосходила экономический рост, на который были способны эти страны, даже притом, что увеличился мировой спрос на их основные статьи экспорта (кофе и каучук в Бразилии, гуано и медь в Чили). В 1890–1913 гг. общий долг Бразилии (в фунтах стерлингов) вырос в 3,5 раза, в то время как реальный валовой внутренний продукт вырос всего в 2,7 раза. Более того, стремительный рост производства кофе в штате Сан-Паулу — между 1870 и 1900 гг. он увеличился в 4 раза — привел к кризису перепроизводства.

Конечно, Ротшильды обладали значительным финансовым рычагом давления на Бразилию. В 1898 г., когда правительство приостановило обслуживание по существующим облигациям, Лондонский дом фактически диктовал условия необходимой реструктуризации (которая по сути пролонгировала все выплаты в фонд погашения долга до 1911 г.). По образцу того, как происходило дело с Османской империей, для консолидации различных государственных облигаций Ротшильды разместили новый заем финансирования государственного долга, обеспеченный таможенными пошлинами и сборами. Правительство вынуждено было прибегнуть к жесткой программе экономии, которую довольно жестко продиктовали избранному президенту ди Кампус Салису в письме из Нью-Корта. Письмо было опубликовано в «Таймс» для всеобщего прочтения. Такая политика вела к стремительному удорожанию бразильской валюты (мильрейса) с 7/4 до 16 пенсов в 1913 г., что усугубило и без того острый кризис в кофейной промышленности: в то время как возрастали издержки Бразилии, цены на кофе на мировом рынке падали.

Однако и у контроля, который можно было осуществлять посредством такого «неофициального» империализма, имелись свои пределы. Во-первых, растущая конкуренция на международном рынке капитала неизбежно размывала контроль над внешними финансами Бразилии, которым Ротшильды пользовались почти весь XIX в. В 1906 г. положение Ротшильдов пошатнулось как в Чили (где конкуренцию им составляли Спейеры и «Дойче банк»), так и в Бразилии (Шрёдеры). В 1905 г., когда штат Сан-Паулу обратился к Ротшильдам за финансовой помощью для создания запасов кофе, которые, как надеялись власти, помогут остановить падение цен на главный продукт штата, Альфред наотрез отказался от схемы «ревальвации», назвав ее «искусственной и безумной спекуляцией», которая окончится катастрофой. Натти испытывал такие же сомнения относительно одновременной попытки федерального правительства регулировать обменный курс мильрейса по отношению к фунту стерлингов путем создания нового учреждения, Caixa de Conversão. Зато Шрёдеры и Клейнуорты собрали синдикат из торговцев кофе в Нью-Йорке, Гамбурге и Гавре и с осени 1906 до мая 1908 г. скупили не менее 8 миллионов мешков кофе — более половины ежегодного мирового потребления. Когда Шрёдеры пожелали заручиться поддержкой Натти в виде займа на 15 млн ф. ст., необходимых для ликвидации долгов синдиката в Сан-Паулу, Натти тут же ответил прямо: «Только не для этого проклятого мошенничества». Прояви он упорство в своем отказе, Шрёдеры оказались бы в опасном положении: без поддержки Ротшильдов они не получили бы гарантии со стороны бразильского федерального правительства, а без такой гарантии заем вполне мог потерпеть неудачу, и 1/6 часть капитала Шрёдеров осталась бы в виде долгов Сан-Паулу под обеспечение всего лишь кофейных бобов. Натти все же склонился к решению, которое можно назвать иезуитским: вместо того чтобы напрямую финансировать схему по ревальвации, он решил предоставить государственный заем Бразилии (пусть даже государство затем воспользовалось деньгами, чтобы заплатить за ревальвацию). Доставив Шрёдерам немало неприятных минут, он наконец согласился взять на себя долю займа, но его чутье не подвело: подобные схемы не ждал долгий успех. В 1910 г. конкуренция со стороны Индии вызвала резкое падение цен на каучук, которое не могли смягчить никакие запасы, в результате чего Caixa de Conversão охватил обменный кризис. В результате кризиса обрушился и без того падающий рынок бразильских облигаций, и 94 % облигаций из займа на 11 млн ф. ст., выпущенного Ротшильдами в 1913 г., остались у андеррайтеров. В 1914 г., когда обговаривали условия нового займа, который должны были предоставить в обмен на иностранный контроль над Национальным банком Бразилии, в Европе разразилась война.

Неформальному империализму — по определению — в целом недоставало важнейшей санкции государственной интервенции. Совсем другое дело, как поняли французские инвесторы в 1888–1889 гг., вкладывать деньги в Панамский канал, чем в канал в Египте, где французское влияние было значительным, пусть даже и в конечном счете меньше, чем у Великобритании. Казалось, у Латинской Америки имелся выбор между американским контролем или отсутствием контроля вообще. Например, в 1895 г., когда казалось, что бразильское правительство задумало аннексировать Тринидад, Натти призывал главного личного секретаря Солсбери, Шомберга Макдоннелла, подать дипломатический протест с тем, чтобы Бразилия заявила о своих притязаниях третейскому суду. Макдоннелл передал Солсбери, «что все нужно для того, чтобы Ротшильды доказали… необходимость вывода войск… и что, если им удастся это осуществить, будет устранено главное препятствие на пути к третейскому суду… Нет сомнений, что Ротшильды на это способны; но они, естественно, хотят сделать все нашими руками». На практике это означало следующее: Натти должен был сам решить, посылать ли телеграмму на эту тему бразильскому министру финансов; что касалось правительства, Бразилия буквально была «делом Ротшильдов». Границы влияния британских банкиров начали обнаруживаться, когда не только Бразилия, но и Аргентина, и Чили начали тратить значительные суммы на свои военно-морские флоты. Несмотря на предупреждения о «финансовом крахе», оказалось невозможно остановить гонку вооружений в Латинской Америке — не в последнюю очередь потому, что получателями выгодных заказов оказались британские судостроители. Как находчиво заметил Натти, когда пытался обуздать строительство железных дорог в Бразилии, «подвергать сомнению политику правительства — всегда дело щекотливое».

«Верные монометаллисты»

Громадным уровням экспорта капитала из Великобритании, которые характеризовали конец XIX — начало XX в., до некоторой степени способствовало развитие мировой денежной системы. Сначала система была биметаллической (серебро и золото), а затем, начиная с середины 1870-х гг., все более широкое распространение получал золотой стандарт, который фиксировал обменные курсы почти всех главных валют применительно к золоту и потому привязывал их к фунту стерлингов, мировой резервной валюте. До недавнего времени ученые, как правило, недооценивали и часто неверно истолковывали роль Ротшильдов в этом процессе.

Традиционно полагают, что Ротшильды были стойкими поборниками перехода от биметаллизма к золотому стандарту. Более того, для американских популистов Ротшильды олицетворяли «международное золотое кольцо», которое, как они считали, стоит за демонетизацией серебра. Причину такого отношения понять нетрудно. Ротшильды по-прежнему сохраняли свои предприятия по аффинажу золота и посреднические фирмы[189]; как будет показано ниже, их участие в золотодобыче в последние два десятилетия XIX в. стремительно росло. Более того, многие эмиссии, проводимые Ротшильдами в тот период, были связаны с принятием реципиентами золотого стандарта. Самым очевидным это было в случае с Соединенными Штатами, где Ротшильды и их агент Огаст Белмонт играли главную роль в возобновлении наличных платежей (приостановленных во время Гражданской войны).

В июле 1874 г. Лондонский дом, в компании с нью-йоркским банкиром Джозефом Зелигманом, согласился гарантировать выпуск пятипроцентных облигаций США на 45 млн долларов с опционом на 123 млн долларов через полгода. Первый выпуск особого успеха не имел. После этого группа Джуниуса Моргана и «Первый национальный банк Нью-Йорка» образовали синдикат для второго выпуска на 25 млн долларов, из которых Ротшильды взяли 55 %. Всего в 1873–1877 гг. «Н. М. Ротшильд» участвовал в выпуске облигаций США в Лондоне и Нью-Йорке не менее чем на 267 млн долларов. Эти займы предназначались не только для стабилизации американских финансов, но и для того, чтобы способствовать принятию Соединенными Штатами золотого стандарта в обозримом будущем. Однако в октябре 1877 г. 45-й конгресс принял закон, который восстанавливал «свободную» чеканку серебра и его статус в качестве законного платежного средства — Белмонт в ярости назвал эту меру «откровенным воровством» и «слепым и бесчестным безумием». Ротшильды смирились только после внесения условия, что серебру позволят хождение в строго ограниченных количествах и оно не будет использоваться для выплаты процентов, причитающихся по выпущенным облигациям. После этого в 1877 г. министр финансов Джон Шерман повел через Белмонта переговоры о новом займе в 50 млн долларов золотом, который позволил принять золотой стандарт в начале 1879 г. Его сопровождал еще один выпуск облигаций, хотя в то время амбициозный Пирпойнт, сын Джуниуса Моргана, стремился избавиться от Ротшильдов, к большой досаде Лайонела и Натти. Последний говорил Герману Хоскиеру из «Браун, Шипли и Ко», что отказывается «вступать в какой бы то ни было американский синдикат и оставаться на их милости или под их руководством, и согласится, только если нам предоставят руководство и возможность работать с группой друзей»[190]. Поскольку американцы продолжали сомневаться в целесообразности перехода на золотой стандарт, возможно, именно поэтому Ротшильды играли такую малую роль в великом буме американских железнодорожных акций и облигаций после окончания Гражданской войны в США[191].

С политической точки зрения вопрос оставался открытым до марта 1893 г., когда Гровер Кливленд попытался договориться о займе в 50–60 млн долларов для поддержания конвертируемости в то время стремительно сокращавшихся золотовалютных резервов США. Хотя Морганы выразили желание действовать совместно, Натти, Альфред и Лео колебались: Альфред оставался «в целом против» даже после того, как Кливленд аннулировал Закон Шермана о покупке серебра, по которому серебро по-прежнему имело ограниченное хождение. Наконец, им удалось достичь соглашения, которое оказалось в высшей степени выгодным (возможно, его следует приписать скорее умению братьев вести переговоры, а не верности мнения Моргана об их чрезмерной осторожности). Четырехпроцентные облигации США на 62,3 млн долларов были приняты банком по 104,5 и проданы нетерпеливо ожидавшим инвесторам по 112,25 (позже цена выросла до 119). Разумеется, популисты нажили политический капитал, рассказывая сказки о прибылях в 6 млн долларов, сделанных за 22 минуты. Подобные истории способствовали тому, что в 1896 г. кандидатом в президенты от демократов выдвинули не Кливленда, а Уильяма Дженнингса Брайана. Однако поражение Брайана от республиканца Уильяма Маккинли окончательно способствовало переходу Америки к золоту.

Американская стабилизация стала частью более широкого процесса. В 1868 г. золотого стандарта придерживались только Великобритания и ряд стран, которые в экономическом плане зависели от нее, — Португалия, Египет, Канада, Чили и Австралия. Франция и другие члены Латинского монетного союза, Россия, Персия и некоторые государства Латинской Америки сохраняли верность биметаллизму; почти весь остальной мир, в том числе почти все страны Центральной Европы, придерживались серебряного стандарта. Сорок лет спустя верность серебру сохраняли лишь Китай, Персия и горстка стран Центральной Америки. Золотой стандарт был по сути всемирной денежной системой, хотя на практике ряд экономик азиатских стран придерживались золотообменного стандарта (когда местные валюты обменивались на фунты стерлингов, а не на золото), а ряд «латинских» экономик в Европе и Америке вообще не поддерживали конвертируемость. В ряде крупных европейских стран — Германии (1871–1873), Франции (1878) и России (1897) — Ротшильды играли ключевую роль в обеспечении перевода денежных систем, хотя в Италии в 1881–1882 гг. их довольно бесцеремонно обошли Хамбро. После того Лондонский и Парижский дома выступали как жизненно важные вспомогательные подразделения для своих соответственных центральных банков; они пересылали деньги через Ла-Манш в больших количествах во времена кризиса на том или другом рынке. Это само по себе было выгодным делом. В то же время золотой стандарт способствовал тому, что иностранные облигации, деноминированные в валютах, обеспеченных золотом, демонстрировали устойчивость к колебаниям обменного курса и потому были легче реализуемы у более осторожных инвесторов, которые в противном случае могли держаться консолей и «домашних железных дорог». Денежная интеграция подхлестнула рост международного рынка облигаций, потому что конвертируемость «обозначала приверженность правительства той или другой страны к прочным бюджетам, сбалансированным внешним выплатам и жизнеспособным объемам иностранных займов». Таким образом, это было хорошо для главного дела Ротшильдов.

Не приходится удивляться, что в дебатах о биметаллизме, возобновившихся в начале 1890-х гг., английских Ротшильдов часто называли поборниками «ортодоксального бульонизма». Так, Альфред высказался «резко против… любых радикальных изменений в металлическом обращении в Великобритании» в частном докладе, который он направил управляющему Английским Банком в 1886 г.; а четыре года спустя Натти решительно возражал против предложения Гошена ввести однофунтовые банкноты, против реформы, которая на деле представляла собой вполне невинную модернизацию системы 1844 г. и стала разумным ответом на растущие потребности Английского Банка. Вот почему, когда Гладстон и его министр финансов Харкорт подыскивали подходящего британского делегата, который наложил бы вето на планы американских сторонников биметаллизма на Международной денежной конференции, проходившей в Брюсселе в 1892 г., Альфред показался им идеальным кандидатом. Как выразился Харкорт, «фамилия Ротшильд обладает таким весом, с которым не может сравниться никто в денежном мире… К сожалению, я не знаю мнения Альфреда по данным вопросам, но считаю само собой разумеющимся, что он — прочный, устойчивый монометаллист (то, что мистер Гладстон называет „здравомыслящим человеком“), который будет до смерти поддерживать единственный золотой стандарт…».

Альфред должным образом заверил Харкорта, что тот «не мог бы найти более верного сторонника монометаллизма, чем я» и что он «всеми силами предан поддержанию нашего финансового превосходства, которому Англия обязана своим преобладающим торговым превосходством».

Однако Альфред оказался неспособен долго держаться в рамках отведенной ему роли «здравомыслящего человека». В ноябре он удивил всех (не в последнюю очередь своего спутника по делегации Бертрама Карри), предложив собственный план компромисса. Хотя его враги в Сити и казначействе высмеивали его и, возможно, план был обречен, учитывая в высшей степени полярные мнения на конференции, его план во многом был разумной попыткой примирить сторонников бульонизма и биметаллизма путем повышения и удержания цены на серебро с помощью пятилетнего международного договора о закупках. Вместе с тем серебру не предоставлялся равный статус с золотом. Если бы план был одобрен, считал Альфред, «южноафриканским шахтам дали бы время доказать, достаточна ли их ежегодная выработка для того, чтобы удовлетворить дополнительный спрос всего мира, и такое же время получит Индия, чтобы ввести золотой стандарт с золотой валютой»[192]. Однако в глазах «крайнего монометаллиста» Карри проект Альфреда был далек от того, чтобы называться «честным монометаллизмом» или «эвтаназией биметаллизма», к чему призывал их Харкорт; более того, проект Альфреда вызвал компетентную поддержку со стороны некоторых присутствовавших на конференции биметаллистов, хотя их оказалось недостаточно для того, чтобы проект воплотили в жизнь.

В 1897 г., когда вопрос вновь всплыл на поверхность, пошли слухи, что и Натти ослабил свою позицию под влиянием Артура Бальфура, который питал склонность к биметаллизму. Он отказался подписать меморандум против биметаллизма, принятый в Сити и рассылаемый Карри, хотя его подписали многие представители других ведущих торговых банков. И, приведя в замешательство нового канцлера казначейства сэра Майкла Хикса Бича, он снова выразил желание обдумать ограниченные концессии для любителей серебра: предложил заново открыть индийские монетные дворы, обменять пятую часть запасов Английского Банка на серебро и поднять лимит законного платежного средства для серебра с 2 до 4 ф. ст. (в противовес предложению в 10 ф. ст., выдвинутому американскими биметаллистами).

Как объяснить эту легкую ересь? С исторической точки зрения необходимо вспомнить, что дед Натти был в числе критиков избыточно жесткой теории бульонизма. Но Альфред и Натти не просто повторяли прошлые взгляды. Они, помимо всего прочего, отражали взгляды своих французских партнеров, которые (по выражению Альфонса) «крайне» верили в биметаллизм. Будучи членом правления Банка Франции, Альфонс в 1860-е гг. защищал биметаллическую систему от нападок сторонников бумажных денег (Перейра) и Латинского монетного союза. В некотором смысле он проявлял денежный консерватизм — «обычный здравый смысл» банкира, — который отражал взгляды его английских родственников. Подобно Натти, который усматривал в однофунтовой банкноте угрозу британскому статус-кво, и Альфонс в 1870 г. пылко возражал против чеканки монеты в 25 франков. Но, как доказал Фландро, на первый взгляд противоречивая позиция Ротшильдов была вполне логичной. Биметаллизм перестал работать только потому, что французское правительство в 1873 г. приняло политическое решение не поддерживать демонетизацию серебра, принятую в Германии, и продолжать свободно обменивать серебро на золото. До 1873 г. система работала, потому что «биметаллические арбитражи [проводимые частными агентами в биметаллических странах] охраняли от колебаний обменный курс золота и серебра в течение интервала, отражавшего издержки, связанные с выплавкой одного металла и чеканкой другого». Ротшильды были ключевыми арбитражерами в той системе, которая зависела от того, что Великобритания ввела золотой, а Франция — двойной стандарт. Поэтому вполне логично, что английские Ротшильды высказывались в пользу золота, а французские — в пользу биметаллизма, каждые для своей страны; английские Ротшильды никогда не поддерживали демонетизацию серебра для всего мира в целом. Даже после того, как битва за серебро была проиграна, Альфонс продолжал уверять, что биметаллизм предлагал более гибкую систему для англо-французской денежной политики, чем золотой стандарт. Наконец, у английских Ротшильдов имелись свои личные причины избегать полной демонетизации серебра, учитывая их интересы к ртути (главное применение которой находилось в аффинаже серебра), пусть даже их личные владения в золотодобывающей промышленности были гораздо больше.

Подпольная империя

Трудности, которые испытывали банки, занимавшиеся латиноамериканскими облигациями, не были новыми: во многом они напоминали те проблемы, с какими Ротшильды сталкивались в 1820-е гг., а также в Испании и Португалии в 1830-е гг. Да и реакция Ротшильдов на эти долговые кризисы также не была совершенно новой. В 1830-е гг. они приобрели контроль над Альмаденскими ртутными месторождениями, считая, что необходимы какие-то осязаемые активы, если приходится предоставлять займы такому нестабильному государству, как Испания. То, что случилось в 1880-е гг., отражало довольно сходные расчеты, но к тому времени Ротшильды участвовали в добывающей промышленности в беспрецедентном масштабе. Более того, не будет большим преувеличением сказать, что решение Лондонского и Парижского домов развивать то, что можно по праву называть добывающей империей, стало самым важным изменением в их способе действия с тех пор, как они в 1830-е гг. решили принять участие в финансировании железных дорог. Подобно Джеймсу, который понимал, что контроль над всеевропейской системой железных дорог так же важен, как и финансирование молодых национальных государств, образовавшихся в середине столетия, Натти с Альфонсом сознавали: инвестиции в шахты так же важны, как выпуски облигаций для заморских колоний и экономических сателлитов Европы. Подобно железным дорогам до них, шахты предлагали более высокую рентабельность, чем государственные облигации; в то же время как активы они были менее подвержены обесцениванию (риски штрафного налогообложения и даже экспроприации были реальными, но в целом они оценивались ниже, чем риски государственных дефолтов). Утверждения, что после 1880 г. Ротшильды теряли силу, редко принимают в расчет эту необычайно важную смену курса.

Мы уже видели, как в 1870-е гг. Лондонскому дому удалось восстановить контроль над продукцией Альмаденских ртутных месторождений. Вплоть до 1920-х гг. они продолжали оставаться надежным источником выпуска продукции: например, в 1871–1907 гг. Лондонский дом заработал на месторождении около 900 тысяч ф. ст., 8 % от валового сбора[193]. Однако роль Ротшильдов в разработке Альмаденского месторождения оставалась относительно пассивной, судя по переписке партнеров, по сравнению с их участием в гораздо более динамичном деле золотодобычи.

Начиная с 1840-х гг. Лондонский дом живо интересовался золотом, найденным в Новом Свете, что подсказало им в 1852 г. открыть в Лондоне собственный аффинажный завод. В Калифорнии и особенно в Мексике братьев Давидсон поощряли вплотную заняться разработкой самых многообещающих рудников. К 1870-м гг. они приобрели там новых компаньонов. Одним из них стал горный инженер-консультант Хэмилтон Смит, чей доклад по золотым рудникам Эль Каллео в Венесуэле в 1881 г. убедил Ротшильдов инвестировать туда средства. Вполне возможно, именно Натти поощрял Смита в 1885 г. обосноваться в Лондоне и учредить компанию с другим специалистом по горному делу, Эдмундом де Крано. Год спустя они стали директорами-распорядителями новой компании, «Эксплорейшн компани». Ей суждено было сыграть роль решающего орудия в горнодобывающих планах Ротшильдов.

Сначала «Эксплорейшн компани» лишь консультировала, давала советы акционерам относительно предложений в горнодобывающей отрасли; но в 1889 г. ее перезапустили в качестве акционерной компании с номинальным капиталом в 300 тысяч ф. ст.; она все больше действовала как компания-агент (иными словами, она размещала акции горнодобывающих компаний на Лондонской фондовой бирже, беря гонорар в 20 % от номинального капитала). По сути, с ее помощью почтенные компании Сити могли вести в высшей степени спекулятивные операции, не рискуя напрямую своими добрыми именами. Вдобавок к Ротшильдам, в число двадцати акционеров — основателей компании входили лорд Ревелсток, Эверард Хамбро, Генри Оппенгейм и Артур Вагг; председателем до 1896 г. был Орас Фаркуар. К тому времени капитал компании вырос до 1,25 млн ф. ст., а ее рыночная стоимость — до 2,24 млн ф. ст., сделав ее, по выражению банкира Гарри Гиббса, «сильнейшим учреждением своего рода в мире». Для основателей, которые получали право на половину излишков после распределения 10 % и которые сохраняли контроль над компанией путем завышенных прав голоса, инвестиции оказались необычайно выгодными. Всего в 1889–1903 гг. компания выпустила акций номинальной стоимостью в 20,7 млн ф. ст. для 23 компаний. В 1889–1895 гг. она выплатила в целом 265 % дивидендов по первоначальному оплаченному капиталу в 30 тысяч ф. ст., учетверив стоимость своих акций, хотя в последующее десятилетие дивиденды упали до 80 %, а в 1905–1914 гг. — до 40 %. В том, что «Эксплорейшн компани» — творение Ротшильдов, сомневаться не приходится. Натти и его братья вместе держали 30 % акций (хотя по мере роста компании их доля сокращалась), а в 1889–1897 гг. штаб-квартира компании находилась на Сент-Суизин-Лейн.

В дополнение к прибылям, которые они получали от инвестиций в саму «Эксплорейшн компани», Ротшильды пожинали неплохие доходы от различных добывающих компаний, чьи акции «Эксплорейшн» размещала на лондонском рынке. Судя по балансу Лондонского дома за 1886 г., общая доля в добывающих компаниях стоила всего 27 тысяч ф. ст.; через несколько лет соответствующая цифра существенно выросла. В 1891 г. Ротшильды держали 5 тысяч акций стоимостью в 1 ф. ст. «Консолидейтед голд филдз оф Саут Африка». Позже они увеличили пакет до 13 тысяч акций. В феврале 1893 г., когда Юлиус Вернер и Альфред Бейт — превосходящие других «рандлорды» — разместили акции «Ранд майнс», Ротшильдам выделили 27 тысяч из 100 тысяч акций; а в 1897 г., когда та же компания выпустила облигаций еще на 1 млн ф. ст., они взяли облигаций на 35 тысяч ф. ст. Таким образом, у них образовался значительный пакет в огромной группе «Корнер хаус», которой принадлежало около 37 % золота, добываемого в Витватерсранде в 1902–1913 гг. Прибыль, получаемая на основе таких инвестиций, была огромна. Акции «Ранд майнс» выросли с низких 15 ф. ст. в 1897 г. до пика в 45 ф. ст. в 1899 г. Точно так же Лондонский и Парижский дома купили акций на 100 тысяч ф. ст. новых месторождений «Мариеваль» и «Найджел голд майн» до того, как они были выпущены на фондовый рынок. Французский дом, судя по всему, был менее успешен, так как в начале 1894 г. его представители жаловались, что прибыль по акциям каких-то добывающих компаний лишь едва заметно превосходит убытки по другим акциям.

Золотые прииски стали первой любовью «Эксплорейшн компани», что вполне понятно, учитывая стремительный рост золотодобычи в Южной Африке после новых открытий в Витватерсранде и успешного использования шахт глубокого заложения[194]. В 1892 г. компания основала «Консолидейтед дип левел компани» и «Гельденхёйс дип», затем последовало размещение в 1893 г. акций «Ранд майнс» и «Голд филдз оф Машоналенд», а затем «Джамперс дип левелс» и «Трансвааль энд дженерал ассошиэйшн» в 1894 г. Ротшильды проявляли живейший интерес ко всем этим акциям. В начале 1892 г. Карла Майера послали в Трансвааль для инспекции различных золотых приисков. Его доклад был крайне оптимистическим. Золотые прииски, объявил он, ждет «великое будущее»: «В течение следующих 10 или 20 лет страна предложит для европейского капитала гораздо более широкий спектр, чем Южная Америка и сходные с ней страны. Красивая страна с мягким климатом населена голландцами и англосаксами [так!], она только начинает развиваться и насыщена всевозможными полезными ископаемыми, а также пригодна для всех видов сельского хозяйства. Мне кажется, что Дому Ротшильдов выгодно будет завести здесь толкового представителя, который сумеет провести множество хороших операций».

Хотя «толкового представителя» туда так и не послали, косвенное участие Ротшильдов в южноафриканской «золотой лихорадке» через посредство «Эксплорейшн компани» часто недооценивают. Кстати, и сама компания не ограничивалась одной Южной Африкой. В 1894 г. она открыла региональное представительство в Западной Австралии, что, в свою очередь, привело к размещению акций «Нью Зиленд Эксплорейшн компани» в 1896 г. — хотя ни одно из представительств не принесло таких прибылей, как южноафриканские.

Приобретение больших пакетов в таком широком спектре золотых приисков стало смелым шагом, основанным на важных заключениях о будущем мирового рынка золота. По словам Альфонса, Ранд вызывал в памяти образы «пещеры Аладдина». На первый взгляд странно, что он не выражал опасений в связи с возможным перепроизводством драгоценного металла (что произошло бы, если бы в Витватерсранде содержались нетронутые запасы ртути или меди). Объяснение здесь самое прямое: спрос на золото оставался высоким, поскольку все больше и больше стран принимали его за основу для своих денежных систем. Пока это продолжалось, цена на золото не снижалась из-за роста поставок, а просто вела к денежной экспансии и общему росту цен на все активы. Именно на таких ожиданиях начался настоящий бум акций южноафриканских золотодобывающих компаний 1893–1894 гг. Ничего удивительного, что английские Ротшильды поддерживали распространение золотого стандарта.

Ротшильды не были монометаллистами; они были мультиметаллистами. В тот же период все большее значение для них приобретала медь. Хотя медь не считается благородным металлом, в последнюю четверть XIX в., характеризовавшуюся стремительным развитием электротехники, спрос на медь неуклонно рос. Французские Ротшильды, возможно, принимали косвенное участие в первой крупной попытке овладеть рынком меди, которую предприняли в конце 1870-х гг. компании Société des Métaux и Comptoir d’Escompte, но более вероятным кажется, что они переключились на медь после того, как этот пузырь лопнул в 1889 г. В конце 1880-х гг. Лондонский и Парижский дома увеличили свои интересы в Испании, приобретя контрольный пакет месторождения Рио-Тинто, где в то время добывалось более 10 % от общего количества меди. Это была инвестиция первостепенной важности: к началу 1900-х гг. цена акций «Тинто» стала исходным пунктом, который в переписке между Лондоном и Парижем приводился почти так же часто, как цена консолей и рентных бумаг за полвека до того. Кроме того, лондонские Ротшильды в 1895 г. выступали банком компании, выпустив ее облигаций на 3,6 млн ф. ст. (за комиссию в 100 500 ф. ст.).

Это была только часть более широких вложений в добычу и продажу меди, возможно руководимых потребностью защитить инвестиции в Рио-Тинто от падений цен, когда повсюду стали находить новые источники меди. Также в 1880-е гг. Парижский дом приобрел пакет в 37,5 % компании «Болео», мексиканского медного рудника; а после 1895 г. «Эксплорейшн компани» стала главным источником финансирования для находящейся в Монтане добывающей компании «Анаконда». Эти пакеты придавали Ротшильдам положение реальной силы на мировом рынке меди. Вместе с Леонардом Левинсоном в Нью-Йорке и компанией «Брандайс, Голдшмидт и Ко» они образовали синдикат, которому начиная с 1895 г. удалось снова поднять цену на медь до 50 ф. ст. за тонну с помощью прямых закупок и ограничений выработки[195]. Ротшильды, не колеблясь, добавляли новые «медные» акции в свой портфель по мере открытия новых месторождений. В 1903 г. «Эксплорейшн компани» выпустила акций на 1 млн ф. ст. для Otavi Minen und Eisenbahn Gesellschaft в немецкой Юго-Западной Африке. Французские Ротшильды, кроме того, занимались утилизацией меди, вкладывая средства в такие компании, как Compagnie Générale de Traction de Paris.

Равным образом интересовались Ротшильды добычей драгоценных камней. Их участие в «Де Бирс» (De Beers) — наверное, самое известное из всех их добывающих предприятий — будет рассмотрено ниже; но стоит отметить, что «Де Бирс» стала не единственной их инвестицией такого рода. В 1889 г. Ротшильды выпустили акции бирманского рубинового месторождения после продолжительной борьбы за получение концессии на семь лет от правительства Великобритании, которая за три года до того аннексировала территорию. Предприятие снова оказалось выгодным: рубины по-прежнему уверенно росли в цене и четыре года спустя (чего нельзя сказать о цене на алмазы).

В том, что касалось золота и драгоценных камней, Французский дом обычно пользовался экспертными оценками своих лондонских партнеров. Что характерно, в 1895 г. «Братья де Ротшильд» приобрели акции французской компании по добыче золота «КОНФРАДОР» через расположенную в Лондоне «Эксплорейшн компани». Однако у Альфонса и его братьев имелись собственные интересы в добывающей промышленности, которые в тот период развивались столь же стремительно. Так, в 1880-е гг. Французский дом начал расширять свои интересы в испанском свинце с большим содержанием серебра, который он покупал у своего агента в Картахене и очищал до пользующихся спросом серебра и свинца на своем аффинажном заводе в Гавре. По совету своего «коллеги» Хэмилтона Смита, выпускника Парижского горного института по имени Жюль Арон, Альфонс и его братья вложили 250 тысяч франков в собственный французский аффинажный завод и перешли на систему прямых закупок у испанских производителей, хотя они не сразу последовали совету Арона вкладываться напрямую в аффинажный завод в Испании. Только в 1880–1881 гг. ему удалось убедить их основать добывающую и металлургическую компанию в Пеньяррое, которая арендовала предприятие по добыче свинца у испанского владельца. К 1913 г. компания производила не менее 80 % испанского серебра и 60 % свинца. Имея пакет в 40 % в Пеньяррое и эксклюзивное агентство по продаже, Французский дом стал одним из крупнейших отдельных игроков на международном рынке свинца. В то же время и примерно тем же способом Альфонс и его братья приобрели пакет в 25 % «Никелевой компании», основанной австралийским предпринимателем Джоном Хиггинсоном на принадлежащем Франции тихоокеанском острове Новая Каледония. Планы здесь были амбициозными — к 1884 г. компания приобрела большинство мощностей по рафинированию никеля в Европе, — но открытие никелевых шахт в Канаде в 1891 г. вдребезги разбило мечту о никелевой монополии и вынудило «Никелевую компанию» разделить пополам стоимость своего капитального имущества и заключить свободное соглашение о разделе рынка с «Американско-канадской международной никелевой компанией». Третьей по размеру крупнейшей инвестицией в добывающую промышленность того периода стала мексиканская медная компания «Болео», упомянутая выше. Всего примерно к 1900 г. Французский дом сделал инвестиций в добывающую промышленность номинальной стоимостью 11,5 млн франков (460 тысяч ф. ст.), а рыночная их стоимость была вдвое больше, что составляло примерно 4 % суммарного капитала компании.

Таким же по стилю было и участие французских Ротшильдов в российской нефтяной промышленности. Они проявляли интерес к нефти начиная с 1860-х гг., когда Французский дом начал ввозить бензин из Америки, и в 1879 г. они вошли в деловое партнерство с нефтяной компанией промышленника Эмиля Дойча де ла Мерта с целью производить керосин в Испании, а позже учредили новый нефтеперерабатывающий завод в Фиуме. Поиски нефти, которую можно было перерабатывать на этом заводе, привели к прощупыванию почвы на стремительно растущих нефтяных промыслах Российской империи в окрестностях Баку (Австрийский дом, кроме того, проявлял интерес к нефтепромышленности Галисии, но, судя по всему, сотрудничества не получилось). В 1883–1884 гг., после того как предложение Парижского дома о сотрудничестве с компанией братьев Нобель было отклонено, парижские партнеры приняли решение купить другую фирму, «Батумскую нефтеперерабатывающую и торговую компанию», обычно известную по русскому акрониму БНИТО. Кроме того, Ротшильды приобрели свыше 2 тысяч нефтеналивных железнодорожных цистерн, а также вложили «огромный капитал» в нефтеперерабатывающий завод в Новороссийске и нефтехранилище в Одессе. По оценкам Маккея, стоимость инвестиций Парижского дома в российскую нефть на рубеже веков составляла приблизительно 58 млн франков (2,3 млн ф. ст.). На пике добычи около трети российской нефти контролировалось Ротшильдами.

1890-е гг. стали периодом резкого роста на мировом рынке нефти. «Русский керосин» Ротшильдов продавался в Европе (примерно так же, как испанский свинец) через их «Промышленно-торговую Каспийско-Черноморскую керосиновую компанию» (Société Industrielle et Commerciale de Naphte Caspienne et de la Mer Noire). Позже, став партнерами российской судоходной компании («Поллак и Ко») и Международного банка Санкт-Петербурга, они образовали новую компанию под названием «Мазут», чтобы расширить продажи на русском внутреннем рынке. Это означало, что они конкурировали не только с Нобелями, но и с американским гигантом «Стандард ойл». Такая же конкуренция развернулась и на азиатском рынке. В 1891 г. братья Маркус и Самуэль Самуэль из Лондона приобрели право продавать керосин БНИТО к востоку от Суэцкого канала; они использовали свои передовые танкеры — «Транспортно-торговая компания Шелл» зародилась в 1897 г. Их главным конкурентом в Азии была быстро растущая компания «Ройял датч» со штаб-квартирой в Голландской Ост-Индии.

Поскольку конкуренция сбивала цены, предпринимались традиционные попытки покончить с «нефтяными войнами» путем образования картеля c участием в прибылях (1893–1895). Однако переговоры со «Стандард ойл» ни к чему не привели, и Ротшильды склонялись к участию в постепенном слиянии «Шелл» и «Ройял датч». Ротшильды приобрели треть «Азиатик петролеум Ко», созданной двумя нефтяными компаниями в 1902 г., а в 1911 г. обменяли все свои российские активы на акции «Ройял датч» и «Шелл», сделавшись крупнейшими акционерами в каждой из этих компаний. Даже в то время операция казалась выгодной, так как пакеты Ротшильдов в БНИТО и «Мазуте» оценивались в 2,9 млн ф. ст., в то время как новые акции «Ройял датч — Шелл» обещали богатые прибыли. Всего через шесть лет стало ясно, как проницательно поступили Ротшильды, уйдя из Баку.

Ртуть, золото, медь, свинец, серебро, алмазы, рубины и нефть: к 1900 г. Ротшильды занимали видное положение на мировом рынке цветных металлов, драгоценных камней и нефти. Они не только снабжали капиталом новые добывающие компании — напрямую или через «Эксплорейшн компани»; они, кроме того, вкладывали значительные собственные суммы в акции добывающих компаний и живо интересовались попытками образовать картели или иными способами регулировать международный рынок сырья. Подобную стратегию едва ли можно назвать упадочной. Наоборот, в ответ на фундаментальные структурные изменения мировой экономики Лондонский и Парижский дома проницательно разглядели способ развить одну из их традиционных сфер деятельности.

Родс и Ротшильды

Помимо высокой рентабельности в целом, господство в добывающих отраслях промышленности, к которому приближались Ротшильды в 1880-е — 1890-е гг., обладало для них притягательностью благодаря своей очевидной свободе от политического контроля. Как только добывающая компания получала концессию или покупала участок территории, она имела почти полную автономию, особенно в тех случаях, когда, например, рудники находились в отдаленной местности или располагались в тех уголках планеты, где государственные структуры находились в зачаточном состоянии. Однако империализм такого рода никогда нельзя отделять от «официального» империализма, неотделимого от национальных флагов и границ на карте. Так, во всяком случае, считал Сесил Родс.

Отношения Ротшильдов с Родсом зародились в 1882 г., когда Натти послал Альберта Гансла, бывшего агента компании в Сан-Франциско, в Кимберли — главный алмазодобывающий центр, — чтобы тот сообщил о положении дел «Англо-африканской алмазодобывающей компании», которая имела притязания на Дютойтспан, одну из четырех главных «трубок» в том районе (другими были Кимберли, Бюлтфонтейн и Де Бирс). Через несколько месяцев Гансл пришел к выводу, что многочисленные мелкие компании — всего их было больше 100 — губят друг друга из-за перепроизводства, и высказался в пользу объединения. Однако, несмотря на созыв Объединительного комитета в Лондоне и планы выпустить акций на 3,5 млн ф. ст. в объединенной алмазодобывающей компании, замысел провалился из-за зависти акционеров и директоров конкурирующих компаний. Вдобавок к невозможности прийти к соглашению о стоимости уже существующих акций (которые после объединения подлежали обмену на новые), скорее всего, Ротшильдам помешало и падение цен на алмазы в 1882–1883 гг. Во всяком случае, французские Ротшильды были недовольны своими убытками на англо-африканских акциях, которые им рекомендовали лондонские кузены.

Интерес Ротшильдов к алмазам возродила «Эксплорейшн компани», пусть и косвенно, когда подрядила еще одного американского инженера, Гарднера Уильямса, исследовать перспективы добычи в Южной Африке. К тому времени процесс объединения продвинулся дальше, чем пять лет назад: участки Кимберли находились практически под единоличным контролем компании «Кимберли сентрал», которая в 1887 г. стоила около 2,45 млн ф. ст. и получала 1,3 карата на партию. Следующей по величине компанией была «Де Бирс», стоившая около 2 млн ф. ст. и имевшая выработку чуть ниже. Сесил Родс, директор и мажоритарный акционер «Де Бирс», который также размещал на рынке акции компании «Кимберли», следил за тем, которой из двух компаний удастся слиться с «Компани франсез», одной из последних независимых компаний на Кимберлитовой трубке.

Родс начал понимать, что, учитывая ограниченные финансовые средства как «Де Бирс», так и «Сентрал», ключом к победе в борьбе за слияние и поглощение является Лондон и победит та из двух компаний, которая успеет заручиться финансовой поддержкой крупного банкирского дома в Сити. Решив, что Уильямс (с которым он познакомился на пароходе, шедшем в Лондон, в 1885 г.) — его пропуск в Нью-Корт, Родс поспешил предложить ему пост генерального управляющего в «Де Бирс». Через два месяца Родс отправился в Лондон для первой беседы со знаменитым лордом Ротшильдом. Натти торговался жестко. 4 августа Родс телеграфировал в Кимберли подробности плана, согласно которому «Де Бирс» получала деньги, чтобы купить «Компани франсез», но по завышенной цене. В сущности, Ротшильды выдали заем в 750 тыс. ф. ст. наличными в обмен на 50 тыс. новых акций «Де Бирс» по 15 ф. ст. за штуку, плюс 200 тысяч ф. ст. в облигациях акционерного общества. За это они получали комиссионные в размере 100 тысяч ф. ст., а также половину разницы между ценой в 15 ф. ст., которую платили за акции «Де Бирс», и их лондонской рыночной ценой 5 октября 1887 г. По данным Таррелла, потребовалось еще 150 тысяч ф. ст., чтобы «синдикату Ротшильдов было уплачено 250 тысяч ф. ст. за предоставление 750 тысяч ф. ст. за покупку». После переговоров в Париже, которые затянулись до сентября, директора французской компании приняли условия слияния, по которым акции французов конвертировались в акции «Де Бирс» по курсу 100:162.

Однако операцию трудно считать победой Родса. Правда, предложение «Сентрал» отклонили, но, судя по всему, только после обещания продать «Компани» «Сентрал» за 656 тысяч ф. ст. Из-за того что все, кроме 100 тысяч ф. ст., из этой суммы было выплачено в виде акций и других ценных бумаг «Кимберли сентрал», историки склонны полагать, что Родс проницательно приобрел пакет «Сентрал». На самом деле произошло другое: компания «Кимберли сентрал» приобрела «Компани франсез» по сниженной цене, и в целом ожидали, что теперь «Де Бирс» будет поглощена «Сентрал». Родс думал скупить ценные бумаги на оставшихся независимых рудниках в Бюлтфонтейне и Дютойтспане и довершить слияние «Де Бирс» и «Кимберли сентрал», но для этого ему требовалось согласие председателя совета директоров «Кимберли сентрал», Фрэнсиса Бэринга-Гулда, и его самого крупного акционера, кипучего Барни Барнато. Если бы оба отказались — говорят, так оно и было, — Родс, скорее всего, проиграл бы.

Однако в том случае несгибаемым оказался только Бэринг-Гулд; Барнато увидел удачную возможность огромной прибыли и тайно перешел на сторону Родса. В ноябре де Грано телеграфировал из Кимберли, что Родсу нужен новый заем в 300 тысяч ф. ст., чтобы скупить акции «Сентрал». Он намекал Ротшильдам, что, если они не предоставят деньги, это сделает компаньон Родса Альфред Бейт. Именно тогда Натти приобрел 5754 акции «Де Бирс» для себя, что сделало его одним из крупнейших акционеров компании (у самого Родса было всего 4 тысячи акций). Такая стратегия продолжалась весь 1888 г., пока Родс и Натти стремились преодолеть сопротивление Бэринга-Гулда. 13 марта 1888 г. Родс официально зарегистрировал компанию «Де Бирс консолидейтед» с капиталом в 3,1 млн ф. ст. и еще 1,5 млн ф. ст. в привилегированных акциях. И все же Бэринг-Гулд и миноритарные акционеры «Сентрал» держались. Если не считать перспективы солидных прибылей по акциям как «Сентрал», так и «Де Бирс», которые резко выросли в первой половине 1888 г., решающим фактором в привлечении Барнато стало предложение «пожизненного поста управляющего» новой компании. Судя по всему, такая необычайная уступка не нравилась Натти[196].

Несмотря на это, процесс слияния по-прежнему не двигался, сначала из-за иска со стороны акционеров «Сентрал», возражавших против общих условий доверительного договора, которые определяли цели новой компании, затем из-за страшного пожара на шахтах «Де Бирс», унесшего жизни 202 человек. И только в январе 1889 г. окончательно произвели ликвидацию «Кимберли сентрал». К этому времени «Де Бирс» приобрела 93 % капитала конкурента, поэтому окончательная покупка «Сентрал» стоила меньше 1/10 оценки «Сентрал» в 5,3 млн ф. ст. Разделаться с оставшимися мелкими компаниями было уже относительно легко.

В ходе этой продолжительной борьбы главной задачей Натти было помочь Родсу найти деньги на покупку акций; он выпустил на 2,25 млн ф. ст. привилегированных акций 1-го класса, чтобы «Де Бирс» могла выплатить старые долги и арендовать участки в Дютойтспане и Бюлтфонтейне. Слияние обошлось гораздо дороже, чем он ожидал; но, подобно многим другим, Натти подпал под мелодраматическое обаяние Родса. «Все дело зависит от того, есть ли у вас уверенность во мне и вера в меня, — взывал к нему Родс в одном случае в 1888 г. — Возможно, кто-то другой справится лучше. Я в самом деле не знаю. Вам известны мои цели, и все дело в вопросе доверия… Я знаю, что с вами у меня за спиной я смогу сделать все, что я наметил. Если, однако, вы считаете иначе, мне нечего ответить». Их отношения продолжались до тех пор, пока не завершилось слияние. Так, именно «Эксплорейшн компани» в 1889 г. выпустила на 1,75 млн ф. ст. залоговых облигаций «Де Бирс консолидейтед», 17,8 % которых взяли лондонские Ротшильды; а в 1894 г. уже сам Лондонский дом выпустил облигаций «Де Бирс» на 3,5 млн ф. ст. Таким образом, Ротшильды приобрели крупный пакет акций в новой компании и благодаря этому получили значительное финансовое влияние на Родса. Последний очень тяжело переносил нажим, который требовала борьба за слияние. Назначение Карла Майера в совет директоров новой «Де Бирс» стало самым заметным признаком того, что Натти намеревался пристально следить за делами компании. В 1899 г. банкирский дом «Н. М. Ротшильд и сыновья» стал вторым крупнейшим акционером «Де Бирс» (с 31 666 акциями), лишь немного уступая племянникам Барнато, братьям Джоэл (33 576 акций). У Родса было лишь 13 537 акций; у Бейта — 11 858. Инвестиция оказалась превосходной.

Когда рассеялся дым в залах заседаний, немедленно возник вопрос, как новой «Де Бирс консолидейтед», которая теперь контролировала 98 % выработки в Южной Африке, упрочить свою власть на международном алмазном рынке. Начиная с 1887 г. обсуждались планы синдиката, хотя только в марте 1890 г. «Де Бирс» достигла соглашения с пятью дружественными компаниями, возглавляемыми компанией «Вернер, Бейт и Ко». Поскольку Ротшильды традиционно занимались такими операциями для поддержания цен на ртуть и медь, вскоре синдикат получил благословение Натти, хотя участие в нем самих Ротшильдов было ограниченным. В частности, Ротшильды выступали против того, чтобы «Де Бирс» скапливала большие запасы алмазов. Как Натти писал Родсу в июле 1891 г., он «не имеет права спекулировать алмазами, но обязан продавать их как можно выгоднее». «Что касается распоряжения алмазами, — заключал он, — чем больше я об этом думаю, тем больше убежден, что вы не можете поступить лучше, чем следовать обычным законам спроса и предложения и избегать, насколько возможно, любых искусственных мер, комбинаций, накоплений и т. д., и т. п.». Когда оказалось, что директора «Кимберли» все же тайно создали «секретный запас», чтобы взвинтить понизившиеся цены на свои акции — один из многих актов неповиновения «на местах», — Карл Майер назвал их поступок «аморальным». В том случае средство оказалось избыточным: начиная с 1896 г. на алмазном рынке наблюдался резкий рост цен после падения, и за следующие пять лет ежегодные дивиденды «Де Бирс» достигли 40 % (1,6 млн ф. ст.), отчего цена акций резко выросла после первоначального неудачного старта. Как писал Натти Родсу в 1900 г., «история компании „Де Бирс“ — настоящая сказка. Вы основали практическую монополию на добычу алмазов, вам удалось учредить замечательно устойчивый рынок для продажи вашей продукции, и вам удалось найти механизм, способный воплотить ваши планы в жизнь». Казалось бы, чего еще можно было хотеть Родсу? Тем не менее Родс не переставал жаловаться на ограничения, наложенные на него в части торговли алмазами; приехав в Лондон в 1898 г., он жаловался на избыточные прибыли сбытового синдиката.

Создание «Де Бирс» как доминирующей силы на алмазном месторождении Кимберли почти не имело никаких политических последствий, учитывая, что Кимберли и окружающие земли (Западный Грикаленд) были аннексированы Великобританией в 1871 г. Но амбиции Родса с самого начала простирались за пределы британской территории. Не только обнаружение золота в Витватерсранде, контролируемом бурами, подстегивало его аппетит распространить британское влияние к северу от Капской колонии. На самом деле Родс не добился больших успехов в инвестициях в «Ранд», и его компания, «Консолидейтед голд филдз», уделяла внимание еще не разведанным запасам золота (когда не инвестировала в акции «Де Бирс»). Точнее, Родсу хотелось нанести удар на севере, за Трансваалем, и проникнуть в королевство Лобенгулы, короля народа матабеле.

В январе 1888 г. Родс написал Натти длинное письмо, в котором просил его поддержки в новой концессии, которую он только что получил от Лобенгулы, на разработку «просто бесконечных» золотых приисков на другом берегу реки Лимпопо. Отсюда ясно: хотя Родс надеялся, что Ротшильды «возьмут долю» в его предприятии, больше всего его интересовали не деньги, а политическое влияние Ротшильдов. Он сообщал, что столкнулся «с противодействием… в связи с размером нашей концессии», главным образом со стороны конкурирующей исследовательской компании «Бечуаналенд», учрежденной лордом Гиффордом и Джорджем Костоном, а также со стороны правительства Португалии. Особенно его беспокоили разговоры о скором отзыве и замене его податливого друга сэра Геркулеса Робинсона, главы английской дипломатической миссии в Капской колонии. Причины, которые он называет, позволяют недвусмысленно понять его долгосрочные планы: «Я чувствую опасность любой новой смены политики, а ему [Робинсону] все так хорошо удавалось в течение последних 8 лет, когда он сохранял доверие африканерской [так!] стороны… неуклонно противодействовал экспансии на север и полностью окружил республики [буров]… наше расширение от реки Вааль до Замбези — почти полностью его заслуга… и если вы посмотрите на карту, то увидите, что благодаря его политике он полностью окружил Республику Трансвааль, так что она не может увеличиваться. Если мы теперь позволим делать все тихо, разрабатывая золото в Трансваале, мы постепенно получим объединенную Ю. Африку под английским флагом. [Золото]искатели не потерпят чисто бурское правительство, это лишь вопрос времени… но все погибнет, если придет новый человек с совершенно новой политикой антагонизма к соседним республикам… [подобная политика] приведет к бесконечным трениям. Сейчас возникают многочисленные вопросы — например, будущее Свазиленда… и способ обращения с королем матабеле, и если к этим вопросам подходить… без должных способностей, нас ждут бесконечные ссоры… считаю, что сэр Геркулес, при его восьмилетнем… опыте по-прежнему наилучший из всех возможных».

Позже в том же году Родс написал Натти в том же ключе, теперь представляя «Де Бирс» в роли «еще одной Ост-Индской компании… которая ежедневно разрабатывает отдаленные районы страны». В письме он очертил свои «провидческие мечты»:

«Король матабеле… единственный камень преткновения на пути в Центральную Африку, поскольку, как только мы получим его территорию, остальное просто, так как остальное представляет собой просто разрозненные деревни, каждая со своим вождем…

Новая… „Восточноафриканская компания“ в Момбасе… должна двигаться через Танганьику к Замбези, чтобы объединиться с нашими разработками с Юга, пройдя между немцами и государством Конго… В настоящее время мне нужно одно: чтобы меня перестали отрезать… Есть еще одно связующее звено в лице „Озерной компании“, или Ньянзы, которая торгует на Замбези… но, разумеется, главную роль играют земли матабеле с ее запасами золота… по сообщениям, которые основаны не на одних слухах… Представьте, эти золотые прииски [на земле матабеле, которые] продавались два года назад примерно за 150 тысяч ф. ст., теперь продаются за десять с лишним миллионов. Я предлагал Бейту и Робинсону купить весь участок, около 30 миль… документы были уже подготовлены… но, к сожалению, мне пришлось уехать, а после моего отъезда весь план развалился».

Трудно не заметить непосредственной связи таких планов и фиаско так называемого «рейда Джеймсона» в декабре 1895 г., а может быть, даже и начала войны с бурами в 1899 г. Родс склонялся к программе окружения и экспансии, которая была несовместима с независимым существованием бурских республик; он ожидал, что Натти его поддержит.

Он был настолько убежден в том, что Натти поможет воплотить его мечту, что в июне 1888 г. даже пересмотрел свое завещание, по которому оставлял Натти все свое имущество, кроме 2 тысяч акций «Де Бирс» (которые он передавал своим братьям и сестрам). Желание оставить несколько сот тысяч фунтов одному из богатейших людей в мире, возможно, покажется извращенным; но в письме, приложенном к завещанию, Родс поведал Натти, что эти деньги необходимо употребить на учреждение того, что его биограф назвал «обществом избранных для блага империи». «При обдумывании предложения возьмите устав ордена иезуитов, если вам удастся его достать, — советовал Родс, — и замените римско-католическую веру на английскую империю». В высшей степени маловероятно, чтобы Родс (тем более Ротшильд) когда-либо читал устав ордена иезуитов, составленный св. Игнатием де Лойолой в 1558 г.; этот документ для Родса лишь символизировал своего рода сплоченное братство, которое было его идеалом. Поразительно другое. Подобно другому провидцу того времени, Теодору Герцлю, Родс видел в легендарном лорде Ротшильде единственного человека со средствами, способного воплотить его мечту в жизнь.

Принято считать, что Ротшильды должны были разделять экспансионистские устремления Родса: почему иначе он так много рассказывал о них Натти? Однако здесь необходима известная осторожность. Конечно, Натти и его братья не были противниками мысли о расширении Британской Южной Африки. Когда Родс объединил усилия с Гиффордом и Костоном из компании «Бечуаналенд» и создал новую «Центральную исследовательскую ассоциацию», призванную распространить его планы на землю матабеле — Натти стал мажоритарным акционером, а в 1890 г., после ее преобразования в «Объединенную концессионную компанию», он увеличил долю своего участия. Кроме того, в 1889 г., когда Родс основал «Компанию Британской Южной Африки», он стал акционером-учредителем и выступал в роли бесплатного консультанта компании по инвестициям[197]. Что еще важнее, письмо от января 1892 г. доказывает, что Натти не питал иллюзий относительно планов Родса. «Наше первое и главное желание в связи с южноафриканскими делами, — писал он Родсу, — чтобы вы… оставались во главе дел в этой колонии и могли осуществлять великую имперскую политику, которая стала мечтой всей вашей жизни… Думаю, вы окажете нам честь, признав, что мы всегда неуклонно поддерживали вас в проведении такой политики, и можете быть уверены, что мы будем поддерживать вас и далее».

Более того, Натти не желал слушать нападок на Родса. Когда все более нестабильный психически Рэндольф Черчилль, вернувшись в 1891 г. из Южной Африки, резко осудил проекты развития Машоналенда и объявил в прессе, что «не существует более неблагоразумных и небезопасных спекуляций, чем вкладывания денег в [горно] разведывательные синдикаты», Натти пришел в ярость — тем более что поездку Черчилля финансировал именно он. Льюис (Лулу), сын сэра Уильяма Харкорта, описал в дневнике необычайную стычку между Натти и Черчиллем в Тринге, которая произошла в начале 1893 г., когда последний «ожесточенно нападал на Родса, Ю. Африку и Машоналенд, объявлял страну банкротом, а [Сесила] Родса мошенником, уверял, что Натти знал, что Родс не мог собрать 51 тысячу ф. ст. в Сити, чтобы открыть рудник, и т. д. Все это говорилось Натти в лицо и привело его в ярость — настолько, что он на несколько минут вышел из комнаты, чтобы успокоиться».

Ротшильды не испытывали ни малейших угрызений совести из-за того, что Родс применял силу против матабеле и других африканских племен, встававших у него на пути. В письме из Парижа в октябре 1893 г. Артур де Ротшильд провел классическую для империалиста связь между «небольшим повышением акций компании, организованной на основании правительственной концессии» и «резкой стычкой с матабеле, когда 100 из них были убиты, хотя должен с радостью сообщить, что с нашей стороны убитых и раненых не было». Старшие партнеры Парижского дома испытывали такое же воодушевление, не в последнюю очередь благодаря диктаторскому стилю правления Родса, какой тот насаждал в Капской колонии после 1890 г., став ее премьер-министром.

И все же между Родсом и Ротшильдами всегда существовали значительные расхождения по вопросу о средствах, какими британское влияние распространялось из Капской колонии. С философской точки зрения Родс всегда ближе стоял к либеральному империализму, чем к политике правительства Солсбери, склонного подчинять амбиции белых колонистов на периферии дипломатическим интересам правительства в метрополии. Например, Родс выступал за гомруль, что служило лакмусовой бумажкой для политики в поздневикторианскую эпоху. Вначале Родс многого ожидал от Натти, но быстро разочаровался. Его досадовала неспособность Ротшильдов убедить португальское правительство уступить залив Делагоа, главный морской порт на побережье Мозамбика и потому важную стратегическую точку к будущему Трансвааля. Переговоры по этому вопросу затягивались, но, хотя Натти оптимистично высказывался о покупке земли у Португалии, дипломатические препятствия оказались непреодолимыми. Родсу казалось, что Солсбери «очень плохо относится [к нему] из-за португальской операции», а Натти изо всех сил опровергал такую точку зрения. «Вы не должны забывать, — напоминал он порывистому строителю империи, — что в то время общественное мнение во всей Европе склонялось в пользу Португалии, и со стороны лорда Солсбери едва ли было благоразумно навлекать на себя упреки со стороны дружественных держав в том, что наша страна собирается раздавить слабую маленькую Португалию ради несомненно важного, но недоразвитого региона в Центральной Африке. В конце концов, разве могли вы ожидать большего или хотя бы столького от правительства либералов?»

Когда Родс снова попытался напрямую обратиться к португальскому посланнику Луишу де Совералю, Натти отнесся к его плану прохладно. «Похоже, вы поддерживаете точку зрения Совераля, что сделать ничего нельзя, — жаловался он в мае 1893 г. — Я думал, что вы сделаете все, что можно, так как в течение нескольких лет вы по праву считали… что Делагоа — ключ к нашему положению в Ю. Африке… Боюсь, что нам придется купить залив Делагоа. Он нам нужен, и мы готовы за него заплатить. С ростом Трансвааля чем дольше мы ждем, тем больше нам придется заплатить, а после постройки железной дороги в Делагоа мы, скорее всего, вообще его не получим».

В этом вопросе, как и во многих других, Родс, по мнению Ротшильдов, действовал чересчур стремительно — Ротшильдам надоело объяснять, что у правительства Португалии нет намерения продавать территорию, о которой идет речь. Уже в феврале 1891 г. Родс признался Реджинальду Бретту, что считает Натти «человеком честным, но не слишком сообразительным». Вскоре еще раз изменил свое завещание, назначив второго душеприказчика наряду с Натти. «Иногда меня мучает мысль, — заявил он, — что, если я умру, все мои деньги перейдут в руки человека, который, хотя и настроен благожелательно, совершенно не способен оценить мои замыслы. Я пробовал объяснить их ему, но, судя по выражению его лица, понял, что мои идеи не произвели на него впечатления… и я напрасно трачу время»[198].

Натти, в свою очередь, возмущало, что Родс бесцеремонно использовал «Де Бирс консолидейтед» для финансирования своих планов, связанных с землями матабеле. Первым яблоком раздора стало решение Родса, чтобы компания «Де Бирс» стала крупным акционером в «Компании Британской Южной Африки», которую в переписке обычно называли «Компанией». Точку зрения Натти, что «„Де Бирс“ не должна владеть такими спекулятивными ценными бумагами», поддерживал и Карл Майер, всегда «очень пессимистично относившийся к Компании». В январе 1892 г. Натти «предельно откровенно» выразил свои взгляды: «[Вы] один вправе судить, следует ли правительству Капской колонии захватывать северные территории; это не наше дело, и мы не хотим высказывать никакого мнения по данному вопросу. Вы должны понимать, насколько ваша Компания встретит одобрение правительства ее величества. Однако мы утверждаем: если такова ваша политика и вы требуете денег на эти цели, вам придется получить их из других источников, а не из наличного резерва компании „Дебирс“ [так!]. Мы всегда считали „Дебирс“ просто и исключительно алмазодобывающей компанией… и если станет известно, что „Дебирс“ ссудила деньги Компании, некоторые акционеры „Дебирс“ могут потребовать судебного запрета и выдвинут вотум недоверия правлению, куда выберут своих представителей, что совершенно нежелательно. Поэтому, если не рассматривать вопрос о том, правильно или нет использовать средства „Дебирс“ таким способом, это было бы весьма опрометчиво и способно причинить большой вред кредиту и репутации компании и ее совету директоров».

На жалобу Родса, что «Компании Британской Южной Африки» нужны деньги, Натти ответил: «…прежде чем позволить „Дебирс“ субсидировать Компанию, мы предпочли бы, чтобы вы ввели небольшой экспортный налог на алмазы; несомненно, вначале он вызовет небольшое неудовольствие, но постепенно торговля к нему привыкнет. И отсюда возникает следующий вопрос. Не пора ли вам подумать о том, чтобы правительство Капской колонии взяло в свои руки власть на алмазных приисках и выкупило долю акционеров — конечно, уже не так дорого, как несколько лет назад, но по справедливой и равноправной цене. Пусть эта мысль проникнет в ваш плодовитый мозг, а потом напишите, что вы об этом думаете».

Нетрудно представить, что подумал Родс о предложении подчинить «Де Бирс» и «Компанию Британской Южной Африки» такому прямому политическому контролю.

В таких переговорах Натти всегда старался избегать противопоставления с изменчивым Родсом: «Вам известно… что я не люблю вмешиваться в их [„Де Бирс“] внутреннее управление, — уверял он в июле 1892 г., — и надеюсь лишь на то, что компания сможет в будущем выплачивать хорошие дивиденды и постепенно уменьшит свою задолженность». На самом деле в ряде случаев Родсу удалось пренебречь «приказами» из Лондона (например, когда он настоял на покупке «Премьера» или рудника Весселтон). Но Натти не скрывал от Родса, что расходами распоряжаются крупные акционеры «Де Бирс» в лондонском правлении. Конфликты между лондонским правлением и пожизненными управляющими снова вспыхнули в 1899 г., когда Родс пожелал, чтобы «Де Бирс» вложила деньги в золотые рудники и железные дороги Ранда в то время, когда компания вынуждена была занимать деньги на выплату дивидендов. Возражения Натти и его критика системы пожизненных управляющих заставили Родса жаловаться, что «лондонское правление противоречит всей моей политике в связи с „Де Бирс“ почти с самого основания», и подвергнуть Карла Майера «грубому оскорблению». Однако он не отрицал того, что Натти вместе с «большинством французских акционеров… представляет… большую часть капитала компании». В конце концов им удастся настоять на отмене системы пожизненных управляющих. Кроме того, стоит отметить, что сам Родс был должен Ротшильдам значительные суммы: в середине 1895 г., когда он был премьер-министром Капской колонии, он был должен им 16 515 ф. ст., хотя к тому времени он уже стал миллионером, главным образом благодаря своим пакетам акций «Де Бирс». Это было гораздо больше, чем был должен Ротшильдам Рэндольф Черчилль, когда находился у власти.

Если не считать специфической роли «Де Бирс», представления Натти о будущем Южной Африки во многих важных вопросах отличались от позиции Родса. Так, трудно поверить, чтобы Родсу понравилось его предложение в 1891 г. субсидировать проезд и обустройство сотен семей российских евреев, бежавших от преследований царского режима. Более серьезным источником трений стал отказ Натти признать, что планы Родса исключали мирное сосуществование с бурскими республиками. В мае 1892 г. Родса сухо информировали, что Лондонский дом обдумывает размещение займа в 2,5 млн ф. ст. для правительства Трансвааля, на развитие собственной железнодорожной сети республики. Такое предположение высказывалось в начале того года президентом Паулем Крюгером во время поездки Карла Майера в Йоханнесбург. Крюгер, как сообщал Майер в Нью-Корт, — «странный старый бур, уродливый, плохо одетый, с дурными манерами, и тем не менее превосходный человек и очень внушительный оратор». Он добавил и политическое наблюдение: «Отношения между старой партией буров и населением новых приисковых поселков становятся гораздо лучше, чем были прежде». Не случайно эти переговоры проходили в то время, когда Родс находился в Лондоне.

Конечно, возможно, что целью займа 1892 г. было утверждение неофициального имперского контроля над Трансваалем — можно было надеяться, что Родс будет рад такому шагу. Когда Натти заговорил об этом с лордом Солсбери, он многозначительно подчеркнул, что ему удалось свести на нет первоначальный замысел Крюгера о более крупном займе с целью приобретения португальской железнодорожной ветки Делагоа. А когда он написал Родсу на эту тему, то подчеркнул, что, «готовя контракт, мы оставили за собой голос в вопросе будущих заимствований, как вы и предлагали», и написал, что он намеревается указать на «необходимость достичь соглашения с Капской железной дорогой, когда придет время»: «Мы также сказали им, что не можем выделить им деньги на расширение Наталя, и, как вы увидите из проспекта, мы настояли на том, чтобы деньги были потрачены исключительно в пределах Республики. Естественно, мы ни за что не позволим им предполагать, что действуем по вашему предложению».

Как явствует из текста письма, первой мыслью Родса было, что, построив собственные железнодорожные ветки, ведущие на юг, буры, в силу своего положения, смогут диктовать условия золотым приискам. Натти, очевидно, хотел его успокоить, но, как признался он сам, «мы не можем диктовать правительству, какой тариф им взимать, когда линия будет достроена». Как показал Чепмен, буры не собирались терпеть запугивания со стороны своих новых банкиров. Получив из Нью-Корта рутинное предостережение, что предоставленные деньги «должны быть использованы с величайшей осторожностью и экономией» и что «все расходы… будут подвергнуты строгому и пристальному контролю», Претория пылко ответила, что «не допустит никакого контроля, что правительство до того, как будут изготовлены чертежи, не может утверждать, на какие цели будут потрачены деньги, и, более того, правительство не может согласиться на то, что оставшиеся деньги будут размещены у вас, пока не возникнет такой необходимости». Поэтому успех облигаций Трансвааля на лондонском рынке стал ударом для Родса. Условием выпуска облигаций был мир между Капской провинцией и бурами, несмотря на то что к концу 1895 г. в Кейптауне уже строили планы сбросить правительство Крюгера именем «уитлендеров» (неафриканеров, то есть в основном европейских, главным образом английских поселенцев) в Трансваале[199].

«Рейд Джеймсона» — неудавшаяся попытка набега на Трансваальскую республику, совершенная, по сути, личной армией Родса в Бечуаналенде, — ужаснул Ротшильдов, которые не подозревали о планах переворота. Хотя Родс обсуждал замысел о подстрекательстве к мятежу уитлендеров с Джозефом Чемберленом — он вступил в правительство Солсбери летом 1895 г. и стал министром по делам колоний, — очевидно, Натти он в свои планы не посвящал, а тот, в свою очередь, был не настолько близок к Чемберлену, чтобы ему намекнули о готовящемся рейде (как африканскому корреспонденту «Таймс»). После фиаско «рейда Джеймсона» Натти стремился наладить отношения Лондона и Претории; он приглашал Крюгера в Лондон в таких выражениях, которые едва ли могли откровеннее дезавуировать Джеймсона: «Приняв приглашение без всяких условий, — уверял он Крюгера, — вы получите независимость республики. Мы надеемся, что не будет сделано ничего, что усилило бы положение здешних противников Трансваальского правительства; кроме того, совершенно необходимо предотвратить рост враждебности по отношению к правительству буров, ибо до последнего времени общественное мнение склонялось в вашу пользу, и будет сделано все, чтобы облегчить вам задачу». Гобсон ошибался, когда утверждал, что «финансисты» получили прибыль от эскапады Джеймсона: все произошло наоборот.

Подводные камни официальной империи: Англо-бурская война

Провал «рейда Джеймсона» лишь отсрочил конфликт с бурскими республиками. Альфред Милнер, который в 1897 г. приехал в Южную Африку в качестве верховного комиссара, через год был убежден: установить британский контроль над внешней политикой республик можно лишь военным путем. Он с готовностью взялся защищать гражданские права уитлендеров, и Чемберлен, из соображений партийной дисциплины, счел себя обязанным поддержать его. Они вдвоем обладали значительным влиянием и сумели убедить Натти не размещать второй выпуск Трансваальского займа в ноябре 1898 г.[200] Милнер считал неудобством то, что Ротшильды все же стремились замять ссору с Преторией по неофициальным каналам. В июне 1899 г. Альфред телеграфировал лично Крюгеру в выражениях, которые не могли быть продиктованы министерством по делам колоний, хотя он заранее советовался с Чемберленом: «Ни страна, ни правительство войны не хотят, но никогда нельзя предсказать заранее, что может случиться и на что толкнет правительство общественное мнение… Основная проблема заключается в том, что уитлендеры должны получить прямое и непосредственное представительство в фольксрааде (парламенте), в то время как недостаток предложения вашего превосходительства заключается в том, что все перемены откладываются так надолго, что никак не влияют на нынешнее положение».

Крюгер не остался глух к подобным призывам. 6 июля Чемберлен одним из первых услышал из Нью-Корта новости об уступках со стороны Крюгера: уитлендерам собирались предложить «семилетний срок проживания и предоставление гражданских прав, имеющее обратную силу», что было «принято при активном одобрении уитлендеров небританского происхождения, которые боятся, что лорд Солсбери объявит войну». Натти сумел подтвердить сведения Макдоннеллу через 12 дней. Он призывал Чемберлена объявить, что кризис «окончен». 25 августа Карл Майер еще «упорствовал во мнении, что необходимо прийти к временному соглашению — хотя признаю, что Крюгер испытывает терпение прав-ва и… в воздухе пахнет порохом, что опасно». Такого же мнения придерживался и Сесил Родс, который до последнего не терял уверенности в том, что «буры… в конце концов уступят». Когда стало очевидно, что на сей раз Крюгер не собирался идти на попятный, Ротшильды предприняли последнюю попытку достичь мирного соглашения. По предложению Хартингтона (ставшего герцогом Девонширом) послали телеграмму Сэмьюелу Марксу, компаньону в Претории, в которой они — без ведома Чемберлена и Солсбери — фактически переформулировали британскую политику: «Правительство Великобритании в состоянии беспокойства из-за мира. Если правительство Трансвааля согласится предоставлять гражданские права после 5 лет проживания без всяких условий, у него нет причин опасаться дружеской дискуссии, в которой обсудят подробности. Никаких других требований… выдвинуто не будет. В случае войны вина будет на нем [Крюгере], а не правительстве Великобритании… „Н. М. Ротшильд и сыновья“ заверяет нас: ни правительство Великобритании, ни Англия, ни британцы не желают нарушать целостность Трансвааля… Настоятельно призываем вас сделать все возможное для предоставления гражданских прав без всяких условий. По нашему мнению, это единственный способ предотвратить войну».

От такого предложения отказались не только буры; от него, во всяком случае, отрекся бы Солсбери. Он боялся, что такие «подземные переговоры» могут привести к «серьезному затруднительному положению», и «очень серьезно» просил Натти воздержаться «от всякого дальнейшего сообщения подобного рода с Преторией».

Точка зрения Ротшильдов основывалась не на каком-либо глубоком сочувствии к самоуправлению буров: как Натти сказал Макдоннеллу, Сэмьюел Маркс не сомневался, что, если бы мир сохранился, «через 15 лет Трансвааль стал бы британским». «Крюгер — последний старый бур-консерватор, — считал компаньон Маркса, Льюис, — и, кроме того, он последний президент того сорта, какой когда-либо будет в Трансваале». Более того, как только началась война, Натти без колебаний стал помогать военной экономике, предложив немедленно отрезать поставки бурам, заблокировав залив Делагоа. Обязательная патриотическая риторика была у него наготове, когда уроженцы Бакингемшира возвращались с войны домой. Альфред тоже не остался в стороне: он устроил пышный гала-прием в Ковент-Гарден. Натти сохранил хорошие отношения с Милнером и тепло поздравлял его — хотя и «от имени жены» — «с прочным утверждением владений ее величества в Южной Африке». Однако в узком кругу он сожалел о «проклятой партизанской войне», которую, как выяснилось, вела британская армия. Через два месяца после заключения мира Альфред предлагал помирить британских и бурских полководцев за своим обеденным столом.

Натти особенно раздражали утверждения таких журналистов-радикалов, как Гобсон, будто война велась ради тех, у кого имеются финансовые интересы на золотых и алмазных приисках. Он советовал Родсу «быть осторожным в том, что вы говорите относительно ведения войны и ваших отношений с военными властями. В настоящее время в нашей стране напряженно относятся ко всему, связанному… с войной, и в обеих палатах парламента многие стремятся возложить вину за произошедшее на плечи капиталистов и тех, у кого есть интересы на южноафриканских приисках. Не хочется подливать масла в огонь, и вы лишь сыграете на руку оппозиции, чего, как я уверен, вы хотите избежать. Поэтому я надеюсь, что вы будете осторожны в высказываниях, а если у вас есть какие-либо жалобы на нижних чинов военного министерства, у вас, несомненно, будет не одна возможность высказать их с глазу на глаз».

Этим объясняется, почему два месяца спустя в письмах Бальфуру Натти пишет, что «добрый военный министр… дает своим генералам вдвое больше, чем они просят»: «В „Дейли ньюс“ позавчера вышла умная статья, которая кончалась словами: хотя министры ее величества оказались неспособны достичь мира, они еще менее способны продолжать войну… С точки зрения дальней перспективы гораздо дешевле предпринять мощный рывок сейчас, чем рисковать и затягивать войну еще на год… По-моему, вам следует знать и общественное мнение по данному вопросу, и то беспокойство, какое испытывают многие в Африке из-за… желания сэкономить деньги, и нас таким образом… в конце концов могут вынудить понести гораздо бо‡льшие расходы».

Короче говоря, Натти соглашался с критическими замечаниями Родса о способах ведения войны; но, обладая большими личными интересами на рудниках Кимберли и Витватерсранда, он считал подобные замечания в высшей степени аполитичными.

В его призывах не экономить в военное время видна определенная ирония судьбы. Во время Англо-бурской войны высветилось падение влияния Ротшильдов на ту область британской политики, где оно когда-то было самым значительным, а именно на финансы. Впервые со времен Крымской войны Великобритания вынуждена была финансировать войну путем наращивания государственного долга. Но если в 1850-е гг. все считали само собой разумеющимся, что казначейство, собираясь произвести заем, обратится к компании «Н. М. Ротшильд и сыновья», полвека спустя такой уверенности уже не было. Натти признался Эдуарду Гамильтону: он с самого начала подразумевал, что канцлер казначейства сэр Майкл Хикс Бич «пошлет за мной, когда будет готов». Но его рекомендацию выпустить консоли с гарантией Ротшильдов отклонили в пользу довода Эрнеста Касселя о «гораздо более достойной» продаже на открытом рынке казначейских векселей по цене 98,5. Подписка на так называемый «заем хаки» была превышена многократно, и Гамильтон злорадствовал из-за «ревности, с какой Ротшильды относятся к Касселю». Когда в июле возникла необходимость еще в одном займе, Натти поддержал Касселя (и выступил против Английского Банка), высказавшись в пользу второго выпуска облигаций, на сей раз на 10 млн ф. ст. Но Гамильтон нанес Ротшильдам второй удар, договорившись с Клинтоном Докинзом из банка «Дж. П. Морган» и лордом Ревелстоком из возрожденного Дома Бэрингов о размещении половины суммы в США. Поступок Гамильтона привел Натти в ярость; он уже открыл подписку, решив, что всю сумму разместят на лондонском рынке. Правда, третий выпуск на 11 млн ф. ст. был размещен без обращения к американскому рынку. Но когда правительство решилось на более крупную эмиссию консолей на 60 млн ф. ст., оно снова обратилось к Моргану. Половину всей суммы взяли на себя Морган, «Н. М. Ротшильд» и Английский Банк (по 10 млн ф. ст. каждый) по твердой цене в 94,5. Более того, Морган добился комиссионных в два раза выше, чем у лондонских банков. Скромный объем достался более мелким компаниям, что породило возмущение в «английских кругах Сити», которые, по словам Гранвиля, брата Ораса Фаркуара, «пришли в ярость, обнаружив, что все грязные немецкие евреи в деле, а их исключили». Однако на самом деле главным победителем стал Пирпойнт Морган, который не был ни немцем, ни евреем. Впервые более чем за столетие правительство Великобритании вынуждено было занимать крупную сумму у иностранной державы, чтобы вести войну в своей империи. События тех лет стали первым признаком сдвига центра финансовой тяжести на ту сторону Атлантики, который станет такой решительной — и роковой для Ротшильдов — чертой нового века.

Морган снова поиграл мускулами весной 1902 г., когда решено было разместить новый заем на 32 млн ф. ст. Натти — который, как подозревал Доукинс, «сохранил у себя много консолей последнего выпуска… себе в убыток» — высказывался за выпуск нового трансваальского гарантированного займа, но Доукинс, которого поддержал приезд самого Моргана, уговорил Хикса Бича держаться консолей. Хотя американцы согласились разместить всего 5 млн ф. ст., оставив Ротшильдам 7 млн, а Касселю и Английскому Банку по 2 млн ф. ст., оказалось, что они способны диктовать выпускную цену (93,5). Признаком неприязни, порожденной новым американским конкурентом, стало то, что Натти недвусмысленно отказался предоставлять лондонскому филиалу банка Моргана долю в своих ассигнованиях. Даже после войны позиция Ротшильдов на переговорах оставалась слабой. Хотя Трансваальский заем 1903 г. на 30 млн ф. ст. разошелся без американского участия, казначейство отказало Натти в просьбе купонов под 2,5 % (слишком низкий процент), и решено было исключать заявки менее чем на 2 тысячи ф. ст. Альфред сердито осуждал такую смену политики как «самую неанглийскую».

Победа в Англо-бурской войне не стала и безоговорочным утверждением власти метрополии в Южной Африке. Хотя буров в конце концов принудили к миру, выгоду от победы Великобритании получили не в Лондоне, а скорее в Кейптауне (и Кимберли). Последние конфликты в компании «Де Бирс» между лондонским правлением и Родсом словно отражали все происходящее в миниатюре. Еще во время войны Натти в телеграммах уговаривал Родса «погасить текущий долг и выкупить заложенные консоли… даже если заработанные дивиденды придется выплатить раньше… мы предлагаем воспользоваться удачной возможностью и создать на 50 тысяч больше акций, которые охотно поглотят существующие акционеры». Восемь месяцев спустя Натти дополнил свои рекомендации критикой счетных методов Родса — и особенно его привычки накапливать большие излишки, которые он и другие пять управляющих «использовали на всевозможные цели, связанные как с рудниками… так и с внешними инвестициями и рискованными предприятиями». Кроме того, Натти по-прежнему возражал против планов Родса подорвать власть алмазного синдиката в Лондоне.

Тем не менее Родс оставил своих преемников в «Де Бирс» в почти недосягаемом положении. Ежегодные дивиденды росли с примерно 1,6 млн ф. ст. (40 % на акцию) в 1896–1901 гг. до 2 млн ф. ст. в 1902–1904 гг. Даже Натти пришлось признать, что достигнуты «блестящие результаты». Более того, критика из-за использования китайской рабочей силы на южноафриканских рудниках — которую либералы сделали главным вопросом избирательной кампании 1906 г. — все больше расширяла пропасть между Лондоном и Кейптауном. Наконец, контролю Ротшильдов над «Де Бирс» был нанесен мощный удар: Управление налоговых сборов решило распространить обязанность платить налоги в компании с дивидендов британских акционеров на чистую прибыль компании в целом. Такой шаг потребовал официального роспуска лондонского правления и подтвердил превосходство Кимберли над европейскими акционерами. Как выразился встревоженный Натти, «если закрыть лондонскую контору, компания „Де Бирс“ превратится в компанию „Вернер, Бейт и Ко“ и в конечном счете он приобретет контроль, а вы не будете знать абсолютно ничего о том, что [там] происходит».

Пусть и усеченная, роль Ротшильдов в финансировании Англо-бурской войны стала самым зловещим событием. Всего за десять лет до того, во время конверсии Гошена и кризиса Бэрингов, положение банкирского дома «Н. М. Ротшильд» казалось незыблемым. Теперь, на заре нового века, появились первые недвусмысленные признаки того, что господство Ротшильдов подходит к концу. Чувствовали ли это сами Ротшильды? Судя по одному красноречивому доказательству, возможно, чувствовали. В канун Нового года, в конце декабря 1900 г., состоялось, как записал в своем дневнике Эдуард Гамильтон, «сборище Ротшильдов в Ментморе, на котором провожали девятнадцатый век. Думаю, всего нас собралось 24 — Р. [Розбери] и 3 его незамужних дочери, Крузы, Натти и двое его сыновей, Лео с супругой и три их сына, Артур Сассун с супругой… После ужина Розбери предложил тост „за процветание Дома Ротшильдов“ в трогательной небольшой речи, которая вызвала слезы на глазах Натти и Лео».

Глава 12

Финансы и альянсы (1885–1906)

В настоящее время [Альфред] страдает манией величия, так как немецкий император предложил ему высокую награду за ту роль, какую он сыграл в установлении более дружественных отношений между Англией и Германией.

Шомберг Макдоннелл — лорду Солсбери, январь 1899 г.

Несомненно, политика и финансы часто идут рука об руку…

Лорд Ротшильд

История Европы в 1870–1914 гг. часто представлялась в свете соперничества империй, которое привело к образованию противопоставленных друг другу альянсов и в конечном счете к гибельной войне. Однако есть основания скептически относиться к подобной трактовке. Империализм неизбежно мог породить лишь войну между Великобританией и Россией, которая не началась ни в 1870-е, ни в 1880-е гг.; или войну между Великобританией и Францией, которая не началась ни в 1880-е, ни в 1890-е гг. В конце концов, три великие державы были истинными империями-соперницами, которые постоянно конфликтовали друг с другом повсюду, от Константинополя до Кабула (в случае Великобритании и России) и от Судана до Сиама (в случае Великобритании и Франции). Мало кто из современников мог предвидеть, что в конце концов три эти державы станут воевать на одной стороне.

Не следует и считать, что имелись непреодолимые силы, порождавшие в конечном счете летальный «англо-германский антагонизм». Более того, с точки зрения Ротшильдов, противоположный исход казался не только желательным, но и возможным: англо-германское взаимопонимание (если не откровенный союз) казалось логическим ответом на имперские разногласия Великобритании, Франции и России. Историк часто испытывает сильное искушение снисходительно отнестись к неудачным дипломатическим инициативам, стараясь доказать, что по-другому и быть не могло. Такого снисходительного отношения часто удостаивались попытки наладить некоторое взаимопонимание между Великобританией и Германией перед началом Первой мировой войны. То, что Альфред де Ротшильд играл такую важную роль в попытке организовать англо-германский альянс, лишь укрепило многих во мнении, что из его плана ничего не выйдет. Альфред, как известно, не пользовался слишком большой популярностью, и его репутация дилетанта привела позднейших биографов к выводу, что всем его начинаниям недоставало серьезности. Похоже, он действительно верил, будто союз может возникнуть «при помощи простой уловки, если пригласить к ужину Чемберлена и Хатцфельдта (или Экардштайна)». Роль барона Герана фон Экардштайна, первого секретаря посольства Германии, историки также склонны недооценивать после пренебрежительных замечаний таких современников, как Эдуард Гамильтон, который называл его «своего рода неофициальным посредником в англо-германских делах, мальчиком на побегушках у компании Ротшильдов». В лучшем случае замысел англо-германского альянса видели слишком привлекательным для банкиров лондонского Сити, особенно для банкиров немецкого и еврейского происхождения — германофобы того времени не скрывали своих взглядов.

И окончательное скатывание отношений Великобритании и Германии в катастрофическую войну 1914–1918 гг. не следует задним числом считать «предрешенным». Во многом доводы в пользу какого-то взаимопонимания, если не полного союза, основывались на общих международных интересах. Мы не собираемся оживлять старый довод о якобы «упущенных возможностях» в англо-германских отношениях, благодаря которым можно было бы избежать бойни, — подобные представления слишком часто основаны на мысли о том, что в неудаче англо-германского союза повинны многие случайности и она не была предрешенным исходом, — чего нельзя сказать обо всех дипломатических комбинациях периода до 1914 г.

Неведомые войны

После оккупации Египта Великобритания оказывалась в дипломатически невыгодном положении всякий раз, когда пыталась сдержать такую же экспансию держав-соперниц. В одном случае, с Германией, никаких попыток сдерживания не было; но с Россией и Францией британская дипломатия оказалась менее податливой.

По словам канцлера Германии, его карта Африки подчинялась его карте Европы; тем не менее, как его сын говорил Гладстону, ему нравилось делать вид, будто «нет и не может быть ссоры из-за Египта, если колониальные вопросы решаются полюбовно». В сентябре 1886 г. Натти передал сообщение в том же духе от посла Германии графа Пауля фон Хатцфельдта Рэндольфу Черчиллю. Очевидным местом реализации колониальных амбиций была Африка к югу от Сахары, где бельгийский король Леопольд II, организовавший под своим председательством Международную ассоциацию для исследования и цивилизации Центральной Африки, установил контроль над огромной территорией, получившей название Свободного государства Конго. Территория стала по сути его «частным предприятием». И хотя британские владения находились дальше к югу, казалось благоразумным учредить в регионе нечто вроде непрямого стратегического плацдарма. С этой целью Англия положительно отнеслась к требованию Португалии предоставить ей часть территории Нижнего Конго. Из-за того что Ротшильды тайно поощряли такие планы, они не хотели помогать Леопольду в его деятельности. Начиная с 1884 г. Бисмарк использовал Египет как предлог для ряда дерзких вылазок в регион. Угрожая Великобритании франко-германской «Лигой нейтралитета» в Африке, Германия установила контроль над портом Ангра-Пекена в Юго-Западной Африке и потребовала себе всю территорию между Капской колонией и Португальской Западной Африкой. Великобритания в ответ попыталась умиротворить Германию, согласившись уступить ей Юго-Западную африканскую колонию, а также позволив сделать другие территориальные приобретения в Камеруне и Восточной Африке. Вопрос Занзибара, поднятый Хатцфельдтом в 1886 г., был типичным: у Германии не было в Занзибаре никаких серьезных экономических интересов (более того, она в 1890 г. обменяла его на небольшой архипелаг Гельголанд в Северном море). Тем не менее имело смысл требовать эту территорию, пока Великобританию смущало собственное положение в Египте.

Имелось по крайней мере два региона, где Россия могла на законных основаниях заявлять о сравнимых притязаниях: Центральная Азия и Балканы. Ни в одном случае Великобритания не имела заслуживающих доверия доводов «против». Вот почему Ротшильды склонны были поддерживать британскую политику примирения и уступок — несмотря на собственную растущую враждебность к антисемитскому царскому режиму.

В апреле 1885 г., в последние дни второго срока Гладстона на посту премьер-министра, возникла опасность англо-российского конфликта после того, как русская армия заняла афганскую территорию у селения Пенджде. Натти сразу же предпринял попытку избежать войны, наведя (по предложению Реджинальда Бретта) справки у посла России графа де Стааля. Когда Стааль спросил, чем удовольствуется Великобритания как основой для дипломатического компромисса, Натти предложил «немедленно отозвать русские войска со спорной территории», но добавил: «Сделайте так, и вы получите пограничную линию, примерно совпадающую с той, какую вы, русские, провели для себя». Стааль должным образом ответил предложением такого рода Бретту, который переправил его Гладстону. Хотя Эдуард Гамильтон обычно скептически относился к инициативам Натти, даже ему пришлось признать, что «добиться чего-то от русского посольства, пусть даже неофициальным путем, — огромное достижение». Натти стремился ускорить процесс мирного урегулирования классическим для Ротшильдов способом: пригласив Стааля на ужин с представителями как Либеральной партии, так и тори, среди которых были Харкорт, ставший министром внутренних дел, Бретт, Драммонд Вольф и растущая звезда Консервативной партии Артур Бальфур. Летом 1885 г., когда Черчилль возглавил министерство по делам Индии, Натти поспешил передать ему хорошую новость: русские хотят урегулировать вопрос с афганской границей. Черчилль объявил о договоре в типичной для него цветистой речи в Шеффилде 3 сентября. Однако его радость оказалась преждевременной. Не успели либералы вернуться к власти в январе 1886 г., как Альфред предупредил Розбери, что «дела в Афганистане выглядят очень плохо для Англии. Русские полностью обошли афганцев, и… положение английской пограничной комиссии поистине опасно. Афганцы откровенно враждебны по отношению к нам, и, в то время как наша комиссия работает почти без охраны, у русских под рукой 30 тысяч человек, и они достраивают железную дорогу с максимальной скоростью».

Хотя напряженность снова спала, Ротшильды продолжали пристально следить за северо-западной границей. Более того, в 1888 г. Эдмонд ездил в Самарканд под охраной русских, якобы для того, чтобы изучить «торговые условия», но вероятнее всего, чтобы оценить размер русской военной угрозы для Кабула[201].

Примерно то же произошло во время кризиса из-за Болгарии в 1885 г. Ротшильды считали, что у Великобритании, которая все больше ощущала на себе дипломатическую изоляцию, нет веских оснований вмешиваться в болгарские дела. Если Великобритания имела право распоряжаться в Египте, Россия имела все основания не дать болгарскому князю Александру Баттенбергу объединить Болгарию и Восточную Румелию на своих условиях, как он желал сделать в сентябре 1885 г. Единственными причинами, по которым можно было мешать русским, были династические (одна из дочерей королевы Виктории была замужем за братом Александра, Генрихом) и моралистические (судьба болгар служила эмоциональным посылом после книги Гладстона о «болгарских ужасах», и похищение русскими Александра подняло новую волну возмущения). Хотя Натти понимал необходимость «сохранять болгарского князя на престоле и не давать мелким государствам вроде Сербии помогать себе самим», он сразу же угадал, что Россия собирается «вмешиваться на Балканах». По сути, его отношение сводилось к тому, что Великобритании придется стерпеть.

В этом Натти оказался заодно с Бисмарком: и во многом интересы Ротшильдов в планах возобновления дружеских отношений Великобритании и Германии коренятся именно в том периоде. В письме к Рэндольфу Черчиллю в сентябре 1886 г. он, очевидно, с радостью передает возражения посла Германии Хатцфельдта по поводу политики Великобритании из-за Болгарии: «[Он] сказал, что здесь вы нелогичны и сильно рискуете из-за вашего желания логики. Ваши государственные деятели и… пресса говорят, что у вас нет прямых интересов на Дунае или на Балканском полуострове, вы признаете права России и просите ее не вмешиваться в египетские дела и оставаться в своей сфере в Азии, но сегодня наш агент в Софии прислал новую телеграмму, в которой говорится, что сэр [Фрэнк] Лассель [генеральный консул в Болгарии] все время и неизменно интригует и маневрирует против России… если так будет продолжаться, вы, возможно, изумитесь, обнаружив, что… увязли в разных частях света. Ваше поведение в Болгарии непостижимо… мы не хотим и не можем поддерживать такую политику, и вы не должны удивляться, если для того, чтобы позлить вас, Россия прислушается к Франции».

Очевидно, Натти надеялся, что Черчилль займет более «пробисмарковскую» позицию, чем министр иностранных дел лорд Иддесли (титул, который получил Стаффорд Норткот). Когда последний — которого Натти многократно обзывал «старым козлом» и «кудахчащей… старой курицей» — послал в Нью-Корт Александера Конди Стивена, чтобы попросить заем в 400 тысяч ф. ст. для антироссийского режима в Софии, Натти не поверил своим ушам. «[Естественно,] я отказал, — сообщал он Черчиллю, — в жизни не встречался с такой глупостью». Черчилль в ответ заблокировал назначение Стивена посланником в Софию (даже послал Солсбери в министерство иностранных дел телеграмму, в которой зашифровал фамилию «Иддесли»). Чтобы подкрепить призыв к бездействию, Натти даже передал (Солсбери через Бальфура) предупреждение Хатцфельдта о возможном нападении Германии на Францию — он намекал на то, что одновременно с англо-русским конфликтом дело грозит всеобщей войной. Письма Натти Реджинальду Бретту и Розбери после того, как либералы вернулись во власть, придерживались той же линии: русскую политику в Болгарии следует терпеть. Натти все чаще подкреплял такой довод ссылкой на пожелания Германии. Бисмарк, писал он Розбери в ноябре, «вне себя из-за того, что французы изображают себя защитниками России в Болгарии». Через месяц он сообщил, что Бисмарк «изолировал Францию, и я нисколько не удивлюсь, если он сделал Англию и Россию надежными друзьями». «Лично я считаю, — заключил он письмо, написанное в феврале следующего года, — что войны не будет… Франция флиртует с Россией. Как можно было предвидеть, все окончится тем, что Бисмарк позволит России делать на Балканах все, что ей заблагорассудится».

Не в последний раз не осуществилась надежда Ротшильдов на то, что Великобритания и Германия станут сотрудничать. Отчасти так случилось потому, что Солсбери больше импонировали планы нового Тройственного союза с Италией и Австрией, так как он стремился сохранить статус-кво на Средиземном и Черном морях. Хотя Италия и Австрия не казались внушительными союзницами для Великобритании, этого хватило, чтобы удержать Россию от решительных действий. Болгарии подобрали нового правителя, также дальнего родственника английской королевской семьи (Фердинанда Саксен-Кобург-Готского, сына одного из кузенов принца Альберта). Что еще важнее, он пользовался военной поддержкой Австро-Венгрии. В то же время, как утверждал Солсбери, Тройственный союз создал непрямую связь с Берлином через германский «Союз трех императоров», в который входили также Италия и Австрия. Образовалось шаткое равновесие, которое логически подразумевало (несмотря на все попытки Бисмарка сохранить остатки «Союза трех императоров») возобновление русско-французских дружественных отношений, хотя было пока неясно, достижимы ли они и способно ли их возобновление укрепить или ослабить вопрос сотрудничества Англии и Германии.

Из остальных великих держав агрессивнее всего к захвату власти Великобританией в Египте отнеслась Франция; более того, во многом именно англо-французский антагонизм стал самой важной чертой дипломатической сцены в 1880-х — 1890-х гг. Как и в прошлом, такой антагонизм был весьма неудобен для Ротшильдов — гораздо неудобнее прочих международных разногласий — по той объективной причине, что в Лондоне и Париже находились два дома Ротшильдов, которые по-прежнему тесно сотрудничали. Но что они могли поделать? В 1886 г., во время французской экспедиции в Тонкин в Индокитае, французские Ротшильды взволнованно предсказывали Герберту фон Бисмарку, «что следующая европейская война будет между Англией и Францией». Какое-то время они надеялись, что положение улучшится с возвращением Розбери на пост министра иностранных дел в 1892 г.; но быстро стало очевидно, что, несмотря на нежелание подтверждать антифранцузские Средиземноморские соглашения Великобритании с Австрией и Италией, Розбери склонен продолжать франкофобскую политику своих предшественников. Его ужасали слухи (от которых решительно отказывались французские Ротшильды) о том, что в июле 1893 г. Франция планирует взять власть в Сиаме после военно-морского противостояния на реке Меконг. А в январе следующего года, когда посол Австрии выразил озабоченность в связи с планами России на Босфор и Дарданеллы, Розбери заверил посла, что он «не стал бы отрицать опасность вовлечения Англии в войну с Россией», добавив, что, если Франция встанет на сторону России, «нам придется потребовать помощи Тройственного союза, чтобы удержать Францию под контролем».

Естественно, главным поводом для англо-французских трений стали Египет и его южный сосед, Судан. Обстановка настолько обострилась, что в 1895 г. возможность войны между Англией и Францией казалась вполне реальной. Как мы помним, Розбери в январе 1893 г. заранее намекнул Ротшильдам о намерении правительства укрепить египетский гарнизон. В январе и феврале 1894 г. Альфред в ответ передал Розбери полученные им тревожные сообщения о растущей в Каире враждебности по отношению к британскому правлению. Становилось все очевиднее, что французское правительство также намерено проявить свое влияние над Фашодой на Верхнем Ниле. Боясь, что французский контроль над Фашодой скомпрометирует положение Великобритании в Египте, Розбери — в марте ставший премьер-министром — поспешил прийти к соглашению с королем Бельгии и сдал территорию к югу от Фашоды в аренду Бельгийскому Конго в обмен на полосу земли в Западном Конго. Маневры были нацелены на то, чтобы перекрыть французам доступ в Фашоду. В последовавших затем трудных переговорах французские Ротшильды стремились сыграть роль посредников, уверяя своих английских кузенов, что французское правительство не поголовно «состоит из англофобов». При этом они предупреждали, что британская политика в Африке в Париже кажется недопустимо «агрессивной». Все оказалось тщетным: попытки французского министра иностранных дел Габриэля Аното достичь какого-то компромисса по вопросу о Фашоде потерпели неудачу, и когда экспедиция, возглавляемая майором Маршаном, отправилась на Верхний Нил, заместитель Розбери сэр Эдвард Грей назвал экспедицию «недружественным актом». Именно в тот критический момент (июнь 1895 г.) Розбери подал в отставку, оставив Великобританию в беспрецедентной дипломатической изоляции.

К счастью для пришедшего к власти правительства Солсбери, тогдашнее поражение Италии со стороны абиссинских войск при Адуа помогло «сдуть французские паруса». Причины произошедшего Натти изложил Макдоннеллу для передачи Солсбери. «Французы в ужасной тревоге, как бы поражение Италии не привело к возрождению „Союза трех императоров“, — считал он, — [и поэтому] французское правительство сейчас не в том положении для того, чтобы доставлять нам серьезные неприятности». Правда, он предупредил Солсбери, что «если великие державы объединятся и вновь поднимут вопрос об эвакуации [Египта], правительство не сможет им противостоять». Тем самым он призывал действовать быстро. Ровно через неделю отдали приказ заново завоевать Судан[202]. Когда преемник Аното Теофиль Делькассе отреагировал на победу Китченера над суданскими дервишами при Омдурмане, приказав оккупировать Фашоду, Ротшильды призывали Солсбери ответить на блеф французов. В сентябре Натти говорил Макдоннеллу, что Китченеру надо было отдать приказ «арестовать Маршана». Два месяца спустя, в разгар кризиса, Альфред уверял его, «что французы уступят и войны не будет. Он считает, — добавлял Макдоннелл, — что французская армия… в ужасном состоянии; правда, он высокого мнения о французском флоте… (это ханжеская точка зрения, которую лорд Ротшильд считает ерундой). Де Стааль [посол России] также сегодня утром говорил лорду Р., что, по его мнению, войны не будет».

Сознательно ли Натти ставил стратегические интересы Великобритании в Египте выше чувств своих парижских кузенов? Возможно; но более правдоподобное объяснение заключается в том, что французских Ротшильдов, как и в 1882 г., вполне устраивало доминирование Великобритании в Египте, пусть и за счет французской гордости. Нет никаких доказательств того, что Альфонс одобрял стремление Делькассе к конфронтации. Во всяком случае, Ротшильды знали достаточно и понимали слабость положения французов. Как говорил посол России Натти во время «фашодского кризиса», Санкт-Петербург ни за что не поддержит Париж в африканских делах — не более чем Париж поддерживает Санкт-Петербург в вопросах черноморских проливов.

«Фашодский кризис» представляет для нас интерес потому, что напоминает о том, как могла начаться (но не началась) война между великими державами. Так же важно помнить, что в 1895 и 1896 гг. и Великобритания, и Россия думали о том, чтобы при помощи флота овладеть проливами и установить прямой контроль над Константинополем. В том случае ни одна сторона не была настолько уверена в своей военно-морской мощи, чтобы рискнуть и пойти на такой шаг, после которого был бы почти неизбежен дипломатический кризис, не менее серьезный, чем кризис 1878 г. И здесь можно говорить о несостоявшейся войне, на сей раз между Великобританией и Россией. Помимо всего прочего, все эти конфликты доказывают: если нужно объяснить, почему в конце концов началась война, в которой Великобритания, Франция и Россия сражались на одной стороне, империализм вряд ли послужит ответом.

Франко-российское соглашение

Из всех дипломатических комбинаций, возникавших в тот период, самым логичным и со стратегической, и с экономической точки зрения было франко-российское соглашение. У Франции и России имелись общие враги: Германия между ними и Великобритания вокруг них. Более того, Франция была экспортером капитала, в то время как Россия, переживавшая индустриализацию, испытывала нехватку в иностранных займах. Более того, французские дипломаты и банкиры еще в начале 1880-х гг. начали обсуждать возможность о союзе Франции и России, основанном на французских займах.

Тем не менее важно понять, сколько препятствий существовало для подобного союза. Во-первых, имелись финансовые затруднения. Периодическая нестабильность на Парижской бирже — за кризисом «Юнион женераль» 1882 г. последовал крах «Контуар д’эсконт» в 1889 г. и кризис Панамского канала 1893 г. — вызывала сомнения в способности Франции справляться с крупномасштабными русскими операциями. Проблемы имелись и у России. Лишь в 1894–1897 гг. рубль наконец перевели на золотой стандарт, поэтому колебания обменного курса вплоть до того времени еще больше осложняли переговоры[203]. И на рынках облигаций сохранялась настороженность по отношению к российским ценным бумагам. В 1880-х гг. цена российских пятипроцентных облигаций колебалась с необычной быстротой. В конце 1886 г. они резко упали, восстановившись в первой половине 1887 г., снова упали до низшей точки в 89,75 в начале 1888 г., но позже, в мае 1889 г., подскочили до пика в 104,25. Однако в 1891 г. произошло еще одно резкое падение. С марта по ноябрь новые четырехпроцентные русские облигации упали более чем на 10 %, с 100,25 всего до 90. И только после этого кризиса начался устойчивый рост, окончившийся кульминацией в августе 1898 г. (см. ил. 12.1).

На пути франко-российского союза стояли и серьезные дипломатические препятствия. Во-первых, казалось, по крайней мере внешне, что дипломатия Бисмарка зависит от поддержания связей между Германией, Австрией и Россией, которые он скрепил «Союзом трех императоров». Возвышение генерала Буланже способствовало возобновлению франко-германской враждебности, которая, впрочем, не привела к тому, что Россия перешла на сторону Франции: посол Российской империи в Берлине граф Петр Шувалов недвусмысленно объявлял, что в случае войны между Германией и Францией Россия сохранит нейтралитет. В начале 1880-х гг. целью России было поссорить Германию с Австро-Венгрией, а не рисковать отчуждением Бисмарка ради Франции. Тайный «договор перестраховки», подписанный Германией и Россией в июне 1887 г., возможно, был бессмысленным с практической точки зрения (он гарантировал нейтралитет России, если Германия не нападет на Францию, и нейтралитет Германии, если Россия не нападет на Австрию); но, по крайней мере, он демонстрировал возникшее и в Берлине, и в Санкт-Петербурге желание поддерживать некоторую дипломатическую связь. Более того, имелись важные пределы, до которых Франция и Россия могли идти друг другу навстречу. Франция никогда не выражала желания поддерживать политику России применительно к Турции; Россия никогда не выражала желания поддерживать политику Франции в Судане.

Наконец, имелись политические препятствия, и не только из-за очевидной разницы между Французской республикой и Российской империей. Убийство царя Александра II Освободителя в марте 1881 г. и восшествие на престол его сына-реакционера Александра III привело к значительному ухудшению положения 4 миллионов российских евреев, большинство из которых по-прежнему вынуждены были проживать в так называемой «черте оседлости» в Польше и на западе России. При Александре II делались некоторые послабления в части проживания и рода занятий; но волна погромов в 1881 и 1882 гг. поощрила царя и его новых министров в убеждении, что «народ» необходимо охранять от «пагубной деятельности» евреев, «во многом вредоносной». На волне «майских законов» 1882 г., которые налагали новые ограничения на места постоянного жительства евреев и их профессии, началась длительная кампания против них. Возможность получать образование, право владеть землей, доступ к ряду профессий, право жить в деревнях или за пределами «черты оседлости» — все это было урезано. Евреи реагировали по-разному: около 2 миллионов эмигрировали. Среди тех, кто остался, большинство боролось по мере сил. Некоторых привлекала революционная политика таких организаций, как социалисты-революционеры, социал-демократы и особенно еврейский Бунд: достаточно для того, чтобы убедить царских министров, что они правильно считали евреев угрозой. Когда в 1903 г. и особенно в 1905 г. в Кишиневе начались погромы, снова сопровождавшиеся обвинениями в ритуальных убийствах, из-за которых более 60 лет назад вспыхнуло «дамасское дело», имелось достаточно доказательств равнодушия, если не попустительства, властей, которые подтвердили за границей впечатление, что царский режим — самый антисемитский режим в мире.

12.1. Еженедельная цена закрытия российских 5 %-ных облигаций, 1860–1900

Примечание. С ноября 1889 г. основано на ценах 4 %-ных облигаций (как будто они имели 5 %-ный купон).

Все это приводило Ротшильдов в ужас. Уже в мае 1881 г. австрийские, французские и британские партнеры начали обсуждать, какие можно предпринять практические шаги «для наших несчастных единоверцев». Возможно, их интерес к этому вопросу подогрел брак дочери Альфонса с российским банкиром еврейского происхождения Морисом Эфрусси. В дипломатических кругах ходили слухи, что Ротшильды добились отзыва посла Франции в Санкт-Петербурге Апперта, когда он сообщил молодой мадам Эфрусси, что царь не примет ее при дворе. Русофобию Ротшильдов усиливало и то, что банк «Братья де Ротшильд» по-прежнему считался другими французскими банками (и, более того, российским министром финансов) предпочтительными агентами правительства России в Париже, без которых не был гарантирован успех ни одной крупной операции. В 1882 г., когда Шувалов неофициально обратился к Парижскому дому от имени министра финансов Бунге, Гюстав не стал ходить вокруг да около: «Мы можем ответить только одно: мы ничего так не желаем, как заключить финансовую операцию с правительством России, однако мы не можем так поступить ввиду преследования наших российских единоверцев». В последующие годы примерно так же отвечали России и в Лондонском доме.

Этим объясняется ограниченный успех Эли де Сиона (он же Илья Фаддеевич Цион), российского еврея с сильными германофобскими взглядами, который стремился стать посредником между правительствами Франции и России в то время, когда ходили самые настоятельные слухи о нападении Германии на буланжистскую Францию. Его целью, как он описал позднее, было достичь «экономического освобождения России от Германии и перевода рынка российских облигаций в Париж». Хотя он натолкнулся на скептическое отношение советника царя Михаила Каткова относительно опасности войны, когда посетил его в феврале 1887 г. (на том основании, что бряцание саблями было лишь предвыборной уловкой Бисмарка), Цион возбудил интерес Каткова, передав «результат моих бесед с несколькими представителями парижских „высоких банков“, которые все весьма расположены [к России]». По его мнению, у него имелась и козырная карта: «…один из братьев Ротшильд, с которым я имел долгую беседу на данную тему в конце января… заверил меня, что их дом всегда к услугам нашего [российского] министерства финансов [и готов] возобновить отношения, которые были прерваны насильственным путем 12 лет назад, в тот момент, когда Франция была обязана передать весь свой капитал на собственные внутренние нужды».

Затем Цион передал подобные же утверждения новому российскому министру финансов И. А. Вышнеградскому, который выразил сомнения в вероятности «сотрудничества с Домом Ротшильдов, без которого парижский рынок не имеет особой ценности». Вышнеградский ответил: до тех пор, пока у него не будет убедительных доказательств благожелательности Ротшильдов — он предположил, что Парижский дом может предложить конвертировать ипотечные облигации, выпущенные российским отделением «Креди фонсье», — он не склонен напрямую, от имени правительства, обращаться на улицу Лаффита. По словам Циона, затем он вернулся в Париж и повел переговоры с Ротшильдами на эти темы. В конечном итоге переговоры увенчались успехом. Хотя в апреле, на пике «кризиса Буланже», Катков сообщил ему, что условия, которые обсуждались в то время, неприемлемы, Цион тут же поехал в Санкт-Петербург и добился одобрения правительства. 5 мая Вышнеградский и неназванный представитель Ротшильдов подписали соглашение о сокращении процентной ставки по ипотечным облигациям всего на сумму около 108 млн марок. Позже Цион опубликовал письмо от Парижского дома, где его поздравляли с достижениями и выражали «удовлетворение, что мы сумели получить прибыль по такому случаю и возобновить непосредственные отношения с министерством финансов Российской империи».

Впрочем, не следует преувеличивать значения деятельности Циона. Хотя он торжественно заверял всех в собственном альтруизме, сами Ротшильды считали его «человеком сомнительной честности» и проницательно замечали: «Ничто не доказывает, что он не начнет представляться здесь нашим представителем, как он уже представляется нам посланцем министра в силу двойного поручения, которое он добровольно взял на себя». Вполне вероятно, что Цион неверно излагал в своих мемуарах суть операции с ипотечными облигациями. Необходимо помнить, что в апреле и мае 1887 г. происходила кульминация «кризиса Буланже». Даже из собственных признаний Циона становится очевидно, что Бисмарк, понимая, что происходит, стремился вмешаться в его переговоры. Не мог Цион и заключить сделку, не заручившись согласием Бляйхрёдера в Берлине: в конце концов, первые ипотечные облигации были выпущены Бляйхрёдером, а не Ротшильдами, хотя Парижский дом держал пакет того выпуска. Учитывая, что большинство ипотечных облигаций находились в руках немцев, а не французов, Цион на деле лишь добился одобрения Ротшильдами операции между Берлином и Санкт-Петербургом. Одобрение было дано без труда, потому что оно ничего не значило; оно не представляло решительного поворота российских финансов в сторону Парижа. Более того, в сентябре 1887 г., когда такой поворот действительно произошел, Ротшильды в нем не участвовали.

Финансовая переориентация поощрялась низкой ценой на российские облигации и ускорялась благодаря решению Бисмарка запретить их использование в качестве залога для займов Рейхсбанка (знаменитый «Ломбардфербот»). Самым поразительным здесь стало то, что Ротшильды отнюдь не возглавляли парижский рынок, а следовали за ним в некотором отдалении. Образовался синдикат банков-конкурентов, в который входили Малле и Хоттингер; они предложили создать французский банк в Санкт-Петербурге. Первый крупный заем для правительства Российской империи — на 500 млн франков — был гарантирован синдикатом депозитных банков, куда входили банк «Париба», «Лионский кредит», «Контуар д’эсконт» и Герман Хоскиер из банка «Браун, Шипли». Это случилось осенью 1888 г.; к тому времени российские облигации устойчиво росли.

Что заставило французских Ротшильдов изменить мнение о России? С самого начала они признавали, что им будет труднее действовать конструктивно в ответ на антисемитизм в России (помимо помощи российским евреям в эмиграции), чем их английским кузенам. Отчасти, как объяснял Гюстав, проблема заключалась в том, что религиозная «нетерпимость» во Франции была более щекотливой темой, чем в Англии, из-за попыток республиканского правительства ограничить влияние церкви на образование; однако, помимо того, Гюставу и его братьям приходилось учитывать «отношения нашего правительства… с правительством России». Возможно, французские Ротшильды также ближе к сердцу приняли довод, который часто приводили сами русские: якобы «в положении евреев в России возможно значительное улучшение… и наше отношение к финансовым операциям с правительством России может способствовать такому улучшению». Кроме того, падение Буланже в мае 1887 г. и победа республиканцев на выборах 1889 г. казались предвестниками более стабильного периода в политике Франции. В-третьих, в начале 1888 г. Альфонс был неподдельно встревожен попытками Бисмарка (как он выражался) построить «золотой мост для России, чтобы разрушить если не союз, то хотя бы существующую дружбу между нашей страной и Россией». Если что-то и могло изменить его отношение к России, то перспектива «четверного союза Англии, России, Германии и Австрии», который исключал бы Францию. Наконец, для смены курса имелись и чисто финансовые причины. Кризис французского рынка, порожденный крахом «Контуар д’эсконт», укрепил репутацию Ротшильдов в России: оказалось, что именно Альфонс повлиял на Банк Франции, благодаря чему удалось избежать полного краха. Пятипроцентные облигации, которые правительство России теперь предлагало обменять на четырехпроцентные, главным образом выпускались в начале 1870-х гг. через Ротшильдов. В таких обстоятельствах совсем не удивительно, что Парижский дом в 1889 г. согласился провести две большие эмиссии российских облигаций общей номинальной стоимостью около 77 млн ф. ст. Не так просто объясняется готовность Лондонского дома принять участие в этих операциях и взять долю в третьем выпуске на 12 млн ф. ст. в 1890 г.

Как и в прошлом, новый союз Ротшильдов и России оказался крайне нестабильным. С самого начала в Санкт-Петербурге возникла полемика из-за условий первого займа: согласился ли Вышнеградский на крайне щедрые условия в обмен на личную долю в операции? Как показал Жиро, стоимость займа 1889 г. для российского казначейства в самом деле была чуть выше, чем для займа предыдущего года, которым занимались не Ротшильды; с другой стороны, сократив разницу между ценой, которую они заплатили за облигации, и ценой, по которой они продавали ее публике, Ротшильды сумели привлечь больше подписчиков. А «доля» Вышнеградского на самом деле предназначалась Хоскиеру, который устроил заем 1888 г. и вновь настаивал на своем участии. Стоит также помнить о том, что некоторые немецкие банкиры, особенно Бляйхрёдер и Ганземан, выступали как более или менее равные партнеры в том, что по сути являлось синдикатом. Вот почему слова о непосредственном переключении русских займов с Берлина на Париж вводят в заблуждение. Более того, второй заем 1889 г., судя по всему, инициировали немцы — преждевременно, по мнению Альфонса, — и к 1891 г.

Бляйхрёдер проницательно предчувствовал еще один крупный заем (в размере около 24 млн ф. ст.), в котором он ожидал получить большую долю.

Восстановив финансовые связи с Санкт-Петербургом, Ротшильды старались оказать давление на правительство России, критикуя его антиеврейскую политику. В мае 1891 г. Французский дом неожиданно отказался от переговоров о выпуске нового займа, на который надеялся Бляйхрёдер. В то время в российской прессе решили: все дело в том, что «Ротшильды из Парижа… выдвинули определенные требования к правительству России относительно российских евреев» и вышли из операции, когда им отказали. По мнению одной газеты, на Альфонса оказывали «сильное давление» «израэлиты и юдофильская партия в Англии, которая, как кажется, раздражена определенными административными мерами, принятыми в России по отношению к части иудейского населения». Предполагалось, что это всего лишь предлог: истинная цель — не заставить правительство России лучше обращаться с российскими евреями, а согласиться на более тесный военный союз с Францией, чем до тех пор обсуждался в Санкт-Петербурге. Возможно и другое объяснение: французский премьер Рибо считал синдикат под руководством Ротшильдов слишком «немецким» именно из-за участия Бляйхрёдера. Если бы какое-либо из этих предположений оказалось верным, мы получили бы классическое доказательство того, что Ротшильды по-прежнему обладали рычагом влияния в сфере международных отношений. Однако при ближайшем рассмотрении ни один из доводов не выдерживает критики.

Во-первых, имелся целый ряд причин для установления более тесных франко-русских отношений, не связанных с финансами, не в последнюю очередь все более недружественное отношение немецкого правительства после вступления на престол Вильгельма II в 1888 г. и отставка Бисмарка два года спустя. Уверения Вильгельма и нового канцлера Каприви, что Германия поддержит Австрию в случае войны с Россией, и откровенный отказ обновить тайный «договор перестраховки» сделали финансовые стимулы избыточными: логически рассуждая, Францию и Россию как будто подталкивали друг к другу, пусть даже министр иностранных дел России Гирс не так спешил заключить ко многому обязывающий военный союз, как сам царь.

Во-вторых, возмущение Ротшильдов антисемитизмом российского правительства, судя по всему, было таким же неподдельным, как всегда. В августе 1890 г. Уолтер, сын Натти, написал Бляйхрёдеру, призывая его «воспользоваться вашим мощным влиянием в Санкт-Петербурге, чтобы помешать правительству привести в действие старые жестокие и бессмысленные законы… они настолько грубы и тяжелы, что могут стать поводом для того, чтобы многие евреи стали активными нигилистами». Возможно, Вышнеградский намекнул, что в отношении евреев будут послабления, и Ротшильды обиделись на него за то, что он не сдержал слова. Лондонские Ротшильды считали, что «Альфонс не мог бы поступить иначе» ввиду совершенно «средневекового варварства»[204]. Нет и причин сомневаться в искренности Эдмонда, который осуждал «нескончаемые ужасы, которым подвергаются в России наши бедные единоверцы». Еще в одном личном письме лондонским кузенам Альфонс сравнивал религиозную нетерпимость Александра III с нетерпимостью Людовика XIV и Филиппа II Испанского и выражал глубокий скептицизм по поводу попытки реакционера Константина Победоносцева в сентябре 1892 г. найти пути к примирению. Трудно поверить, чтобы в русской и французской прессе не заметили дипломатического значения отказа Ротшильдов от займа 1891 г., если бы таковой был; вместо этого все сошлись во мнении, что причиной размолвки стал религиозный вопрос.

Наконец, у Ротшильдов имелись чисто финансовые причины для того, чтобы постоянно изменять свое мнение о России. Например, большие краткосрочные депозиты российского золота в Лондонском доме во время кризиса Бэрингов в 1890 г. обязывали английских партнеров вести себя предусмотрительно в вопросах политических нападок; к 1891 г. эта преграда была устранена. Нельзя забывать и о растущих инвестициях французских Ротшильдов в русскую нефтяную промышленность. Более того, Жиро предполагает, что Ротшильды отказались от участия в займе 1891 г. именно из-за разногласий в сфере российской торговой политики, точнее, из-за протекционистских тарифов на импорт рельсов и нового налога на экспорт нефти. Возможно, сыграл свою роль и катастрофический голод в России в 1891 г., который, по крайней мере до некоторой степени, обострился из-за политики Вышнеградского. Но прежде всего важно помнить, что очередное падение цен на российские облигации произошло за месяц с лишним до отказа Ротшильдов участвовать в займе. Это само по себе предоставляет правдоподобное объяснение для их решения.

Если в «инциденте» 1891 г. и имелся политический подтекст, он связан с внутренней политикой Франции и трудностями «Компании Панамского канала», из-за которых ближе к концу года пало правительство Рибо. Ротшильды держались на безопасном расстоянии от «Панамского дела»; но некоторые доказательства подразумевают, что они так же враждебно отнеслись к упорным попыткам Рибо удержать компанию на плаву. Дипломатическое значение этого правительственного кризиса во Франции заключалось в том, что из-за него до начала 1894 г. отложилась ратификация франко-русской военной конвенции, по которой Россия соглашалась помогать Франции в случае нападения на нее Германии. Препятствием для дипломатического сближения стала продолжительная политическая нестабильность во Франции. Сам Альфонс в беседе с агентом Витте Рафаловичем выражал пессимизм в связи со способностью французского рынка по-прежнему поддерживать Россию, если правительство продолжит свою протекционистскую политику и будет повышать налоги.

Возобновить финансовые отношения с Россией Ротшильдов убедило назначение С. Ю. Витте министром финансов. И снова главным вопросом стало отношение к евреям. В октябре 1892 г. немецкий посол в Париже граф Мюнстер оценил ситуацию, и его оценка оказалась довольно точной: «Хотя ранее я… всегда полагал, что его величество император России никогда не сблизится с демократической республикой и не войдет ни в какой договор или альянс, я уже не уверен в том, не заключили ли какие-то договоры. Ротшильды, которые, хотя до последнего времени всегда считали, что ничего подобного не существует, уже не так определенно это отрицают; и они внезапно переменили отношение к России и обсуждают вопрос о займе в 500 млн [франков]. Ротшильды, которые до сих пор были роялистами, перешли на сторону республики и теперь весьма мягко обращаются с правительством, восстанавливая… свое влияние. Перспектива получить прибыль и, по словам Альфонса Ротшильда, надежда добиться лучших условий для евреев в России побудили здешний Дом вступить в переговоры о займе… Мне не кажется невероятным то, что жена нового министра финансов Витте, которую здешние русские дамы описывали мне как умную и весьма интересную еврейку, очень помогает добиться взаимопонимания с еврейскими банкирами. Парижская биржа боится, что Берлинская биржа ее затмит, а богатые евреи считают: если можно заработать деньги, они сумеют лучше помочь бедным евреям… в результате, хотя французский рынок насыщен русскими ценными бумагами, французы отдают свои хорошие франки за плохие рубли».

То, что Ротшильды частным образом ссылались на еврейское происхождение жены Витте, придает такой версии достоверность. Однако и здесь нельзя забывать об экономических соображениях. Заем, о котором слышал Мюнстер в 1892 г., не состоялся, и лишь в 1894 г. возглавляемый Ротшильдами синдикат выпустил облигации 3,5 %-ного займа примерно на 16 млн ф. ст. (400 млн франков). За ним в 1896 г. последовал трехпроцентный заем на такую же сумму; за этот заем Альфонса сделали кавалером Большого креста ордена Почетного легиона. К тому времени рост российских ценных бумаг начинал выглядеть устойчивым, хотя второй заем размещался среди инвесторов медленно — несмотря даже на весьма своевременный визит царя в Париж. Возможно, Ротшильдов также привлекла высказанная Витте цель перевести Россию на золотой стандарт, что сочеталось с их всемирными интересами в золотодобыче и аффинаже. Более того, в 1891 г. в Нью-Корте поговаривали об обращении к барону Гинцбургу, владельцу Ленских золотых приисков[205].

И все же кое-что кажется парадоксом. Судя по личной переписке Ротшильдов, Лондонский дом участвовал в займе 1894 г. и не был против займа 1896 г. Однако у Мюнстера и других сложилось стойкое впечатление, «что Лондонский дом не желает… иметь ничего общего» с российскими финансами. Такое впечатление подтвердилось пять лет спустя. Мюнстер получил лишнее доказательство того, «насколько коварны эти большие евреи. Они всегда оставляют приоткрытой заднюю дверь». Позже историки склонны были полагать, что британские Ротшильды чувствительнее относились к притеснениям их единоверцев, чем их французские родственники. Тем не менее, судя по архивным данным, в деле были задействованы более тонкие соображения. По сути, Ротшильды проводили различие между восстановлением дружеских отношений Франции и России, к чему они относились вполне благосклонно, и к восстановлению дружеских отношений Англии и России, к чему они относились отрицательно. Подобное отношение может показаться противоречивым, однако их подход во многом был рациональным, если исходить из принципа равновесия сил. По мнению Натти, союз между Францией и Россией был вполне приемлемым; но вследствие такого союза возникало некоторое взаимопонимание между Великобританией и Германией. Этим объясняется та враждебность, какую выражали он и его братья по отношению к России, когда Витте рассматривал возможность размещения займа в Лондоне.

Истоки такой инициативы — в «усталости» парижского рынка. Как мы видели, цена русских облигаций достигла пика в августе 1898 г., а когда в конце лета Витте приехал в Париж, Альфонс заметил, что ему не хочется думать о новом русском займе, несмотря на рост доходности на все подряд[206]. Об отказе он заявил после консультации с Натти, который, в свою очередь, обратился к Солсбери, заметив, что «лорд Ротшильд не испытывает ни малейшего интереса… поощрять Витте, если только в[аша] св[етлость] не сочтет желательным, чтобы он так поступил». В ответе, который замечательно иллюстрирует взаимодействие рынка облигаций и дипломатии, Солсбери соглашался: «…в нынешней ситуации не в наших интересах поощрять операции заимствования… Витте. Однако, в силу непредвиденных обстоятельств, дело может обернуться таким образом, поэтому не будет благоразумным слишком явно выражать свое нежелание помочь ему. Полезнее всего… убедить его в том, что у него еще есть возможность получить нашу помощь».

Намек был понят должным образом, и в январе 1899 г. русские внесли в Лондоне предложение о займе.

Чтобы понять реакцию Ротшильдов на такое обращение, необходимо помнить о роли Германии, чья политика по отношению к России в тот период постоянно менялась. Несмотря на антироссийские настроения, заметные в первые годы правления Вильгельма, министерство иностранных дел Германии поощряло немецкие банки принять участие в российских займах 1894 и 1896 гг., именно с целью не допустить французской монополии в российских финансах. Более того, к 1898 г. правительство Германии задумалось о возвращении к российско-германскому союзу. Таким образом, в 1899 г., когда в Лондоне обсуждали мысль о предоставлении займа России, займы тесно увязывали с возможностью дипломатического сближения России и Германии; подразумевалось, что, если Великобритания откажется предоставить России заем, она обратится к Берлину. Ротшильды столкнулись с дилеммой: с одной стороны, они были против восстановления дружеских отношений между Великобританией и Россией, но они не хотели и примирения Берлина и Санкт-Петербурга, после чего пришлось бы на некоторое время отложить их собственный любимый план, связанный с восстановлением дружеских отношений между Англией и Германией. Этим объясняется, почему предложение развело по разным сторонам лондонских партнеров, о чем Макдоннелл писал Солсбери:

«Возникает… вопрос, позволят или нет английскоу рынку разместить заем примерно на 15 млн ф. ст. … для России… Альфред Ротшильд, ярый русофоб, говорит: Нет, ни в коем случае.

Лорд Ротшильд не настолько решителен: он считает, что для его банкирского дома такой заем соответствует принципу „все или ничего“: если они разместят его, он не будет особенно прибыльным; и он склоняется к тому, чтобы отказаться от операции.

Но, если лондонский рынок останется закрытым, он боится, что Россия может осознать собственную финансовую силу… [В] виде последнего средства… Россия может найти деньги сама, хотя для этого придется опустошить военную казну».

Через три дня Натти с облегчением узнал, что предполагаемое российско-германское соглашение не состоялось — отчасти, как он утверждал, из-за желания Германии «сотрудничать с Англией (а возможно, с Америкой и Японией) в коммерческих целях в Китае». Неделю спустя подобная перспектива начала ему нравиться; он радостно сообщал, что «Германия тем временем, очевидно, встревожена недавним предложением России: она послала большой заказ на пулеметы „максим“… фирме „Виккерс“ в Шеффилд». В мае он уверял немецкого посла, «что здесь никто… не подумает ссужать им [русским] деньги, которые могут быть использованы на вооружения, направленные против Англии, и он считал дело решенным, что все усилия Витте и его местных агентов… не увенчаются успехом». Хатцфельдт приписывал это «антирусскому настроению семьи из-за еврейского вопроса» (отметив, что его не разделяют другие банкирские дома в Сити); но такую же, если не более, важную роль играли и дипломатические соображения. С августа 1899 по май 1901 г. русские снова обращались к Парижу, и Делькассе расширил условия союза «для поддержания равновесия сил в Европе», подкрепленного новым четырехпроцентным займом на 425 млн франков, размещенным в мае 1901 г. прежним консорциумом, возглавляемым Ротшильдами. И снова в мире, где дипломатия и финансы тесно сплелись с системой альянсов, стало символичным, что за визитом Делькассе в Санкт-Петербург в 1899 г. последовал визит Эдмонда в 1901 г. Доклад Хатцфельдта Гольштейну об этом займе весьма красноречиво свидетельствует о прежнем влиянии Ротшильдов в международных отношениях: «Нелегко понять, как, при лучших намерениях на свете, французы найдут необходимые суммы, ведь они уже вложили [столько] денег в русские облигации. Но если Ротшильд считает такое возможным, вероятно, это в самом деле возможно». Новый канцлер Германии князь Бернгард фон Бюлов приписал на полях: «Да».

Италия

Альянс между Россией и Францией был далеко не единственным дипломатическим достижением предвоенных десятилетий, которое имело финансовый подтекст. Случай Италии — единственной другой великой державы, которая так же полагалась на то, что зарубежные страны профинансируют ее дефицит, — не слишком отличался от России. Италия еще до своего объединения имела тесные связи с парижским рынком капитала благодаря той помощи, какую Джеймс де Ротшильд предусмотрительно оказывал Кавуру и Пьемонту, и благодаря его амбициозным планам связать север Италии с остальной Европой посредством железнодорожного сообщения. Однако к концу 1880-х гг. финансовое влияние Франции в Италии ослабевало по сравнению с влиянием Германии. И в Париже, и в Берлине такую тенденцию рассматривали в политических терминах: в то время Италия была тесно связана с Германией и Австрией посредством Тройственного союза и находилась в разногласиях с Францией из-за Средиземного моря и торговой политики. Так, в июле 1889 г. немецкий посол в Риме жаловался, что «так называемой группе Ротшильдов» (в которую, как обычно, входили Бляйхрёдер и «Дисконто-гезельшафт») «удалось представить себя основной группой» в итальянском бизнесе, несмотря на то что ее «отношения нужно назвать не немецкими, а скорее французскими». Он надеялся, что чисто немецкая группа банков, возглавляемая «Дойче банком» и «Берлинер-хандельс-гезельшафт», сумеет перехватить операции по выпуску итальянских облигаций, что и было согласовано с итальянским премьер-министром Франческо Криспи в сентябре 1889 г. Французское правительство, напротив, хотело, чтобы банкирский дом «Братья де Ротшильд» отвечал отказом на любые просьбы о финансовой помощи из Рима. В октябре 1890 г. на набережной Орсе царила радость, когда Альфонс сообщил о следующей беседе Падуа, агента Ротшильдов в Риме, с итальянским министром финансов, который, очевидно, пришел в замешательство из-за условий немецкой группы по поддержанию цены итальянских облигаций: «Министр не скрывал расстройства, в каком находится итальянское казначейство. Он с горечью говорил о тяжелом положении немцев и их недобросовестности. Он настоятельно требовал, чтобы представитель Ротшильдов сам решил тайно выкупить на 6 млн [лир] итальянских пятипроцентных рентных бумаг [то есть на 120 млн лир по номиналу] в правительственном пенсионном фонде. Ответ Ротшильда… был негативным… [Его письмо] объясняет, что для него невозможно участвовать в тайной операции и что, к сожалению, восстановление дружеских отношений, которое как будто происходит между двумя странами, продвигается недостаточно для того, чтобы открытая операция стала возможной».

Естественно, французский министр иностранных дел Рибо «поощрил… Ротшильда в таком отношении. Наша политика… должна строиться на том, что мы дружески настроены по отношению к Италии, не создаем ей трудностей, избегаем без нужды оскорблять ее, но вместе с тем не делаем нашу биржу доступной для нее и не открываем для нее наш рынок, пока она основательно не усвоит урок, который она усваивает сейчас, о преимуществах Тройственного союза».

После того как в 1890–1894 гг. обменный курс лиры резко упал, французы имели все основания злорадствовать над затруднительным положением итальянцев. Однако разорвать связь между Римом и Берлином оказалось труднее, чем представлялось Рибо. В 1891 г., после выхода Криспи в отставку, была предпринята совсем не тонкая попытка подольститься к его преемнику маркизу Рудини. Когда последний обратился к Падуа с просьбой о займе в 140 млн лир, ему ответили: заем состоится, если Италия изменит свою политику в Северной Африке и свои тарифы в благоприятном для Франции смысле. По воспоминаниям Рудини, когда он услышал такое предложение, его первым побуждением было «схватить грязного еврея за шиворот и спустить его с лестницы», но он сдержался, вовремя решив, что подобное поведение «не приличествует маркизу ди Рудини». Через три месяца Тройственный союз с Германией и Австрией был продлен, и вплоть до 1896 г. роль Германии в итальянских финансах росла за счет французов. Отчасти по этой причине утверждение Альфреда в 1897 г., что Италия собирается выйти из Тройственного союза, скептически рассматривалось Макдоннеллом и Солсбери.

Англо-германская дружба

Если Франция и Россия могли сблизиться отчасти на основе того, что царские облигации имели хождение на Парижской бирже, стоит задаться вопросом, какие экономические факторы способствовали сближению Англии и Германии. Казалось, хороший прецедент заложен соглашением 1890 г. между Великобританией и Германией, по которому Великобритания получала Занзибар в обмен на архипелаг Гельголанд в Северном море и узкую полоску земли, позволяющую Германии проникнуть в Юго-Западную Африку, к реке Замбези. Ни это, ни другие колониальные соглашения не привели к союзу, что, однако, вовсе не следует считать прелюдией к войне.

Казалось, что самые радужные перспективы для сотрудничества Англии и Германии открываются в Китае. Начиная с 1874 г., даты первого иностранного займа, предоставленного Китайской империи, главным источником зарубежного финансирования для китайского правительства стали два британских банка со штаб-квартирами в Гонконге, «Гонконгско-шанхайская банковская корпорация» и «Жардан, Матесон и Ко». Кроме того, правительство Великобритании в лице сэра Роберта Харта контролировало морскую таможню Китая. Однако в марте 1885 г. Альфонс услышал, что «великий господин мира» — Бисмарк — «намерен вмешаться в китайский вопрос». Вскоре сведения подтвердились: когда в Нью-Корт и «Гонконгско-шанхайский банк» обратился Ганземан с предложением разделить финансы китайского правительства и китайских железных дорог поровну между британскими и немецкими членами нового синдиката. Ротшильды против этого не возражали: по словам Альфонса, «весьма желательно, чтобы избыточный рост деятельности и амбиций Германии был направлен на Дальний Восток, и нам не должно быть не по себе из-за их завоеваний в том направлении». На том этапе беспокойство доставляло лишь то, что Ганземан может иметь своей целью нечто большее, чем партнерство 50:50. Узнав о визите в Германию китайского посла в Лондоне, Натти призывал министра иностранных дел лорда Иддесли предпринять «такие шаги, которые обеспечат английским промышленникам честную долю во всех будущих контрактах с правительством Китая». Однако они получили все необходимые заверения, когда Ганземан вовлек Вильгельма Карла в переговоры, окончившиеся в феврале 1889 г. созданием «Немецко-азиатского банка», совместного предприятия, в котором участвовали более 13 ведущих немецких банков, в том числе и Франкфуртский дом. Когда один из младших Оппенгеймов поехал в Китай, чтобы изучить экономические перспективы для новой группы, его поездку финансировали лондонские Ротшильды.

В 1888–1893 гг. произошел ряд важных кадровых перестановок в Берлине, в результате чего внешняя политика Германии пришла в замешательство, а вопрос об англо-германском сотрудничестве в Китае пришлось временно отложить. Первой переменой стало вступление на престол в 1888 г. кайзера Вильгельма II после запоздалой смерти его деда и преждевременной смерти его отца, проведшего на престоле всего 99 дней. Французские Ротшильды сочли произошедшее настоящим «кошмаром», учитывая нестабильную и воинственную репутацию нового кайзера. Более того, Гюстав даже сделал важное предсказание: «Если император Фридрих III умрет и на престол взойдет его сын принц Вильгельм, смены политики не будет, пока жив и работает… Бисмарк; однако, если он добровольно выйдет в отставку или умрет… ничто не помешает принцу Вильгельму преследовать свои воинственные цели, что означает мировую войну»[207].

На самом деле, как и предвидел Альфонс, уход Бисмарка не был добровольным: в марте 1890 г. разногласия между канцлером и новым монархом и во внешней, и во внутренней политике стали непримиримыми, и Бисмарк вынужден был подать в отставку. «Капризный, безрассудный и властный, уверенный в своей судьбе», Вильгельм, казалось, представлял угрозу сложившемуся европейскому порядку, хранителем которого Ротшильды привыкли считать Бисмарка. «В интересах мира во всем мире, — говорил Альфонс Бляйхрёдеру, — мы глубоко сожалеем о его уходе, потому что мы убеждены, что поддержание мира в последние годы было в большой степени его заслугой». Их замешательство усилилось через три года, когда умер сам Бляйхрёдер.

Заманчиво считать их беспокойство проявлением проницательности. Бесспорно, после 1890 г. немецкая внешняя политика стала неуклюжей и часто оборонительной, какой она никогда не была при Бисмарке. Однако в контексте 1890-х гг. было бы точнее сказать, что Альфонс и Гюстав склонны были идеализировать Бисмарка — который всего за два десятилетия до того казался им олицетворением каприза и безрассудства — и демонизировать кайзера. Уже в сентябре 1891 г. французские партнеры признавали, что их опасения в связи с Вильгельмом были преувеличенными; по правде говоря, недостатки внешней политики Вильгельма можно приписать скорее влиянию заблуждавшегося Фридриха фон Гольштейна — «серого кардинала» в министерстве иностранных дел, — чем самому кайзеру, чей авторитет с самого начала был не таким высоким, как считал он сам. И смерть Бляйхрёдера не оказалась непоправимой потерей: как мы помним, Ротшильды всегда больше ценили Ганземана. Ну а ту во многом дипломатическую роль, какую играл Бляйхрёдер, тут же подхватил Пауль Швабах. Поэтому вскоре снова всплыл на поверхность замысел англо-германского зарубежного партнерства.

Как обычно, ключом стало имперское соперничество между Великобританией с одной стороны и Францией и Россией — с другой. После разгрома Китая Японией в 1894 г. проснулись прежние страхи, связанные с усилением российского влияния на Дальнем Востоке. Таким образом, появилась идеальная возможность для сотрудничества Берлина и Лондона; как прежде, движущими силами процесса стали Ротшильды и Ганземан. В сущности, Натти и Ганземан стремились создать компанию «Гонконгско-шанхайского банка» и нового «Немецко-азиатского банка». Они надеялись, что при соответствующей поддержке властей компания не позволит России получить избыточное влияние в Китае. Конечно, стремления банкиров были далеки от стремлений дипломатов и политиков. Так, Гольштейн хотел, чтобы Германия заключила союз с Россией и Францией, а не с Великобританией, и участвовала в их целях в аннексии Японией Ляодуна в Симоносеки в апреле 1895 г. Другие чиновники на Вильгельмштрассе ошибочно подозревали, что Ротшильды стремятся вытеснить немецкие банки с китайского рынка. И Юэн Камерон из «Гонконгско-шанхайского банка» не был убежден в необходимости делиться традиционной монополией своего банка на китайские финансы. Дальнейшие события показали проницательность Ганземана и Ротшильда. В мае 1895 г. было объявлено, что Китай будет финансировать выплаты по своей задолженности Японии с помощью российского займа в 15 млн ф. ст. — в противоположность многонациональному займу, в пользу которого высказывались Натти и Ганземан. Объявление стало, по выражению Альфонса, «горькой пилюлей» для правительств как Великобритании, так и Германии. Конечно, Россия не могла сама финансировать заем, ведь она была страной-должником; по сути, заем был французским, выпущенным «Париба», «Лионским кредитом» и банкирским домом Хоттингера, но прибыль делилась поровну между Россией и Францией: первая получала право продлить Транссибирскую магистраль через Маньчжурию, последняя получала железнодорожные концессии в Китае. Создали даже новый «Русско-китайский банк», основанный российским банкиром Ротштейном преимущественно на французские средства, а в мае 1896 г. был подписан официальный русско-китайский союзный договор. Единственным финансовым успехом Великобритании в тот период стал золотой заем на 1 млн ф. ст., выпущенный «Чартерным банком Индии, Австралии и Китая», организованным Эрнестом Касселем.

После такого поворота предложение Ганземана о том, чтобы «Гонконгско-шанхайский банк» объединил усилия с «Немецко-азиатским банком», выглядело гораздо привлекательнее, и в июле 1895 г. два банка подписали соглашение о сотрудничестве. Для Натти главной целью такого союза стало прекращение конкуренции между великими державами благодаря тому, что иностранные займы Китая помещались в руки одного многонационального консорциума. Примерно то же самое в прошлом делалось для Греции и Турции, хотя с полным англо-германским преобладанием. После многочисленных дипломатических маневров цели, наконец, удалось достичь, когда в 1898 г. был выпущен второй китайский заем (на сей раз на 16 млн ф. ст.). Судя по всему, трудности продолжались. Натти не удалось убедить Солсбери дать займу государственную гарантию; в результате британскую долю займа оказалось трудно разместить. Кроме того, дипломаты по-прежнему испытывали подозрения друг к другу из-за возможных территориальных притязаний, особенно когда показалось, что Великобритания готова рискнуть войной с Россией из-за Порт-Артура в марте 1898 г.[208] Через несколько месяцев разгорелся ожесточенный спор между Камероном из «Гонконгско-шанхайского банка» и Ганземаном из-за железнодорожной концессии в провинции Шаньдун. Однако в августе разногласия в значительной мере удалось разрешить — во многом стараниями Альфреда и Натти.

В марте, в разгар порт-артурского кризиса, Альфред устроил ужин, на котором присутствовали Чемберлен, Бальфур, Гарри Чаплин, Хатцфельдт и Экардштайн. За ужином немцы получили возможность высказать свои претензии из-за Китая «в дружеской, частной и совершенно неофициальной беседе… на строго нейтральной территории». Ужин состоялся в тот самый день, когда на заседании правительства большинство отвергло запрос Чемберлена по поводу Порт-Артура, согласившись довольствоваться «территориальным или картографическим утешительным призом» в виде порта Вэйхай (который находился напротив Порт-Артура)[209]. Такую же примирительную роль сыграл Натти по отношению к Ганземану, которого возмутил Камерон, обвинивший его в нарушении контракта «Немецко-азиатского банка» с «Гонконгско-шанхайским банком». В начале сентября на Лондонской конференции банкиров и политиков решено было разделить Китай на «сферы влияния» с целью распределения железнодорожных концессий. Долина Янцзы предназначалась британским банкам, Шаньдун — немецким, а маршрут Тянцзинь— Чжэньцзян предлагалось разделить. В ходе беседы с Макдоннеллом в январе 1899 г. Натти заверил премьер-министра в искреннем желании Германии «сотрудничать с Англией (а возможно, и с Америкой и Японией) в коммерческих целях в Китае».

Споры из-за железных дорог продолжались — Ганземан и Карл Майер скрестили мечи на эту тему в конце 1899 г., — но постепенно разработали план сотрудничества. После «боксерского восстания» и вторжения России в Маньчжурию в 1900 г. немцы отправили экспедицию в Китай. Через Ротшильдов они заверяли Лондон, что «русские не рискнут и не станут воевать». В октябре Великобритания и Германия подписали новый договор по сохранению целостности Китайской империи и торгового «режима открытых дверей». Несомненно, это стало высшей точкой англо-германского политического сотрудничества в Китае; но важно отметить, что деловое сотрудничество продолжалось еще несколько лет после того. Дальнейшие разногласия (ускоренные вторжением так называемого «Пекинского синдиката» в регион Хуанхэ) были разрешены еще на одной конференции банкиров, организованной Натти и Ганземаном в Берлине в 1902 г. Уже в 1905 г., после того как корреспондент «Таймс» в Пекине критиковал «удобное соглашение» между британскими и немецкими банками, Натти жаловался его редактору.

Ужин у Альфреда во время «порт-артурского кризиса» в марте 1898 г. показывает, как мелкие имперские вопросы могли стать основой для гораздо более амбициозных дипломатических предложений. Как ни легко отмахнуться от подобных «любительских переговоров», судя по отчету Бальфура, именно тогда замысел англо-германского альянса получил новый стимул для развития — через десять лет после того, как слухи о нем впервые распространил Бисмарк: «Между блюдами… бесконечно разговаривали, в туманно-дружелюбном духе… я по-настоящему понял очень мало, кроме того, что немцы… обижены на наш протест из-за шаньдунских железных дорог. Это происходило в пятницу, 25 [марта] — именно в тот день на послеобеденном заседании кабинета правительство набралось храбрости и (при несогласии Джо [Чемберлена]) согласовало политику по Вэйхаю. Затем… Джо сообщил мне: его пригласили встретиться с Хатцфельдтом в сходных условиях. Я не выдвинул возражений, и (снова, как я понимаю, у Альфреда) состоялась еще одна неофициальная и свободная беседа. Джо очень порывист: а дискуссия в правительстве в предшествовавшие дни привлекла его внимание к нашему изолированному и потому… иногда трудному дипломатическому положению. Он, конечно, далеко зашел в выражении собственных склонностей… к союзу с Германией; он отстаивал ту точку зрения, что, в силу нашей формы парламентаризма, такой союз не будет прочным (очевидно, данная мысль не дает покоя немцам), и, кажется, даже выдвинул смутное предположение относительно того, какую форму должно принять… соглашение между двумя странами».

Ответ от немецкого министра иностранных дел князя Бернгарда фон Бюлова, по воспоминаниям Бальфура, последовал «незамедлительно»: «В своем ответе по телеграфу (который был передан Джо в ходе второй беседы) он снова подробно останавливался на парламентских трудностях, — и… выражал со счастливой откровенностью немецкую точку зрения на положение Англии в европейской системе. Похоже, они считают, что мы весьма подходим для союза с Францией, но… не очень подходим для союза с Россией и Францией вместе. Вопрос такого противоборства был бы сомнителен. Они не могут себе позволить наши уступки — не потому, что они нас любят, а потому, что знают, что они станут следующими жертвами… и так далее. Общий смысл беседы (как мне ее пересказали) был в пользу более тесного союза между нашими странами».

Тем самым было положено начало долгому периоду езды туда-обратно между Берлином и Лондоном, в которой Ротшильды играли центральную роль. Важные встречи происходили не только «на нейтральной почве», в столовой особняка на Симор-Плейс; Хатцфельдт и его сын регулярно приезжали на выходные в Тринг, «чтобы оставаться по возможности в курсе новостей Ротшильдов». В то же время Бюлов вскоре начал считать Альфреда и Пауля Швабаха «безопасным и полезным… каналом» дипломатической связи.

Принято считать, что Хатцфельдт и Чемберлен имели в виду разные вещи. В то время как первый хотел, чтобы Великобритания примкнула к Тройственному союзу Германии, Австрии и Италии, второй ставил целью более ограниченный «договор… между Германией и Великобританией на несколько лет… оборонительного характера, основанный на взаимопонимании относительно политики в Китае и других местах». Но, видимо, одно могло вести к другому, как произошло с англо-французским союзом, который заключили позже. Еще одним привычным доводом «против» служит то, что восстановлению англо-германских дружеских отношений мешали колониальные диспуты — например, из-за португальского Мозамбика и островов Самоа. Но такой довод неубедителен по той же причине: отношениям Великобритании с Францией столько же, если не больше, вредили колониальные «точки воспламенения». Как станет ясно позже, почти все разногласия по данному вопросу между Лондоном и Берлином были вполне дружески разрешены к 1903 г.

Многие историки считают главной проблемой, вызвавшей «рост англо-германского антагонизма», немецкую военно-морскую программу, к которой приступили в 1897 г. Так, Бюлов, по слухам, хотел сохранить «свободные руки». На практике это означало, что он хотел построить флот, способный бросить вызов превосходству Великобритании на море. Конечно, не приходится сомневаться в том, что военно-морской флот А. Тирпица в Лондоне считали прямой угрозой. И, как мы увидим, даже такой сторонник хороших отношений с Германией, как Натти, не остался равнодушным к «мании дредноутов» того времени. Однако нельзя забывать, что гонку вооружений на море выиграла Великобритания. Уже в 1905 г., с завершением первых военных реформ первого морского лорда (начальника главного морского штаба) «Джекки» Фишера директор военно-морской разведки мог с уверенностью назвать «подавляющим» «военно-морское превосходство» Великобритании над Германией. Данная им оценка оказалась довольно верной: количество немецких линкоров в 1898–1905 гг. с 13 увеличилось всего до 16, в то время как количество кораблей британского военно-морского флота выросло с 29 до 44. Такое количество противоречило установленному по договору 1889 г. равновесию, но было достаточным, чтобы сдерживать только немецкую угрозу. Хотя морские «страхи» впоследствии вернулись, на самом деле немцам так и не удалось достичь цели, заданной Тирпицем: построить достаточно большой флот, чтобы сделать англо-германскую войну на море рискованной для западной державы. К 1912 г. военно-морская гонка вооружений была по сути закончена, потому что немцы — сильные с экономической, но слабые с финансовой точки зрения — не могли себе позволить угнаться за британскими темпами строительства. В свете всего этого проект англо-германского союза был далек от праздных мечтаний.

Важно помнить: британские и германские интересы дополняли друг друга не только в Китае. Продолжительная борьба с Португалией из-за будущего ее африканских колоний (особенно залива Делагоа, или Мапуту) наконец вылилась в договор 1898 г., по которому Великобритания и Германия совместно ссужали деньги Португалии под залог ее колониальных владений. Однако в договоре имелся тайный пункт, по которому португальская территория разделялась на сферы влияния. Ротшильдов отнюдь нельзя упрекнуть в отрыве от реальности. Они призывали к компромиссу в Лондоне по отношению к германским притязаниям в Западной Африке: там не было настоящего конфликта интересов. «Самоанский кризис», который разразился в апреле 1899 г., удалось разрешить к концу года, причем Альфред и Швабах выступали в роли неофициальных посредников. В 1902 г. две страны даже сотрудничали в вопросе внешнего долга Венесуэлы.

Еще одним более стратегически важным регионом, где казалось жизнеспособным англо-германское сотрудничество, была Османская империя. Немцы начали демонстрировать интерес к турецким финансам еще до 1889 г., когда кайзер нанес первый из своих визитов в Константинополь. За год до того Гюстав слышал, что правительство Германии хочет учредить турецкое управление государственным долгом, «такое же, как в Египте, однако с преобладанием Германии». Пока Россия представляла угрозу для проливов — во всяком случае, Ротшильды были в этом убеждены, — перспективы англо-германского сотрудничества в том регионе оставались неплохими. Так, две страны тесно сотрудничали после военного поражения Греции от Турции в 1897 г., продумывая подробности нового финансового контроля над Афинами. Натти довольно красноречиво убеждал Макдоннелла, что «правильная политика для Англии в настоящий момент заключается в том, чтобы договориться с Германией по греческому вопросу; мы должны рассматривать факты во всей их полноте, у нас имеется признанный франко-русский союз, и, хотя в настоящее время, возможно, и не стоит поднимать египетский вопрос, мы должны играть по правилам тех, чьи чувства, если не действия, враждебны по отношению к нашей стране. Я ни в коем случае не германофил, и я не верю в божественное право королей, но убежден, что сейчас будет правильным разрешить греческий вопрос как можно скорее и договориться со стариной Хатцфельдтом».

Более известная возможность для сотрудничества наступила в 1899 г. — через год после второго визита кайзера на Босфор, — когда султан согласился на предложение построить Багдадскую железную дорогу, задуманную Георгом фон Сименсом из «Дойче банка» (поэтому магистраль часто называли «Берлин — Багдад»). Сименс и его преемник Артур фон Гвиннер намеревались заручиться не только французским, но и английским участием в предприятии. Трудность представляло отсутствие интереса в Сити, где по большей части утратили веру в будущее Османской империи. Помня Суэцкий канал, Натти советовал самому правительству «взять пакет обычных акций», но министр иностранных дел лорд Лансдаун отнесся к предложению скептически, предпочитая соблазнять частные финансы субсидиями. В марте 1903 г. подготовили проект договора о продлении линии до Басры, что давало бы британским членам консорциума — возглавляемого сэром Эрнестом Касселем и Ревелстоком — 25 %; но то, что у немецких инвесторов должно было остаться 35 % акций, породило волну критики в таких правых органах печати, как «Спектейтор» и «Нэшнл ревью», и Бальфур, который к тому времени стал премьер-министром, решил отказаться от участия. Для тех, кто еще помнил 1870-е гг., решение показалось странным: при подобном отношении следовало оспорить покупку Дизраэли принадлежавших хедиву акций Суэцкого канала, потому что большая часть акций оказалась в руках французов.

Следует подчеркнуть, что во всем происходящем Ротшильды действовали откровенно беспристрастно. У них не было никаких дел ни на Самоа, ни в Венесуэле, ни в Западной Африке. Их участие в финансировании Китая также было ограниченным и совсем прекратилось к 1911 г., когда в результате революции свергли последнего императора (хотя Карл Майер оставался полезным источником сведений, так как по-прежнему состоял в правлении «Гонконгско-шанхайского банка»). Даже Османская империя в тот период не слишком занимала Ротшильдов, если не считать вопроса о колонизации Палестины. Эдуард Гамильтон считал, что Натти не входит в предлагаемый багдадский консорциум из «робости»; но ссылки Натти на «ужасного турка» и «турецкий беспорядок» в переписке с Парижем отражают неподдельный (и вполне оправданный) скептицизм относительно стабильности османского режима. «Я всегда с ужасом отношусь к возобновлению любого восточного вопроса», — писал он в мае 1906 г. Всякий раз, когда возникала перспектива такого возобновления, он, как и большинство других банкиров из Сити, старался держаться от Константинополя как можно дальше. «Если правительство [Великобритании] призовет нас с конкретной целью, — объяснял Натти кузенам год спустя, — мы всегда будем готовы рассмотреть любую операцию, которую нам предлагают, и приложим все силы, чтобы довести ее, по возможности, до успешного конца, но мне будет очень жаль услышать, если волей-неволей нашу фамилию будут отождествлять с… требухой, которая в изобилии встречается в Османской империи… [Ни] одному здравомыслящему человеку особенно не захочется одобрять всю османскую требуху». Хотя в 1908 г. Натти воодушевленно приветствовал революцию младотурок, его энтузиазм не доходил до того, чтобы давать новому режиму взаймы: попытки Эрнеста Касселя «направлять политику Османской империи» финансовыми средствами становились объектом язвительных замечаний в Нью-Корте. Может быть, дело было в том, что Ротшильды считали изначально неустойчивым тот англо-германский союз, который должен был скрепить основы нового государства.

Впрочем, имелся один регион потенциального конфликта Англии и Германии, где у Ротшильдов имелись вполне определенные интересы: Южная Африка. Если не считать убытков, которые несли владельцы акций золотодобывающих компаний, особенно возмутительным «рейд Джеймсона» в глазах Ротшильдов делал тот ущерб, какой вылазка нанесла англо-германским отношениям. Телеграмма Вильгельма II, в которой кайзер поздравлял Крюгера с тем, что тот дал отпор захватчикам, «не прибегая к помощи дружественных держав», надолго испортила англо-германские отношения. Важно, что в попытке умиротворить Крюгера Ротшильды полагались на Варбургов как на посредников. В 1897 г., когда Альфред принял участие в продолжительных дебатах о предоставлении уитлендерам прав голоса и гражданства, он предложил привлечь Германию к переговорам с Крюгером — правда, его предложение было тут же отклонено Чемберленом. Новым поводом для напряжения между Лондоном и Берлином стало сочувствие бурам, выражаемое Германией во время войны Великобритании с Трансваальской республикой. Можно ли считать, что именно из-за Южной Африки потерпел неудачу замысел англо-германского союза?

Возможно, важной частью возражений Ротшильдов против войны было то, что «определенное лицо в Берлине» — они имели в виду кайзера — «очень рассердится», если нападут на буров. Целью договора 1898 г. с Германией по Португальскому Мозамбику отчасти являлось то, что договор должен был помешать Германии встать на сторону Крюгера. Впрочем, перспектива войны ставила все подобные соглашения под сомнение. Во время кризиса Альфред постоянно поддерживал связь с Хатцфельдтом. В сентябре Альфред уверял его: несмотря на то что в Сити ждут войну, пока «нет оснований для паники». Однако это были пустые слова. Возобновившиеся в Германии разговоры о «континентальной лиге» против Великобритании в конце 1899 г. и перехват Великобританией немецких почтовых пароходов в южноафриканских водах в январе 1900 г. несомненно препятствовали англо-германскому взаимопониманию. Более того, нападки на политику Великобритании в немецкой прессе стали столь ожесточенными, что Альфред вынужден был выразить протест Экардштайну по поводу, как он выразился, «булавочных уколов» — «и, хотя булавка не слишком внушительное орудие, повторные уколы способны ранить…». В то же время Альфред пытался оказать давление на «Таймс», чей берлинский корреспондент Сондерс занимал все более резкую германофобскую позицию. В июне 1902 г. Альфред пригласил управляющего газетой Чарльза Моберли Белла к себе на ужин и поведал ему, что сам король озабочен тоном репортажей Сондерса. Когда Белл передал содержание беседы своему корреспонденту, Сондерс взорвался; его выражения свидетельствуют о том, что германофилия Ротшильда могла показаться непатриотичной — и даже хуже: «Я знаю мощь немецкого влияния — династическую, расовую и т. д., включая Ротшильдов. Это не бизнес. Это ужины, охота, тосты, финансы, почести, браки, династическая дружба. Это не закаленная сталь, как Джо Чемберлен или даже Лансдаун, это не по-английски… Сожалею, что вы обещали Альфреду Ротшильду передать ему свое решение в письменном виде… Все, что вы напишете, попадет к кайзеру. Он хочет исследовать ваших советников… Они хотят привязать к себе и Англию, и вас»[210].

Англо-бурская война не так сильно повредила англо-германским отношениям, как боялся Альфред. Такие немецкие банки, как «М. М. Варбург», не испытывали никаких угрызений совести, когда в 1903 г. подали заявку на участие в Трансваальском займе[211]. Что еще важнее, подрывая самоуверенность Великобритании, война укрепляла доводы за окончание дипломатической изоляции[212]. Более того, именно во время Англо-бурской войны — в самом начале 1901 г. — Альфред участвовал в возобновлении переговоров, готовивших встречу Чемберлена и нового министра иностранных дел Лансдауна с представителями Германии на основании (выражаясь словами Чемберлена) «сотрудничества с Германией и верности Тройственному союзу».

Территорией, ставшей предметом серьезных переговоров — впервые Чемберлен поднял о ней вопрос в 1899 г., — стало Марокко. Из-за более поздних событий легко предположить, что разногласия между Великобританией и Германией из-за Марокко были неизбежными; но в 1901 г. такие предположения казались маловероятными. Более того, планы Франции на всю Северо-Западную Африку (подкрепленные в 1900 г. тайным соглашением с Италией), как казалось, требуют каких-либо совместных действий. Великобритания уже высказывала озабоченность из-за испанских крепостей в Альхесирасе, которые могли представлять угрозу для Гибралтара, стратегической позиции на Средиземном море. Более того, Бальфур попросил Ротшильдов в 1898 г. отказывать Испании в любых просьбах о займе. Возможность совместной франко-испанской «ликвидации» Марокко была вполне реальной. Очевидной альтернативой виделось разделение Марокко на британскую и германскую сферы влияния, причем Великобритании достался бы Танжер, а Германии — побережье Атлантического океана. Такой была главная тема проекта договора, который обсуждался в мае и позже, в декабре. Переговоры спорадически продолжались весь 1902 г. Гольштейн снова использовал «безопасный и полезный… канал Швабах — Ротшильд». На самом деле подобным планам помешало отсутствие интереса Германии в Марокко — как недвусмысленно заявили и Бюлов, и кайзер в начале 1903 г.

И все же, почему замысел англо-германского союза окончился неудачей? Почему в апреле 1904 г. Великобритания все же заключила широкомасштабное колониальное соглашение не с Германией, а с Францией? Один довольно простой ответ связан с самими участниками событий. Время от времени вспоминают о франкофилии Эдуарда VII, в то время как Экардштайн огульно возлагал вину за «то, что „высокие финансы“ были ближе к Франции и России» в «предположительно невежливом обращении… е[го] в[еличества] [кайзера] с Альфредом Ротшильдом» во время государственного визита в Великобританию. Главным камнем преткновения, возможно, стала полная незаинтересованность и даже подозрительность Солсбери, которую разделял его личный секретарь Макдоннелл. Последний весьма скептически реагировал, когда Альфред и Натти сами начали агитировать за англо-германский союз против России, сказав Солсбери, что Альфред «страдает манией величия» после того, как кайзер предложил ему орден за его вклад в дело англо-германской дружбы. Альфред принял почести (орден Короны 1-го класса), хотя счел себя обязанным написать Солсбери длинное письмо, в котором уверял (пожалуй, слишком пылко), что любые «оказанные услуги… явились результатом… единственного желания сделать то, что, по моему мнению, было в интересах моей страны, и потому я приложил все усилия к тому, чтобы вызвать лучшие чувства между Англией и Германией в нескольких случаях, когда отношения между двумя этими странами были серьезно напряжены»[213]. В июле Макдоннелл сообщал об инициативах Альфреда в форме остроумных сценических ремарок:

«ГЕРМАНСКИЙ ИМПЕРАТОР

Собирается разыграть обычный осенний фарс

Акт I

Экардштайн, серьезный друг Англии, должен сказать Альфреду Ротшильду, что кайзер убежден: война между нами и Трансваалем неизбежна… Через два дня Экардштайн вновь выходит на сцену и говорит Ротшильду, что кайзер в ярости, потому что королева проявила к нему неуважение, не пригласив его в Виндзор: его императорское величество ничего так не желает, как подружиться с нами; но, если мы в самом ближайшем будущем не предоставим ему доказательств нашей доброй воли на деле, а не на словах, он вступит в союз с Россией и Францией, поскольку все предварительные переговоры для такого союза уже провели».

Когда Экардштайн в октябре повторил свою угрозу, Солсбери сухо записал: «По-моему, все это я уже слышал». Очевидно, немцы угадали скептицизм премьер-министра. Когда Альфред попросил его представить «короткий меморандум по насущным вопросам (Самоа, Марокко), который он мог бы передать Бальфуру», Хатцфельдт сообщил в Берлин, что он сомневается, «способен ли он повлиять на вопросы внешней политики, во всяком случае успешно. Мне кажется, что лорд Солсбери настроен решительно и в настоящее время не собирается заключать с нами никаких особых договоров». И только после ухода Солсбери Гольштейн решил, что Альфреда «снова можно использовать в политических вопросах», сказав Бюлову в июле 1902 г.: «Он в хороших отношениях с Бальфуром и Чемберленом; Солсбери обычно выделял его».

И темперамент Чемберлена тоже не соответствовал политике примирения. На публике он высокопарно рассуждал о «следующем Тройственном союзе между тевтонской расой и двумя великими ветвями англосаксонской расы»; но он, судя по всему, не представлял себе тех пределов, в каких Бюлов мог ему ответить. В своей речи в рейхстаге 11 декабря 1899 г. германский канцлер выразил готовность и желание «на основе полной взаимности и взаимопонимания жить [с Англией] в мире и гармонии». Однако Чемберлен по неясным причинам расценил эти слова как «холодный прием», и хотя, как жаловался Экардштайн, «большая масса народу не заметила в них ни резкости, ни холодности по отношению к Англии… мне пришлось несколько дней выдерживать нападки владельцев газет, членов правительства, Ротшильдов, а также членов королевской семьи». Когда возникли трудности, Чемберлен потерял терпение и обиженно признался Альфреду: «Если они настолько близоруки и не могут понять, что дело касается восхода нового созвездия… им уже ничем не поможешь». Поэтому заманчиво прийти к выводу, что возможность англо-германского союза, сравнимого с тем, что был заключен с Францией в 1904 г., была без нужды отброшена прочь. Однако имелись другие факторы, которые не имели отношения к личным слабостям.

Логическое обоснование Антанты

Имелось несколько причин, почему союз с Францией в конечном счете показался предпочтительнее союза с Германией. Во-первых, Франция могла пойти на большие и лучшие уступки для Великобритании, чем то, что могла предложить Германия. Речь идет об окончательном признании положения Великобритании в Египте. После двадцати с лишним лет трений Делькассе сделал крупную дипломатическую уступку. Нетрудно понять, почему Лансдаун поспешил зафиксировать ее на бумаге. С финансовой точки зрения к тому времени Кассель являлся гораздо более важной силой в Египте, чем Ротшильды, — именно Кассель после 1897 г. добывал деньги на строительство Асуанской плотины и других объектов инфраструктуры, завоевав тем самым доверие лорда Кромера. Однако Ротшильды добавили свой голос к спору об англо-французском компромиссе по Египту, когда сын Натти Уолтер сказал Кромеру, что «наши парижские кузены» готовы поддержать его планы по погашению части египетского долга только «при согласии правительства Франции». Ценой такого согласия стало то, что Франция приобретала право «сохранять порядок в Марокко и обеспечивать помощь с целью всех административных, экономических, финансовых и военных реформ, которые могут потребоваться». Французы сочли такую уступку равнозначной признанию их фактической власти в Марокко — примерно такой же, какой Великобритания обладала в Египте с 1882 г. В последующих спорах из-за Марокко немцы часто оказывались правы; но Великобритания выбрала Францию и потому склонна была поддерживать французские притязания, даже когда они выходили за пределы официального статус-кво.

Вторая (и, возможно, более важная) причина, почему возник союз с Францией, — резкое нарушение баланса сил в Азии. Если бы Великобритания по-прежнему ощущала российскую угрозу на Востоке, если бы Россия, например, победила в Русско-японской войне в 1904 г. — тогда, скорее всего, возобладали бы доводы в пользу союза с Германией. Но появление Японии в качестве эффективного противовеса для амбиций России в Маньчжурии ввело в уравнение новую переменную. Правительство Германии всегда испытывало сомнения относительно перспективы соглашения с Великобританией, которое предположительно означало бы, что Германии придется воевать с Россией ради защиты британских интересов в Китае. Этим объясняются заверения в нейтралитете Германии, данные Бюловом и кайзером в 1901 г. на случай англо-русского конфликта на Дальнем Востоке. Япония же имела все основания искать для себя европейскую страну-союзницу. Когда правительство России отказалось пойти на компромисс в Маньчжурии, Токио с готовностью обратился к Лондону, и в январе 1902 г. был подписан оборонительный союзный договор. Наступил настоящий водораздел, который знаменовал собой конец изоляционизма Великобритании: на том этапе политика Франции по-прежнему строилась на необходимости военной и финансовой поддержки России в Азии против Англии.

Историки иногда гадают, почему Ротшильды не поспешили воспользоваться удачной возможностью ссудить деньги Японии, самой динамичной державе с экономической точки зрения, обладающей к тому же самым «западным» самосознанием из всех азиатских стран. Конечно, «Н. М. Ротшильд» и банк Парра в 1872 г. совместно гарантировали заем для сооружения первой японской железной дороги между Эдо и Йокогамой, но впоследствии связи ослабли, и, когда Япония в 1898 г. вернулась в Сити, главную роль в отношениях с ней играли Бэринги. Когда, после заключения англо-японского альянса, японское правительство попросило о займе в 5,1 млн ф. ст., Натти подчеркнуто сообщили, что Лансдаун считает «вопросом политической важности, чтобы Япония получила нужные ей деньги в нашей стране, а не в другом месте… и на разумных условиях». Но Натти отказался играть ведущую роль, и инициатива вернулась к Бэрингам и «Гонконгско-шанхайскому банку». Выпуск имел успех. Учитывая прежнюю антипатию Ротшильдов к России, кажется странным, что Натти упустил свой шанс: в конце концов, в 1903 г. произошел кишиневский погром, во время которого погибли 45 евреев, и немцы с полным основанием ожидали, что событие усилит русофобию Ротшильдов. Новая волна антиеврейского насилия в 1905 г. побудила Натти как одного из четырех членов Русско-еврейского комитета написать в «Таймс». В своем письме он возмущался из-за «…непередаваемых бедствий, [которые] выпали на долю евреев в России. Они снова стали жертвами вспышек, которым, возможно, нет параллелей в истории. Во многих местах их убивали, устраивали резню. Злодейская дикость характеризовала отношение свирепых толп, которым официальные защитники жизни и имущества граждан позволяли убивать, наносить увечья и грабить».

Для того чтобы начать процесс сбора средств в помощь жертвам погромов, Нью-Корт внес 10 тысяч ф. ст. — столько же, сколько Джейкоб Шифф из нью-йоркской компании «Кун, Лёб и Ко». Вдобавок Натти просил Бальфура, который к тому времени сменил Солсбери на посту премьер-министра, протестовать от имени «еврейских жертв закона и беззакония в России» и призвать правительство России «положить конец чудовищным преследованиям евреев».

Ротшильды могли проявлять нерешительность в начале отношений с Японией по трем причинам. Во-первых, англо-японский союз стал бы ударом по планам восстановления дружеских отношений с Германией; более того, можно даже сказать, что такой союз делал подобные планы ненужными. Во-вторых, Ротшильды не верили, что Япония способна самостоятельно одолеть Россию: в декабре 1903 г. Лео поспорил с герцогом Девонширом, что войны между Россией и Японией не будет — к изумлению японского посла Хаяси, который уверял Экардштайна, что герцог выиграет пари. Даже примерно за месяц до начала военных действий, когда Хаяси обратился к Альфреду, Ротшильды по-прежнему отказывались связывать себя какими-либо обязательствами. В-третьих, когда началась война, парижским Ротшильдам пришлось сдерживать российские облигации, которые, естественно, стали падать в цене. После поражения России цена на них обрушилась[214]. Поэтому Ротшильды проявили интерес к Японии только после того, как началась война. Они приняли участие в новом займе на 5 млн ф. ст., войдя в консорциум, возглавляемый банкирскими домами «Кун, Лёб и Ко» и «М. М. Варбург». Это совпало с «полным» отказом «иметь какое-либо отношение к российскому займу», как Уолтер сообщил Герберту Гладстону. Даже французские Ротшильды теперь отказывали в помощи Санкт-Петербургу, хотя и не столь категорично. Как говорил Альфонс послу Германии в Париже в августе 1904 г., «Парижский дом Ротшильдов враждебно настроен к России и в настоящее время старается держаться в стороне от российских операций… Россия обещала улучшить положение его единоверцев, если он даст денег, но… он считает, что это пустые слова. Однако, поскольку он, как хороший француз, считает, что более или менее обязан поддержать союз с Россией (а именно это я подразумеваю), он, возможно, смягчится и в конце концов откроет свой кошелек, каким бы неблагоприятным он ни считал нынешнее положение».

Победы Японии в Порт-Артуре, в Мукдене и решающая победа в Цусимском сражении в мае 1905 г. оправдали решение поддержать Японию против России не только на религиозной, но и на экономической основе. После войны новые связи между Великобританией, США и Японией укрепились не только на дипломатическом, но и на финансовом уровне. В 1906 г. и Лондонский, и Парижский дома участвовали еще в одном займе на 25 млн ф. ст., который на сей раз привлек подписчиков также во Франции и в Германии; а через год они совместно разместили еще один заем на 11,5 млн ф. ст. К тому времени Натти уверял своих изначально более скептически настроенных парижских родственников, что «их плотное и умное население, их верноподданность и ум скоро выведут их в первые ряды как в торговле, так и в промышленности». С другой стороны, он не отрицал, что «успех японских финансовых предприятий произошел благодаря… посредникам, которые познакомили мир с ценностью японских облигаций в такое время, когда на них и смотреть не желали». «Желанным и весьма почетным гостем в Токио» стал Джейкоб Шифф, которому «курили фимиам»; и «его дорогой племянник Варбург из Гамбурга», который, после успеха в Гамбурге японского займа, «напоминал лягушку из басни и… раздулся от тщеславия и веры в свою власть контролировать европейские рынки и вовлекать все крупные дома во все и всяческие синдикаты». Они вместе с Ревелстоком оценили потенциал Японии задолго до того, как это поняли Ротшильды. Поэтому утверждение Натти в мае 1907 г., что «мы всегда питали большую веру в Японию, веру в их военную и морскую доблесть, которые в изобилии подтвердила последняя война, веру в ресурсы страны и еще большую веру в мудрость правителей Японии», — не совсем верно.

Не все дипломатические последствия победы Японии всецело подходили Ротшильдам. Дискредитировав Россию как империю и ввергнув страну в революцию — Русско-японская война разом стала одним из сильнейших доводов в пользу восстановления англо-германской дружбы. Однако она не заставила Францию (как надеялись немцы) «выбирать между Россией и Германией или Англией». Сам Натти считал японский заем 1907 г. способом скрепить колониальный союз Франции и Японии. «Я никогда ни на миг не считал, что у японцев есть какие-то планы на французские колонии или их наполняют амбициозные мечты, которые им приписывали, — объяснял он в двух красноречивых письмах кузенам. — Но, само собой разумеется, чтобы приобрести то, что имеет в виду правительство Франции, было необходимо предложить правительству Японии одно вместо другого… можете похвалить себя, причем похвалить по праву: предложив два займа французским капиталистам, вы приблизили желанное завершение… политика и финансы часто идут рука об руку, и если капиталист прямо заинтересован в ценных бумагах какой-то страны, он, естественно, следит за тем, чтобы эта страна процветала и развивалась… что возможно лишь во времена мира и безмятежности».

Восстановление дружеских отношений между Францией и Японией, которое случилось после англо-японского союза, подразумевало слияние британских и французских интересов; последнее оказалось почти невозможно примирить с более ранней целью Ротшильдов: англо-германским союзом.

На самом деле ярче всего это противоречие проявилось не на Дальнем Востоке, а в Марокко, где ранее перспективы восстановления гармонии между Англией и Германией казались вполне благоприятными. «Вчера лорд Ротшильд сказал мне, что с нашей стороны глупо верить, будто у Англии воинственные намерения, — сообщал Бюлову посол Германии граф Меттерних в январе 1905 г. — Таких намерений никогда не было, и его правительство особенно хочет поддерживать хорошие отношения с нами. Бальфур… сказал ему об этом несколько дней назад». Но сам факт, что необходимо было давать такое заверение, служил доказательством того, как стремительно расходились две страны. Новая профранцузская ориентация политики Великобритании подтвердилась 31 марта, когда кайзер прибыл в Танжер и потребовал созыва международной конференции, на которой бы подтвердили независимость Марокко. Не собираясь поддерживать доводы Германии в пользу «политики открытых дверей» в Марокко, Лансдаун беспокоился, что кризис может свалить Делькассе и окончиться тем, что Франция откажется от своих обязательств. Теперь казалось, что Великобритания стремится поддержать позицию Франции по Марокко, чтобы исключить требование Германией порта на побережье Атлантики. Профранцузская позиция стала еще более выраженной после победы Либеральной партии на выборах в январе 1906 г., когда к власти пришел Генри Кэмпбелл-Баннерман. Для Натти это означало конец германской политики в Марокко: «Ни один здравомыслящий человек… не верит, что германский кайзер пожелает противостоять желаниям и чувствам объединенной Европы, — писал он парижским кузенам 3 января, — и еще менее он может надеяться на какой-либо успех вообще после того, как либеральное правительство в Англии всецело одобряет англо-французский союз». Натти смутно надеялся на «компромисс, который устроит обе стороны и не заденет ничье тщеславие» и пытался успокоить возникшие на улице Лаффита опасения в том, что Бюлов, возможно, думает о военном решении спора. Но когда речь заходила об отдельных вопросах — о реорганизации марокканской полиции и о создании в Марокко банка, — он считал, что Германия находится в изоляции; как он писал Эдуарду в конце февраля 1906 г., «наше… правительство поддерживает ваше по различным вопросам, связанным с Марокко, и на самом деле я смело… могу утверждать, что они считают французские предложения и разумными, и умеренными… ваше правительство пользуется решительной поддержкой нашего, и… пожелания Рувье находят теплый отклик в голове Эдварда Грея. И, несомненно, чувство идеального союза значительно поможет принять решение, и, возможно, ощущение этого союза больше всего раздражает… тех, кто руководит политикой на Вильгельмштрассе».

Натти заявлял, что считает предложения Германии, касающиеся полиции, «самыми опасными и… обреченными на неудачу», поскольку «здесь их ни за что не одобрят». Однако, когда Меттерних передал его слова в Берлин, кайзер записал: он твердо уверен, что «не собирается уступать в вопросе о полиции». Такая непримиримость действовала Натти на нервы, особенно непримиримость «его тевтонского (или сатанинского) величества». «Если самое мягкое отношение, какое теперь заняло ваше правительство, не возымеет желаемого действия, — писал он французским кузенам, — только по единственной причине, что в банках на Шпрее настроены решительно, они не будут стремиться к примирению». «Позиция, занятая в Берлине, точнее, официальный язык Вильгельмштрассе, — писал он две недели спустя, — несколько уклончив: говорят, что Германия принесла столько жертв и так явно выказала добрую волю, что право протянуть оливковую ветвь мира и пойти на уступки переходит к Франции… но они не говорят нам, какие жертвы понесла Германия». Если необходимо прийти к «временному соглашению», добавлял он, оно должно «удовлетворять надменности тевтонцев, не нарушая права галлов». В конце Натти приветствовал результаты Алжирской конференции, назвав их «благоприятными для французских политических интересов, а также для финансовых интересов вашей страны». Вдобавок к тому, что удалось избежать войны, добавлял он, конференция «доказала ценность англо-французского союза и… продемонстрировала солидарность франко-русского альянса; лично я очень сомневаюсь в желании германского кайзера воевать с Францией без всякой причины». Он выражался уже совсем не так, как принято было в Нью-Корте за десять лет до того.

Улучшение международного положения Франции было не только дипломатическим явлением. Как время от времени повторял Натти, оно было прочно основано на финансовой мощи. Союз с Японией, упомянутый выше, был не единственной дипломатической инициативой Франции, подкрепленной выпусками облигаций на парижском рынке капитала. После Русско-японской войны настал краткий миг, когда казалось, что «монархическая дипломатия» способна разрушить достижения целого десятилетия внешней политики Франции. Вильгельм II и Николай II встретились у балтийского острова Бьёркё в июле 1905 г. На встрече два императора подписали секретный русско-германский оборонительный союзный договор — он значительно преобразил бы международную сцену, если бы был официально ратифицирован. Но, как выразился А. Дж. П. Тейлор, «Парижская биржа привлекала больше монархической солидарности». Россия, которая после Цусимы находилась в крайне тяжелом финансовом положении, отчаянно нуждалась в новых займах, способных помочь ей воссоздать свою военную мощь, а парижский рынок был еще способен привлечь больше сбережений для иностранных займов, чем берлинский. В то же время в Германии на первое место ставили ненасытные нужды промышленности и правительства.

Так же можно было уговорить и Италию. Реструктуризация итальянских рентных бумаг летом 1906 г. была предпринята консорциумом, возглавляемым французскими Ротшильдами, и хотя в синдикат входили и семь берлинских банков, доля Германии из операции на 1 млрд франков была меньше, чем доля Франции, что дипломаты как в Париже, так и в Берлине истолковали как успех Франции. Соглашение было подписано лишь 26 июня, после того как закончилась Альхесирасская конференция; в ходе конференции Италия последовательно вставала на сторону Франции, фактически положив конец Тройственному союзу, который связывал ее с Германией и Австро-Венгрией.

Вышеуказанные подробности довоенной финансовой дипломатии довольно хорошо известны. Менее очевидна та роль, которую сыграли финансы в укреплении англо-французского союза. Судя по архивам Ротшильдов, сотрудничество Лондона и Парижа в период после 1905 г. было довольно тесным, особенно в области денежной политики. Как и в прошлом, Ротшильды выступали в роли частных помощников Английского Банка и Банка Франции, способствуя сотрудничеству между двумя финансовыми центрами, столь важному для сохранения довоенного золотого стандарта. Иногда роль, которую они играли, имела прямое политическое значение, как когда Ротшильды выступали посредниками в тайной покупке Английским Банком акций компании CQC (Constantinople Quays Company) в 1906–1907 гг. (совместная англо-французская операция по приобретению контрольного пакета концерна). Для Натти само собой разумелось, что — хотя они были в первую очередь дипломатическими по своему воздействию — такие сложные операции нельзя было предоставлять чиновникам министерства иностранных дел. «Хотя они, может быть, и дипломаты, — язвительно заметил он, — [они]… совсем не деловые люди».

Однако чаще роль Ротшильдов по обе стороны Ла-Манша сводилась к уравниванию золотого запаса двух центральных банков и стремлению к тому, чтобы денежная политика Великобритании и Франции не вступала в противоречие. Так, в ноябре 1906 г., когда банковская учетная ставка держалась на 6 % и большие количества золота уплывали из Лондона в Бразилию, Индию и к другим крупным держателям стерлинговых авуаров, Натти и Эдуард устроили краткосрочные займы золотыми соверенами на 600 тысяч ф. ст. из Банка Франции. Такая «политика вежливости и помощи» особенно приветствовалась в Лондоне. Как заметил Натти, «очень важно сознавать, что в будущем, если в любое время сочтут необходимым и настоятельным, рука помощи с готовностью протянется с другой стороны Ла-Манша для спасения „Старушки с Треднидл-стрит“». Не успел он отослать это письмо, как Английский Банк попросил Натти найти еще одну партию соверенов на 400 тысяч ф. ст. Просьба была исполнена немедленно; в течение месяца он поставил еще одну партию на 600 тысяч ф. ст. Обмен золота на векселя — на общую сумму 1,4 млн ф. ст. — возможно, предотвратил дальнейший рост учетной ставки и позволил Английскому Банку к апрелю 1907 г. постепенно вернуться к учетной ставке в 4 %. Важно подчеркнуть, что Ротшильды вышли на сцену после того, как прямые переговоры между банками окончились неудачей.

Большим испытанием для англо-французского денежного сотрудничества стала вторая половина 1907 г., когда грянул кризис, который давно назревал в Соединенных Штатах. Волны от кризиса разошлись по всему миру. Уже в марте, после решения Банка Франции поднять учетную ставку, Натти и Эдуард обменивались необычно резкими словами: Эдуард довольно неприязненно реагировал на просьбу своего родственника о еще «2 или 3 миллионах» французского золота для «Старушки с Треднидл-стрит». «Мне очень жаль, — написал в ответ Натти, — что ты считаешь нас такими глупцами, которые полагают, будто Банк Франции выйдет на передний край и бросит вызов депрессии, порожденной, скорее всего, чрезмерной спекуляцией в Америке». Натти понимал, что оказался в сложном положении: в течение апреля и мая он безмолвно соглашался с требованиями Франции, чтобы соверены, заимствованные в декабре предыдущего года, вернулись в Париж. Но в августе положение в Лондоне начало ухудшаться. Натти предупредили заранее (и потому он смог предостеречь кузенов) о решении банка снова поднять учетную ставку до 4,5 %, но позже он жаловался, что его совет еще больше ужесточить политику проигнорировали. К концу октября, когда кризис в Америке был в полном разгаре, пришлось снова поднимать учетную ставку, и Натти в очередной раз поручили просить у французов золото, чтобы пополнить запасы Английского Банка. На сей раз он не стал терпеть уклончивые ответы кузенов: возражения Роберта на повторную просьбу о займе были, как он раздраженно написал, «откровенно ошибочными». Французским Ротшильдам казалось, что кризис, который (по их мнению) коренился в ложных нападках президента Рузвельта на Уолл-стрит, не касается Банка Франции. «С таким же успехом, — парировал Натти, — можно положить за правило: ни в коем случае не вызывать пожарную бригаду на тушение пожара, если пожар изначально стал результатом поджога».

4 ноября управляющий Английским Банком Уильям Кэмпбелл поднял учетную ставку до 6 % и послал за Натти, тем самым подтвердив, что на денежном рынке Ротшильды по-прежнему играли ключевую роль. Как Натти писал кузенам, «было единогласно решено просить меня телеграфировать вам и просить вас приложить все усилия, чтобы возобновить с Банком Франции прошлогоднюю операцию, которая тогда имела такой успех». Просьба была тут же исполнена, на сей раз в размере 3 млн ф. ст., из которых сами Ротшильды представили 400 тысяч ф. ст. Хотя учетная ставка 7 ноября поднялась еще на один процентный пункт — и оставалась таковой до Нового года, — операция снова в значительной мере способствовала стабилизации лондонского рынка. Как писал Кэмпбелл Парижскому дому, их помощь «позволила мне не принимать еще более решительных мер по защите нашего золотого запаса». Еще одним доказательством ценности связи Ротшильдов по обе стороны Ла-Манша стало то, что, когда Дж. П. Морган напрямую обратился к Банку Франции за помощью американскому рынку, ему отказали, подтвердив мнение Натти, высказанное в прямой телеграмме Моргану от 6 ноября, что американцам следует самим привести свой дом в порядок. Кэмпбелл же мог рассчитывать на дальнейшие поставки золота из Парижа через Ротшильдов, если запасы банка еще больше истощались. И наоборот, его коллега в Париже в январе 1908 г. тактично намекал, что снижение учетной ставки будет приветствоваться, как только закончится кризис; он мог положиться на то, что Ротшильды заранее предупредят его о грядущем снижении.

Кризис 1907 г. стал самым серьезным финансовым кризисом до Первой мировой войны. Он в полной мере подтвердил экономическую составляющую англо-французского союза. Сотрудничество не прекратилось и после того, как рыночные условия улучшились. Так, в июле 1908 г. Банк Франции купил через Нью-Корт консолей на сумму свыше 1 млн ф. ст. Позже в том же году Английский Банк консультировался с Натти по поводу возможности крупных изъятий золота с лондонского рынка французскими банками. Когда лондонский денежный рынок снова сжался в конце 1909 г., Ротшильды привычно обсуждали возможность еще одного обмена векселей на французское золото.

В разгар кризиса 1907 г. Натти написал нехарактерно длинное, полное размышлений письмо своим парижским родственникам, в котором он разъяснял действие золотого стандарта, как он его понимал, и подчеркивал решающую роль англо-французских отношений. Главное, писал он, что «вся мировая торговля ведется векселями, выписанными на Лондон». В Лондоне всегда «ходят тратты на сумму от 300 до 400 млн ф. ст., из которых больше половины… на зарубежных счетах». В соответствии с классической теорией, «когда банк обязан поднять учетную ставку из-за утечки золота… обменный курс автоматически повышается и золото возвращается в Английский Банк». Но это имело глубокие последствия для всего остального мира — и особенно для Банка Франции. Натти делал вывод, с которым наверняка согласятся современные специалисты по истории золотого стандарта: он писал, что сотрудничество центральных банков является ключевым для стабильности системы: «Наш превосходный зять Альфонс часто обсуждал со мной этот вопрос… Он всегда боялся, что, если Банк Франции и другие не будут великодушны в таких случаях, обменный курс в Лондоне поднимется на такую высоту, что большие количества золота в обращении найдут свой [так!] путь в Лондон и… это породит еще большее неудобство и будет гораздо хуже, чем любые шаги, которые Банк Франции или другие крупные учреждения сочтут правильными во время кризиса. Я обеспокоил вас… подробностями, так как хочу как можно нагляднее объяснить вам… как тесно и неразрывно связаны все страны».

Иными словами, главные страны-кредиторы, Франция и Великобритания, были «связаны» общим стремлением к денежной стабильности. Вклад Ротшильдов в эту систему был тем более важным, что, как считал Натти, Английскому Банку не удавалось нарастить свой золотой запас до уровня, соизмеримого с его глобальной ролью. Таким образом, Натти и его французские кузены по-прежнему считали себя помощниками центральных банков в своих странах, даже если они сами уже не являлись, как в прошлом, кредиторами для последних кредиторов в критической ситуации.

Англо-российские противоречия

Однако было бы неверно заключать, что окончательное политическое и военное утверждение англо-французского союза в 1914 г. было в каком-то смысле предрешенным с точки зрения экономики. Несомненно, финансовые соображения помогали возвысить англо-французские отношения в сравнении с англо-германскими отношениями в глазах Великобритании; но это далеко еще не означало оборонительного союза, который гарантировал бы вмешательство Великобритании в случае войны в континентальной Европе. Более того, до 2 августа 1914 г. не было гарантии, что Великобритания поддержит Францию в военном смысле, если начнется война (хотя военный министр сэр Эдвард Грей давал личные заверения, которые позволяли французам надеяться на такую поддержку). В июне 1908 г. сам Натти чувствовал себя обязанным указать своим парижским кузенам, что «вопроса о союзе, наступательном или оборонительном… нет, и ничто не будет столь неразумным, как употреблять такое слово». Конечно, он был «равным образом уверен, что внезапное нападение Германии на Францию возбудит сочувствие… которому ни одно правительство не сможет противостоять»; но он настаивал, что «Германия… не думает о неожиданном нападении».

В связи с этим возникает важный вопрос. Обычно историки считают, что сравнительно быстрый экономический рост Германии до 1914 г. подразумевал такой же рост влияния Германии на международной арене. Осведомленные современники придерживались другого мнения. Из-за сочетания децентрализованной федеральной системы и сравнительно демократического имперского парламента Германскому рейху было крайне трудно финансировать свои растущие расходы на вооружение после 1897 г. путем роста налогов. Этим объясняется относительно высокий уровень государственного долга Германии в довоенный период, хотя на самом деле почти все долги были сделаны отдельными государствами в составе империи и местными властями для финансирования невоенных расходов. Высокий уровень заимствований в государственном секторе сам по себе ослаблял немецкий рынок капитала; все до какой-то степени компенсировалось тем, что государственные займы совпали с высоким уровнем частных инвестиций (главным образом для финансирования стремительного роста электротехники и химической промышленности). Возникшее в результате противодавление на ставки процента в Германии — очевиднее всего проявившееся в росте прибыли по немецким облигациям — современниками в основном расценивалось как признак финансовой слабости Германии.

К тому времени Натти больше не сочувствовал «немецкому осьминогу» (иногда он называл это Deutschland über alles). Он, как он писал кузенам в апреле 1907 г., «не поклонник немецкой государственности, и мне никогда не нравилась их политика, как я не доверяю и тому, что они предпочитают называть Weltpolitik». Особенно враждебно он относился к стремлению адмирала Тирпица уменьшить разрыв между флотами Великобритании и Германии. Впрочем, он быстро понял пределы власти Германии. «Несомненно, — писал он, — внешняя политика Германии окончилась ее изоляцией, и кроме того, они потерпели неудачу… стараясь политическими средствами добиться того, что эвфемистически называется „торговым и промышленным предприятием“ и что лучше определить термином „финансовые концессии“ [за рубежом]». Более того, Натти прекрасно понимал, что Германия не может себе позволить длительную гонку вооружений на море, и ее финансовая слабость делала «паникерство» по поводу немецкой угрозы для Великобритании по сути необоснованным. «Правительство Германии очень сильно нуждается», — писал Натти в апреле 1906 г., когда на рынок выпустили облигации еще одного государственного займа Германского рейха. Понимал он и трудности, какие испытывал Рейхсбанк в 1907 г. Они во многом были серьезнее, чем те, что испытывали в Лондоне. «Немцы техничны и симметричны во всем, — писал он (лишь с тенью иронии), — и их Закон о банках поддерживают, к восхищению всего мира, те спекулянты, которые жалуются на здешнюю высокую процентную ставку; они называют Закон чудом научной простоты и гибкости». Но хотя «гибкие условия… позволили им взвинтить цены на свою валюту… предел их [привязи?] был достигнут, когда правительству Германии пришлось выпускать долгосрочные казначейские облигации и казначейские билеты». Особенно Натти поразила необходимость для Германии продавать облигации на зарубежных рынках капитала. К подобному приему в мирное время не приходилось прибегать ни Великобритании, ни Франции.

Конечно, Ротшильды понимали, что финансовые ограничения могут толкнуть правительство Германии на агрессивную внешнюю политику, потому что, «бряцая мечом в ножнах», кайзер и Бюлов надеялись «помешать осуществлению многих социалистических мечтаний». Однако такое «бряцание мечом» могло лишь «вызвать новые военные и военно-морские расходы в большом масштабе» и таким образом ухудшить международное положение. Вот почему Альфред обновил прежние связи с немецким двором, когда кайзер в декабре 1907 г. посетил Англию. Как проницательно заметил Натти, «маловероятно, чтобы император Германии проявил неуступчивость… [когда] у него полные руки… социалистов». Впечатление, что Германия страдает от излишнего напряжения, вскоре подтвердилось крупным выпуском прусских облигаций в апреле 1908 г. Бюджет Германского рейха продемонстрировал «большой дефицит… из-за амбициозной военно-морской программы, вплоть до необходимости увеличить выплаты всем их государственным служащим, и до того, что они практически признали „просчеты“ в прежней пенсионной схеме». Ничего удивительного, что Ротшильды, как и гамбургские Варбурги, ожидали, что правительство Германии будет стремиться к тому или иному соглашению, ограничивающему строительство флота. Второй марокканский кризис 1911 г. — когда правительство Германии послало в Агадир канонерку «Пантера» — подчеркнул уязвимость берлинского рынка по отношению к утечке иностранного капитала. Банкирам Германия казалась слабой, а не сильной.

Нельзя считать самим собой разумеющимся и то, что правительство либералов всегда желало сражаться в войне на одной стороне с Россией. И здесь Ротшильды стремились противостоять европейской тенденции разделяться на «вооруженные лагеря» из-за своего враждебного отношения к идее англо-русского союза. Возможно, они поменяли бы свое отношение, если бы революция 1905 г. в России привела к устойчивой либерализации. Лидер французских социалистов Жорес надеялся, что Ротшильды воспользуются своей финансовой властью, чтобы заставить Россию пойти по пути парламентаризма. Он вспоминал, как «в 1848 г. Ротшильды, будучи кредиторами короля Пруссии, с целью спасения своих займов навязали ему бюджетный контроль ландтага и дарование конституции». В январе 1906 г. Натти в самом деле выражал надежду, что «в Санкт-Петербурге прислушаются к мудрым советам и учредят либеральный режим». Однако Ротшильды скептически отнеслись к обещаниям реформ, с которыми послереволюционное правительство обратилось к Парижскому дому в надежде заручиться его финансовой помощью. Желая преодолеть враждебность английских партнеров, некий доктор Брандт предпочел неформальный подход. Брандт был мелкой фигурой в посольстве России в Лондоне (Натти называл его «уродливым горбатым русским евреем… исполненным чувства собственной важности»), который «явился сюда, чтобы объяснить нам положение евреев в России и указать нам, как можно улучшить их судьбу»: «Евреи, сказал доктор Брандт, являются предметом ужаса и отвращения для всех в России. Император и двор ненавидят их; эту ненависть разделяют Витте и министры, русский народ ненавидит евреев, а дума, которую вот-вот изберут, будет отражать желания двора и точку зрения русского народа. Невозможно отправить 5 миллионов русских евреев в эмиграцию, и если вы чего-то не предпримете, возможно, скоро наступит… „кровавая суббота“, вторая Варфоломеевская ночь, и почти все еврейское население России падет жертвой ярости и ортодоксальности священного русского народа. Насколько я его понял, средство спасения очень простое. Дайте России большой заем, и тогда для евреев можно будет что-то сделать!»

Натти и прежде слишком часто слышал такие сказки: «Я ответил ему не точно теми словами, которые употребляю сейчас, но смысл был такой: он ставит телегу впереди лошади. То есть, когда у евреев в России будут свобода и равные права, финансы России выправятся и трудностей у казначейства будет значительно меньше».

То же самое произошло через месяц, когда Альфред описывал визит более значимой фигуры — Артура Рафаловича, агента министерства финансов России в Париже: «Он сказал, что 6 месяцев назад его хозяин Витте и император выразили свою озабоченность, серьезную озабоченность улучшением судьбы еврейского населения России, но теперь общественное мнение в России возбуждено, и император вместе с царской семьей, а также министры… опечалены тем фактом, что русские евреи пытались сопротивляться справедливому и отеческому правительству, что еврейское население… стоит за социалистическим и революционным движением и что, когда в России все начало успокаиваться, только евреи из всех его многочисленных подданных не послали поздравительные адреса с выражением своей верности и преданности трону и любви к стране, которая так хорошо с ними обращается! Он, естественно, ожидал, что мы пожелаем улучшить положение наших единоверцев, и намекал… что есть только один способ это сделать, а именно… встать во главе международного синдиката, который будет готов предоставить царю бесчисленные миллионы, что-то между 60 и 120 млн ф. ст.! Если мы согласимся на это предложение, он давал нам слово чести, что реформы, о которых мы думаем, будут немедленно проведены в жизнь… от нашего ответа зависит судьба наших единоверцев, и ответственность за них лежит на нас, а не на правящих кругах в Санкт-Петербурге!»

Натти снова продемонстрировал свою несгибаемость. Такие же обещания он выслушивал в те дни, когда Парижский дом устраивал большие займы для Вышнеградского, однако ничего не было исполнено. И Витте не давал Эдмонду и Эдуарду никаких оснований верить в истинные перемены политики в Санкт-Петербурге, когда они в последний раз виделись с ним в Париже. «Учитывая… все обстоятельства, — ответил Натти, — мы не можем и не хотим помогать России в ее нужде до тех пор, пока она не сделала наших единоверцев… счастливыми и довольными подданными царя и процветающими гражданами Российской империи». Для верности он добавил, что «нелепо полагать, будто еврейское население ненавидит царя. Большое количество иностранных эмигрантов [молились?] о возвращении домой и проживании у себя на родине… а еще я сказал ему, что, когда родился цесаревич, как ни странно, в гетто Лондона и Нью-Йорка пили за здоровье царя и просили о благословении новорожденному». Рафалович воспользовался возможностью и составил черновик послания, какое можно было бы отправить в Россию. Натти «слегка подправил» его, так как «я выражал особое желание, чтобы он лишь подчеркнул еврейский вопрос». Последняя попытка кого-то из русских говорить от имени «наших единоверцев» была сразу же отвергнута: «[Мы] не должны… отождествлять себя с ними, пока участь наших единоверцев в этой стране не будет гарантирована. Из всех надежных источников нам известно, что их нынешнее положение так же плохо, как и всегда, а возможно, гораздо хуже. Еврейское население живет в страхе новых погромов, которые могут произойти в любой момент, особенно когда состоится наш праздник Пасхи. Либеральная партия в России также озабочена, и мысль о большом займе, который сделают в Париже или Берлине, ужасает ее представителей. Они считают, что эти деньги, которые часто называют „средствами для ведения войны“, станут в данном случае новым символом подавления».

«Мы не можем прямо или финансово быть заинтересованы в российском займе», — таково было последнее слово Натти.

Видимо, для разъяснения своей позиции для улицы Лаффита Натти присовокупил финансовые возражения: он подозревал, что Россию ждет финансовый кризис; возможно, ей даже придется отменить конвертируемость рубля. Трудность здесь, как он сам признавал, составляло то, «что в мире очень много людей, которые смотрят на российские финансы совсем другими глазами, чем мы. Один мой знакомый, который был у меня в воскресенье, видный радикал в нашей стране… уверял… что правительство России активно использует все свои трудности и беспорядки. Он признавал, что их финансы в настоящее время в ужасном состоянии; но, усмехнувшись, добавил, что время и средства страны помогут им преодолеть трудности». И Ревелсток, и Морган побывали в Петербурге до революции 1905 г.; можно было предсказать, что, как только порядок восстановится, они возобновят переговоры о займе для России. С благословения и Асквита, и Грея они договорились разместить на лондонском рынке 13 миллионов из огромного (на 89 млн ф. ст.) выпуска российских облигаций. Конечно, главным источником финансовой поддержки для России оставалась Франция: как, наверное, понимал Натти, французские банки и держатели облигаций уже вложили в Россию слишком много, чтобы рисковать крахом валюты и обесцениванием собственных инвестиций. Но и в Берлине имелись желающие помочь России, возглавляемые Мендельсоном. Хуже того, в финансовой прессе широко сообщалось, что Ротшильды тайно подписались на заем[215].

Иногда Натти уверял, что он против займов для России «из чисто финансовых» соображений, не считая религиозных угрызений совести. Он был твердо убежден в том, что новый заем для России окажется откровенно провальным, а те, кто подписался на него, вскоре понесут убытки в результате «возобновления недовольства [и] беспорядков, которые могут быть сейчас спорадическими в разных местах, но вскоре станут всеобщими». Он предупреждал, что политическое положение в России остается «весьма критическим и опасным», и предсказывал «периодические вспышки… насилия, бомбометания и убийств». Он дошел даже до того, что сравнил выборы в 1-ю Думу с созывом Генеральных штатов в 1789 г. Хотя в среднесрочной перспективе Натти оказался прав, предсказав еще одну, гораздо более масштабную революцию в России, можно подумать, что по крайней мере в краткосрочной перспективе он принимал желаемое за действительное. Хотя он делал пессимистические прогнозы, он не скрывал зависти к «великолепной прибыли», которую, как он считал, получают Бэринги. Впрочем, скоро стало очевидным, что Ротшильды правильно поступили, отказавшись от займа чисто на финансовом основании: хотя вначале цена на новые облигации оставалась сравнительно твердой, к июлю она просела, и у Ревелстока осталось большое количество в убыток. «Поскольку нам хватило мудрости довольно долго держаться подальше от российских финансов, — злорадствовал Натти, — и повезло в том, что нас не обманули ложные обещания и мы не приняли участия в российском займе, падение российских ценных бумаг влияет на нас лишь косвенно и только постольку, поскольку [оно] затрагивает… цены на другие ценные бумаги… Естественно, нас больше трогает участь наших несчастных единоверцев в России и те варварские действия, которые снова там совершаются».

Тем не менее продолжительная политическая нестабильность в России не означала, как надеялся Натти, что «все эти прекрасные подробные отчеты в газетах о взаимопонимании между Англией и Россией — мифы и выдумки». В июне 1906 г., когда до Лондона дошли известия об «ужасной резне» евреев в России, Натти отправился к министру иностранных дел, чтобы «спросить, нельзя ли предпринять международные действия… хотя бы из тех соображений, [что] продолжение этой чудовищной политики побудит сотни, если не тысячи человек бежать в те страны, где их не ждут и где и без них много безработных». Но Грея, очевидно, не слишком тронул этот довод; он придавал куда больше значения укреплению дипломатических связей между Великобританией, Францией и Россией. Последнее он считал существенным для того, чтобы сдерживать амбиции Германии. Самое большее, что он готов был предложить Натти, — «неофициальные и устные консультации, которые дадут понять, что повторение таких зверств оттолкнет общественное мнение и помешает добрым чувствам, которые должны существовать между двумя странами». Хотя Натти испытал удовлетворение оттого, что «его друг» как будто «очень нервничал по поводу будущего России», это был самообман. Грей был так нацелен на создание англо-русского союза, что положение евреев в России не могло сбить его с курса.

Из-за улучшения англо-российских отношений Натти с братьями приходилось подчас усмирять свою русофобию. Они пожертвовали тысячу гиней в Российский фонд помощи, основанный Ревелстоком в 1907 г., не оговаривая, чтобы их вклад пошел только в помощь евреям. Они не предпринимали никаких решительных действий, направленных на финансовое ослабление России, ибо, как сказал Лео, «какую бы нелюбовь мы ни испытывали к великой северной державе, никому не захочется становиться свидетелями финансовой катастрофы на берегах Невы». Отдельные высказывания Натти даже позволяли предположить, будто он верит, что послереволюционные реформы выдержат испытания. В сентябре 1907 г., узнав об официальном заключении англо-русского союза, он отнесся к известию прохладно, но беспокоился, что излишняя критика в радикальной прессе усилит у русских мнение, что газеты находятся в руках евреев и поэтому они «весьма предвзято относятся к судьбе наших российских единоверцев». «Некоторые наши единоверцы не будут очень довольны таким сближением, — признавался он через несколько недель, — но я всегда говорю им, что положение евреев в России не улучшится, если они и дальше будут сеять враждебность между Англией и Россией». Казалось даже, что он готов обдумать мысль о российском займе на лондонском рынке (хотя в конце концов займами 1907 и 1909 гг. занимались Ревелсток и Кассель).

И все же то были минутные колебания. Воспользовавшись случайной встречей на скачках в Эпсоме в июне 1908 г., Лео побеседовал с королем накануне его визита в Санкт-Петербург. Результатом той встречи стало длинное, тщательно составленное письмо, подписанное всеми тремя английскими Ротшильдами. Возложив вину за недавние погромы на такие организации, как октябристы и «Союз русского народа», — хотя и не отрицая участия «некоторого количества евреев… в анархистском движении», — Ротшильды жаловались, что почти ничего не сделано для наказания преступников и что поэтому произошел «рецидив гонений на еврейское население, замаскированный… законными орудиями. Еврейское население снова запугано… и в России, и повсеместно возродились опасения, что начнется эмиграция в крупном и беспрецедентном масштабе, которая, с одной стороны, лишит Россию трудолюбивых и квалифицированных работников, а с другой стороны — дополнительный приток иммигрантов дезорганизует положение и условия труда всех рабочих во многих частях света».

Через своего личного секретаря сэра Фрэнсиса Ноллиса король «обещал серьезно обдумать вопрос и… проконсультироваться с сэром Чарльзом Гардинджем, который сопровождает его, и с английским послом в Санкт-Петербурге, каков наилучший курс действий». В конце концов решено было, что послу (сэру Артуру Николсону) следует затронуть данный вопрос с новым российским премьер-министром Столыпиным[216]. Натти счел ответ последнего «совершенно неудовлетворительным»: «Да, верно, он обещает через год или два принять законы, но это будут очень мягкие законы, и более того, г-н Столопин [так!] не только обвиняет во всем произошедшем самих евреев, но и недвусмысленно дает понять: если… дать евреям равные права, скоро они скупят в России всю землю и станут хозяевами страны… и что погромы на самом деле были восстаниями несчастных должников против современных Шейлоков».

Король (или «Мейлах», как условно называл его Натти, вспоминая прежние дни, когда они обменивались шифрованными посланиями на древнееврейском языке) придал больше глянца этому ответу, настаивая, «что в кратчайшее время что-то будет сделано для евреев, и он уверен, что в этом году не будет займа для России, что он считает добрым знаком». Но когда в 1912 г. повторились обвинения в ритуальном убийстве во время процесса в Киеве, рухнули все надежды на прогресс в «еврейском вопросе» и Натти пришлось возобновить свою кампанию. Он вел публичную переписку на данную тему с кардиналом Мерри дель Валем и составил официальное письмо протеста, которое подписали различные политические «тяжеловесы», в том числе Розбери и Кромер. Натти по-прежнему считал, что англо-русский союз обречен на неудачу — если не из-за обращения с евреями, то из-за какого-нибудь обычного яблока раздора вроде черноморских проливов. Однако он недооценил желания Грея умиротворить царский режим и желания Сити разместить новые российские облигации. С самой низшей точки (71,5) в августе 1906 г.

российские четырехпроцентные облигации выросли до пика в 96,25 в декабре 1910 г., обеспечив хорошую прибыль, которая компенсировала Ревелстоку и другим русофилам их потери на первом послереволюционном займе.

Австрия

Заманчиво сделать вывод о том, что направление потоков капитала в Европе до 1914 г. сделало Тройственный союз с Францией и Россией самым вероятным дипломатическим сочетанием для Великобритании. В этом смысле Ротшильды плыли против мощного экономического течения, высказываясь в пользу англо-германского союза или пытаясь развести Великобританию и Россию. Тем не менее они не сдавались. Оставалась еще одна возможность, к которой не прибегали с 1850-х гг., а именно возобновление финансовых связей между Лондоном и Австро-Венгрией. Конечно, Лондонский дом в 1870-е и 1880-е гг. принимал активное участие в венгерских финансах, поэтому когда-то жизненно важная связь между лондонским рынком капитала и режимом Габсбургов не совсем выветрилась из памяти. Но к рубежу веков финансы Австро-Венгрии больше сосредоточились на внутреннем рынке, отражая во многом самостоятельный характер экономики империи после 1867 г., который выразился в протекционистских центральноевропейских таможенных пошлинах и денежном союзе. Как мы видели, после смерти Ансельма связи между Венским домом и другими домами Ротшильдов ослабели: более того, судя по сохранившимся архивам Австрийского банка, к 1900 г. эти связи практически прекратились. Более того, в высшей степени децентрализованная финансовая система означала, что военные расходы Австро-Венгрии оставались низкими по сравнению с расходами других великих держав. Поэтому теоретически Австро-Венгрия меньше нуждалась в иностранных займах, чем Россия. Тем не менее стагнация в государственных доходах от налоговых сборов, рост военных расходов из-за строительства флота, аннексия Боснии и Герцеговины, а также растущие расходы на управление растущего многоэтнического конгломерата приводили к повторяющимся дефицитам бюджетов как Австрии, так и Венгрии. «Несмотря на все новые налоги, — сообщалось в одном докладе Гольштейну в конце 1880-х гг., — выравнивание бюджета, как известно, остается pium desiderium (благим пожеланием). Тем временем они с радостью продолжают занимать у Ротшильдов».

В 1890-е и начале 1900-х гг. новые выпуски австрийских и венгерских рентных бумаг были более или менее монополизированы консорциумом, который возглавляли Ротшильды. Кроме них, в консорциум входили «Кредитанштальт», «Боденкредитанштальт» и «Венгерский кредитный банк». Более того, даже после 1900 г. данная группа — самостоятельно или в партнерстве с другими — участвовала в выпусках австрийских и венгерских облигаций примерно на 2,8 млрд крон (около 120 млн ф. ст.). Эта так называемая «группа Ротшильдов» предлагала, пусть даже не всегда предоставляла, доступ к зарубежным рынкам капитала. Можно ли было остановить поляризацию европейской политики, увеличив долю Великобритании или Франции в австро-венгерских рентных бумагах? Вопрос не такой праздный. В 1907 г. и позже, в 1910 г., всерьез обсуждалось предложение выпустить крупный венгерский заем в Париже, хотя в конце концов замысел провалился из-за сильной политической оппозиции. В 1914 г. лондонские Ротшильды в партнерстве со Шрёдерами успешно разместили два отдельных выпуска облигаций для Австрии и Венгрии на общую сумму в 19,5 млн ф. ст.

Существуют четыре причины, почему займов 1914 г. было слишком мало и они появились слишком поздно, чтобы вывести Австро-Венгрию из Двойственного союза с Германией (Австро-германского договора 1879 г.). Во-первых, несмотря на неоднократные попытки расширить международный рынок для австрийских и венгерских рентных бумаг, парижские и лондонские инвесторы проявляли к ним заметно меньше интереса, чем берлинские. В течение почти всего периода все внешнее финансирование, какое требовалось, поступало из Германии, особенно от банкирского дома Мендельсона, «Дармштадтского банка» и «Дойче банка». Более того, связи между венскими Ротшильдами и этими берлинскими банками были такими тесными, что в 1910 г. британский генеральный консул в Будапеште считал «группу Ротшильдов» «цепью, которая… волей-неволей приковывает двойственную монархию… к Германии». Во-вторых, «группа Ротшильдов» начала распадаться. Ранее главенство Альберта почти никем не оспаривалось: как вспоминал Александер Шпитцмюллер из «Кредитанштальта», хотя он не имел «абсолютно никакого четкого влияния», трудно было не обращать внимания на его советы, когда принимались важные решения. Такая ситуация отражала отчетливую систему взаимосвязанного управления, что было важной чертой бизнеса в Австро-Венгрии. Как позже вспоминал Шпитцмюллер, Альберт был «представлен на совете директоров многими личностями из мира бизнеса, которые были близки к нему… Он… обычно проявлял свое влияние через назначения в совет директоров, своего рода тиранию… [и] всегда казался мне странной смесью джентльмена и жестокого властелина». Сходным было положение и в «Боденкредитанштальте», где Альберт «не играл определяющей роли, но его слово имело вес».

И Юлиус Блюм считал, что Альберт всегда был хозяином в «группе Ротшильдов». Но под руководством Теодора фон Тауссига и его преемника «Боденкредитанштальт» все больше стремился к независимости, как и «Кредитанштальт», когда в 1910 г. бразды правления в нем взял Шпитцмюллер. В 1911 г., после смерти Альберта, группа прекратила свое существование.

В-третьих, и отчасти из-за такой разъединенности, правительствам Австрии и Венгрии удалось освободиться от преобладания «группы Ротшильдов» благодаря тому, что они нашли новые источники финансирования внутри своих стран. После 1897 г. долю во всех новых выпусках рентных бумаг необходимо было передавать «Почтовым сберегательным банкам». Шесть лет спустя австрийский министр финансов Бём-Баверк позволил крупным банкам, не принадлежащим Ротшильдам, таким как «Винер банкферайн», принять участие в крупной операции по реструктуризации; а в 1908 г. и Австрия, и Венгрия в конце концов приняли систему открытой подписки на новые выпуски облигаций, которая к тому времени стала нормой в большинстве западноевропейских стран. Последние остатки монополии «группы Ротшильдов» исчезли в январе 1910 г., когда новый выпуск австрийских облигаций был продан исключительно «Почтовым сберегательным банкам», что привело к созданию нового, гораздо более широкого, консорциума. Несмотря на попытку Альберта бойкотировать новую систему, «Боденкредитанштальт» разорвал отношения с бывшими партнерами; и хотя Луису, сыну и преемнику Альберта, удалось создать новую группу, возглавляемую Ротшильдами, в которую входили «Кредитанштальт», «Винер банкферайн» и «Лендербанк», восстановить роль прежней группы в государственных финансах так и не удалось.

Четвертая причина, почему никто особо не надеялся на возрождение прежнего, основанного на финансах, партнерства между Великобританией и Австрией, была чисто политической. «Само собой разумеется, — писал Натти в Париж в апреле 1906 г., — что мы не знаем, разговаривает ли наш дорогой кузен Сальберт [Альберт] с новым правительством Венгрии». Крайне трудно стало действовать в условиях такой децентрализованной и шаткой политической системы, как Австро-Венгрия. Натти посетил Вену в 1907 г., но, похоже, его визит окончился безрезультатно. И последующие сообщения от Альберта в кризисный год были успокаивающими — иногда он даже забывал делиться с родней важными финансовыми новостями. Хотя посол Австрии в Лондоне надеялся, что влияние Ротшильдов на «Таймс» и «Дейли телеграф» поможет умерить реакцию Великобритании на аннексию Боснии в октябре 1908 г., он преувеличивал степень влияния Натти и возможность роста проавстрийских симпатий. По правде говоря, и в Лондоне, и в Вене политическое влияние Ротшильдов убывало. «Открыто признаю, — писал Альберт Зигхарту в 1910 г., — что я переоценил влияние эрцгерцога Франца-Фердинанда». Его признание весьма красноречиво; оно предполагает, что Альберт разделял враждебность Франца-Фердинанда по отношению к политике компромисса с Россией на Балканах, которую одобрял граф фон Эренталь, министр иностранных дел Австрии в 1906–1912 гг. На самом деле Вена сделала правильный выбор: чем больше политика окрашивалась враждебностью по отношению к России и подчиненностью Германии, тем ближе Австро-Венгрия двигалась к катастрофе войны великих держав из-за Балкан. Ротшильды, которые никогда особенно не интересовались этим беспокойным регионом, почти ничему не могли помешать.

Поэтому в конечном счете можно признать, что одни комбинации великих держав стали более вероятными, чем другие, в силу экономических причин. Проще говоря, существовала важная разница между странами, которые можно назвать чистыми кредиторами (Великобритания и Франция), странами, жившими на самофинансировании, но не экспортировавшими капитал (Австро-Венгрия и, до некоторой степени, Германия), и теми, которые вынуждены были много занимать за рубежом (Россия и Италия). Финансовые факторы влияли на дипломатию. Из всех великих держав до 1914 г. Россия больше всех полагалась на иностранные займы. Из-за того что главным источником внешнего финансирования России была Франция, стало возможным налаживание дипломатических отношений между двумя этими странами, несмотря на то что в их внутренней политике было меньше общего, чем между любыми другими великими державами, и несмотря на то что почти весь XIX в. характеризовался дипломатическими разногласиями России и Франции. Франко-русский союз стал одним из определяющих дипломатических достижений 1890-х гг., и Ротшильды играли в нем центральную роль — несмотря на их неприятие антиеврейской политики царского режима. Такое же финансовое притяжение сблизило Италию и Турцию с Германией (хотя притяжение оказалось недостаточно сильным, чтобы в 1914 г. добиться лояльности со стороны Италии).

Однако Великобританию и Германию такие финансовые отношения не объединяли, несмотря на сильное желание (особенно у Альфреда) создать некий англо-германский союз. Невозможно оказалось и восстановить прежние финансовые узы Великобритании и Австрии. Откровенно говоря, ни Германии, ни Австро-Венгрии не требовалось много капитала из-за рубежа; они могли справиться вместе, как они и поступили. Лондон и Париж, несмотря на разногласия из-за колоний, после 1900 г. постепенно сближались, не только на почве германофобии, но и благодаря общему интересу международных финансовых центров к денежной стабильности. И здесь Ротшильды играли ключевую роль как посредники между Английским Банком и Банком Франции. Неопределенным оставался размер военных обязательств Великобритании перед Францией, не говоря уже о размере ее дипломатических обязательств перед Россией.

Задним числом понятно: с точки зрения Ротшильдов, идеальным дипломатическим сочетанием была бы «Крымская коалиция» Великобритании и Франции против России, при относительном нейтралитете Австрии и Пруссии, которые, однако, поддерживали Запад;но возврат такой коалиции стал возможен лишь почти через 100 лет после Крымской войны, в совершенно иных обстоятельствах холодной войны. Комбинация же, которая в конце концов образовалась в 1914 г., оказалась почти наихудшей из всех возможных.

Глава 13

Военно-финансовый комплекс (1906–1914)

Демократическая форма правления, к сожалению, склонна тратить все больше денег каждый год, и необходимо искать новые источники государственного дохода, пока и если различные народы земли, уставшие от бремени, которое они вынуждены нести, не согласятся на золотой век и общее разоружение; однако до этого еще далеко, а в сложившейся ситуации придется работать еще усерднее, чтобы удовлетворить растущие расходы.

Лорд Ротшильд, 1906 г.

В самом деле, во всем этом у нас слишком много лорда Ротшильда.

Ллойд Джордж, 1909 г.

В 1902 г. Гобсон уверенно заключал, что «ни одно европейское государство… не пойдет… на большую войну… если решительно воспротивится Дом Ротшильдов и его единомышленники». Мысль о том, что Ротшильды и другие банкиры обладают финансовой властью остановить войну, которая вредит их материальным интересам, не была новой. Но за полтора десятилетия до Первой мировой войны она вошла в моду. В 1899 г. польский литератор Иван Блох — сам тоже банкир — подсчитал, что война между главными державами континентальной Европы будет обходиться в 4 млн ф. ст. в день. Он пришел к выводу, что из-за растущих расходов и разрушительной силы вооружений большая война почти «невозможна». Сходной точки зрения придерживался и английский журналист Норман Энджелл: мысль о том, что война может быть орудием рациональной внешней политики, стала «великой иллюзией», писал он в своей книге с таким же названием (вышла в 1912 г.), из-за «тонкой взаимозависимости международных финансов». И для представителей левого крыла политического спектра мысль о финансовом противодействии войне не была чуждой. Почти накануне войны, в июле 1914 г., редактор иностранного раздела «Таймс» Генри Уикхем Стид назвал попытку Натти предотвратить войну между Германией и Великобританией «попыткой грязного немецко-еврейского международного финансового сообщества запугать нас и вынудить к нейтралитету».

Почему, если Ротшильды одновременно обладали таким влиянием и были пацифистами, тем не менее началась «мировая война» беспрецедентной мощи и разрушительной силы? Гобсон подразумевает, что эта война, как до нее Англо-бурская война, в некотором смысле была выгодна Ротшильдам и другим банкирам. И Ленин не усматривал здесь настоящего парадокса: начало Первой мировой войны стало необходимым последствием внутренних противоречий империализма. Конкуренция между великими державами за зарубежные рынки, которая подстегивалась падением прибыли на внутренних рынках, могла окончиться только самоубийственной войной; в свою очередь, социальные последствия такого разрушительного пожара, то, что немецкий социал-демократ Август Бебель пророчески назвал «сумерками богов буржуазного мира», должно было ускорить долгожданную интернациональную пролетарскую революцию. Подобные взгляды открыто выражались во время войны, и не только на крайнем левом фланге. Вскоре после смерти Натти в 1915 г. в журнале «Нейшн» появилась статья, автор которой, дав обзор империалистических конфликтов, предшествовавших войне, сокрушался о «национальности денег»: «Широко известно, что там, где политику делают служанкой торговли, деньги вынуждены развивать национальный характер. И пусть финансы по своей сути космополитичны, современный мир принуждает их приобретать национальность… В мире, где… протекция и борьба за место под солнцем вынуждают финансистов объединяться в национальные группы, ясно, что такое экономическое соперничество способствует империализму, который сам по себе лежит в основе всей борьбы за равновесие сил. И пусть национальные группы финансистов не желают войны; они не могут не желать, чтобы дипломатия, на которую они опираются с целью будущей экспансии, была достаточно сильной и добивалась тех уступок или тех сфер проникновения, каких они пожелают. Такое соперничество помогало поддерживать вооруженный мир, а в свой срок вооруженный мир вылился в мировую войну».

Так и тянет согласиться с этим вердиктом. Во многом Ротшильды эдвардианской эпохи действительно уступали «милитаризации буржуазии», которую историки очень долго осуждали как причину войны. Вплоть до четвертого поколения Ротшильды были кем угодно, только не военными экспертами. Однако Натти в 1863 г. получил звание корнета в добровольческой части Бакингемшира, а позже был произведен в лейтенанты (1871) и капитаны (1884). Сын пошел по его стопам и в 1903 г. стал майором. Сам Натти, будучи лордом-наместником Бакингемшира, также не остался в стороне. Он встречал солдат Оксфордширской легкой кавалерии, которые возвращались с Англо-бурской войны, приветственной речью и бесплатным табаком. Солдаты 2-го лейб-гвардейского полка, которые сражались под началом Китченера в Египте, также стали благодарными получателями «успокаивающей травы Ротшильда». Что еще важнее, Натти поддерживал военную реформу и горячо высказывался в пользу укрепления Королевского военно-морского флота. «Укрепление… флота пользуется популярностью во всех классах», — уверял он французских родственников в 1908 г.; год спустя, выступая на обширном собрании в лондонской ратуше, он произнес публичную речь в пользу строительства восьми дредноутов. Обращение к этому собранию также написал Артур Бальфур.

Несомненно, в вопросах перевооружения Ротшильды преследовали и собственные экономические интересы. В 1888 г. Лондонский дом выпустил на 225 тысяч ф. ст. акций компании по строительству военных кораблей (Naval Constructions and Armaments Company), а позже выпустил на 1,9 млн ф. ст. акций и облигаций для финансирования слияния оружейной компании Максима с компанией Норденфельта. Операция стала одной из первых, которую Ротшильды провели совместно с Эрнестом Касселем, и ознаменовала собой начало длительного периода их прямого участия; Натти оставил у себя значительный пакет в новой компании Максима — Норденфельта и оказывал прямое влияние на управление компанией. Важность этого шага в том, что главным продуктом компании Максима — Норденфельта был знаменитый пулемет, косивший противников британской имперской экспансии от Судана до земли матабеле. Хилэр Беллок считал пулемет «максим» главным средством европейской гегемонии («Что бы ни случилось, у нас есть пулемет „максим“, а у них его нет»)[217]. И в 1897 г., когда Кассель и Ротшильды финансировали поглощение этой компании братьями Виккерс (наряду с Naval Constructions and Armaments Company), они таким образом реагировали на рост судостроения в Великобритании, основанный на имперской политике. Натти рано осознал всю важность укрепления флота: в 1888 г. он пробовал отвлечь от флота будущего первого морского лорда (начальника Главного морского штаба) «Джекки» Фишера — тогда еще капитана, возглавлявшего артиллерийско-технический и торпедный отдел, — уговаривая его перейти в оружейную компанию Уитуорта. Он оставался горячим сторонником судостроения, даже когда стало очевидно, что расходы, скорее всего, приведут к повышению налогов.

И австрийские Ротшильды проявляли интерес к военной промышленности. В дополнение к своим железнодорожным акциям они сохранили значительный пакет металлургического завода в Витковице, где производили чугун и сталь для австрийского ВМФ, а позже пули для австрийской армии. Любопытно мнение тогдашнего директора завода Пауля Купельвайзера. Он считал, что Альберт не испытывает «ни малейшего интереса к промышленным мощностям, которыми владеет его дом. Судя по всему, он считает их скорее неприятной обязанностью». Когда Купельвайзер попросил 400 тысяч гульденов на производство металлической обшивки, Альберт ответил, что «за 400 тысяч гульденов он предпочитает купить себе [загородную] недвижимость». Образовав компанию с Максом фон Гутманом (не только в Витковице, но и в других промышленных предприятиях, где у Венского дома имелись акции), Альберт, очевидно, хотел делегировать им ответственность. Тем не менее факт его продолжительного участия столь же достоин внимания, сколь и его личная незаинтересованность. Если империализм конца XIX в. имел свой «военно-промышленный комплекс», Ротшильды безусловно были его частью.

Однако здесь прослеживается парадокс: рост военных расходов имел политические последствия, отнюдь не благоприятные для богатой элиты, к которой принадлежали и Ротшильды.

Примерно до 1890 г. расходы на строительство империи оставались сравнительно низкими. Экспедиции вроде той, что была послана в Египет Гладстоном в 1882 г., финансировались малыми средствами. Военные бюджеты великих держав в начале 1890-х гг. были ненамного выше, чем в начале 1870-х гг. Как показывает таблица 13 а, все изменилось за два десятилетия до 1914 г. Если взять Великобританию, Францию и Россию вместе, общие военные расходы (в пересчете на фунты стерлингов) выросли на 57 %. Для Германии и Австрии рост был еще выше — около 160 %.

Даже сделав скидку на значительный экономический рост, который переживали экономики большинства стран в тот период, такие цифры представляют ощутимый рост «военного бремени» для всех великих держав. Как показано в таблице 13 б, расходы на оборону в Великобритании, Франции, России, Германии и Италии также выросли по отношению к экономике в целом с 2–3 % от чистого продукта страны (национального дохода) до 1893 г. до 3–5 % к 1913 г. Австро-Венгрия является исключением, потому что в высшей степени децентрализованная система удерживала «общий» австро-венгерский оборонный бюджет на относительно низком уровне.

Таблица 13 а

Военные расходы великих держав, 1890–1913, млн ф. ст.

Источник: Hobson, «Wary Titan». P. 464f.

Таблица 13 б

Расходы на оборону в процентах от национального дохода, 1873–1913

Источник: см. таблицу 13 а.

Финансирование возросших расходов стало одной из центральных политических проблем того периода. Символично, что именно рост военных расходов вызвал и отставку Рэндольфа Черчилля с поста министра финансов в 1886 г., и отставку Гладстона с поста премьер-министра в 1894 г. Они, первыми из многих политиков, стали жертвами нового военно-финансового комплекса.

Проблема финансирования растущих военных расходов дополнялась растущими государственными расходами в целом. И на национальном, и на местном уровнях — а также на региональном уровне в таких федеральных образованиях, как Германия и Австрия, — в 1890-е гг. наступил конец эпохи «государства — „ночного сторожа“», которая в большинстве европейских стран характеризовалась ограничением государственного вмешательства в экономику. Для того чтобы умиротворить влиятельные (или потенциально опасные) политические группировки или увеличить «национальную продуктивность», государствам приходилось все больше расходовать на городскую инфраструктуру, образование, уход за больными, бедными и пожилыми людьми. Хотя по современным меркам суммы, которые тратились на эти цели, оставались маленькими, рост расходов в целом опережал совокупный экономический рост. Имелись два пути, которыми можно было достичь увеличения таких расходов, и у каждого имелись глубокие политические последствия.

Одним способом повысить государственные доходы было, конечно, повышение налогов. Оставался важный вопрос о том, увеличивать ли косвенное налогообложение (главным образом в виде таможенных пошлин и акцизных сборов на товары потребления, от хлеба до пива) или прямое (например, налог на высокие доходы или на наследство). В Великобритании, где с протекционизмом порвали решительнее, чем в других странах, налоги на импортные продукты питания отвергал электорат, несмотря на попытки Чемберлена и других обосновать рост тарифов с империалистической точки зрения. Это неизбежно накладывало дополнительное бремя на богачей, в число которых, разумеется, входили и Ротшильды. Именно в этом заключается разгадка политической маргинализации Натти в период примерно около 1905 г. С одной стороны, он решительно поддерживал рост расходов на ВМФ; с другой стороны, ему не хотелось за них платить. В марте 1909 г. он выразил свою по сути несостоятельную позицию в речи для «Института директоров» и Комитета обороны военно-морских и сухопутных войск лондонской Торговой палаты: «В настоящее время нам угрожают резким увеличением налогов. Он [Натти] не знает, будут ли доходы соответствовать ожиданиям, но подразумевались большие расходы, и он понимает, что они будут только расти… все согласны, что флот необходимо поддерживать в наивысшем состоянии боевой готовности (одобрительные возгласы). В связи с этим тяжкое бремя возляжет на все общество, и институт такого рода может донести свою точку зрения до канцлера казначейства, чтобы налогообложение не повредило коммерческим договоренностям страны более необходимого (одобрительные возгласы)».

Месяц спустя, выступая в ратуше, он призвал обширную аудиторию представителей Сити «заверить правительство в своей поддержке в любых финансовых начинаниях… необходимых для сохранения нашего превосходства на море»; однако ему не удалось конкретно разъяснить, какие начинания он имел в виду. Натти прекрасно понимал, что «два всепоглощающих вопроса… а именно бюджет и состояние военно-морского флота» «тесно связаны между собой»; однако он недооценивал политические и конституциональные последствия такой связи.

В Германии же, где государство (а поэтому немецкие армия и флот) условно было ограничено самофинансированием исключительно из косвенных налогов, существовала тенденция роста тарифов; но недовольство рабочего класса из-за сочетания «дорогого хлеба» и «милитаризма» так успешно эксплуатировалось социал-демократической партией (СДП), что правительству вскоре пришлось подумать о введении налога на имущество на государственном уровне. И здесь Натти неверно истолковал последствия роста «милитаризма». В 1907 г. он считал победу на выборах князя Бюлова над представителем СДП победой того, что историки называли «социальным империализмом»: «Выборы, которые прошли в Германии в конце прошлой недели, являются поразительным примером того, как национальные чувства и империалистические тенденции больше чем что-либо другое внесли вклад в разгром социалистических идей… по всей вероятности, кайзер и его „правая рука“ князь Бюлов будут двигаться вперед со своей Welt-Politik, будут бряцать мечами в ножнах, значительно повысят расходы на армию и флот… что несомненно отразится на Англии и Франции и должно, ввиду состояния европейских финансов, отсрочить реализацию многих надежд социалистов».

На самом деле победа 1907 г. стала эфемерной. Ее достигли благодаря объединению так называемых «буржуазных» партий после успешной войны против племени гереро в Юго-Западной Африке. Ко времени следующих всеобщих выборов в 1912 г. этот союз распался в первую очередь из-за разногласий о финансировании военных расходов. Вопреки предположениям многих представителей «правого» крыла в Германии большие траты на армию и флот укрепляли позицию социал-демократов, сосредотачивая внимание избирателей на регрессивный путь финансирования оборонных расходов.

Другим способом платы за растущие расходы на внутреннюю и внешнюю политику, конечно, были займы. Как показано в таблице 13 в, в некоторых странах к такому способу прибегали чаще, чем в других. И Германия, и Россия много занимали после 1890 г. К 1913 г. государственный долг этих стран почти удвоился. Однако, если сделать поправку на обесценивание рубля по отношению к фунту стерлингов, долговое бремя в случае России выросло всего на 2/3, что значительно меньше. В абсолютном выражении Франция тоже много занимала, хотя у нее изначально задолженность была выше, чем у Германии (отсюда более низкий рост в процентном выражении). Великобритания составляла исключение среди великих держав; она в 1887–1913 гг. сократила уровень национального долга.

Такое достижение кажется еще внушительнее, если вспомнить, что расходы на Англо-бурскую войну повысили уровень государственных займов в 1900–1903 гг. в целом до 132 млн ф. ст.

Таблица 13 в

Государственный долг, млн национальных валют и фунтов стерлингов, 1887–1913

* Германия = Германская империя + входящие в нее государства.

† Рост указан относительно сумм в ф. ст.

Источники: Schremmer, «Public finance». P. 398; Mitchell, British historical statistics. P. 402f; Hoffmann и др. Wachstum. P. 789 f; Apostol, Bernatzky, Michelson, Russian public finances. P. 234, 239.

Такое бремя нельзя назвать невозможным в период беспрецедентного экономического роста. Более того, как показано в таблице 13 г, во всех четырех случаях общий долг имел тенденцию понижаться относительно национального дохода. По современным меркам только во Франции наблюдалось высокое соотношение долга к национальному доходу, однако наметилась тенденция к сокращению долгового бремени.

Таблица 13 г

Национальный долг в процентном отношении к национальному доходу, 1887–1913

* Германия = Германская империя + входящие в нее государства.

Источники: см. таблицу 13 в; Hobson, «Wary Titan». P. 505f.

Тем не менее современников тревожил абсолютный рост государственных займов. Так получилось из-за падения цен на облигации — или роста их доходности (см. табл. 13 д), что проявилось примерно около 1890 г.

Таблица 13 д

Цены на главные европейские облигации, 1896–1914

* Для 1913 г. цена 2,5 %-ных консолей пересчитана по 2,75 %-ным купонам. Источник: Economist (еженедельные цены закрытия).

На самом деле главной причиной такого падения стало ускорение темпов инфляции — явление, вызванное ростом золотодобычи и, что еще важнее, стремительным расширением посреднической роли банков, которые все больше использовали бумажные деньги и безналичные операции (особенно межбанковский клиринг). Однако в то время рост доходности облигаций истолковывался как форма рыночного протеста против слабой фискальной политики. Подобное утверждение справедливо лишь в том, что выпуски облигаций в государственном секторе имели тенденцию повышать стоимость заимствования, «вытесняя» заявки частного сектора на рынке капитала или конкурируя с ними. Тем не менее критики как слева, так и справа неоднократно обвиняли в фискальной непоследовательности почти все правительства — даже правительство Великобритании. Судя по таблице 13 е, рост доходности стал повсеместным явлением. Однако интереснее то, что имелись выраженные различия или разница между доходностью облигаций разных стран. Эти разницы доходности изначально отражали рыночную оценку не только фискальной политики, но и, в более общем смысле, политической стабильности и внешней политики, учитывая традиционно близкие корреляции между угрозами революции, войны и банкротства. Наверное, естественно, что Россию, в силу событий 1904–1905 гг. и ее более общей экономической и политической «отсталости», считали самым большим кредитным риском из всех великих держав. Любопытнее большая разница между доходностью немецких облигаций — и облигаций Великобритании и Франции, которые отличало заметное сходство. Подобные различия невозможно объяснить бо‡льшим спросом частного сектора на берлинском рынке капитала, поскольку приводятся лондонские цены (и во всяком случае инвесторы в целом выбирали между облигациями разных государств, а не между промышленными ценными бумагами или облигациями). Похоже, что инвесторы разделяли точку зрения лучше информированных политических обозревателей того времени, считавших, что Германия при Вильгельме с финансовой точки зрения не так сильна, как ее западные соперницы.

Таблица 13 е

Доходность облигаций великих держав, 1911–1914

Источник: Economist (средние ежемесячные лондонские цены).

«Слишком много лорда Ротшильда»

На рубеже веков Ротшильдов более или менее постоянно отождествляли с Консервативной партией. Дороти Пинто (которая позже вышла замуж за Джеймса, сына Эдмонда) вспоминала: «В детстве я думала, что лорд Ротшильд живет в министерстве иностранных дел, потому что из окна моего класса я обычно наблюдала, как его карета каждый день стоит у здания — в то время как на самом деле он, конечно, уединялся с Артуром Бальфуром». У Ротшильда и Бальфура, конечно, имелись разногласия: так, в 1901 г. Натти жаловался на речь, произнесенную Бальфуром в палате общин, в которой он допустил неточные обвинения в адрес «Де Бирс». Судя по всему, они также расходились в вопросе о контроле над иммиграцией. Но на протяжении почти всего трехлетнего пребывания Бальфура на посту премьер-министра Бальфур и Натти тесно сотрудничали.

В такой близости таилась опасность. Как заметил Эдуард Гамильтон, даже до отставки Солсбери в июле 1902 г. Натти «стал таким крепким партийцем, что будет „не в своей тарелке“ всякий раз, как к власти придет другая сторона». Проницательное замечание! В прошлом Ротшильды умели поддерживать связи как с правительством, так и с оппозицией. Однако к началу 1900-х гг. на передний план вышло новое поколение либералов, с которыми Натти и его братья практически не имели никаких социальных и политических контактов. Если бы лидером Либеральной партии остался Розбери, никаких трудностей не возникло бы, но после его отставки с поста премьер-министра в 1895 г. и с поста лидера Либеральной партии год спустя его влияние ослабло. Став президентом империалистической Либеральной лиги, Розбери не пользовался никаким сочувствием у более радикального «нового» крыла Либеральной партии, представители которого заняли большинство министерских постов, когда партия в 1906 г. вернулась во власть. К тому времени Розбери совсем отошел от либералов, осудив годом ранее и англо-французский союз, и ирландский гомруль. Как муж Пегги, дочери Ханны, зять Розбери, граф Кру, естественно, входил в более широкий семейный круг Ротшильдов, но почти нет доказательств того, что он был близок с Натти с политической точки зрения. Правда, было вполне естественно, что Герберта Асквита, нового министра финансов, приглашали отужинать с лордами Ротшильдом и Ревелстоком на ежегодном приеме, который устраивал лорд-мэр. Но ни Асквит, ни «верхушка» Сити не питали никаких иллюзий относительно глубоких расхождений в своих взглядах. Как выразился Натти, «присутствовавшие магнаты из Сити… пришли к очень простому выводу: мистер Асквит не очень разбирается в бизнесе. Надеюсь, что холодность, с какой были выслушаны его замечания, умерит пыл некоторых его опрометчивых и воодушевленных советников». Самого Натти и его братьев не совсем изгнали из коридоров власти; но их взгляды, холодные и не очень, почти ничего не весили. Когда-то Ротшильды, стремясь получить самые важные политические сведения и влиять на финансовую и внешнюю политику, общались с политиками независимо от их партийной принадлежности. Теперь Натти сам стал политиком; он часто произносил публичные речи и жертвовал значительные суммы на партийный аппарат тори. Он стал так открыто высказывать свои партийные взгляды, что верхушка Либеральной партии фактически лишила его и важных сведений, и влияния.

Сокрушительную победу Либеральной партии на выборах 1906 г. обычно объясняют истощением и разобщенностью побежденной партии, а не программой партии-победительницы. Главным в поражении консерваторов стали растущие расходы на их имперскую политику после 1899 г. и их разногласия по поводу того, каким способом надлежит эти расходы оплачивать. Речь шла не только о победе над бурами и строительстве новых военных кораблей. Административные и даже физические недостатки, обнажившиеся из-за войны в Южной Африке, вызывали широкую критику слева и справа; в определенном смысле можно сказать, что они стали причиной национального кризиса. Консерваторы так и не нашли связного ответа. Типично, что, когда Чемберлена попросили стать председателем комитета казначейства, где обсуждали, как постепенно улучшить систему пенсий по старости, Натти не скрывал своего скептицизма. Он не верил в возможность какой-то государственной системы вкладов по образцу Германии. Еще более враждебно он был настроен по отношению к любому предложению выплачивать пенсии по старости без взносов. Реакция Ротшильдов, которые следом за Чемберленом изменили взгляд на мысль об увеличении протекционистских тарифов как решении внутренних и внешних проблем Британской империи, оказалась такой же двусмысленной, как и реакция всей партии в целом.

Почти всю вторую половину XIX в. семья неуклонно поддерживала свободную торговлю. Судя по язвительным замечаниям Альфонса об американской и французской тарифной политике в 1890-е гг., подобное отношение сохранялось и на рубеже веков. «Франция скоро умрет от удушья при протекционизме, — предупреждал Альфонс в 1896 г. — Самое лучшее в социализме — свободный обмен международной продукцией, и если бы Жорес (лидер социалистов) не проповедовал ничего другого, мы бы единодушно поддержали его точку зрения». Но к 1903 г. вера его лондонских кузенов в «священные принципы свободы торговли» пошатнулась. 3 июля Натти признался Эдуарду Гамильтону, что его «увлек план Чемберлена». Резкий разворот для человека, который когда-то называл министра по делам колоний «радикальным волком в овечьей шкуре тори… типичным демократом — расточителем и шовинистом». Когда Чемберлен вышел из состава правительства из-за вопроса 17 сентября, Натти защищал и его, и Бальфура от герцога Девоншира, уверяя, что последний «должен был, входя в состав правительства, знать, что намеревался сделать Чемберлен, но… либо спал, либо витал в облаках». 7 октября, на следующий день после призыва, сделанного Чемберленом «под занавес» в Глазго, к политике «имперских предпочтений», его верный сторонник Гарри Чаплин ужинал с Альфредом и еще двумя «людьми из Сити»: «Я с невинным видом спросил, что в Сити думают о речи в Глазго, и все одновременно взорвались. Только одно мнение!!!!! Некоторые известные и видные фритредеры и другие, кто всегда был против, — полностью согласны, общее удовлетворение, за которым следует бум — консоли выросли до 1 или до 3/4 — точные подробности дел Сити я никогда не запоминаю, да это и не важно. Альфред Р., с которым я потом побеседовал с глазу на глаз, подтвердил все, о чем мы говорили. Сегодня он был в Сити и совершенно согласен: там нет сомнений относительно того впечатления, какое вы произвели в тех кругах, а мнение Сити, в конце концов, очень важно».

На самом деле предложения Чемберлена разделили элиту Сити. За Чемберлена, наряду с братьями Ротшильд, выступили Кассель, Клинтон Докинз из банка «Дж. С. Морган», Эверард Хамбро (который стал почетным казначеем Лиги тарифных реформ), семья Гиббс, Роберт Бенстон, Эдвард Стерн и Филип Сассун. Имена влиятельные, несомненно; но в число их противников входили не только Феликс Шустер, все более властный управляющий Объединенным банком Лондона и один из виднейших либералов в Сити, но и такие консервативные фритредеры, как лорд Эйвбери и сэр Джеймс Маккей (позже лорд Инчкейп). То были грозные противники, и, возможно, именно их противодействие убедило Натти отказаться от своей первоначальной поддержки Чемберлена. К тому времени как «Джо» выступил на митинге в ратуше в январе 1904 г., становилось очевидно, что, как выразился Доукинс после речи, «мнение банков [в целом] против него». Возможно, впечатление усилилось после того, как он бестактно сказал своим слушателям, что «банковское дело — не творец нашего процветания, а его творение… не причина нашего богатства, а его следствие». Стоит отметить: две недели спустя, когда перед фритредерами там же выступал герцог Девоншир, Натти стоял на трибуне. Это как будто подтверждало язвительное замечание Гамильтона (в связи с другим фискальным вопросом), что Натти теперь считает «необходимым советоваться с каждым брокером» и «понятия не имеет, какое у него собственное мнение».

Может быть, Натти вовсе не был в замешательстве; вполне вероятно, что он, как сам Бальфур, занял выжидательную позицию по тактическим соображениям, в надежде сохранить подобие партийного единства. Так или иначе, он ничего не мог сделать для того, чтобы ограничить ущерб, причиненный кампанией Чемберлена. Еще до начала голосования в январе 1906 г. Натти «не сомневался», что «сэр Г[енри] Кэмпбелл-Баннерман [наберет] большинство». Однако Ротшильды оказались не готовы к другому — масштабу поражения консерваторов: за либералов не только проголосовали не 45, а 49 % избирателей, но, что еще важнее, они набрали подавляющее большинство в палате общин, заняв 400 из 670 мест против 157 мест у консерваторов. Учитывая близость либералов к лейбористам и Ирландской националистической партии по ключевым вопросам, можно считать, что члены парламента от двух последних партий (30 и 83 соответственно) также были настроены проправительственно. Вопреки ожиданиям Лео, свое место потерял даже Бальфур (хотя вскоре решено было ввести его вместо Олбена Гиббса как одного из двух членов парламента от Сити). Натти сокрушался о «катастрофе» еще до того, как опубликовали окончательные результаты; он называл их «неожиданно плохими».

Почему так вышло? Помимо очевидного ответа, что «страна прожила 20 лет при правительстве юнионистов и, естественно, хотела перемен», Натти привел длинный перечень факторов: «Образование, связанный с ним религиозный вопрос, ультрапротестантизм, в некоторых случаях приказы рабочим со стороны представителей католической иерархии голосовать за радикалов и социалистов, китайская рабочая сила [в Южной Африке], вопрос воздержания [от спиртных напитков], недовольство избирателей-евреев законом об иммиграции иностранцев, и, последнее по очереди, но не по значению, судебное решение по делу „Тафф Вейл“… по которому против тред-юнионов могли выдвигаться иски за нанесение ущерба вследствие забастовки, и оказалось, что их средства не являются, как предполагалось, неотчуждаемыми».

Но главным, конечно, стал раскол в партии тори из-за тарифов. Даже в самой семье Ротшильдов существовали разногласия: Уолтер, сын Натти, победил в Среднем Бакингемшире как юнионист — сторонник свободной торговли. В марте 1906 г. он даже голосовал на стороне правительства либералов против сторонников Чемберлена. В то же время в самом лондонском Сити голоса консерваторов разделились поровну между сторонником реформ в области тарифов Гиббсом и сторонником свободной торговли сэром Эдвардом Кларком. Анализируя результаты, Натти иногда старался принизить значение тарифного вопроса. Подавляющее большинство, полученное Уолтером, настаивал он, стало просто знаком местной «верности» семье, а не склонностью избирателей к фритредерству; в то время как результат, полученный в Сити, «ни в коей мере не представлял… склонности к реформе тарифов и тем более к поддержке Чемберлена». Однако с глазу на глаз он не отрицал, что раскол стал роковым, и его замечания по этой теме доказывают, кому он сочувствовал на самом деле. «В одном… я вполне уверен, — с горечью замечал он, — …что подавляющее большинство таких фрифудеров и фритредеров, как герцог Девоншир, ни в коей мере не довольны тем положением, какое было создано с их помощью». Натти туманными намеками критиковал и самого Чемберлена, сравнивая его стремление «создать новую партию и новую политику» с прагматичным желанием Бальфура просто «усилить власть оппозиции в настоящее время». И он, и Лео соглашались в том, что «прошлый премьер-министр» хотел бы и дальше оставаться лидером тори, «потому что его взгляды на фискальный вопрос больше соответствуют взглядам страны, чем точка зрения Чемберлена». Однако по данному вопросу они были принципиально ближе к Чемберлену, чем к Девонширу. Склонность Натти к стратегии «выжидания», а не «предложению определенной политики на обсуждение» была тактической, а не идеологической; очевидно, он надеялся, что под руководством Бальфура в конце концов удастся достичь единства по вопросу о тарифах. Таким образом, в 1910 г. — к тому времени, как Бальфур отказался от политики выжидания в пользу протекционизма, — Натти смог более открыто выражать свои взгляды «о преимуществах тарифной реформы». «Вопрос сейчас самый популярный, — писал он французским кузенам, — и, возможно, он перевернет результаты выборов».

Политические просчеты стали регулярной чертой переписки Натти в эпоху Либеральной партии. Необходимо помнить, что он уже не был молодым человеком: когда он писал эти строки, ему пошел семидесятый год. Но вера в то, что можно выиграть выборы на протекционистской платформе, оказалась не самым большим его политическим просчетом. По целому ряду вопросов можно было с уверенностью ожидать разногласий внутри Либеральной партии. К его великой радости, почти сразу возникли трения из-за использования в Южной Африке китайской рабочей силы. По вопросу об образовании, как и писал Натти, в самом деле оказалось трудно предложить «меру, приемлемую равным образом для диссентеров, сторонников Англиканской церкви и нонконформистов». Некоторые бизнесмены-либералы склонны были выступать против закона о тред-юнионах, по которому профсоюзы подчинялись «другому закону, нежели остальное общество». Самое же главное, почти не было оснований ожидать, что вопрос о гомруле будет легче для Кэмпбелла-Баннермана, чем в свое время он был для Гладстона. И все же Натти демонстрировал чрезмерный оптимизм, считая, что подобные разногласия сделают правительство «очень краткосрочным, и юнионистская партия, возможно, снова вернет себе силу и власть гораздо быстрее, чем ожидалось». Конечно, консерваторы долго приходили в себя после краха 1906 г., и разумно было черпать поощрение в результатах местных и промежуточных выборов. Однако имелось несколько вопросов, которые, скорее всего, могли объединить либералов. Одним из таких вопросов стало налогообложение.

Натти не мог не понимать всей важности этого вопроса. «Главным яблоком раздора… помимо вопроса об образовании, — предсказывал он еще до начала голосования в 1906 г., — станет бюджет… весьма радикального характера». С самого начала он понимал, что громкоголосые члены парламента от Либеральной партии — «джентльмены в красных шейных платках, которые жалеют, что не могут надеть фригийские колпаки», — станут давить на правительство, навязывая ему такие меры, как «большой и всесторонний план пенсий по старости, а также… питания один раз в день для всех школьников». Хотя он и выражал надежду, что правительство «не пойдет на опрометчивые или неверные шаги», он понимал, что любые меры, которые подразумевают рост государственных расходов, должны включать в себя некоторый рост прямого налогового бремени: в конце концов, либералов избирали как недвусмысленных сторонников свободной торговли, поэтому едва ли можно было ожидать, что они значительно повысят непрямое налогообложение.

Вначале фискальный вопрос пребывал более или менее в состоянии покоя: правительство получило по наследству активное сальдо, и Натти не ожидал «каких-либо опрометчивых экспериментов в финансах… возможны трудности, связанные с градуированным подоходным налогом… и говорят о налогообложении земельных участков под застройку, но, скорее всего, все будет продолжаться так же скучно и однообразно». «Несомненно, в воздухе носится немало грубых идей о новых формах налогообложения или конфискации, — беззаботно писал он парижским кузенам. — Не сказал бы, что правительство не склонно принять их, если бы они считали их реально выполнимыми или способными лить воду на их мельницу». Однако члены правительства не пойдут на подобные шаги, потому что они «нанесут ущерб их собственным целям и станут иллюзорными источниками дохода, помимо того, что причинят много вреда». Натти довольно презрительно отзывался о первом бюджете Асквита, который разочаровал некоторых комментаторов, ожидавших более радикальных мер экономии. Сначала Шустер, Холден и им подобные надеялись, «что… Асквит введет дополнительные налоги, чтобы скупить государственный долг; а теперь они подливают масла в огонь, разведенный на голове министра финансов», потому что в его бюджете предусматривалось сокращение налогового бремени. Натти объяснял все тем, что в депозитных банках скопилось много консолей, цену на которые они мечтали взвинтить. Его самого куда больше встревожило решение Асквита основать в палате общин комитет «по подоходному налогу и различным планам для разработки прогрессивной шкалы этого возмутительного налога». Но даже перспектива прогрессивного подоходного налога и дополнительное обременение для обладателей высокого дохода на том этапе не слишком беспокоили его, «поскольку число миллионеров очень невелико, они уже платят очень большие налоги на наследство, и подавляющее их большинство способно перевести свое состояние в Америку или в другие места, где оно не подвергается налогообложению».

Учитывая проправительственное большинство в палате общин, равнодушие Натти удивляет. Оно имело под собой два основания. Во-первых, он, будучи Ротшильдом, по традиции верил в то, что чрезмерно радикальная фискальная политика будет наказана финансовыми рынками: капиталы будут переводить за границу, чтобы избежать повышенного налогообложения, а консоли упадут в цене, из-за чего министр-радикал вынужден будет пойти на уступки. Его аргументацию как будто подкрепляла низкая цена консолей после прихода к власти либералов. Летом консоли упали еще на два процентных пункта. Натти подытоживал свои взгляды в ряде писем в Париж: «Поскольку английские ценные бумаги не пользуются спросом, надеюсь, канцлер казначейства получит пищу для размышления, и это убедит его в безумии большей части радикальной программы правительства… 87/4 — низшая цена консолей со времен войны. Вот… иронический ответ Ллойд Джорджу, который позавчера хвастал в Манчестере, что рост консолей — доказательство уверенности страны в министрах его величества… Такое положение дел должно благотворно сказаться как на казначействе, так и на департаменте, ведающем местным самоуправлением; ибо, нравится им это или нет, муниципальным властям и властям графств невозможно будет занимать деньги, а без денег они не смогут проводить в жизнь свою социалистическую программу и уничтожить частное предпринимательство. Полагаю, что канцлер казначейства также усвоит: социалистическое налогообложение, о котором он говорит, не способствует общественному доверию… Ничто так не способно победить социалистические законы, как обесценивание национальных ценных бумаг».

Натти не считал происходящее особенностью британской политики. В письмах в Париж того периода он постоянно проводит параллель между событиями в Великобритании и попытками левоцентристского правительства Франции ввести подоходный налог или усилить государственный контроль над железными дорогами. Он видел в этом общее правило демократической политики в капиталистической экономике: финансовая «нервозность из-за социалистических наклонностей современных законодательных органов… весьма неприятна, но, возможно, это лучшее лекарство от социалистических наклонностей». И снова: «…страх социалистических законов — реальный повод для депрессии в обоих полушариях». Натти не переставал надеяться, что «мелкие добросовестные держатели английских ценных бумаг… многие [из которых] помогли привести к власти радикалов… дружно восстанут против фискальной политики правительства». Более того, он даже очертил свое видение ситуации в интервью «Дейли ньюс» в октябре 1907 г. Тогда журналист почти впервые был допущен в Нью-Корт, что оказалось хорошо просчитанным ходом, нацеленным на то, чтобы охватить более широкую аудиторию. Смысл его послания был ясен: «Ценные бумаги стоят очень низко, — сказал лорд Ротшильд, — потому что правительства во всем мире бьют по капиталу».

Его интервью дало старт кампании противодействия фискальной политике правительства. Когда правительство предложило радикальную реформу законов лицензирования — подачку сторонникам умеренности, — Натти председательствовал на митинге держателей облигаций пивоваренных компаний, где протестовали против негативных финансовых последствий. Когда министром финансов стал Ллойд Джордж и намекнул на необходимость «ограбить курятники», чтобы оплатить новые пенсии без взносов, он повторял свои доводы. Кульминация его кампании наступила после разоблачения так называемого «народного бюджета» Ллойд Джорджа 1909 г., главными особенностями которого стали рост налога на «незаработанный» доход до 1 шиллинга 2 пенсов на фунт, введение суперналога на доходы, превышающие 5 тысяч ф. ст., рост налога на наследство и пошлины на земельные участки. За исключением последнего пункта (подразумевавшего первую за несколько веков землемерную съемку земельных участков) ни одна из предлагаемых мер не являлась новой: дифференцированное налогообложение было введено Асквитом в 1907 г., принцип градации всегда подразумевался в существовании нижних границ доходов, облагаемых налогом, а первым в 1889 г. ввел налог на наследство Гошен — канцлер казначейства в кабинете консерваторов. Однако явно радикальный смысл бюджета в целом побудил Натти принять на себя заметные политические обязательства, выходящие даже за рамки кампании его отца по допущению евреев в палату общин.

Как только законопроект внесли на рассмотрение, Натти составил письмо Асквиту, которое подписали свыше 20 видных представителей 14 банкирских домов Сити (в том числе Бэринги, Гиббсы, Хамбро и «Дж. С. Морган»). В письме предупреждалось: новые налоги, особенно «резкий рост и градация налога на наследство», не только «нанесут серьезный вред торговле и промышленности нашей страны» из-за распыления капитала, но также «воспрепятствуют частному предпринимательству и развитию, а в долгосрочной перспективе… увеличат безработицу и будут способствовать сокращению заработной платы». Затем, 23 июня, он стал председателем на организованном им в отеле «Кэннон-стрит» протестном митинге, «представляющем все интересы в Сити и независимом от политических ассоциаций». Участники митинга приняли резолюцию, в которой утверждалось, что «главные цели бюджета ослабляют уверенность в любой частной собственности, препятствуют инициативе и развитию и нанесут серьезный вред торговле и промышленности нашей страны»[218]. Речь Натти на этом митинге приняла несколько иной оборот; он доказывал, что у министра финансов нет никакого исторического права направлять излишки на неоговоренные цели и что налоги на землю стали тайным заговором с целью «внедрить принципы социализма и коллективизма». Но, выступая позже в палате лордов, Натти вернулся к своей первоначальной экономической критике, заверив собравшихся, что и утечка капитала, и рост безработицы в строительстве вызваны тем вредом, какой Ллойд Джордж нанес «доверию» и «уверенности». Он распространял те же идеи, когда подтвердилось, что тори не удалось добиться большинства на первых выборах в 1910 г.

Как твердо Натти верил в силу банковской элиты Сити, так же он оставался уверенным в том, что палате лордов удастся «значительно изменить или отклонить» все излишне радикальные меры. Уже в январе 1906 г. он утешался мыслью о том, что «не важно, что происходит в палате общин, поскольку палата лордов все исправит». «Палата лордов жульничает», — заявил Лео накануне второй сессии правительства либералов в начале 1907 г., поэтому, если «предлагают очень много крайних мер… сомнительно, что они пройдут, во всяком случае, в том виде, в каком… были предложены». Даже если в их число войдет, как он ожидал, «отмена палаты лордов, самоуправление для Ирландии, закон о лицензировании, рост налогов и многие другие социалистические меры», премьер-министру придется «разбавить это вино изрядной долей воды». Не восприняли они всерьез и возможность подвергнуть вызову право вето палаты лордов. «Не думаю, — жизнерадостно объявлял Натти тем же летом, — что палате лордов что-либо угрожает». Разговоры о «существенном сокращении власти и влияния» палаты лордов считали «фарсом, который, скорее всего, забудут через несколько дней»; Натти упоминал о них в письмах кузенам только для того, «чтобы показать, каким слабым может быть наше правительство, если они всерьез внедрят план, который не имеет шансов на конечный успех и который выставляет их на всеобщее посмешище за исключением их преданных сторонников». Поэтому Натти не испытывал никаких угрызений совести, когда в ноябре 1908 г. голосовал с другими пэрами-тори против законопроекта о лицензировании; он и его братья радовались, когда их родственник и друг Розбери примкнул к кампании против «народного бюджета», разоблачая его как «конец всего, отрицание веры, семьи, собственности, монархии, империи», — короче говоря, называя его «революцией». Натти намеренно символизировал связь оппозиции в Сити с оппозицией в палате лордов, когда представил 22 ноября на рассмотрение палаты лордов петицию «Лиги против бюджета», которую подписали 14 тысяч человек.

Однако Натти переоценил как власть Сити, так и власть палаты лордов. Во-первых, доводы, с помощью которых вина за «низкую цену английских ценных бумаг» возлагалась на «социалистические доктрины» правительства, оказались неубедительными. Как показал Липман, в период 1859–1914 гг. действительно существовала разница между средней доходностью консолей при правительствах консерваторов и либералов, однако эта разница была очень мала (менее 10 базисных пунктов) и скорее объясняется скачками инфляции и международным положением. Цена на консоли при Кэмпбелле-Баннермане и Асквите действительно падала, с пика в 90,4 в феврале 1906 г. до довоенного минимума в 71,8 в конце 1913 г. Но трудно было обвинять в таком падении фискальную политику либералов. Падение не сдерживало ни Асквита, ни его более радикального преемника Ллойд Джорджа. «Политика, — как иногда признавал Натти, — мало влияет на нашу фондовую биржу». Возможно, на отдельных «медведей» на рынке и «повлиял страх будущих законов, закона об умеренности и различных безумных планов, о которых говорят в связи с пенсиями по старости»; но «больше всего в Сити и на бирже беспокоятся… всегда о денежном рынке», на который гораздо больше влияния оказывает состояние золотого запаса, учетная политика Английского Банка и совокупность порождения нового долга в мировой экономике в целом.

Время от времени рынки отказывались вслед за Натти осуждать фискальную политику либералов: они не падали тогда, когда это ожидалось. Так, рынки не проявили негативной реакции на бюджет Асквита 1907 г., несмотря на то что Натти называл его «аморальным» и стремящимся к «постепенному уничтожению всех личных состояний». По правде говоря, позже ему пришлось признать свои сомнения в том, что «на рынок оказывают влияние… политические новости. Цены повышаются или понижаются в соответствии с финансовыми новостями дня, состоянием денежного рынка и новостями, которые поступают из других финансовых центров». «В долгосрочной перспективе, — писал он в начале 1908 г., когда рынки снова не отреагировали на законопроект о лицензировании, — всегда сказываются легкие деньги». Бюджет 1908 г. Натти также в целом осудил, но заметил, что «все рынки… хороши» и, судя по всему, фондовая биржа не отреагировала на недвусмысленные предупреждения министра финансов о «дальнейшем резком росте налогов на тех, кого он называет праздными богачами». Легкое падение консолей в конце лета того года и продолжительное падение во второй половине года, казалось, поддерживали точку зрения Натти, но ни одно падение не было вызвано единственно разговорами Ллойд Джорджа об «ограблении курятников». Более того, чем яснее становились намерения Ллойд Джорджа, тем меньше падали консоли: в первые пять месяцев 1909 г. цены на них, наоборот, росли. Самое большее, что можно сказать, — Сити сбросило со счетов «народный бюджет» за полгода до его публикации, и даже тогда его воздействие оказалось скромным и эфемерным. В «Вестминстер газетт» грубо подытожили нелепость позиции Натти, когда карикатурист изобразил, как он «бежит в Антарктику, переодетый пингвином», чтобы избежать налогов Ллойд Джорджа (см. ил. 13.1).

13.1. «Весь британский капитал экспортировали на Южный полюс в результате бюджетной революции, лорд Ротшильд бежит с Сент-Суизин-лейн, и ему удается проникнуть в Антарктику в костюме пингвина». — «Вестминстер газетт», 1909

Только когда размер налога угрожал напрямую отразиться на финансовых операциях, действовал довод о том, что фискальная политика ослабляет фондовый рынок. Таким образом, Натти находился на твердой почве, когда он — вместе со многими другими представителями Сити, с которыми консультировался Ллойд Джордж, — возражал против роста гербового сбора на внутренние и внешние векселя на том основании, что такая мера повлечет за собой «большой спад операций», а следовательно, и дохода. В конце концов канцлер казначейства принял этот довод, и первоначальный размер сборов был изменен, чтобы сократить налог на «операции средней величины» (определенные как операции на суммы, превышающие 1 тысячу ф. ст.). Здесь у банкиров в самом деле имелся рычаг давления. Но более важные предложения Ллойд Джорджа, очевидно, не создали «пертурбации в умах общественности» (то есть инвесторов в целом): несмотря на кампанию Натти, рынки после бюджета 1909 г. «были прочны». Более того, была многократно превышена подписка на заем, выпущенный Советом Лондонского графства сразу после публикации бюджета. Нельзя воспринимать всерьез и утверждения Натти, что рынки укрепились на фоне известия о том, что палата лордов отказалась принимать бюджет. Как написали в «Экономист», фондовая биржа «убедила себя [в том], что ее интересы не будут чрезмерно затронуты. Поэтому цены… подвержены чисто рыночным влияниям». До тех пор пока рынки сохраняли нейтралитет, сторонники правительства с тем же успехом могли утверждать, что кризис вызван отказом палаты лордов принять бюджет.

Главная причина в конечной неудаче, какую потерпела оппозиция Натти финансовой политике либерального правительства, заключается в следующем: хотя налоговая политика Либеральной партии казалась беспрецедентно прогрессивной, она была всецело ортодоксальной в том, что цель роста налогов заключалась в сбалансировании бюджета и, более того, сокращении государственного долга. Ллойд Джордж получил в наследство дефицит бюджета, став министром финансов, во многом это стало результатом экономического спада 1907 г., новой пенсионной системы и роста расходов на оборону. Главной целью «народного бюджета» было сокращение этого дефицита, что и было самым главным для большинства инвесторов, вложивших деньги в консоли. Вопрос, откуда взять деньги, был менее важным, и утверждения Натти, что любой излишек будет истрачен на «социалистические расходы, призванные потворствовать низшим классам», списали как нелепые. В одном и том же послании он допускал взаимоисключающие утверждения об «уничтожении капитала» и о «прочных и блестящих рынках».

Кроме того, Натти преувеличивал влияние палаты лордов по фискальным вопросам. Как признавал он сам, «палата лордов не в состоянии исправить [закон о финансах], но может лишь отклонить его в целом… что очень серьезно». Если необходимо было отклонить бюджет главным образом потому, что по нему предполагалось повышение налога на ту социальную группу, представители которой преобладали в палате лордов, — на богатую элиту, — можно было сделать доброе дело в связи с конституционной реформой. Уже в декабре 1906 г. Лансдаун отмечал, что он не сторонник противостояния с правительством, когда заявлял, что законопроект о торговых спорах — «пробный камень на последних выборах». Когда всерьез разгорелся «конфликт между палатой лордов и палатой общин» из-за поправок палаты лордов к биллю об образовании, Натти справедливо боялся, что возникшее из-за этого «возбуждение» «изрядно повредит правительству». Его опасения не подтвердились. Если, как он подозревал в феврале 1907 г., правительство хотело спровоцировать палату лордов, чтобы она отклонила «очень популярные меры», чтобы бороться на новых выборах по конституционному вопросу, ставки в самом деле были очень высоки. Неплохо было презрительно упоминать «избалованных и не перетруждающихся британских рабочих»; но в стране хватало низкооплачиваемых избирателей, получивших право голоса, чтобы сделать положение «тех, у кого что-то есть» — типичный для Натти эвфемизм, обозначавший очень богатых людей, — уязвимым с политической точки зрения.

Следует добавить, что доводы Натти против повышения подоходного налога и налога на наследство не выдержали проверку временем. «Сокращенные доходы, — заявлял он, — означают уменьшение денег, которые можно потратить, уменьшение занятости; увеличение налога на наследство означает уменьшение капитала и подоходного налога, рост подоходного налога означает, что меньше денег можно сэкономить и меньше будет капитала, облагаемого налогом на наследство». Таким образом, призывы оставить богачей в покое, чтобы они могли наслаждаться своим по большей части незаработанным и унаследованным богатством, не выдерживали критики. Общество все больше демократизовалось, и политика «увеличения подоходного налога для капиталистов и состоятельных людей» имела несомненные и неопровержимые преимущества. Пусть даже Натти справедливо предупреждал, что сравнительно скромный рост налога на наследство — лишь первый шаг, он обречен был проиграть дебаты, особенно после того, как он признал, что «налоговое бремя должно падать на плечи тех, кто лучше приспособлен к тому, чтобы нести его». И возражения Ротшильдов против земельной реформы с целью увеличения количества мелких собственников на Британских островах были разумными с экономической точки зрения, но в то время звучали как просьба крупных землевладельцев об исключениях. Они отстаивали устаревший принцип практического представительства, чтобы оправдать противодействие палаты лордов по отношению к правительственным мерам на основе успехов оппозиции на промежуточных выборах. Конечно, либералы понимали, что их большинство в палате общин после выборов 1910 г. сократится. Но в конце концов именно палату лордов лишили права накладывать вето на финансовые законопроекты. Разумеется, в конечном счете налоги, введенные Ллойд Джорджем, были приняты. «Не могу утверждать, — задумчиво писал Натти в январе 1910 г., — что… массы… способны сочувствовать богачам, которых облагают налогом». Судя по всему, тогда эта мысль впервые пришла ему в голову.

Дабы облегчить жизнь либералам, Натти, сам того не желая, дал правительству идеальную дубинку, которой можно было побить его еще до публикации «народного бюджета». Правительству, несомненно, было бы трудно оправдать новые налоги, если бы доходы, которые характеризовали первые два года его пребывания у власти, и дальше превосходили расходы. Можно было бы возражать против повышения прямых налогов, если бы бюджет был несбалансирован из-за «пенсий по старости и другим различным подачкам, которые требуют демократические сторонники [правительства]». Но в действительности большая часть той дыры, какую пытался заполнить Ллойд Джордж, образовалась из-за роста расходов на оборону; а именно их пылко поддерживали Натти и его сторонники в Сити. Натти публично одобрил программу военной реформы Ричарда Халдейна (хотя в личных беседах он возражал против превращения прежнего народного ополчения в Особый резерв)[219]. Кроме того, Натти и Лео еще больше воодушевило решение увеличить расходы на флот (не в последнюю очередь потому, что тем самым они могли утереть нос радикалам). Но поддержка Натти планов строительства не 4, а 8 дредноутов в начале 1909 г. стала досадной тактической ошибкой. Когда он недвусмысленно признал, что «дело потребует больших расходов… а в дальнейшем понадобится еще больше», поскольку флот необходимо содержать «в высочайшей степени боеготовности», он подарил Ллойд Джорджу крупный козырь. А когда канцлер казначейства нанес ответный удар «неизбежному лорду Ротшильду» в речи в ресторане «Холборн» — в тот самый день после митинга против бюджета, на котором Натти обвинил его в «социализме и коллективизме», — он предоставленной возможности не упустил: «В самом деле, во всех подобных вещах у нас слишком много лорда Ротшильда. Мы не должны проводить в нашей стране реформы в защиту трезвости. Почему? Потому что лорд Ротшильд разослал в палате лордов циркуляр, в котором так написано. (Смех.) Мы должны строить больше дредноутов. Почему? Потому что лорд Ротшильд сказал так на митинге в Сити. (Смех.) Мы не должны платить за них, когда получим их. Почему? Потому что лорд Ротшильд сказал так на другом митинге. (Смех, одобрительные возгласы.) Вы не должны платить налог на наследство и налог на сверхприбыль. Почему? Потому что лорд Ротшильд подписал протест от имени банкиров, заявив, что он этого не потерпит. (Смех.) Вы не должны платить налог на подаренное имущество. Почему? Потому что лорд Ротшильд, как председатель страховой компании, сказал, что ничего не выйдет. (Смех.) Вы не должны платить налог на незастроенные участки. Почему? Потому что лорд Ротшильд — председатель компании промышленного жилья. (Смех.) Вы не должны платить пенсии по старости. Почему? Потому что лорд Ротшильд был членом комитета, который заявил, что этого нельзя допускать. (Смех.) И вот я хочу понять, неужели лорд Ротшильд — диктатор в нашей стране? (Одобрительные возгласы.) Неужели нам в самом деле придется повернуть все реформы вспять просто из-за надписи: „Проезда нет. По приказу Натаниэля Ротшильда“? (Смех, одобрительные возгласы.) Есть страны, где совершенно четко дают понять, что там не позволят диктовать политику крупным финансистам, а если такое будет продолжаться, наша страна присоединится к остальным. (Одобрительные возгласы.) Если не считать чисто партийной политики… на деле никаких серьезных возражений против бюджета нет».

Речь была сильной, чтобы не сказать демагогической (тем более что под «другими странами», на которые ссылался оратор, имелась в виду Россия); но она ударила по самому слабому месту кампании Ротшильда. Натти хотел больше дредноутов. Как он предлагал за них платить, если отчасти не из его собственного кармана?

Ллойд Джордж понимал, что нанес противнику сокрушительный удар. Выступая 18 ноября на митинге в Уолворт-Холле в Лондоне, он развил эту тему: «Кто требовал дополнительные дредноуты? Он [Ллойд Джордж] вспомнил большой митинг в Сити под председательством лорда Ротшильда, который настаивал на немедленной закладке восьми дредноутов. Правительство заказало четыре, и лорд Ротшильд отказался платить. (Смех.) В древности… один жестокий фараон приказал предкам лорда Ротшильда делать кирпичи без соломы. (Громкий смех.) Это было гораздо легче, чем построить дредноуты без денег».

Как часто указывается, в последней шпильке чувствовалась явно антисемитская коннотация (напоминавшая аллюзию Томаса Карлейля и нападки Гладстона на Дизраэли во время «болгарского вопроса»). Но в том случае отсутствие вкуса не слишком снижало эффект от нападок. Да и Натти почти нечем было возразить, когда еще один еврей — член парламента, канцлер герцогства Ланкастерского Герберт Сэмюэл — напомнил ему о позорной роли палаты лордов, когда его отца не допускали в парламент. На предвыборном митинге в Ист-Энде Натти довольно неубедительно защищался, говоря, что он противник «новой бюрократии, которую правительство хочет ввести в нашей стране» — бюрократии, «похожей» на ту, от которой многие его слушатели «бежали из России»! Пока они колесили по стране с одного митинга на другой, оскорбления, которыми они с Ллойд Джорджем осыпали друг друга, делались все грубее; разница заключалась в том, что Ллойд Джордж побеждал в споре[220]. Никогда еще в истории Дома Ротшильдов партнер не попадал в такую уязвимую с политической точки зрения позицию.

Однако в течение пяти лет все перевернулось. Возможно, «губительная финансовая политика» Ллойд Джорджа и не напугала рынки так, как надеялись Ротшильды. Но к лету 1914 г. в результате промежуточных выборов либеральное большинство в палате общин настолько сошло на нет, что канцлер казначейства потерпел унизительное поражение: внесенный им билль о финансах был отклонен. «Мистер Ллойд Джордж, — злорадствовал Натти 10 июля, — дискредитировал себя… даже в глазах собственных сторонников». Более того, канцлер казначейства очутился на краю такой финансовой пропасти, что ему пришлось просить о помощи не кого иного, как презираемого лорда Ротшильда.

Причиной кризиса стало непредвиденное событие, которому вначале не придали большого значения, — выстрел в Сараево.

«Ненависть вырвалась на волю»

В 1914 г. никто не был уверен в том, что начнется война. Ни империализм, ни система альянсов, ни другие объективные факторы не делали ее неизбежной. Однако такая возможность существовала. Вопрос заключался в том, какой будет война. Еще одной балканской? Европейской войной с участием России и Австрии, а поэтому, возможно, также Франции и Германии? Важно помнить, что третий вариант — мировая война с участием Британской империи — считался самым маловероятным из всех возможных. Для большинства очевидцев в Лондоне, включая Ротшильдов, более насущной угрозой представлялась гражданская война в Ирландии.

Активно участвуя в конфликте между палатой лордов и палатой общин по финансовым и законодательным вопросам, в 1909–1910 гг. Натти не забывал и о более давних спорах из-за земельной реформы и ирландского самоуправления. Выборы 1910 г., на которых ни одна из партий не получила большинства в парламенте, вновь вывели на первый план «ирландский вопрос». Отчасти по этой причине Натти внезапно стал осторожнее в своем отношении к законодательным делам. Он на многое был готов, чтобы вернуть во власть представителей Консервативной партии; он даже предлагал заем правительству меньшинства, возглавляемому Бальфуром, если ему будет отказано в поддержке либералами из палаты общин, — экстраординарное предложение. Но, как и Лансдаун и Бальфур, он боялся резкого наплыва пэров-либералов. Как только снова созвали парламент, битва из-за бюджета, которая велась в прошлом году, была отложена как дело проигранное; зато более старый и острый «ирландский вопрос» показался делом более выигрышным — при условии, что удастся сохранить большинство юнионистов в палате лордов. Поэтому появилась необходимость сдержать «молодых и горячих, а также старые „горячие головы“, которые не осознают последствий своих поступков».

Иногда спрашивают, проявлял ли горячность сам Натти по вопросу об Ольстере. Объединялся ли он так или иначе с теми представителями Консервативной партии, которые поощряли юнионистов из Ольстера подумать о вооруженном сопротивлении гомрулю? Согласно одному источнику, он «лично внес не менее 10 тысяч ф. ст. в поддержку добровольческих сил сопротивления Ольстера». Однако доказательства, которые содержатся в документах Милнера, спорны: вполне вероятно, Натти действительно обозначен буквой «Д» в списке вкладчиков в фонд обороны Ольстера. Однако этому противоречат совсем не воинственные письма Натти парижским кузенам. «Очень неприятно, дурно, я бы даже сказал, болезненно, — писал он 19 марта 1914 г., — читать о военных приготовлениях по обе стороны, а моряки и артиллеристы говорят так, словно Англия собирается затеять настоящую серьезную военную кампанию. До настоящего времени в решающий момент здравый смысл и добрая воля с обеих сторон оказывались достаточно сильными факторами, способными отвратить опасность, и проблема бывала решена. Повторится ли история в данном случае? Искренне на это надеюсь».

Через несколько месяцев он настаивал, что точку зрения «подавляющего большинства юнионистов… можно выразить несколькими словами: „Наш настоятельный долг сделать все, что… предотвратит гражданскую войну“. В начале июля он был настроен оптимистично: „Барометр мира“ определенно поднимается», — сообщал он в Париж. По его словам, в Сити считали, что «гражданскую войну в Ольстере удалось предотвратить» и что «Ольстерский вопрос будет решен, во всяком случае, на время». Натти «искренне надеялся», что именно так все и будет и что «тень [гражданской войны], которая столько месяцев нависала над страной», развеется.

Откровенно говоря, не считая того, что он испортил отношения с Либеральной партией, к 1914 г. Натти больше не был в курсе дел руководства Консервативной партии. Бальфур был его близким другом; преемник Бальфура, уроженец Глазго Бонар Лоу, его другом не был — отсюда «боль» Натти, когда Бальфур в ноябре 1911 г. решил уйти с поста главы партии. Натти едва знал Лоу, и несколько митингов в 1911 и 1912 гг. не изменили положения. Прослеживаются также личные и, возможно, политические расхождения. По мнению председателя Консервативной партии сэра Артура Стил-Мейтленда, семья вносила «12 тысяч ф. ст. в год и крупные суммы на выборах и подписывалась на крупные суммы в пользу также л[иберал]-ю[нионистов]», а также контролировала по крайней мере одно место в парламенте от Хита. Но кандидат на это место, которому благоволили Ротшильды, — Филип Сассун — больше не пользовался одобрением руководства[221]. Когда в октябре 1911 г. к Натти обратился Герберт Гиббс с просьбой собрать в Сити еще денег на нужды руководства партии, Натти даже не ответил; когда Гиббс намекнул, что Бонара Лоу пригласят в Сити, чтобы он объяснил свою финансовую политику, Натти был против.

Дело было не только в личной неприязни. При Бонаре Лоу консерваторы не только проявляли бо‡льшую агрессивность в «ирландском вопросе»; они стали агрессивнее и во внешней политике, особенно когда речь заходила о Германии, — такое настроение поощряла все более германофобская пресса, поддерживаемая тори. Может показаться странным, что человек, который в 1909 г. выступал за расширенную программу строительства дредноутов, по-прежнему лелеял надежды на сохранение мира между Великобританией и Германией; однако Натти, очевидно, именно так и поступал. В конце концов, он подчеркивал, что, «выступая за очень сильный флот, [он] не имеет намерения подстегивать агрессивную политику». В 1912 г. Натти опубликовал прочувствованный очерк в сборнике, озаглавленном «Англия и Германия». В очерке он предстает стойким германофилом: «Чего нет у нас… общего с Германией? — спрашивал он. — Наверное, ничего, кроме их армии и нашего флота. Но союз самой мощной военной державы с самой мощной военно-морской державой должен… завоевать уважение всего мира и добиться мира во всем мире». Оглядываясь назад, можно назвать подобные утверждения почти трогательными. Однако в 1912 г., когда немцы фактически забросили гонку вооружений на море, Пауль Швабах возобновил усилия по развитию англо-германского сотрудничества. Вплоть до августа 1914 г. Швабах поддерживал регулярное сообщение с Ротшильдами.

Даже в 1914 г. почти не было оснований ожидать войны между Великобританией и Германией. И пусть сэр Эдвард Холден ужасался, узнав об огромной «военной казне», которая хранилась в башне Юлиуса крепости Шпандау, и призывал банки в Сити копить золото, чтобы в случае войны предоставить Английскому Банку адекватный запас. Натти отмахивался от подобных предложений, называя их «нелепыми». Когда в марте он принимал в Тринге посла Германии, то «решительно заявил: насколько он видит и насколько он понимает, причин бояться войны нет, как и осложнений». В июне и июле 1914 г. в Нью-Корте главным образом занимались «ирландским вопросом» и вели переговоры по бразильскому займу. Еще одним симптомом хороших финансовых отношений, которые превалировали тогда между Великобританией и Германией, стало то, что Макс Варбург три раза приезжал в Лондон, чтобы окончательно урегулировать роль своего банкирского дома в операции.

Ранее считалось, что Ротшильды не поняли значения июльского кризиса — разумеется, до августа, когда началась война. Как подчеркивает Кассис, только в пяти из 25 писем между Нью-Кортом и улицей Лаффита в период с 29 июня по 23 июля упоминаются дипломатические последствия убийства эрцгерцога Франца-Фердинанда в Сараево — «вот печальный пример, — вскользь заметил Натти, — зверства сербов, ненависти греческой церкви к католикам и — последнее, но не менее важное — нравственных норм и доктрин партии анархистов». Однако уже 6 июля Натти встревоженно гадал: «Сохранят ли спокойствие австрийская монархия и народ? Или это событие… ускорит войну, последствия которой никто не в состоянии предсказать?» Восемь дней спустя он докладывал о «значительном беспокойстве в некоторых кругах из-за отношений Австрии и Сербии». Правда, даже 22 июля Натти не терял уверенности. Он писал, что «во влиятельных кругах бытует уверенное мнение: если Россия не поддержит Сербию, последняя будет унижена, но в России склонны сохранять спокойствие, так как тамошние обстоятельства не благоприятствуют решительным шагам». На том этапе подобное предположение оказалось совершенно безосновательным, как и «общая идея», какой он поделился на следующий день, «что различные спорные вопросы будут разрешены без призыва к оружию». До того как стало известно об австрийском ультиматуме Сербии, казалось вполне вероятным, что сербы «дадут… всяческое удовлетворение». Натти отнюдь не испытывал самодовольства. Как он писал кузенам 27 июля, «никто не думает и не говорит ни о чем другом, кроме ситуации в Европе и последствий, какие могут возникнуть, если не предпринять серьезные шаги для тушения европейского пожара». Однако «все считают, что Австрия удовольствуется теми требованиями, какие она выдвинула к Сербии… дурно скажется на великих державах, если из-за поспешных и необдуманных действий они сделают что-либо, что будет расценено как попустительство зверскому убийству», даже если «как обычно с незапамятных времен» Австрия не «действовала с дипломатическим искусством». Он не сомневался, что правительство Асквита «сделает все возможное… для сохранения мира в Европе, и в этом, хотя… две соперничающих партии… разделены гораздо резче, чем когда бы то ни было… Асквита поддержит вся страна».

В ходе критических дней, с 28 июня по 3 августа, Натти надеялся на дипломатическое разрешение кризиса. Несомненно, его можно заподозрить в наивности, поскольку он считал, что правительство Германии не хочет войны. «Очень трудно выразить какое-либо позитивное мнение, — писал он французским родственникам 29 июня, — но я думаю, можно сказать, что… вы ошибаетесь, не вы лично, а Франция, приписывая зловещие мотивы и подпольные сговоры… германскому кайзеру[;] определенные договоры обязывают его… прийти на помощь Австрии, если на нее нападет Россия, хотя он желает этого меньше всего». Правда, «царь и кайзер… сообщаются напрямую по телеграфу в интересах мира». Натти заблуждался, думая, что министры кайзера (и особенно его генералы) искренне хотят, чтобы война была «локализована». «Великие державы еще разговаривают и ведут переговоры между собой, стараясь локализовать кровопролитие и бедствия, — с надеждой писал он 30 июля. — Как бы неуклюже ни поступала Австрия, будет… преступлением жертвовать миллионами жизней ради того, чтобы санкционировать… убийство, зверское убийство, совершенное сербами». Из тона его писем нетрудно заключить, что ему не удалось убедить парижан в своей точке зрения. Последнюю попытку он предпринял на следующий день. Судя по его предположению, что сдержать Россию обязана Франция, можно понять, до какой степени Натти в глубине души был германофилом. Письмо заслуживает того, чтобы процитировать его подробнее, так как оно служит доказательством последнего тщетного проявления веры в финансовую власть Ротшильдов: «В Сити… ходят упорные слухи, что германский император использует все свое влияние как в Санкт-Петербурге, так и в Вене, чтобы найти решение, которое не будет неприятно ни Австрии, ни России. Я также убежден, что этому весьма похвальному примеру активно последуют у нас. И вот я спрашиваю вас, чем в настоящий момент занято пр-во Франции и какова его политика? Надеюсь на Пуанкаре и полагаюсь на него — он несомненно „желательное лицо“ для царя, который не только указывает правительству России, но и производит впечатление, что 1) результат войны, какой бы сильной страной ни была их союзница, сомнителен, а жертвы и бедствия в любом случае будут громадными и неизъяснимыми. В этом случае бедствие будет больше, чем все виденное или известное ранее. 2) Франция — самый крупный кредитор России; более того, финансовые и экономические условия двух стран тесно связаны, и мы надеемся, что вы сделаете все, что в ваших силах, употребите все ваше влияние, чтобы помочь вашим государственным деятелям, пусть даже в последний момент, предотвратить ужасную схватку и указать России, что она обязана этим Франции».

Сейчас подобные попытки могут показаться бесхитростными, даже наивными, однако это впечатление обманчиво. Во-первых, примерно такое посредничество достаточно часто предотвращало войны в прошлом (например, войну из-за Марокко). В то же время, судя по замечаниям Натти, ясно, что он не испытывал иллюзий относительно продолжительности и интенсивности будущей войны. Это важно, если вспомнить широко распространенное среди историков мнение о том, что в августе 1914 г. все ждали короткой войны. Еще важнее, что в Сити его точка зрения ни в коей мере не была уникальна. Ничто лучше не свидетельствует о степени пессимизма в финансовом мире, чем суровость финансового кризиса, ускоренного июльским кризисом.

Падение на Венской фондовой бирже началось уже 13 июля, но в Лондоне кризис ощутили лишь 27 июля — за день до того, как Австрия объявила войну Сербии. «Все иностранные банки, и особенно немецкие, сегодня взяли очень большой объем денег на фондовой бирже, — сообщал Натти Парижскому дому, — и хотя брокеры находят почти все, если не все, нужные им деньги, рынки какое-то время были совершенно деморализованы, множество слабых спекулянтов продавали по ничтожной цене, и все иностранные спекулянты продавали консоли…» То, что это только начало, стало ясно на следующий день, когда Парижский дом прислал зашифрованную телеграмму, заставшую Натти совершенно врасплох. Французские родственники просили продать «большое количество консолей для правительства Франции и сберегательных банков». Он отказался, сначала на чисто техническом основании, так как «в нынешнем состоянии наших рынков… невозможно что-либо сделать, так как цены номинальны и совершается очень мало важных операций»; затем он добавил политический довод: подобный шаг с его стороны произведет «удручающее действие… если мы вынуждены будем посылать деньги континентальной державе с целью укрепить ее в тот миг, когда на устах у всех слово „война“». Несмотря на то что он уверял французских Ротшильдов, что содержание их телеграммы хранится в строгой тайне, Натти тут же предупредил Асквита о том, что случилось. С достойной похвалы сдержанностью Асквит назвал событие «зловещим». Забрезжила вероятность того, что всей финансовой системе Великобритании грозит острый кризис ликвидности, источником которого стали акцептные банки.

29 июля — на следующий день после того, как улица Лаффита запросила деньги, — консоли резко упали с 74 до 69,5 и продолжали падать, когда вновь открылся рынок. К 30 июля Английский Банк выделил 14 млн ф. ст. вексельному рынку и такую же сумму банкам, но вынужден был защищать свой запас, подняв учетную ставку с 3 до 4 %. Как сообщал Натти, уже «пошли слухи» о закрытии фондовой биржи. Банки, которые учитывали много векселей из стран континентальной Европы — такие, как банкирские дома Кляйнвортов и Шрёдеров, — находились в отчаянном положении; у них скопилось векселей на сумму около 350 млн ф. ст. и неизвестное их количество вряд ли могло быть оплачено. Когда 31 июля Английский Банк поднял учетную ставку вдвое, до 8 %, а на следующий день поднял ее еще на 2 %, внезапно стало ясно, что такие литераторы, как Блох, Энджелл и Гобсон, ошибались: банки не в состоянии остановить войну, зато война в состоянии остановить банки. Чтобы избежать полного краха, 31 июля закрыли фондовую биржу. На такой шаг не шли даже в дни худших кризисов в предыдущее столетие. На следующий день (как в 1847, 1857 и 1866 гг.) Ллойд Джордж дал управляющему Английским Банком письмо, позволяющее ему в случае необходимости превысить лимит денежной эмиссии, установленной уставом банка. Так вышло, что в том году 1 августа выпало на субботу, а следующий понедельник был официальным нерабочим днем, когда все банки были закрыты; кроме того, «банковские каникулы» продлили до конца недели. Фондовая биржа оставалась закрытой «до дальнейшего уведомления».

Финансовый кризис был неизбежен; до 3 августа оставалось неясно, вступит ли Великобритания в войну. Можно предположить, чего ожидали в Сити в том случае, если бы Великобритания осталась вне войны. С 18 июля по 1 августа (последний день, когда публиковали котировки) облигации всех великих держав резко упали в цене, но одни упали больше других. Российские четырехпроцентные облигации упали на 8,7 %, французские трехпроцентные — на 7,8 %, но немецкие трехпроцентные — всего на 4 %. В отсутствие британской интервенции Сити ставило деньги на Мольтке, как было в 1870 г. Парижане тоже вспоминали 1870 г. В августе, опасаясь второй осады Парижа, Эдуард отослал семью в Англию (хотя позже они вернулись, во время второй битвы на Марне он так испугался, что снова отослал их, на сей раз в свое имение в Лафите). Одновременно Эдуард распорядился временно перевести контору банка в Бордо.

Решение о вмешательстве, принятое Великобританией, — после многочасовых дебатов о нем объявил кабинет министров — призвано было сдвинуть равновесие в пользу Франции. На него не могли повлиять ни Ротшильды, ни другие банкиры. 31 июля Натти просил редакцию «Таймс» снизить накал передовиц, которые «загоняли страну в войну»; но и Уикем Стид, и его владелец лорд Нортклифф сочли его призыв «грязной попыткой международных немецко-еврейских финансистов запугать нас и склонить к нейтралитету». Они пришли к выводу, что «лучшим ответом будет еще более жесткая завтрашняя передовица». «Мы не смеем оставаться в стороне, — писал автор субботней редакционной статьи. — Наш главный интерес — закон самосохранения». Как Швабах жаловался Альфреду 1 августа, теперь казалось вероятным, что Великобритания вмешается, «хотя именно сейчас для этого нет никаких оснований… [Но] мы с вами сознаем, что старались изо всех сил улучшить отношения между нашими странами». Натти даже послал кайзеру личное письмо с просьбой о мире; кайзер приписал на полях, что автор письма — «мой старый и весьма почтенный знакомый. Ему лет 75–80». Но все попытки оказались напрасными. Сообщение было прервано до того, как можно было надеяться на ответ. 3 августа Грей обратился к палате общин с сообщением, что Великобритания «не останется в стороне»; как написал Натти кузенам, немецкое вторжение в Бельгию стало «поступком, который Великобритания не в состоянии терпеть». Конечно, имелись и другие, более неодолимые, причины для такого решения правительства: убеждение в том, что, если Германия разобьет Францию, под угрозой окажется безопасность самой Великобритании. Возможно, свою роль сыграло и желание не допускать юнионистов к власти. И все же вполне понятно, что Ротшильды, которые так активно участвовали в событиях, приведших к договору 1839 г., должны были подчеркивать нейтральный статус Бельгии как повод для вступления Великобритании в войну.

В Нью-Корте не испытывали эйфории. Там справедливо предвидели, как выразился Натти, «величайшую военную битву в мировых анналах», «ужасную войну», которая продлится неизвестно сколько времени. «Ни перед одним правительством ранее не стояло более серьезной и болезненной задачи», — писал Альфред в Париж. Он не мог думать о «военном и нравственном зрелище, которое нам предстоит со всеми болезненными подробностями, которые маячат в отдалении… и не содрогаться». В виде исключения он и его кузина Энни, сторонница Либеральной партии, пришли к согласию: «Ужасная… трагедия европейской войны» казалась ей «почти немыслимой». «Невозможно не гадать, — восклицала она, — в чем польза дипломатии, третейского суда, истрепанной фразы „ресурсы цивилизации“, если единственным третейским судьей становится… только война!» Символом скорого разрыва привычных семейных связей Ротшильдов с континентальной Европой можно считать то, что Энни и ее муж в конце июля проводили отпуск в Бергене, а сын Натти Чарльз был в Венгрии с женой — уроженкой Венгрии.

Испытывали ли они облегчение? Сестра Энни Констанс, единственная из всех Ротшильдов, повела себя необычно, сразу же проникнувшись антигерманскими настроениями, которые захватили Великобританию после объявления войны. Кроме того, она радовалась, что война станет очевидным разрешением ольстерского кризиса:

«5 августа. … Эдвард Грей делает все правильно, Редмонд произнес очень хорошую речь. Пока с ирландской угрозой покончено. И север, и юг объединяются, чтобы прийти к нам на помощь. Великодушные люди! Мы надеемся, что лорду Китченеру поручат командование армией, во всяком случае, организацией.

7 августа. Китченер — военный министр, слава Богу.

13 августа. Ненависть вырвалась на волю. Бельгийцы держатся превосходно. Жестокость немцев.

9 сентября. … Вчерашние новости чуть лучше. Скорее бы русские дошли до Берлина!

30 сентября. Закон о гомруле в Своде законов. Большое раздражение из-за Карсона и Бонара Лоу, но великолепная и яркая сцена в палате общин! Надеюсь и молюсь, что сторонники объединения и националисты будут драться бок о бок».

Ничто не свидетельствует о том, что такое же облегчение испытывали Натти и его братья: в конце концов, их взгляды на Ирландию были диаметрально противоположны взглядам их кузины, пылкой сторонницы Гладстона. Единственным возможным утешением для партнеров в Нью-Корте служило то, что, хотя им не удалось предотвратить беду, они по крайней мере могли исполнять традиционную для Ротшильдов роль финансистов военной экономики.

Но могли ли они исполнять такую роль? Конечно, вскоре политикам потребовалась их помощь в восстановлении экономики, как было в предыдущих кризисах. Ллойд Джордж в своих «Военных мемуарах» поэтично вспоминал, как война примирила его с давним врагом: «Одним из тех, к чьим советам я прислушивался, был лорд Ротшильд. Мои прежние контакты с ним были неутешительными… Однако не то было время, чтобы позволять политическим ссорам вторгаться в наш совет. Страна была в опасности. Я пригласил его в казначейство для беседы. Он сразу же приехал. Мы пожали друг другу руки. Я сказал: „Лорд Ротшильд, у нас есть политические разногласия“. Он перебил меня: „Мистер Ллойд Джордж, сейчас не время вспоминать о них. Чем я могу помочь?“ Я объяснил. Он сейчас же приступил к делу. Все было сделано».

В первую неделю августа Ллойд Джордж виделся со многими банкирами из Сити, но не все произвели на него впечатление. Сэр Эдвард Холден — одно; Натти, очевидно, другое. «Только старый еврей мыслит здраво», — по слухам, говорил он своему личному секретарю — хотя в мемуарах «старый еврей» превратился в «великого князя Израиля». В 1915 г. в «Рейнолдс уикли ньюспейпер» он воздал Натти должное: «Лорд Ротшильд обладает высоким чувством долга по отношению к государству, и, хотя его мнение о том, что лучше для страны, не всегда совпадает с моим, когда на нас обрушилась война, он сразу и охотно забыл все прошлые разногласия и стычки… Он готов был пойти на жертвы ради того, во что он искренне верил. Поэтому никто из знавших его не удивится, что он был одним из тех, кто рекомендовал вдвое увеличить подоходный налог и еще больше увеличить налог на сверхприбыль — на военные расходы».

Когда много лет спустя его сын попросил его назвать «идеальный кабинет», Ллойд Джордж назвал Натти в качестве канцлера казначейства. Он включил его в такой идеальный кабинет наряду с Уинстоном Черчиллем и Яном Смэтсом. Халдейн в своих мемуарах пишет о сходном впечатлении. Узнав (в 1915 г., когда он был заместителем Грея в министерстве иностранных дел), «что из Южной Америки отплыл пароход и что, хотя он нейтральный, есть основания полагать, что на корабле груз, предназначенный для немцев», Халдейн «поехал на автомобиле домой к лорду Ротшильду на Пикадилли, застал его в постели, судя по всему, тяжелобольного. Но он протянул руку, прежде чем я заговорил, и сказал: „Халдейн, не знаю, зачем вы приехали кроме того, чтобы повидать меня, но я сказал себе: если Халдейн попросит выписать ему чек на 25 тысяч фунтов и не задавать вопросов, я сразу же так и поступлю“. Я объяснил, что дело не в чеке; я приехал для того, чтобы остановить корабль. Он сразу же послал записку с требованием остановить корабль».

Если все вышесказанное слишком хорошо, чтобы быть правдой, — и особенно нарисованный Ллойд Джорджем образ еретика, который отрекается от своего сопротивления налогу на сверхприбыль, — разгадку нужно искать в словах Халдейна о физическом состоянии Натти. На самом деле и Ллойд Джордж, и Халдейн окрасили свои воспоминания в розовые тона, обычные для некрологов. На самом деле война ввергла Ротшильдов — более того, все Сити — в глубокий кризис. Кейнс в то время выразился сжато: «[Клиринговые] банки… зависят от акцептных домов и от учетных домов; учетные дома зависят от акцептных домов; а акцептные дома зависят от иностранных клиентов, которые не могут переводить деньги». В таблице 13 ж показан масштаб проблемы; в особенно уязвимом положении оказались Кляйнворты и Шрёдеры; однако кризис задел и банкирский дом «Н. М. Ротшильд». 6 августа Натти не слишком убежденно уверял Ллойд Джорджа, что он «совершенно не заинтересован» в дебатах между министром финансов, управляющим Английским Банком и клиринговыми банками.

Таблица 13 ж

Лондонский рынок переводных векселей в конце года, 1912–1914, млн ф. ст.

Источник: Chapman, Merchant Banking. P. 209.

Спор, который побудил Ллойд Джорджа прибегнуть к совету Натти, был техническим: крупные клиринговые банки хотели полностью приостановить свободный обмен валюты на золото, как уже было в Великобритании в 1797 г. и уже произошло официально или фактически в России, Германии и Франции в 1914 г. Это позволило бы им поставлять своим клиентам ликвидные активы по ставке ниже, чем ставка Английского Банка (которая 6 августа снова опустилась до 6 %). Казначейство и Английский Банк предпочитали следовать договоренности после 1844 г. и по возможности избегать отмены золотого стандарта. Компромисс, к которому удалось прийти при посредничестве Натти, заключался в том, что свободный обмен на золото следует сохранить, но учетная ставка банка понизится еще на 1 %. Через неделю акцептный рынок испытал облегчение, когда стало известно, что Английский Банк учтет все векселя, принятые до 4 августа, по новой пониженной ставке. Это был успех; 13 августа Альфред и Лео послали Ллойд Джорджу поздравления с победой. Они явно испытывали облегчение. Их «огромная признательность самому успешному способу, с каким вы разобрались с трудностью, невиданной в истории финансов нашей страны», была вполне понятна, пусть даже ссылки на «мастерский взгляд» и «мастерскую руку» казались немного чрезмерными, тем более после обвинений 1909–1910 гг. Натти написал гораздо более взвешенно более чем через две недели после того, как Ллойд Джордж фактически отклонил его рекомендацию (от 27 августа) покончить с мораторием и заново открыть фондовую биржу.

Однако подлинное значение роли Натти — сравнимое с его ролью в менее серьезном кризисе 1890 г. — раскрылось при изменении баланса сил в Сити. «Они могут применить против вас коварную уловку, — говорил Натти управляющему Английским Банком на одном этапе в ходе переговоров в кабинете Ллойд Джорджа. — Они очень влиятельны». Когда-то так можно было сказать о самих Ротшильдах, но в том случае Натти имел в виду клиринговые банки. Поразительно и то, что, несмотря на предпринятые шаги для стабилизации рынка переводных векселей, банк «Н. М. Ротшильд и сыновья» в 1914 г. потерял около 1,5 млн ф. ст. — огромную сумму, эквивалентную 23 % его капитала. В том, что касается капитала, больше ни один крупный банк в Сити не был так резко затронут началом войны.

Конечно, не было недостатка в операциях по обе стороны Ла-Манша, когда министерство финансов Великобритании начало субсидировать военную экономику Франции, хотя в первую неделю войны сообщение шло с трудом. Более того, лишь в начале 1915 г. удалось наладить регулярную и надежную связь посредством дипломатической телеграфной службы. Тем не менее первый заем на 1,7 млн ф. ст., который Великобритания предоставила Франции, был быстро размещен через Ротшильдов, а за ним с октября 1914 по октябрь 1917 г. последовали займы под залог казначейских векселей на общую сумму в 8 млн ф. ст. Однако на большом полотне межсоюзнических финансов это была капля в море. Всего Франция за время войны заняла у Великобритании 610 млн ф. ст.; но даже такая сумма казалась небольшой по сравнению с 738 млн ф. ст., занятыми у Соединенных Штатов. К тому же почти все деньги, которые предоставила взаймы Великобритания, на самом деле возвращались в оборот из 936 млн ф. ст. американских денег, которые пришлось занимать самой Великобритании. Как выяснилось очень скоро, ключ к финансированию войны находился не в Лондоне и не в Париже, а в Нью-Йорке: финансовый центр притяжения переместился на другую сторону Атлантического океана, что впервые стало заметно во время Англо-бурской войны. В этом отношении знаменательно, что, когда Эдуард 1 августа телеграфировал Дж. П. Моргану с просьбой предоставить Франции заем в размере 100 млн долларов, он получил отказ. Морган еще не забыл, как 12 лет назад его лондонскому филиалу отказали в доле южноафриканского займа. Гораздо больше, чем предложенные Ллойд Джорджем налоги на наследство и другие, плохие отношения Ротшильдов с Уолл-стрит приговорили к более острому кризису, чем все, что они переживали до тех пор. «В этом весьма болезненном эпизоде, — писал Натти в Париж в начале войны, — во всяком случае получаешь удовлетворение, зная, что вы и мы стоим плечом к плечу». «Объединенные на полях сражений, мы едины и в финансах!» — телеграфировал Эдуард в Нью-Корт на следующий год. Но объединяющие призывы к оружию оказались пустыми словами. После 1914 г. Ротшильдов объединял спад, которому суждено было продлиться по меньшей мере полвека.

Часть третья

Потомки

Глава 14

Потопы (1915–1945)

Сейчас в самом деле время ужаса и бедствий.

Констанс, леди Баттерси — сестре Энни Йорк, 1916 г.

Первая мировая война, которую Черчилль называл «мировым кризисом», совпала с глубоким кризисом в самой семье Ротшильд и усугубила его. В период между смертью Альфонса в 1905 г. и смертью Альфреда в 1918 г. из жизни ушло то поколение, которое доминировало в финансах Ротшильдов начиная примерно с 1875 г. Всего через шесть лет после своего старшего брата в Париже умер Гюстав; из всех способных деловых людей остался лишь последний из сыновей Джеймса, Эдмонд. И хотя он дожил до 1934 г., в 1914 г. ему исполнилось уже 69 лет. В Вене в 1911 г. умер последний сын Ансельма, Альберт. Три сына Лайонела — Натти, Лео и Альфред — умерли почти друг за другом, в 1915, 1917 и 1918 гг. Для многих очевидцев их смерть знаменовала конец эпохи.

«Смерть лорда Ротшильда — событие, которое не способна затмить даже война, — заявлял автор статьи в „Вестерн морнинг ньюс“. — Этот принц финансистов и друг короля Эдуарда, возможно, больше знал о внутренней истории европейских войн и дипломатии в целом, чем наши величайшие государственные деятели… Каждому важному политическому шагу в нашей стране за последние полвека предшествовало короткое, но чрезвычайно важное объявление: „Лорд Ротшильд вчера посетил премьер-министра“. Это был один из признаков, по которым те, кто стоит за сценой, понимали, когда принимаются важные решения».

В издании «Финансист и бульонист» называли «секретом Полишинеля… что он был поверенным королей и членов правительства и что все постоянно спрашивали его бесценные советы и действовали на их основании». На похоронах в Уиллесдене присутствовало множество видных политиков, что подтверждало подобные утверждения о влиятельности Натти. На похороны пришли три министра: канцлер казначейства (министр финансов) Ллойд Джордж, глава департамента местного самоуправления Герберт Сэмюэл и главный судья лорд Рединг, а также бывший глава партии тори (и будущий министр иностранных дел) Артур Бальфур. «Мне, — признавался Бальфур леди Уимс, — смерть Натти нанесла более тяжкий удар, чем думают многие, я был искренне к нему привязан… и по-настоящему восхищался его сдержанным и иногда угрюмым характером. Он ставил перед собой высокий идеал общественного долга и был крайне равнодушен к земным роскоши и тщеславию». Через несколько недель главный раввин недвусмысленно выразился на поминальной службе: Натти, попросту говоря, был «самым главным евреем в мире».

Однако никто из тех, кто восхвалял Натти, не утверждал, что он был великим банкиром. Редактор «Нью уитнесс» из Сити вынес ему приговор довольно расплывчатой похвалой: «Он делал меньше ошибок, чем любой финансист его возраста. Его чутье всегда оказывалось верным. Он обладал острым чувством чести, он не мог делать то, чего он не одобрял, только из-за того, что его компания получила бы прибыль… Он возглавлял крупнейший банкирский дом в крупнейшем деловом центре мира; был советником королей, правителей, управлял имперской политикой — и все же умер, не имея ни единого врага. Разве это не величайшее достижение?»

Да, наверное, последнее можно назвать достижением. Однако не стоит забывать, что под руководством Натти банкирский дом «Н. М. Ротшильд и сыновья» начал сдавать позиции своим конкурентам в Сити — возможно, он стал жертвой собственных политических предубеждений и самодовольного отношения к компании, которую он делил со своими братьями. Более того, в некоторых очевидцах смерть Натти пробудила пессимистические раздумья о будущем Ротшильдов как финансовой силы. «В Англии, — размышлял автор статьи в „Дейли ньюс“, — на поле вышли акционерные банки, и больше не возникает вопроса о преобладании Ротшильдов, тем более об их монополии. Не менее заслуживает внимания то, что сфера государственных займов утратила свое значение. Современные финансовые учреждения получают большие прибыли, а также оказывают мощное влияние, финансируя промышленность и торговлю. Дом Ротшильдов не игнорирует такую форму предпринимательства, однако не занимается ею с тем же пылом, как крупные банкирские дома или компании в Соединенных Штатах и Германии. Действие этих и других тенденций… сокращает… участие Ротшильдов в мире денег».

В либеральной «Нейшн» выражались более прямо: вкусы Натти, досадливо замечал автор статьи, «были в большой степени вкусами… английского сельского джентльмена… Имеет ли его позднейший консерватизм… какое-то отношение к тому, что почти все новые операции в мире не попали в руки Ротшильдов? Конечно, невозможно выбрать великого финансиста во всех членах английской ветви семьи. Великие фермеры, великие коллекционеры, великие организаторы общественной жизни — да. Но едва ли среди них можно отыскать современного денежного короля».

Пятое поколение

Последняя фраза была хорошо подобрана, если ее целью было провести сравнение с дедом Натти, который нанес свой самый прославленный (и окруженный самым большим количеством мифов) удар во время предыдущей мировой войны почти ровно за столетие до Натти. Натти не был Натаном. Ярким симптомом, свидетельствовавшим о все большем отставании банка перед смертью Натти, служит то, что Джозеф Наухайм, один из старших клерков банка, выступал против внедрения двойной бухгалтерии, когда ее предложил комитет, созванный «для расследования системы учета… чтобы решить, какие шаги… необходимо предпринять, чтобы ускорить подготовку балансового отчета, и следует ли ввести какие-либо усовершенствования в систему бухгалтерского учета с целью сделать [ее] более эффективной и современной». Поразительно, что компания с такими средствами, как «Н. М. Ротшильд», в 1915 г. еще применяла систему одинарной записи, простую бухгалтерию. Однако Наухайм выступил против рекомендаций комитета — среди которых были как рационализация системы классифицирования учета, так и отмена ножей для стирания записей и стандартизация размера бухгалтерских книг — на том основании, что изменения отнимут слишком много времени. Доклад комитета необычен еще по одной причине: это один из самых первых связанных с Ротшильдами документов, напечатанный на машинке, а не написанный от руки. Более того, в 1915 г. в Нью-Корте имелась всего одна печатная машинка.

Однако настоящие проблемы начались с приходом следующего поколения. Уолтер Бэджет, писавший в 1870-х гг., предвидел трудности, когда задавался вопросом, сколько времени «крупные частные банки» смогут продержаться против акционерных банков: «Мне… очень жаль… что они, конечно, не выстоят, но в то же время я не могу закрывать глаза на большие трудности, которые им придется преодолеть. Во-первых, семейные компании большой величины опасны. Для управления такими компаниями требуется больше, чем обычное усердие, и больше, чем обычные способности. Однако нет никакой уверенности в том, что такие черты будут регулярно встречаться в каждом поколении… [Если] размер банков наращивается и требуются большие способности, вскоре проявится проблема, связанная с передачей власти по наследству. „У отца была светлая голова, и он создал компанию; но у сына мозгов меньше, и он потерял или уменьшил ее“. Вот великая история всех монархий… возможно, та же история связана с крупными частными банками».

Его слова иллюстрируют историю пятого поколения Ротшильдов. В 1901 г. Клинтон Докинз выразился предельно просто: «Следующее поколение Ротшильдов — это слезы».

Уолтер, старший сын Натти, с шести лет коллекционировал животных, живых и в виде чучел. Когда он пошел изучать естествознание сначала в Боннском университете, а затем в Кембридже, он был уже знающим зоологом. Родители более или менее безгранично поощряли его увлечение. Так, на двадцать первый день рождения отец построил ему в Тринге музей, в котором он мог разместить свою коллекцию. Но все же сохранялась надежда на то, что в конце концов он пойдет по стопам предков и поступит в банк. С такой мыслью пришлось распрощаться лишь в 1908 г., когда обнаружилось, что «бедный толстяк Уолтер» бурно и с катастрофическими последствиями спекулировал на фондовой бирже[222]. Грех финансовой некомпетентности дополнился тем, что он, как выяснилось, тщетно пытается откупиться от бывшей любовницы, которая его шантажировала, — одна из нескольких скандальных связей, которые противоречили его неуклюжести и медвежьей наружности. Хотя Уолтер был неутомимым ученым, который описал 5 тысяч прежде неклассифицированных видов в тысяче с лишним публикаций, он меньше всего способен был возглавить семейную компанию, особенно во время тех бурь, которые маячили впереди. В банке он выглядел так же неуместно, как его зебры на Пикадилли (однажды он действительно прокатился по улице в упряжке из четырех зебр). Даже став членом парламента, он умудрился всего одной речью навлечь на себя гнев и Артура Бальфура, и Герберта Гладстона.

Его брат Чарльз был более приспособлен к тому, чтобы взвалить на себя бремя Сити, и должным образом готовился унаследовать должность партнера в Нью-Корте; именно он стал председателем комитета по модернизации бухгалтерии в банке. Но и Чарльз в глубине души был ученым[223]. Страстный ботаник-любитель и энтомолог, который опубликовал 150 научных статей и описал 500 новых видов мух, он стал также одним из первых специалистов по охране окружающей среды в современном понимании этого слова, который любил жить в лесу, окружавшем Аштон-Уолд, где он построил себе живописный приют[224]. После смерти Натти решено было, что Чарльз станет преемником отца, старшим партнером; но через два года он пал жертвой «испанки», которая косила население Европы в 1917–1919 гг., заразился encephalitis lethargica (летаргическим энцефалитом, или сонной болезнью, атипической формой энцефалита) и после долгой, изнурительной болезни покончил с собой в 1923 г.[225]

Такая переориентация интеллектуальных способностей с бизнеса на науку (или искусства, как у Аби Варбурга) стала общим явлением в семьях бизнесменов рубежа веков, особенно в еврейских семьях, что отражало значительное расширение возможностей образования для евреев — представителей определенного класса и определенного поколения. Когда речь идет об Уолтере и Чарльзе, заманчиво вспомнить еще и о генетике. Весь XIX в. многочисленные члены семьи Ротшильд выказывали предрасположенность к коллекционированию и садоводству. В Уолтере и Чарльзе семейные тенденции смешались, вызвав исключительную любовь к зоологической и ботанической классификации. Их кузен Лайонел, старший сын Лео, имел такие же наклонности; большую часть своей жизни он посвящал садоводству (хотя также питал слабость к быстрым машинам и яхтам). Его младший брат Энтони также имел ученые наклонности, но совсем в другом направлении: в Кембридже он отлично сдал экзамен по истории (несмотря на то что, по слухам, пять дней из семи охотился), и о нем часто позже говорили, что он был бы счастливее в роли университетского преподавателя, чем банкира.

Французский дом страдал от таких же трудностей, когда старшее поколение уступило место новому. Сын Эдмонда Джимми до войны обосновался в Англии и женился; он не выказывал никакого интереса к банковской деятельности, а время делил между помощью отцу в его палестинских планах, обязанностями по противодействию налогообложению, которые он выполнял как рядовой член парламента от Либеральной партии, и скачками. Еще менее перспективным — по крайней мере, как казалось — был второй сын Эдмонда, Морис, который в 26 лет унаследовал огромное состояние, в том числе замок в Преньи, от своей троюродной сестры Юлии (вдовы Адольфа). Казалось, он рад тому, что может посвящать свое богатство коллекционированию произведений современного искусства, работ таких художников, как Пикассо, Брак и Шагал, — в то время подобную инвестиционную стратегию сильно недооценивали. Поэтому чувствуется определенная пикантность в том, что в 1913 г. Джимми решил заказать (для столовой в своем лондонском особняке) серию панелей сценографу Дягилева Льву Баксту на тему «Спящей красавицы». Для панелей позировали некоторые члены семьи, в том числе жена Джимми Дороти, его сестра Мириам, жена Эдуарда Жермена, жена Роберта Нелли и жена Эдмонда Адельгейд, а также маркиз Кру и его жена Пегги, дочь Ханны Розбери. Был ли выбор темы простым капризом? Заманчиво предположить, что тема оказалась весьма уместной; в глазах многих современников сами Ротшильды словно погрузились в глубокий сон.

Другая ветвь семьи, которая обосновалась во Франции, — потомки уроженца Англии Ната — совершенно отошла от каких бы то ни было дел, связанных с банком. Хотя официально он по-прежнему считался партнером, внук Ната Анри стал еще одним ученым представителем пятого поколения. Способный врач, хотя и мизантроп, он создал собственную частную лабораторию, публиковал много работ на тему питания младенцев и интересовался работой супругов Кюри о применении радия в медицине. Кроме того, он увлекался любительским театром; в 1909 г. он спонсировал знаменитые гастроли труппы «Русский балет Дягилева» и писал пьесы под псевдонимом «Андре Паскаль». Перемещаясь из парижского «Охотничьего домика» на виллу в псевдотюдоровском стиле в Довиле или путешествуя на яхте с красноречивым названием «Эрос», Анри жил не для того, чтобы зарабатывать деньги, а для того, чтобы их тратить. Все его попытки заняться предпринимательством (в разное время он пробовал делать машины, горчицу, мыло и консервированных фазанов) с коммерческой точки зрения оказывались провальными.

Это означало, что почти вся ответственность за работу банкирского дома «Братья де Ротшильд» после 1905 г. легла на плечи Эдуарда, единственного сына Альфонса. Он, однако, не отличался смелостью в своем подходе к делам. Утонченный и нарочито старомодный, — так, на ежегодное собрание акционеров «Северной железной дороги» он явился в сюртуке, — он возражал против того, чтобы советовать клиентам, куда лучше вкладывать деньги: «Если они получат прибыль, то сочтут ее своей заслугой; если потеряют деньги, то скажут, что их погубили Ротшильды». И у Эдуарда имелись свои побочные увлечения, хотя они были более традиционными, чем у Анри: бридж, когда он жил в городе, охота в Ферьере и скачки в Лоншане.

И в Вене Ротшильды пятого поколения все чаще пренебрегали «конторой» ради высокой культуры или великосветской жизни. После смерти Альберта в 1911 г. управление банком почти всецело перешло в руки его второго сына Луиса, несмотря на то что ему тогда еще не исполнилось и тридцати лет. Также и Ансельм в свое время передал власть Альберту, фактически выведя из игры еще двоих сыновей. Говорили, что Луис привнес в Венский дом более современный дух; под его руководством Венский дом занялся такими незнакомыми прежде сферами деятельности, как нью-йоркская подземка (ИРТ). Однако и его нельзя было назвать настоящим трудоголиком: типичный плейбой-холостяк (он женился лишь на шестом десятке), он был признанным наездником и альпинистом, который находил время и для любительских занятий анатомией, ботаникой и искусствами. Его братья, почти целиком освобожденные от ответственности за компанию, имели возможность еще больше предаваться своим увлечениям. Старший, Альфонс, учился на юриста, но после войны стал ученым, специалистом по классической литературе; самым большим достижением младшего, Юджина, была монография, посвященная Тициану.

Влияние войны

Была ли в Европе хоть одна семья, которую не задела Первая мировая война? Едва ли. Даже самые богатые европейские семьи не могли избежать жертв. В величайшей бойне тех лет они жертвовали кровь, время и деньги.

Перед лицом войны Ротшильдов охватила патриотическая лихорадка, которую историки обычно называют типичным «настроением» 1914 г. Хотя, когда началась война, всем им было уже за тридцать, все три сына Лео (офицеры в добровольческих частях Бакингемшира) рвались сражаться за родину. Второй сын, Ивлин, рано отправился на Западный фронт, чтобы принять участие в боевых действиях. В ноябре 1915 г. его комиссовали по состоянию здоровья и отправили домой. Через несколько месяцев он вернулся в окопы, и в марте 1916 г. его упомянули в сводках отличившихся. Затем его послали в Палестину, где он встретил своего младшего брата Энтони — тот получил ранение при Галлиполи и закончил войну майором Генерального штаба. К своей досаде, Лайонел вынужден был остаться в Нью-Корте, где он искал выход своим воинственным побуждениям, организовав в Сити еврейский рекрутский комитет. По крайней мере четверо из французских Ротшильдов надели военную форму. Джимми был прикомандирован к 3-й армии Великобритании как переводчик; как его английские родственники, ближе к концу войны он служил в Палестине. Анри скрыл свою хроническую альбуминурию и стал офицером медицинской службы, но его комиссовали после тяжелых последствий противотифозной прививки. Его старший брат Джеймс служил пилотом на Балканах, а сын Гюстава Роберт служил переводчиком на Западном фронте. Из представителей Австрийского дома Альфонс и Юджин служили офицерами в 6-м драгунском полку на итальянском фронте. На практике Ротшильды не сражались против Ротшильдов: английские и французские Ротшильды, которые попали на фронт, служили на Западном фронте и на Ближнем Востоке, хотя Джеймс, возможно, пролетал над своими австрийскими кузенами, если его отправляли дальше на запад. Убит был только один человек, носивший фамилию Ротшильд, — сын Лео Ивлин погиб в ноябре 1917 г. от ранений, полученных во время кавалерийской атаки на позиции турок в Эль-Мугаре. На войне погибли еще два их близких родственника: сын Ханны Розбери Нил Примроуз, которого тоже убили в Палестине[226], и сын венгерской свояченицы Чарльза.

Даже для тех членов семьи, которые находились далеко от фронта, война стала тяжелым испытанием. Альфред и его кузины Констанс и Энни — последние внуки Натана — жили в страхе перед немецкими воздушными налетами. По настоянию Альфреда галерею отдела дивидендов в Нью-Корте заложили мешками с песком, чтобы защитить находящееся под ней хранилище слитков, а в углу отдела облигаций ему построили личное убежище. Кроме того, придумали специальную систему, по которой передавались сигналы о воздушных налетах из цеха аффинажа королевского монетного двора (на котором временно производили боеприпасы). Альфред даже приказал протянуть проволочную сетку над крышей своего дома — он надеялся, что сетка поможет удержать падающие бомбы. Военные письма Констанс сестре полны тревожных ссылок на ту же угрозу: «Надеюсь, если прилетят цеппелины, — писала она в январе 1915 г., — пилоты ослепнут и замерзнут [в снегу]… Для нас приготовили подземку… Я не снимаю жемчуга (потому что не хочу потерять их во время бегства), а по ночам держу меховой плащ в ногах кровати, шаль и теплые тапочки, а под рукой — свечи и спички». Даже уехав из Лондона, она была «полна тревожных предчувствий… кажется, что слышишь гул цеппелинов все время вечером и ночью, а с моря постоянно доносятся взрывы и ружейная пальба»[227]. Конечно, такие страхи были несколько преувеличенными, поскольку воздушные бомбежки находились еще в зачаточном состоянии. Альфред умер естественной смертью — через месяц после окончания войны. Констанс дожила до 1931 г.

Тем не менее те, кто оставался дома, старались тоже «что-то сделать» для страны. Уже в сентябре 1914 г. Констанс открыла двери своего дома в Астон-Клинтоне для бельгийских беженцев (которым она читала наставления о греховности немцев и добродетели воздержания от спиртных напитков) и помогала руководить небольшим госпиталем Красного Креста. «Все слуги приспособились к нуждам этого экономного времени, — хвастала она, очевидно не ведая об иронии того, что она переложила жертвы на домашнюю прислугу. — У Лестера не осталось младших лакеев. Их место заняла умная, аккуратная, хорошенькая горничная… В моей гладильной — столовая! Крикетный павильон чаще всего используется… как бильярдная и читальня… Теннисный корт превратился в библиотеку для жителей деревни». Демонстрируя чуть больше самокритики, она даже приветствовала введение продуктовых карточек в 1917 г. «Наверное, будут трудности… в крупных учреждениях и в таких общественных местах, как рестораны и т. д., — задумчиво писала она, — но в таких маленьких (!!) домах, как мой, эксперимент будет весьма любопытным. Ах! Дорогая, какие странные испытания мы проходим!»

Продолжая руководить работой банка, Чарльз служил в комитете Добровольческой бригады по производству боеприпасов и предлагал свои услуги финансового эксперта новому министерству боеприпасов, созданному Ллойд Джорджем. И Альфред направил Ллойд Джорджу петицию, в которой призывал объявить хлопок контрабандой, чтобы не дать ему попасть в Германию. В его усадьбе в Холтоне развернули военный лагерь, а в 1917 г., по его предложению, спилили окружавшую усадьбу буковую рощу, чтобы изготовить рудничные стойки. Во всем ощущалось общее воодушевление в связи с динамичным подходом Ллойд Джорджа к военной экономике. В октябре 1915 г. — больше чем за год до того, как Ллойд Джордж стал премьер-министром, — Констанс осуждала его предшественника Асквита за то, что он «уже исчерпал себя, нисколько не соответствует обстановке! <…> По-моему, нарастает волна гнева против правительства. Если А. суждено подать в отставку, занять его место способен только один человек — Ллойд Джордж». Два месяца спустя она писала: «…нам нужен совершенно другой премьер-министр». И Альфред, судя по всему, стал его преданным сторонником. Джимми, наоборот, сохранял верность Асквиту и принадлежал к кружку друзей, которые окружили его год спустя, сразу после его падения.

Однако то, что члены семьи оказались в разных лагерях, неизбежно возвращало на поверхность прежние вопросы, касавшиеся лояльности и самоидентичности, которые впервые проявились во время объединения Германии. Пять из семи дочерей Майера Карла, выросших во Франкфурте, вышли замуж за уроженцев Франции или Англии: Адель вышла за сына Джеймса Соломона, Эмма за Натти, Лаура Тереза за сына Ната Джеймса Эдуарда, Маргарета за герцога де Грамона, а Берта — за князя Ваграма. Дочь Вильгельма Карла Адельгейд вышла за своего троюродного брата из Франции Эдмонда;

а венский Альберт женился на дочери Альфонса Беттине. В каждом случае лояльность супругов — по крайней мере, с точки зрения места их рождения — принадлежала противоборствующим сторонам. Трудность дополнялась тремя детьми, рожденными в таких браках. В 1907 г. сын Натти Чарльз женился на уроженке Венгрии Рожике фон Вертхаймштайн; три года спустя Мириам, дочь Эдмонда, вышла за своего немецкого родственника, Альберта фон Голдшмидта-Ротшильда; а в 1912 г. сын Альберта Альфонс женился на англичанке (также дальней родственнице) Кларисе Себаг-Монтефиоре. В то время все эти браки имели смысл с точки зрения европейского еврейского «родства» — более того, Мириам и Альберт были двоюродными братом и сестрой (его матерью была Минна фон Ротшильд). Однако в 1914 г. доводы отечества победили доводы родства. Когда началась война, Альберт оставил жену в Париже и вернулся в Германию.

Более того, в обществе росла враждебность по отношению к «врагу», отчего в Лондоне и Париже подозрительными казались даже немецкие фамилии (как в Берлине и Вене — английские и французские). Хотя Ротшильды не следовали примеру английской королевской семьи и не англизировали свою фамилию, звучащую на немецкий лад, один из их клерков по фамилии Шёнфельдер предпочел стать Фэрфилдом, возможно поддавшись давлению своих коллег-«патриотов». В Нью-Корте во время обеденного перерыва стало невозможно разговаривать по-немецки после появления плаката (опубликованного в «Дейли мейл») с призывом «Интернировать их всех!». Уолтер подал в отставку из совета Тринга, где в его отсутствие приняли резолюцию в том же духе. То же самое происходило во Франции, где Ротшильдов обвинили в парламенте в том, что они наживаются на военных неудачах Франции и помогают снабжать немцев контрабандным никелем из Новой Каледонии.

Дела еще больше осложнились из-за религиозного вопроса. Лондонские Ротшильды, которые на протяжении трех поколений были сторонниками ассимиляции, поспешили укрепить патриотизм британской еврейской общины, в которой они по-прежнему играли ведущую роль[228]. Текст плаката, который распространял рекрутский комитет Совета представителей британских евреев, позволяет понять, какое настроение царило в то время: «НА ПРИЗЫВ СТРАНЫ К МУЖЧИНАМ БЛАГОРОДНО ОТВЕТИЛИ ЕВРЕИ ВСЕХ КЛАССОВ. НЕУЖЕЛИ ВЫ ОСТАНЕТЕСЬ В СТОРОНЕ? ОТ ПОБЕДЫ СОЮЗНИКОВ зависит ДЕЛО СВОБОДЫ И ТЕРПИМОСТИ, то есть дело Англии. Приходите в рекрутскую контору на СЕНТ-СУИЗИН-ЛЕЙН, В НЬЮ-КОРТ, К РОТШИЛЬДАМ, и вас запишет майор Лайонел де Ротшильд, член парламента. ЕВРЕИ НЕ ДОЛЖНЫ УКЛОНЯТЬСЯ ОТ СЛУЖБЫ В АРМИИ! ЕВРЕЙСКИЕ МОЛОДЫЕ ЛЮДИ! Выполняйте свой долг перед своей верой и своей родиной. Все евреи, рожденные в Великобритании, ПОСТУПАЙТЕ НА ВОЕННУЮ СЛУЖБУ. Не забудьте — спросите совета у майора ЛАЙОНЕЛА ДЕ РОТШИЛЬДА, члена парламента, в еврейском рекрутском комитете».

Судя по тону плаката, находились те, кто склонны были усомниться в преданности евреев военной экономике. Отсюда одна из многих горьких странностей войны: на евреев, уроженцев Германии, которые обосновались в Великобритании или Америке, смотрели с подозрением из-за места их рождения; на тех, кто оставался в Германии, смотрели с подозрением из-за их веры.

Явным источником смущения для таких сторонников ассимиляции, как Лайонел и его отец, стало то, что Англия при либералах сражалась на одной стороне с царской Россией, которую Ротшильды столько лет критиковали из-за того, как там относились к евреям. Когда английский писатель еврейского происхождения Израэль Зангвилл осудил союз с Россией в письме в «Таймс», Натти публично дистанцировался от него — как лично, так и в составе Совета представителей британских евреев. Он даже отказался от предложения лидера американского еврейского движения Оскара С. Страуса, чтобы Великобритания надавила на свою союзницу, принудив ее даровать евреям гражданские и политические права. Он заявил, что их судьба неизбежно улучшится после войны, поскольку (выражаясь словами «Джуиш кроникл») «милитаризм непосредственной соседки России… во многом в ответе за реакцию в России». Подобная точка зрения встречала не слишком хороший отклик у более недавних еврейских иммигрантов из «черты оседлости». С ней не были согласны даже другие члены семьи. В начале 1915 г. Лео стал одним из тех, кто лоббировал Китченера и других министров на тему евреев в России перед визитом в Великобританию министра финансов России П. Л. Барка. Их мнение было должным образом передано в Петроград: в своем докладе Совету министров Барк приписывал «всесильному Леопольду де Ротшильду» то, что Китченер «постоянно повторял, что одним из самых главных условий для успеха в войне является улучшение судьбы евреев в России». В Париже Эдмонд, судя по всему, подавал такие же протесты Протопопову, последнему царскому министру внутренних дел.

Конечно, их попытки реформировать режим Романовых оказались тщетными; но и учреждение в России новой парламентской республики оказалось чем угодно, только не решением проблемы. Сначала в Нью-Корте испытывали оптимизм в связи с надеждой, что министр финансов Временного правительства, неизвестный бизнесмен с Украины по имени Михаил Терещенко (который сразу же написал «нам… с просьбой продолжить… и расширить… наши деловые отношения») окажется «другом евреев». Позже Ротшильды подписались на миллион рублей по «займу свободы», выпущенному Керенским для того, чтобы Россия могла продолжать войну. Большевистская революция в октябре 1917 г. вдребезги разбила их надежды. Французские держатели облигаций оказались фактически ограбленными после того, как Ленин отказался выплачивать царские долги. После того как в России началась братоубийственная гражданская война, положение евреев только ухудшилось. Даже в 1924 г., когда власти страны провозгласили новую экономическую политику (НЭП), взгляды Ротшильдов на Советскую Россию оставались настолько враждебными, что они отказались акцептовать депозит от одного из новых советских государственных банков.

Парадокс заключался в том, что, по мнению многих комментаторов, за революциями, которые разразились к западу от Петрограда в 1917–1919 гг., часто стояли евреи, хотя число евреев в большевистском руководстве обычно преувеличивают. Отдельные представители Ротшильдов приветствовали падение монархий в Центральной и Восточной Европе. В письме к сестре от 7 ноября 1918 г., когда набирали силу революции в Германии и Австрии, неисправимая либеральная оптимистка Констанс признавалась, что у нее «кружится голова, когда я читаю утренние газеты со всеми замечательными новостями. Все перевернуто вверх дном; гигантский катаклизм, который похож на „Алису в Стране чудес“ или „Алису в Зазеркалье“… Мне кажется, что я вижу, как бегут императоры, короли и их консорты, а их троны переворачиваются. Разве это не чудесно!».

Но для тех Ротшильдов, которые по-прежнему были связаны с семейной компанией, перед лицом столь явной антикапиталистической революции подобный оптимизм был немыслим. Даже Констанс пришлось признать, что для Венского дома революция, возможно, станет «катастрофой с финансовой точки зрения». Кроме того, существовала, пусть и слабая, возможность, что «революционные элементы в нашей стране» могут черпать вдохновение из стран континентальной Европы. Уолтер злорадно предупреждал своего восьмилетнего племянника (и будущего наследника) Виктора, что, когда война закончится, его «поставят к стенке и расстреляют». Немногочисленные франкфуртские Ротшильды склонны были отождествлять себя не с новой Веймарской республикой, а с низложенными Гогенцоллернами, судя по непрекращающейся дружбе Ханны Матильды с членами немецкой королевской фамилии.

«Уважаемый лорд Ротшильд»: декларация Бальфура

Наверное, самый глубокий конфликт идентичности, который усугубила война, касался будущего Палестины и особенно замыслов сионистов основать там еврейское государство. Как мы видели, никому из Ротшильдов не пришлись всецело по душе идеи Герцля и Вейцмана, хотя еврейские колонии Эдмонда в какой-то степени сопоставимы с сионизмом. Сплотив Англию, Францию и Россию против Османской империи — беспрецедентное сочетание в новой истории, — война как будто ослабила сдержанность Эдмонда по отношению к мечте сионистов о еврейском государстве в Палестине. Как он говорил в 1917 г., он всегда ожидал, «что настанет время… когда судьба Палестины придет в равновесие, и я желал, чтобы в такое время миру пришлось бы принять в расчет евреев. Мы многое сделали за последние 10–15 лет; мы рассчитывали сделать еще больше в будущем; нынешний кризис застал нас в разгар деятельности, и все же приходится считаться с фактами… теперь мы должны воспользоваться возможностью, которая, скорее всего, больше не представится».

В том же духе война способствовала сближению британских Ротшильдов и сионизма, хотя степень их «обращения» часто преувеличивают из-за роли Уолтера, адресата знаменитой декларации Бальфура 1917 г. Больше всех в Лондоне сионизм поддерживали Джимми и Рожика, жена Чарльза, которую Джимми в июле 1915 г. представил Вейцману. Благодаря ей Вейцман познакомился с многими влиятельными фигурами, в том числе с леди Кру, лордом Робертом Сесилом (заместителем министра иностранных дел) и генералом Алленби, позже «освободителем» Иерусалима. Сам Чарльз также участвовал в осуществлении таких планов после того, как в марте 1916 г. министр иностранных дел Грей пригласил его учредить «Еврейскую республику» в Палестине. Однако наилучший способ соединить (выражаясь словами Вейцмана) «имя величайшего дома евреев… с дарованием Великой Хартии еврейского освобождения» заключался в том, чтобы заручиться помощью Уолтера; ибо, будучи «лордом Ротшильдом», он сохранял квазимонархический статус Натти среди евреев Великобритании. Именно с такой целью составлялась декларация целей евреев в Палестине; с 15 ноября по 26 января она неоднократно переписывалась.

Уолтер согласился принять участие в деле по сложным причинам. Незадолго до смерти его отец в очередной раз пересмотрел свои взгляды на данный вопрос в свете меморандума кабинета министров, составленного Гербертом Сэмюэлом, о «Будущем Палестины» (январь 1915 г.). В меморандуме утверждалось, что Палестина должна стать британским протекторатом, «куда со временем устремятся евреи, рассеянные по всем частям земного шара, и в должный срок обретут автономию». Дело было так же связано с британским империализмом, как и с сионизмом; и Уолтер, можно сказать, шел по стопам отца, считая, что одно дополняет другое. Незадолго до важной встречи с сэром Марком Сайксом в министерстве иностранных дел Уолтер написал Вейцману. Он был против того, чтобы власть в Палестине делилась между Англией и Францией. «Англия должна обладать безраздельной властью, — считал он, — и „Компания по развитию“, которой, по его замыслу, предстояло руководить палестинской экономикой, должна была находиться „под опекой и руководством британской администрации“». Так же считал и редактор «Манчестер гардиан» С. П. Скотт: он призывал бороться с разговорами о системе двойного англо-французского управления послевоенной Палестиной. В противном случае повторится неудачный опыт двойного управления в Египте. Видимо, именно такие доводы пришлись по душе кузену Уолтера Лайонелу. По словам Констанс, в марте даже он «был убежден в том, что мы вступим в Иерусалим и создадим там наш протекторат. Когда я спросила, кончился ли сионизм из-за нового и чудесного хода России [революции], он ответил, что определенно нет…». По крайней мере, Лайонел понимал, что революция вряд ли пойдет на пользу евреям России на практике, несмотря на антиклерикальную риторику большевиков.

Однако другие представители лондонского и парижского еврейских «правящих кругов» держались более осторожно; да и сам Лайонел вскоре изменил свое мнение. В Лондоне оппозицию сионизму возглавлял Люсьен Вольф, секретарь «Объединенного иностранного комитета англо-еврейской ассоциации» (после 1918 г. — «Объединенного комитета по иностранным делам») и глава «Особого филиала» Совета представителей британских евреев. Вольф заявлял, что сионизм подпитывает антисемитизм и угрожает положению ассимилированных евреев в Западной Европе. У Вольфа имелись влиятельные сторонники, в том числе член Либеральной партии министр Эдвин Монтэгю, вернувшийся в состав правительства в июле 1917 г., и президенты Объединенного комитета Клод Монтефиоре и Давид Александер, написавшие 24 мая 1917 г. резкое антисионистское письмо в «Таймс», в котором якобы выражались «взгляды британских евреев». Незадолго до смерти Лео признался, что согласен с точкой зрения Монтефиоре и Александера, которые рекомендуют «взять примирительный тон по отношению к сионизму, сохраняя при этом главные положения нашей позиции, а именно, что мы не согласимся ни на какие предложения, включающие мысль о еврейской государственности в Палестине или дарованию привилегий, причиняющих ущерб другим ее обитателям». После смерти Лео его вдова Мария следовала его линии, к которой все больше склонялся и Лайонел. В Париже сходных взглядов придерживался секретарь «Еврейского альянса» Жак Бигар.

В конце, как показала Мириам Ротшильд, возобладала точка зрения Уолтера — в чем Уолтер проявил себя гораздо менее «не от мира сего», чем считалось прежде. Он написал в «Таймс» ответ на письмо Монтефиоре — Александера, в котором отрицал, что еврейское государство подорвет верность евреев тем странам, в которых они родились и проживали. Затем он добился (с небольшим перевесом) вотума недоверия Монтефиоре и Александеру в Совете представителей британских евреев, из-за чего последние вынуждены были подать в отставку. 20 июля Уолтера выбрали вице-президентом Совета.

Окончательный исход, естественно, зависел от равновесия сил в правительстве, но Уолтеру удалось повлиять и на него. Против сионистов выступали Монтэгю и граф Керзон, уверявший, что экономические ресурсы Палестины слишком ограниченны, чтобы поддерживать еврейское государство, и что любой шаг в том направлении настроит против них проживающих в регионе арабов. Жизненно важно было заручиться более весомой поддержкой, и с этой целью Уолтер обратился к Ллойд Джорджу — ставшему премьер-министром — и министру иностранных дел Бальфуру. Последний предложил представить кабинету министров декларацию. После того как текст прошел несколько редакций, 18 июля декларация была представлена. Дела продвигались медленно: насущные военные вопросы, естественно, рассматривались прежде послевоенных «воздушных замков». Кроме того, сочли необходимым прощупать почву и в Вашингтоне. Даже во время решающих встреч в октябре 1917 г. будущее Палестины находилось в самом низу плотной правительственной повестки дня. И все же Ллойд Джордж склонился к мысли о Палестине под британским управлением; он и еще двое членов внутреннего кабинета военного времени — южноафриканец Ян Смэтс и Милнер — начали беспокоиться, что (как убедительно предупреждал Уолтер) немцы могут первыми принять свою просионистскую декларацию, чтобы заручиться поддержкой евреев в Соединенных Штатах и России. После намека Бальфура, что Монтэгю задерживает рассмотрение, Уолтер 3 октября послал в министерство иностранных дел еще один меморандум, который Бальфур на следующий день и представил на рассмотрение кабинета.

Через три недели правительство наконец уполномочило Бальфура «воспользоваться подходящей возможностью и сделать следующую декларацию сочувствия мечтам сионистов»: «Правительство Его Величества с одобрением рассматривает вопрос о создании в Палестине национального очага для еврейского народа и приложит все усилия для содействия достижению этой цели; при этом ясно подразумевается, что не должно производиться никаких действий, которые могли бы нарушить гражданские и религиозные права существующих нееврейских общин в Палестине или же права и политический статус, которыми пользуются евреи в любой другой стране». Этот текст, подготовленный Лео Амери, помощником военного министра, Бальфур 2 ноября послал Уолтеру. Таким образом, можно в самом деле считать, что своим происхождением государство Израиль обязано письму, адресованному лорду Ротшильду. Чтобы подчеркнуть вклад Ротшильдов в этот исторический шаг, 2 декабря в опере Ковент-Гарден было устроено пышное празднество, речи на котором произносили и Уолтер, и Джимми. Как сказал Уолтер взволнованной аудитории, это «величайшее событие в истории еврейского народа за последние 1800 лет». «Правительство Великобритании, — объявил Джимми, — ратифицировало план сионистов».

«От еврейского народа требовались не планы, а дела, и он надеялся, что в ближайшем будущем отряды современных Маккавеев будут с боем прорываться на холмы Иудеи. Евреи требовали справедливости, и это также стало основой требований арабов и армян… которые евреи всецело одобряли и обещали поддержать. Великобритания стала приемной матерью новорожденного еврейской нации, и он с нетерпением ждал того дня, когда эта нация, закаленная бедствиями, но благородная в надежде, посредством своего труда докажет, что она — родная дочь».

Однако другие члены семьи не соглашались с такой напыщенной риторикой. Вдова Лео Мария сердито порицала Уолтера, называя его предателем принятых в семье принципов ассимиляции. Через неделю после выхода декларации Лайонел занялся созданием Лиги британских евреев, которая призвана была «поддержать статус лиц, исповедующих иудейскую веру; противостоять голословному обвинению, в соответствии с которым евреи составляют отдельную политическую национальность» и «тенденцию… считать, будто евреи принимают иную или дополнительную национальность, нежели та, что определена страной, где мы родились или где мы живем и работаем». В этом начинании к нему примкнули сэр Филип Магнус и лорд Суэйтлинг, соответственно президент и избранный, но еще не утвержденный президент Объединенной синагоги, Реформистской синагоги и Федерации синагог, а также еще один влиятельный анти-сионист, Роберт Уэйли-Коэн. Как язвительно выразился Уэйли-Коэн, они поставили цель помочь «евреям Великобритании, которые считают нашу страну родиной и которые гордятся тем, что они британцы, выражать свои взгляды независимо от евреев иностранного происхождения, которые живут в нашей стране, но не чувствуют сильной привязанности к своей британской национальности».

Объединенный комитет по иностранным делам принял декларацию Бальфура с одной явной оговоркой, «чтобы ничто в письме не подразумевало, что евреи составят отдельную политическую нацию по всему миру или что еврейские граждане стран за пределами Палестины будут обязаны хранить политическую верность правительству этого государства». Любопытно, что примерно в то время Уэйли-Коэн и Суэйтлинг писали Лайонелу, предлагая учредить еврейский колледж как «постоянный военный мемориал… в честь евреев Британской империи, погибших на войне», чтобы «изучать и продолжать еврейские и британские традиции, отводя им место постоянных облагораживающих сил в жизни будущих поколений еврейских граждан Британской империи». Даже у Эдмонда возникали сомнения; он боялся, что, встав во главе Палестины, сионисты «передадут власть в национальном очаге европейским большевикам».

Эти разногласия стали особенно непримиримыми во время Парижской мирной конференции 1919 г. В то время как Уолтер стремился исключить Монтефиоре из состава еврейской делегации, Вейцман возражал против доводов сторонников ассимиляции, предупреждая о «подрывных и антиинституционных силах в гетто», которые одержат верх, если помешать планам сионистов. От споров в Париже выиграли сторонники ассимиляции. В отсутствие Уолтера, который должен был представлять просионистски настроенных английских евреев, Вольфу удалось оказать преобладающее координирующее влияние на различные группы присутствовавших евреев, особенно по вопросу о правах евреев и статусе национальных меньшинств в молодых государствах Центральной и Восточной Европы.

На самом деле декларация Бальфура была менее революционной, чем утверждали сионисты и боялись сторонники ассимиляции. Сам Бальфур «надеялся… что евреи преуспеют в Палестине и в конце концов создадут еврейское государство». Как у лорда Роберта Сесила, его филосемитизм обладал почти дизраэлевским качеством: как он говорил в 1917 г., евреи — «самая одаренная раса, какую видело человечество со времен греков V века». Однако к декларации он относился как к предтече «британского, американского или иного протектората в том или ином смысле»; это «не обязательно подразумевало… основание независимого еврейского государства, которое… появится постепенно, в результате развития в соответствии с обычными законами политической эволюции». В январе 1919 г. Бальфур уверял Керзона, что любой план «еврейского управления в Палестине… совершенно неприемлем». Более того, опасения Керзона о трениях между евреями и арабами имели под собой веские основания. Несмотря на надежды, выраженные в декабре 1918 г., когда Уолтер устроил ужин в честь эмира Фейсала (на ужине также присутствовали Вейцман, Милнер, Сесил, Кру и Т. Э. Лоуренс), и соглашение между Вейцманом и Фейсалом, которое было подписано через месяц, трудности не заставили себя ждать. Уже в 1921 г. начались стычки между евреями и арабами (что побудило британские власти ограничить иммиграцию). В 1929 г. Уолтер снова склонен был возлагать вину за такие проблемы на верховного комиссара Герберта Сэмюэла, чье решение назначить Амина аль-Хусейни муфтием Иерусалима он особенно осуждал. С другой стороны, подрывались его попытки примирить сионистов и сторонников ассимиляции, когда радикалы на Всемирной сионистской конференции в июле 1921 г. призвали к национализации всей земли в Палестине.

К 1924 г. трудный и болезненный вопрос начал надоедать Уолтеру. Хотя в 1920 г. он первым подписался на Учредительный фонд Палестины («Керен ха-Йесод»), в 1925 г. он отказался от приглашения стать председателем на открытии Еврейского университета. Джимми проявлял больше активности; он держал и Ллойд Джорджа, и его преемника из Консервативной партии, Бонара Лоу, в курсе проблем не только Палестины, но и Сирии. Так, в 1919 г. он призывал Ллойд Джорджа не позволять казначейству урезать средства, выделяемые на экономическое развитие Хайфы, боясь оттолкнуть арабское население. В октябре 1922 г., едва услышав о падении Ллойд Джорджа, он поспешил предложить Бонару Лоу свои советы в связи с Палестиной. Отец Джимми Эдмонд также продолжал участвовать в делах Палестины; он преобразовал прежний Палестинский комитет Ассоциации еврейской колонизации в Ассоциацию еврейской колонизации Палестины — автономную организацию под его руководством (а позже под руководством Джимми)[229]. Однако Эдмонд беспокоился, что политика Великобритании рискует «оттолкнуть общественное мнение во Франции, так как в вопросе Сирии поддерживает арабов за счет французов…». Он «беспокоился из-за огромной важности сохранения англо-французского союза, так как влиятельные католики очень старались его подорвать». Даже по этому вопросу отец с сыном не соглашались: вот яркий пример того, как вопрос будущего Палестины склонен был вносить раскол в семью Ротшильд.

Штиль

Однако было бы ошибкой объяснять экономические трудности Ротшильдов после 1914 г. исключительно — и вообще — с точки зрения конфликта лояльности, вызванного войной. Ослабление влияния Ротшильдов имело столько же отношения к экономическим последствиям войны, сколько и к поколенческим изменениям 1905–1918 гг. и одновременному разделению лояльности.

Хотя не приходится сомневаться в том, что Ротшильды в одном или двух отдельных отношениях выиграли за счет войны, в результате которой вырос спрос на ружья «Виккерс», никель из Новой Каледонии и алмазы «Де Бирс», — общий результат сказался на семье безусловно негативно. Будет лишь небольшим преувеличением сказать, что мир, в котором Ротшильды прежде процветали, закончился в 1914 г. Во-первых, война положила конец остаткам сотрудничества между Венским домом и его бывшими компаньонами в Лондоне и Париже. Что еще серьезнее, война оборвала связи между Ротшильдами и такими немецкими банками, как банк Бляйхрёдеров, Варбургов и «Дисконто-гезельшафт». Внезапно прервалась внешняя торговля, которую Ротшильды и другие акцептные дома финансировали на протяжении столетия почти без перерыва, сначала из-за пароксизма паники на главных финансовых рынках, а затем из-за блокады и подводных лодок. Денежная система, основанная на золотом стандарте, — на котором было основано столько проводимых Ротшильдами операций, — прекратила свое существование, поскольку большинство основных противоборствующих сторон приостановили обмен своих валют на золото и ввели валютный контроль. По железным дорогам, которые строились с их помощью по всей Западной Европе, перевозили войска. Более того, процесс, первые следы которого стали заметны уже в предвоенное десятилетие, когда системы налогообложения в Европе стали более прогрессивными, ускорил расходы на четырехлетнюю бойню. Впервые Ротшильды осознали, что платят высокие подоходные налоги и налоги на наследство.

Таблица 14 а

Капитал шести крупных банков Великобритании, 1913–1918, ф. ст.

Источники: RAL, Rfam/13F; Rfam/13E; Ziegler, Sixth great power. P. 372–378; Roberts, Schroders. P. 527–535; Wake, Kleinwort Benson. P. 472f; Burk, Morgan Grenfell. P. 260–270, 278–281; Holmes, Green, Midland. P. 331–333.

В таблице 14 а демонстрируется исключительно резкое сокращение, пережитое Лондонским домом в годы Первой мировой войны. В 1915 г. банкирский дом «Н. М. Ротшильд и сыновья» наконец обогнали с точки зрения капитала («Мидленд банком»), после почти столетия, когда он оставался самым крупным банком в стране, значительно опережавшим конкурентов. К 1918 г. банкирский дом Кляйнвортов также стал больше, чем «Н. М. Ротшильд», и Шрёдеры шли по пятам. Судя по доступным отчетам, активы банкирского дома Бэрингов обогнали активы банка «Н. М. Ротшильд» в 1915–1918 гг., и хотя война нанесла тяжкий удар и по Шрёдерам, на балансе Шрёдеров это сказалось не так заметно, как на балансе Ротшильдов. Более внимательный взгляд на отчеты банка Ротшильдов намекает на очень резкое сокращение государственных облигаций Великобритании.

Судя по таблице 14 б, во многом — хотя и не во всем — сокращение объяснялось тяжелыми потерями, понесенными Ротшильдами в 1913–1915 гг. Бэринги и «Мидленд» преуспевали гораздо лучше; а если прибыли выражаются в процентах от капитала, разница становится даже больше (хотя в целом банк Шрёдеров пострадал гораздо больше). Кроме того, сокращение с точки зрения капитала может объясняться последствием смерти всех трех партнеров; в особенности снижение капитала более чем на 1 млн ф. ст. в 1918 г. объясняется решением Альфреда завещать большую часть своего имущества не членам семьи, несмотря на умеренно хорошие прибыли в течение трех лет подряд.

Таблица 14 б

Прибыли пяти крупных банков Великобритании, 1913–1918, ф. ст.

Источники: См. таблицу 14 а.

Однако остается одна загадка. Во многом финансирование Первой мировой войны почти не отличалось от финансирований войн, которые велись в XIX в. Более того, со строго финансовой точки зрения масштаб войны по отношению к доступным экономическим ресурсам оказался ненамного больше, чем расходы на Наполеоновские войны, хотя последние велись с меньшей интенсивностью в течение более продолжительного периода времени. Часть денег государства добывали, вводя новые налоги, но в основном все они прибегали к помощи займов. Вот всего три примера: государственный долг Германии в 1914–1919 гг. вырос примерно на 19 млрд долларов, французский — на 25 млрд долларов, а британский — на 32 млрд долларов, так что в каждом случае к концу войны государственные долги приближались к 200 % валового национального продукта. Когда доходность облигаций стала чрезмерно высокой, все противоборствующие государства попросили свои центральные банки напечатать деньги под залог казначейских векселей. Такое стало возможно в большом масштабе, потому что, как и в эпоху Наполеоновских войн, приостановили обмен бумажных денег на золото, чтобы предотвратить банковские кризисы; как и тогда, результатом стала инфляция, когда цены выросли вдвое или втрое. Почему же Ротшильдам не удалось извлечь выгоду из финансовых возможностей Первой мировой войны? В конце концов, за сто лет до того именно Наполеоновские войны предоставили Майеру Амшелю и его сыновьям важнейшие деловые возможности.

Ответ вполне очевиден. Поражение Франции в Наполеоновских войнах в большой степени финансировалось британскими займами и субсидиями Австрии, России и Пруссии. Благодаря своим учреждениям во Франкфурте, Лондоне и Париже Ротшильды находились в уникально выгодном положении, которое способствовало этим операциям. В поражении Центральных держав (военно-политического блока, противостоящего Антанте) в Первой мировой войне большую роль также сыграли переводы денег (на 9,7 млрд долларов) из Великобритании странам-союзницам; но лишь в случае с Францией Ротшильды находились в том положении, чтобы принять в них участие, да и то небольшое. Когда-то они были главными агентами в международных операциях между силами союзников; теперь, в силу того, что военная экономика Великобритании в большой степени зависела от американских кредитов, главная роль в финансировании войны перешла от банка «Н. М. Ротшильд» к Дж. П. Моргану. Это стало лишним доказательством того, что отказ Ротшильдов учредить банкирский дом по другую сторону Атлантики был стратегической ошибкой.

И в послевоенный период наблюдалось известное сходство 1815 и 1918 гг. В обоих случаях предпринимались попытки заставить побежденного выплатить часть военных расходов. В обоих случаях военная инфляция настолько сократила внутренний долг побежденного государства, что оно оказалось лучше приспособлено к таким выплатам, чем признавалось или понималось в целом. После 1815 г. большие объемы британского капитала готовы были финансировать реставрацию режимов в континентальной Европе; после 1918 г. на американский капитал могли рассчитывать различные «страны-преемницы» Центральной Европы — не только Германия, но и Австрия, Венгрия и Чехословакия. Тем не менее в обоих случаях новые режимы в побежденных странах оказались нестабильными. Веймарская республика, как до нее реставрированный режим Бурбонов во Франции, продержалась лишь 15 лет. Великобритании, как Австрии в 1820-х гг., не хватало финансовых средств, чтобы «поддерживать порядок» в послевоенной Европе. Америка, подобно Великобритании в 1820-х гг., постепенно отходила от обязательств по отношению к странам континентальной Европы, несмотря на то что подобные обязательства были ей по карману. Самым большим различием между 1820-ми и 1920-ми гг. стало то, что Великобритания списала большую часть военных долгов своих союзников, в отличие от Америки после 1918 г.; бремя репараций, возложенное на Францию в 1815 г., было значительно меньше по отношению к национальному доходу (около 7 %), чем такое же бремя, возложенное на Германию в 1921 г. (около 300 %). Наконец, режимы, которые столкнулись с проблемами 1920-х гг., были демократическими. Это значило, что банкиры, держатели облигаций и налогоплательщики больше не имели чрезмерного политического представительства, как сто лет назад. Отчасти поэтому Морганам в 1930-х гг. не удалось сыграть роль, аналогичную той, что сыграли Ротшильды в 1830-х гг., когда они пользовались своим финансовым влиянием на рынке облигаций, чтобы воспрепятствовать агрессивной внешней политике. Экономические и политические кризисы 1930-х гг. обнажили пределы финансовой власти, аналогов которым не было в XIX в.

Все вышеперечисленное объясняет многие трудности, с которыми столкнулись Ротшильды в период между двумя мировыми войнами. И все же, если бы банку удалось пройти тот период без таких серьезных потерь, сомнительно, что он добился бы большего успеха. Банк, в который Роналд Пейлин в 1925 г. поступил молодым клерком, казалось, принадлежал эпохе «Домби и сына». Кроме обеденного перерыва, когда застекленную дверь закрывали зелеными жалюзи, партнеров можно было видеть за столами в обитой панелями роскошной «Комнате», но Пейлину они казались «высшими существами», общение с которыми было сведено к минимуму. Партнеры попадали в банк через собственный вход, у них была своя отдельная столовая, а в их столы были вмонтированы многочисленные кнопки звонков, с помощью которых они могли вызвать к себе любого сотрудника. Имелся также особый кабинет на верхнем этаже, который назывался «Отделом счетов частных лиц» (служащие между собой называли его «Шлюхи и жокеи»), где занимались личными счетами партнеров. Выражаясь словами Эдмонда, сына Лайонела, который поступил в банк в 1939 г., «члены семьи, которые сидели в „Комнате“, и сотрудники, занимавшие „Главную контору“ или приемную, принадлежали к двум разным расам».

На вершине иерархии клерков находился генеральный управляющий. Эту должность почти все межвоенные годы занимал Сэмюэл Стефани, уроженец Венгрии; ему подчинялись главы отделов и старшие клерки, например братья Наухайм. В плане здание в Нью-Корте было довольно беспорядочным: над «Комнатой» располагались кабинеты начальника отдела кадров и старшего бухгалтера, а также отдел контроля и отдел счетов частных лиц. «Главная контора» представляла собой общий зал за стойкой, куда можно было попасть через узкий задний коридор, где сидели кассиры и находился отдел слитков. Несмотря на название, «Фондовый отдел» занимался переводными векселями и состоял из двух подотделов, «Векселя к оплате» и «Векселя к получению». Там клерки за высокими наклонными столами усердно нумеровали и аннулировали векселя, а затем представляли их к акцептованию. Еще более сложным был способ работы «Отдела дивидендов», который занимался выпуском и выплатой процентов по иностранным облигациям, а также дивидендами акций на предъявителя таких немногочисленных корпоративных клиентов банка, как «Ройял датч». Выражаясь словами Пейлина, там царил «кошмар для того, кто изучает трудовые движения и затраты времени»: так, в «Купонном отделе» работали со старомодными аппаратами для аннулирования купонов, арифмометром «Брунсвига» и актуарными таблицами. Рассказывают такой анекдот: как-то один из партнеров спросил будущего начальника «Отдела дивидендов» Лайонела Стюарта, сколько будет один процент от ста миллионов, и тот немедленно ответил: «Один миллион». — «Не гадай, мальчик, — заявили ему. — Иди и сосчитай». Принципы генерального управляющего Стефани призваны были поддерживать тот же менталитет. «Кто угодно может ошибиться, — говаривал он. — Человек, который никогда не ошибался, никогда ничего не делал. Но помоги Всевышний тому, кто упустит ошибку во время проверки». Кроме того, Стефани советовал молодым сотрудникам: «Никогда не переписывайте общий итог, всегда считайте его».

Такой педантизм был бы более всеобъемлющим, если бы не сочетался с самым неспешным ритмом работы. Так, начальник «Купонного отдела» Джордж Литтлхейлс жил в Мерси и редко приезжал на работу до полудня. В час дня он шел обедать; в 14.30 снова уходил домой. Будучи молодым клерком, Пейлин «редко приходил на работу раньше 10.30 утра и всегда мог рассчитывать на два выходных в конце недели». Очень характерная черта Нью-Корта: в партнерском зале ожидания стояли три телетайпа. Один предназначался для передачи цен на бирже, второй — для общих новостей, а третий — для новостей спорта. Подобно профессорам в колледже, у партнеров имелась собственная столовая, где их обслуживал дворецкий. Их подчиненные, словно в небогатой частной школе, награждали друг друга кличками (так, Литтлхейлса звали «Яйцо»), подшучивали друг над другом и с нетерпением поджидали обеденного перерыва («Детского часа»). Те, кто много лет служил у Ротшильдов, например Джордж Тайт или Ширли Снелл, напоминали персонажей П. Г. Вудхауза, которые обязаны были за отсутствием наследственного богатства финансировать свой досуг в Сити. Тайт прекрасно подытожил атмосферу, царившую между двумя мировыми войнами, когда сказал Пейлину: «Это, мой мальчик, самый лучший лондонский клуб. На самом деле нам следовало бы подписываться на займы, а не получать жалованье». Более того, он и его коллеги получали не только жалованье. Вдобавок к базовой выплате в 100 ф. ст. в год, которая выплачивалась ежеквартально, Пейлин и другие получали «обеденные» в размере 48 ф. ст. в год; «комиссионные» (номинально — выплаты от внутренних бюджетных поступлений за работу по сбору подоходного налога по иностранным дивидендам); подарки от партнеров на дни рождения и годовщины; процент в виде 1/8 от доли облигаций и акций тех соискателей, которых они ввели в банк; а также деньги на отпуск.

Наверное, такое сравнительно щедрое вознаграждение объясняет, почему Ротшильдам по-прежнему удавалось нанимать таких талантливых служащих, как Майкл Бакс (позже ставший генеральным управляющим) или Питер Хоббс (позже ставший инвестиционным управляющим). Оба они поступили в компанию примерно в то же время, что и Пейлин. Однако в целом стиль приема на работу оставался феодальным. Один старший служащий начинал в банке швейцаром. Он получил работу благодаря тому, что его мать много лет служила горничной в семье Розбери. Самого Пейлина приняли в компанию, потому что его отец был знаком с одним из директоров Английского Банка. На собеседовании начальник отдела персонала велел ему произнести по буквам слова «параллель» и «признательность». Многие служащие, например Уильямсы и Мерсеры, происходили из семей, которые работали в Нью-Корте несколько поколений. Так, молодого Эрнеста Мерсера называли «сыном брата Мерсера». Курьерами же у Ротшильдов по традиции служили Фолкстоуны — их предки работали еще у Натана. Первыми женщинами, которых приняли в Нью-Корт, стали две незамужние дочери раввинов. Они сидели в отдельных кабинетах на верхнем этаже, а обедали в отдельной комнате в цокольном этаже (отдельная столовая для женщин, как и обычай закрываться по субботам, просуществовала до 1960-х гг.). Вердикт Пейлина не кажется излишне резким: Ротшильды стали «организацией… во многом управляемой дружелюбными чудаками, которые очень мало работали, а если работали, то не очень серьезно и устаревшими методами». Казалось, компания погружается в «нееврейскую пассивность».

Атмосфера застоя не была особенностью только Лондонского дома. Когда сын Эдуарда Ги в 1931 г. поступил в Парижский дом, его поразило то, как «прошлое льнуло ко всем и ко всему». Его обучение вылилось в то, что клерк, которого к нему приставили, велел ему вычислять ставки процента простыми, а не десятичными дробями. Кроме того, ему зачитывали выдержки из утренних газет. «Персонал, — вспоминал Ги позже, — был вдохновлен величием „имени“ и теми обязанностями, которые [оно] на них возлагает. Остатки прошлого века встречались каждый миг и в каждом углу, даже такие, у которых больше не было никаких оснований существовать»: например, мелкий счет, который вели для Ватикана, восходящий еще ко временам барона Джеймса. Как лондонские партнеры изолировали себя от повседневной деловой активности в «Комнате», так и Эдуард и Роберт проводили рабочие часы в огромном «Большом бюро», где они применяли ту же систему звонков, чтобы общаться со своими служащими. «Тускло освещенные… с голыми стенами… унылые и мрачные» кабинеты, в которых сидели клерки, «также навевали мысли о прошлом из-за бессистемной организации, запаха табачного перегара и плесени. После нескольких десятков лет неполной занятости все работали медленно, без надзора и дисциплины». Ги быстро понял, что «Братья де Ротшильд» больше похожи на семейный секретариат, чем на работающий банк, и главным видом деятельности «Братьев де Ротшильд» было «мягко продлевать девятнадцатый век».

Однако такие импрессионистские картины преуменьшают степень деятельности Ротшильдов в 1920-е — 1930-е гг. Наверное, с исторической точки зрения точнее связывать отзывы о «застое» с последствиями двух больших экономических травм межвоенного периода, а не считать их причиной проблем, свойственных исключительно Ротшильдам.

В некотором смысле 1920-е — 1930-е гг. были для компании «Н. М. Ротшильд» не менее активным периодом, чем предыдущие два десятилетия. Если сложить номинальные количества выпусков облигаций и акций, предпринятых банком, общий итог за 1920–1929 гг. всего на 5 % меньше, чем за период с 1900 по 1919 г. Нужно упомянуть о двух различиях. Во-первых, в межвоенный период операции проводились в основном в партнерстве с другими компаниями из Сити, чаще всего с прежними соперниками Ротшильдов, Бэрингами и Шрёдерами, а не с Парижским или Венским домами. В других случаях Ротшильды принимали участие в консорциуме для размещения займа Китаю в 1919 г. (на том поле по-прежнему доминировал «Гонконгский и шанхайский банк») и в покупке принадлежавших Германии турецких железнодорожных компаний (через швейцарских посредников) в связке со Шрёдерами, Ллойдами, «Вестминстер-банком» и «Национальным провинциальным банком». По причинам, которые остались не вполне ясными, после Первой мировой войны очень трудно оказалось возобновить традиционное сотрудничество между тремя домами Ротшильдов. Возможно, этим объясняется, почему связи, которые еще оставались с Парижем и Веной, в конечном счете оказались столь проблематичными. Второе отличие заключалось в том, что облигации 1920-х гг. оказались одними из самых катастрофичных инвестиций нового времени из-за последующих экономических и политических потрясений, которые затронули государства-должники. В таблице 14 в показан географический разброс главных межвоенных эмиссий, предпринятых Ротшильдами, который свидетельствует о том, что преобладали британские и европейские выпуски, за ними следовали латиноамериканские и азиатские — главным образом японские (хотя в последнем случае Ротшильды входили в большую группу, возглавляемую «Вестминстер-банком», поэтому цифра в таблице значительно преувеличивает их роль).

Таблица 14 в

Крупные выпуски облигаций и акций, в которых принимала участие компания «Н. М. Ротшильд и сыновья», 1921–1937

Источник: RAL.

Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что в эпоху между двумя мировыми войнами Ротшильды участвовали в предоставлении займов некоторым из самых нестабильных режимов. Таким было невольное последствие слепого возобновления довоенных шаблонов деловых операций.

Конечно, для компании, обладавшей тесными историческими связями с Центральной Европой, логично было играть ведущую роль в финансировании новых государств, возникших на руинах империй Габсбургов и Гогенцоллернов. К сожалению, даже с самыми стабильными из них оказалось совсем нелегко иметь дело. Чехословацкие облигации на сумму около 10 млн ф. ст. были выпущены в 1922 и 1923 гг. консорциумом, возглавляемым Бэрингами. В консорциум входили «Н. М. Ротшильд», банк Шрёдеров и нью-йоркская компания «Киддер Пибоди». Однако первый транш упал ниже номинала из-за плохо просчитанной попытки города Праги выпустить собственные облигации. Судя по всему, Ротшильды воздержались от катастрофических выпусков облигаций Германии в начале 1920-х гг., которые из-за гиперинфляции 1922–1923 гг. совершенно обесценились; и все же они вернулись на немецкий рынок (отчасти под влиянием Макса Варбурга, тогда находившегося в расцвете сил), разместив облигаций на 835 тысяч ф. ст. для прусской провинции Вестфалия и вступив в компанию с Бэрингами и Шрёдерами для размещения крупных займов для Гамбурга и Берлина в 1926 и 1927 гг. Вдобавок Лондонский дом присоединился к Венскому дому в качестве держателей акций в амбициозном Международном акцептном банке (МАБ), созданном Варбургами в 1921 г. для финансирования зияющего послевоенного торгового дефицита Германии. Позже они приняли участие еще в одном проекте Варбурга, Industrial Finance and Investment Corporation Ltd. со штаб-квартирой в Лондоне. Наверное, самым важным центральноевропейским клиентом Ротшильдов того периода была Венгрия: именно для этой страны Нью-Корт выпустил займы на 7,9 млн ф. ст. в 1924 г., на 2,25 млн ф. ст. в 1925–1926 гг. и на 1,6 млн ф. ст. в 1936 г.

Наконец, Ротшильды вели дела с Австрией. В дополнение к государственному займу 1930 г. на 3 млн ф. ст., который был выпущен совместно с Бэрингами, Шрёдерами и «Морган, Гренфелл», Лондонский дом косвенно участвовал в развитии австрийской экономики — наверное, больше, чем там осознавали до 1931 г., — через свой «сестринский» дом в Вене. Луис, подобно Максу Варбургу, излишне оптимистично оценивал перспективы центральноевропейской экономики в 1920-е гг. Он решил сохранить за собой металлургический завод в Витковице после того, как завод оказался на территории независимой Чехословакии (хотя мог бы поступить иначе, если бы завод отошел Польше). Что еще важнее, Луис увеличил долю Ротшильдов в «Кредитанштальте», основанном его дедом около 60 лет назад. В июле 1921 г. он занял пост президента правления «Кредит-анштальта» (Verwaltungsrat), и именно в сотрудничестве с «Кредитанштальтом» Венский дом участвовал в таких концернах, как МАБ и «Амстелбанк» со штаб-квартирой в Нидерландах. Именно бывшему директору «Кредитанштальта» и члену наблюдательного совета Вильгельму Регенданцу удалось убедить лондонских Ротшильдов выпустить на 2 млн ф. ст. облигаций для одной австрийской компании, Voralberger Illwerke из Брегенца, банкротство которой стало предвестником того, что ждало экономику многих стран Центральной Европы.

В октябре 1929 г., когда «Боденкредитанштальт» столкнулся с трудностями, правительство Австрии обратилось не к кому-нибудь, а к Луису. Он согласился на операцию, которая вылилась в слияние двух банков. В среду, 18 октября, Парижский дом письменно поздравил его с этой операцией. «Благодаря твоей решительности и храбрости, — писал Эдуард, — ты спас венские финансы и избежал событий, которые имели бы крайне серьезные последствия для твоей страны, что непременно отозвалось бы в других финансовых столицах и на других финансовых рынках». Знай он, что принесет следующий вторник, он написал бы что угодно, только не поздравления. Ни он, ни Луис не сознавали, что история вскоре повторится: как прадед Луиса Соломон в свое время, накануне кризиса 1848 г., выручил банк «Арнштайн и Эскелес», так и решение Луиса выручить «Кредитанштальт» привело Венский дом на грань краха.

Партнерам Лондонского дома казалось таким же логичным продолжать свои традиционно близкие отношения с Латинской Америкой, главным образом с Бразилией и Чили[230]. Во время войны американский посол в Бразилии замечал, что «Ротшильды настолько заложили финансовое будущее Бразилии, что… они будут чинить любые препятствия на пути ее установления отношений с любым другим банком, кроме их собственного, и с любой другой страной, кроме Англии». Он, конечно, преувеличивал, но такое преувеличение можно понять. В период между двумя мировыми войнами Лондонский дом выпустил для правительства Бразилии облигаций на сумму, превышающую 28 млн ф. ст., плюс еще на 17,5 млн ф. ст. облигаций бразильских штатов и железных дорог (общая цифра для Чили составляла около 10 млн ф. ст.). В случае Бразилии финансовая (и политическая) стабильность во многом зависела от мирового рынка кофе; заем 1922 г. на 9 млн ф. ст. — снова совместно с Бэрингами и Шрёдерами — конкретно предназначался на финансирование правительственного плана поддержки цен на кофе. По условиям займа контроль за экспортом кофе перешел в руки комитета банков Сити (повторялась история 1908 г., когда Ротшильды воздержались от участия).

Однако их не оставляли сомнения в надежности «Банку ду Бразил», и в 1923 г., когда правительство Бразилии обратилось в Нью-Корт еще за одним займом на 25 млн ф. ст., «чтобы погасить текущий долг и привести в порядок бразильские финансы», Лайонел попросил Эдвина Монтэгю возглавить миссию в Бразилию в надежде учредить «какую-нибудь приемлемую форму иностранного финансового контроля» над «Банку ду Бразил». К сожалению, самое лучшее, к чему сумели прийти Монтэгю и его коллеги, было предложение, чтобы лондонские банки выкупили акции бразильского правительства в «Банку». Лайонел наотрез отказался от этого предложения, заявив, что, «если национальный банк будет принадлежать иностранцам», такой шаг окажется весьма непопулярным в Бразилии. Как бы там ни было, от операции пришлось отказаться из-за временного эмбарго Английского Банка на иностранные займы. А три года спустя — после размолвки между Бразилией и Великобританией из-за допуска Германии в Лигу Наций — бразильское правительство приняло решение занять деньги на Уолл-стрит. Тем не менее Лондонский дом продолжал руководить планом поддержки кофе. В 1924 г. контроль был передан правительству штата Сан-Паулу, а в 1927 г., когда Бразилия вернулась к золотому стандарту, Лондонский дом возобновил ведущую роль в выпусках федеральных бразильских облигаций. Генри Линч, агент Ротшильдов в Бразилии, весь указанный период времени оставался ключевой фигурой в финансах этой страны. В Чили стабильность государственных финансов также была тесно связана с основной статьей экспорта — нитратами, которые применялись в производстве удобрений и взрывчатых веществ.

В дополнение к этим традиционным операциям на рынке облигаций Ротшильды сохраняли свои довоенные интересы в добывающей промышленности. Их влияние как крупнейших акционеров в «Рио-Тинто» еще больше возросло, когда компания, помимо меди и пирита, занялась производством серы, обработкой шлака и производством кремнегеля. Географический охват расширился с Испании до Бельгии, Родезии, Северной и Южной Америки[231]. Ведущие члены правления — например, лорд Милнер, сэр Артур Стил-Мейтленд (директор-распорядитель компании в 1920 г.) и сэр Окленд Геддес, в 1925 г. сменивший Мейтленда на посту председателя, работали в тесном сотрудничестве с Нью-Кортом, когда компания пыталась наладить связи с неустойчивыми рынками сырья. В Южной Африке Лондонский и Парижский дома оставались крупнейшими акционерами «Де Бирс», хотя управление компанией все больше осуществляла «Англо-американская корпорация» Эрнеста Оппенгеймера, основанная в 1917 г., которая приобрела больший пакет акций, нежели Ротшильды. Единственным обратным примером служит Испания, где в 1929 г. национализировали Альмаденское месторождение; но оно еще до Первой мировой войны перестало служить крупным источником дохода.

Такой объем операций едва ли свидетельствует о застое. Привычные для Ротшильдов брокерские компании — «Казнев», «Месселс», «Панмер Гордон» и «Себагс» — не простаивали; много дел оставалось и у юристов компании. Трудность заключалась в том, что рентабельность не всегда соответствовала размаху. В 1929–1932 гг., когда мировая экономика погрузилась в глубокую дефляцию и цены, производство и занятость падали в беспрецедентных масштабах, больше других оказались затронуты именно те области, в которых были заняты Ротшильды.

Конечно, можно возразить, что этот величайший кризис капиталистической системы был вызван «структурными» факторами, которые находились за пределами влияния как банкиров, так и политиков. Наследием Первой мировой войны стали избыточное производство и перекошенность рынков многих главных сырьевых сельскохозяйственных и промышленных продуктов. Однако несомненно, что кризис во многом усугубили и продлили ошибки в денежно-кредитной политике — в сочетании с невероятно запутанным клубком международных военных долгов и обязательств по репарациям. В начале 1920-х гг. слишком много стран стремились избежать трудного политического выбора, столкнувшись с избыточным государственным дефицитом и финансируя его с помощью печатного станка; результатами становились инфляция и гиперинфляция, а за ними — финансовая нестабильность, поскольку инвесторы (особенно держатели облигаций) требовали повышения доходности, чтобы компенсировать риск от инфляции. Одним из государств, которые переживали высокую послевоенную инфляцию, была Австрия. После войны Венский дом приложил руку к стабилизации нового шиллинга, ослабив действия таких сторонников инфляции, как финансист и промышленник Камилио Кастильоне; но, судя по всему, как практически во всех центральноевропейских банках в 1920-х гг., после инфляции на балансе Венского дома скопилось много депозитов, но ощущалась нехватка резервов. Начиная с середины 1920-х гг. преобладающей ошибкой банка была фиксация неустойчивых обменных курсов в то время, когда отдельные государства тщетно стремились имитировать систему золотого стандарта, существовавшую до 1914 г., игнорируя отсутствие многих жизненно важных предпосылок прежнего успеха такой системы. В результате, особенно после 1929 г., политики стремились сбалансировать бюджеты и ужесточить денежную политику в тисках рецессии, подчинявшей все остальные политические средства поддержанию золотого эквивалента.

Несомненно, такой ошибки не избежали и Ротшильды, хотя она была настолько распространенной, что представляла почти всемирную общепринятую точку зрения. Возможно, свою роль сыграло и прежнее значение Лондонского дома на международном рынке золота. Когда отменили введенный в годы войны запрет на экспорт золота из Лондона, «Н. М. Ротшильд» взял на себя роль посредника между рынком золота и серебра и Английским Банком, которому южноафриканские добывающие компании согласились поставлять все свое золото (примерно половину всей мировой добычи). По заведенной традиции «Н. М. Ротшильд» выплачивал производителям авансом по 3 фунта 17 шиллингов 9 пенсов за стандартную унцию по получении очищенного золота, а затем продавал его «по лучшей возможной цене, предоставляя лондонскому рынку и золотым брокерам возможность принять участие в торгах», объединяя прибыль в общий фонд и переводя ее на рудники каждые полгода. Так образовалась так называемая «фиксированная цена», в то время как во всем мире рыночная цена на золото устанавливалась в 11 утра каждый день, начиная с 12 сентября 1919 г., после аукциона, который проводился в Нью-Корте[232]. Выбор места отражал двойную роль Лондонского дома: они выступали и как аффинажное предприятие, и как агенты южноафриканских производителей (крупнейший продавец)[233]. Таким образом, после войны Лондонский дом играл центральную роль в стабилизации индийской и британской валюты.

И все же трудно поверить, что Ротшильды поддерживали воссозданный золотовалютный стандарт только поэтому. В конечном счете они любили золото по той же причине, по какой золото любили все остальные обитатели Сити: они боялись, что, если установят плавающий курс фунта, Лондон безвозвратно передаст свою центральную роль мировой финансовой столицы Нью-Йорку. Их вера в золотой стандарт не была бездумной: в 1931 г. Уолтер заявлял — и не без оснований, — что падение данной системы в годы Великой депрессии «не имело ничего общего с достоинствами и недостатками капитализма или социализма, но… вызвано скупостью [отдельных] стран по отношению к золоту. Тем самым они преуспели лишь в одном: повредили собственной торговле, изымая средство товарообмена у остального мира». Вполне справедливое замечание: самая большая разница между золотым стандартом, существовавшим до 1914 г., и золотовалютным стандартом 1920-х гг. заключалась в том, что два самых крупных игрока — Соединенные Штаты и Франция — нарушали правила, «консервируя» дополнения к своим резервам, чтобы избежать инфляции на внутреннем рынке. Без сотрудничества центральных банков такая система была нежизнеспособной.

По сравнению с Великобританией Франция допускала компромисс. Пока французские налогоплательщики по-прежнему верили, что бюджет можно сбалансировать с помощью репараций, которые немцы решительно настроились не платить, не было возможности восстановить обменный курс франка на довоенном уровне. Более того, лишь после продолжительных дебатов в 1928 г. был взят курс на восстановление франка в размере 20 % от его прежней ценности на внешнем рынке. Против такого компромисса горячо, но тщетно возражал Эдуард в качестве одного из 12 управляющих Банком Франции. Летом 1924 г. он открыто критиковал правительство «Левого картеля», возглавляемое Эдуаром Эррио, за уступки бастующим рабочим-железнодорожникам, которые он считал слабостью, — важное предубеждение со стороны банкирского дома «Братья де Ротшильд» как мажоритарного акционера Северной железной дороги. В начале следующего года, когда франк стремительно обесценивался, Эдуард возглавил делегацию Банка Франции для обсуждения валютного вопроса с Эррио. Хотя Эдуард тактично возложил часть вины за слабость франка на «клерикальных правых и коммунистов-экстремистов», он также критиковал избыточные нормы оплаты труда в государственном секторе и призывал для сбалансирования бюджета к коалиции правительства «Левого картеля» с более правым «Национальным блоком», на смену которому пришел «Левый картель». Однако назначение Эмиля Моро управляющим Банком Франции в июне 1926 г. ослабило влияние Ротшильдов. В то время как Эдуард по-прежнему мечтал о возвращении довоенного паритета, Моро более реалистично отстаивал стабилизацию при курсе, более приближенном к существующему. Весной следующего года разногласия подошли вплотную к открытому конфликту. Эдуард имел влиятельного сторонника в лице промышленника Франсуа де Венделя, а также рычаг давления, поскольку в 1927 г. правительство Франции хотело занять деньги в Лондоне. Однако в политическом смысле он хотел невозможного. Даже новое правительство, возглавляемое Пуанкаре и наделенное полномочиями сбалансировать бюджет своей властью, могло всего лишь привязать франк к доллару по курсу 25,52. При Пуанкаре трехпроцентные рентные бумаги выросли с 48,25 до 67,70 франка; влияние же Ротшильдов, наоборот, снизилось.

Положение Эдуарда отнюдь не укрепляла пестрая политическая карьера его кузена Мориса (второго сына Эдмонда). В 1919 г. Мориса избрали в палату депутатов от Национального блока Клемансо по избирательному округу Верхние Пиренеи. С самого начала Морис опирался на поддержку семьи, поместив на предвыборные плакаты лозунг «Моя платформа — моя фамилия», и, чтобы заручиться голосами клерикалов, бесстыдно уверял духовенство в Лурде, что «организует специальные поезда для паломников, а по политическим и религиозным вопросам [добьется] свободы преподавания в религиозных школах [и] вернет учительниц-монахинь». Приходским священникам он внушал, что «правительства ничего не могут сделать без его семьи. Ротшильды, благодаря их банкам, — реальное министерство финансов, такое, без которого мы не можем обойтись». Хотя его тактика приносила плоды в 1919 г., через пять лет подобные приемы не избавили его от поражения со стороны «Левого картеля» Эррио. Неустрашимый Морис сменил политическую линию, приняв приглашение от владельца социалистической газеты Луи Клюзеля баллотироваться на промежуточных выборах от избирательного округа Верхние Альпы. Он победил; но на сей раз методы его избирательной кампании были опротестованы. В докладе, представленном в палату депутатов, его обвиняли в том, что он растратил 1,6 млн франков (около 15 тысяч ф. ст.), чтобы обеспечить себе победу, заплатив в одном маленьком городке 5 тысяч франков за форму для местной пожарной бригады, и даже разослал отдельным избирателям 200 писем, в каждое из которых было вложено по 20 франков. Требование аннулировать результаты выборов не прошло лишь чудом (при 178 голосах за и 180 против). Но позже, когда комиссия по расследованию пришла к выводу, что вклады Мориса были по сути благотворительными и потому законными, ее доклад был опротестован подавляющим большинством голосов (209 против 86). Выборы пришлось проводить заново, и, хотя Морис победил (как и позже, в апреле 1928 г.), дело не способствовало укреплению его доброго имени — и косвенно репутации всей его семьи. Коррумпированные парламенты и аккумулирующие золото центральные банки несут по крайней мере часть вины за мировой кризис 1929–1932 гг.; французские Ротшильды имели представительство и в тех и в других.

Катастрофа

По традиции днем начала Великой депрессии принято считать «черный четверг» на Уолл-стрит — 24 октября 1929 г., хотя подобное заключение немного неточно. На самом деле признаки снижения экономической активности в Европе ощущались к тому времени уже больше года. С другой стороны, трудно переоценить прямое воздействие беспрецедентного краха американской фондовой биржи, когда в течение месяца из всей массы ценных бумаг стоимостью 80 млрд долларов обесценились бумаги на 30 млрд долларов, а индекс Доу-Джонса с пика в 381 в сентябре 1929 г. упал до самой низшей точки — 50 — в мае 1932 г. Такая дефляция цен на активы вела к огромным оттокам американского капитала из Европы. Это, в свою очередь, вело к общему сокращению денежной массы, что еще усугубляли центральные банки и правительства, которые цеплялись за свои золотовалютные стандарты. Одни повышали процентные ставки; другие урезали государственные расходы или повышали налоги; третьи повышали тарифы в попытке сократить импорт. Главным эффектом такой политики стал невиданный рост безработицы. Компании увольняли рабочих, инвесторы держались наличности, потребители туже затягивали пояса, а международная торговля иссякала. Это, в свою очередь, порождало политическую реакцию — иногда бурную — против всего комплекса учреждений, которые, как казалось, были во всем виноваты.

Для Ротшильдов первый большой кризис эпохи Великой депрессии наступил в Бразилии. Когда из-за всемирной дефляции цены на сырье еще больше снизились, правительство страны в очередной раз обратилось за помощью к Лондонскому дому. Снабдив Стефани и Пейлина уже знакомым списком условий, в феврале 1930 г. их отправили в Рио, но переговоры о займе пришлось прервать из-за переворота Жетулиу Варгаса — он стал одним из первых среди многих переходов к диктатуре, наступление которых ускорила депрессия. На следующий год министерство финансов Великобритании послало в Бразилию Отто Нимейера в надежде навязать новому правительству какой-либо стабилизационный пакет, но в сентябре Варгас приостановил платежи по иностранным долгам, следуя прецедентам, созданным в 1898 и 1914 гг. Теперь самое большее, что можно было сделать, — попытаться договориться о какой-либо реструктуризации. В марте 1932 г., после долгих совещаний с Советом иностранных держателей облигаций, с Варгасом было достигнуто соглашение, в котором оговаривалось льготное отношение к старейшим и самым надежно обеспеченным займам. Однако лишь в 1934 г. удалось добиться полной реструктуризации бразильского долга с главными зарубежными банками (Ротшильдами, «Париба» и «Диллон Рид»). После выпуска новых облигаций правительство в 1932–1937 гг. сумело выплачивать около 6–8 млн ф. ст. ежегодно, хотя все «стерлинговые» облигации удалось погасить только в 1962 г. Такая же история произошла и в Чили, где в 1931 г. основали новую «Компанию по добыче селитры» («Ла Компания де Селитре де Чиле», КОСАЧ), чтобы усовершенствовать добычу нитратов на основе займа на 2 млн ф. ст., выпущенного совместно банкирским домом «Н. М. Ротшильд», Бэрингами, Шрёдерами и «Морган, Гренфелл». План был обречен на провал, поскольку экспорт продолжал падать. В январе 1933 г. компания КОСАЧ была ликвидирована, и правительство объявило мораторий на обслуживание долга. Лишь через 20 лет удалось достичь соглашения между держателями облигаций и новой «Чилийской корпорацией по продаже нитратов и йода».

Однако самый тяжкий удар ждал компанию в Европе. 11 мая 1931 г. руководство «Кредитанштальта» показало австрийскому правительству ежегодный баланс банка за 1930 г., который «Кредитанштальт» должен был опубликовать через несколько дней. Вскрылись убытки на 140 млн шиллингов (около 4 млн ф. ст.), по сравнению с оплаченным капиталом в размере 125 млн шиллингов. Учитывая, что баланс банка равнялся всем расходам центрального правительства, цифры были устрашающими; а поскольку им было уже четыре месяца, истинные потери, вероятно, приближались к 160 млн шиллингов. По австрийским законам, банк, чьи убытки превышали половину его капитала, не имел иного выхода, кроме одного: прекратить работу. Поэтому будущее Венского дома, который держал около 16,7 млн шиллингов от капитала «Кредитанштальта», рисовалось в мрачных тонах. Не лучшими были перспективы и для 130 зарубежных банков (в том числе «Братьев де Ротшильд»), которые отвечали более чем за треть денежных обязательств данного банка. Однако австрийское правительство боялось, что крах «Кредитанштальта» погубит от 60 до 80 % австрийской промышленности (цифры преувеличены — с точки зрения капитала пострадали бы не более 14 % австрийских компаний с ограниченной ответственностью). Кроме того, указывалось, что большинство убытков объясняются слиянием с «Боденкредитанштальтом», на чем настояло само правительство. Соответственно, решено было пополнить капитал «Кредитанштальта» на 100 млн шиллингов в обмен на пакет в 33 % его акций. В пакет мер по оказанию помощи вошла ссуда, по которой Парижский дом предоставлял «Кредитанштальту» еще 136 млн франков на 6 лет[234].

Однако принятых мер оказалось недостаточно для того, чтобы избежать финансовой паники, которая быстро перекинулась из Вены в Венгрию, Германию и на всю европейскую экономику. Национальный банк делал все, что мог, чтобы сохранить ликвидность австрийской банковской системы, учитывая векселя, однако не спешил поднимать учетную ставку, и доверие общества к банкам стремительно падало. Воспоминания о гиперинфляции десятилетней давности приводили австрийцев к выводу, что шиллинг вскоре последует по пути кроны, которая была до него. Все бросились скупать иностранную валюту и товары. Из-за дипломатических осложнений понадобилось три недели, чтобы организовать заем в 3 млн ф. ст. для Национального банка со стороны Банка международных расчетов, а когда эти деньги были потрачены, Австрии пришлось полагаться на краткосрочный заем в 4,3 млн ф. ст., предоставленный Английским Банком. В июле такой же кризис поразил «Дармштедтер банк» и Национальный банк Германии. В сентябре спрос на золото в обмен на фунты стал непосильным для Английского Банка, и банк отказался продавать золото. Закончилось короткое возвращение фунта к золотому стандарту.

Таким образом, кризис «Кредитанштальта» быстро перерос в общий крах послевоенной денежной системы. С точки зрения Ротшильдов, он знаменовал собой окончательный разрыв между Венским и Лондонским домами. Когда Лайонел стал председателем Австрийского банковского комитета, поспешно созданного для представления интересов зарубежных вкладчиков и акционеров, он заявил, что вкладывать больше денег в еще кровоточащий банк было бы «нецелесообразно». Учитывая тесные связи между «Кредитанштальтом» и Венским домом, подобное заявление равнялось отказу выручить Луиса. В 1933 г. парижские Ротшильды склонялись к такой же точке зрения. Эдмонд писал Эдуарду, что «опасно» даже смотреть на счета Венского дома, «потому что это подразумевает участие или поддержку со стороны Парижского дома». Его довод доказывает, что воспоминания о 1848 г. были еще живы: «То, что сейчас происходит с Венским домом, нас не касается. Мы предоставили средства, возместить их — вопрос чести для Вены… Вопрос чести в наших семьях всегда был первостепенным… Достаточно вспомнить продажу столового серебра [в 1848 г.]. Венский дом — не наше дело, и, по сути, как один из глав Парижского дома, я не желаю давать им денег, ни пенни больше».

По крайней мере, Эдмонд не имел желания «продавать столовое серебро» во второй раз. Поэтому у Луиса оставался единственный выход: снова обратиться к правительству Австрии. В сентябре 1933 г. он наконец прекратил свое участие в «Кредитанштальте», который в результате стал государственным предприятием, вобрав в себя «Венский банк» и часть «Нидеростеррайхише-эскомте-гезельшафт».

Почти не приходится сомневаться в том, что кризис «Кредитанштальта» стал самым серьезным ударом по положению Ротшильдов после Первой мировой войны; он повредил капиталу всех трех домов. И все же стоит добавить, что влияние краха 1929–1931 гг. могло быть хуже. Ротшильдам повезло и в том, что они не так активно участвовали в делах шведского финансиста Ивана Крюгера, чья финансовая империя была буквально основана на спичках. В 1929 г. Лондонский дом, объединив силы с бостонским банком «Ли, Хиггинсон и Ко», выпустил для Крюгера акций на общую сумму в 10 млн долларов. Три года спустя швед покончил с собой, и его империя рухнула, похоронив под своими развалинами «Ли, Хиггинсон и Ко».

Дома Ротшильдов хотя бы пережили падение. Того же нельзя сказать о банке, который в 1920 г. приобрели Макс фон Гольдшмидт-Ротшильд и его сыновья Альберт и Эрих. «Гольдшмидт-Ротшильд и Ко» (бывший «А. Фалькенбергер») в 1932 г. был передан обществу «Рейхскредит-гезельшафт», став одной из меньших жертв банковского кризиса в Германии.

В таких обстоятельствах не слишком удивительно, что Лондонский дом стремился увеличить свое участие в «домашних» корпоративных финансах, тем более что после обесценивания 1931 г. британская экономика переживала скромное, но устойчивое восстановление. До 1914 г. банк «Н. М. Ротшильд» неохотно участвовал в экономике Великобритании; лишь в 1928 г. все изменилось, и банк — совместно с Бэрингами и Шрёдерами — выпустил облигации для различных лондонских компаний подземной железной дороги. Два года спустя «Лондон нэшнл проперти Ко» с помощью Ротшильдов собрала 2 млн ф. ст. на финансирование покупки здания «Шелл-Мекс хаус» на Странде, которое она затем сдала Транспортно-торговой компании «Шелл». Через год Филип Хилл убедил владельцев сети универсальных магазинов «Вулвортс» выпустить с помощью Нью-Корта акций на 9,36 млн ф. ст. В число первых корпоративных клиентов вошла и пивоваренная компания «Чаррингтон и Ко».

Банк, который на протяжении более столетия занимался почти исключительно зарубежными операциями, начал игру на чужом поле. Болезни роста были неизбежны. Известие о выпуске акций «Лондон нэшнл проперти» просочилось в прессу, из-за чего возникла безобразная ссора между Стефани и редактором «Файнэншл таймс», которого Стефани обвинил в «собирании слухов в железнодорожных туалетах». Хотя акции «Вулвортс» разошлись с большим превышением подписки, выпуск едва не потерпел крах из-за мелкой паники в Сити на выходных перед тем, как списки закрылись. Хотя еще не были разосланы все извещения о принятии оферты, утром в понедельник начали поступать отказы, сделанные в последнюю минуту. Персоналу пришлось работать всю ночь за закрытыми дверями, дополняя и рассылая извещения о принятии оферты до того, как другие подписчики отказывались от акций. Конечно, по сравнению с Парижским домом, который много вкладывал в железнодорожные и электрические компании, Лондонский дом оставался мелким игроком в мире внутренних корпоративных финансов. Но он сделал важный шаг в том направлении, которое оказалось существенным для его восстановления после 1945 г.

Поэтому не следует преувеличивать степень относительного упадка Ротшильдов в период между двумя мировыми войнами. Поколение Ротшильдов, выросшее в те годы, не замечало угасания семейного благосостояния; более того, нравы предыдущего столетия сохранялись, как будто законсервированные. У Ги и его сестры Жаклин было у каждого по няне-англичанке, хотя две няни настолько не выносили друг друга, что отказывались даже обедать вместе. Таким образом, дети росли в странной изоляции не только от собственных родителей, с которыми они обедали один раз в неделю, но и друг от друга. Они были изолированы и от внешнего мира. В школьные годы Ги возил в лицей и обратно один из шоферов его отца; дополнительную защиту обеспечивал лакей. Почти все время он проводил не в Париже, а в одной из загородных резиденций семьи. Каждый год вся семья переезжала из Ферьера (где жила с ноября по январь) в Канны (где проводила февраль или март), а затем в Шантийи (куда приезжали на Пасху и с июля по сентябрь). И Эдмонд в юности жил или в доме, который его отец снимал на Кенсингтон-Пэлас-Гарденс, 18, или в имении размером в 2500 акров в Эксбери (графство Гемпшир). Здесь и в других обширных семейных поместьях их родители проводили досуг почти так же, как делали до них их деды. В то время как Лайонел удовлетворял в Эксбери свою страсть к садоводству с помощью многочисленных садовников (до 400!), Эдуард посещал любимые скачки в Шантийи. Ноэми, жена Мориса, шла в ногу со временем: она построила спортивный комплекс в Савойских Альпах, в Межеве. Получив возможность распоряжаться деньгами, молодые Ротшильды без всякого стеснения принимались их тратить. Для Ги 1930-е гг. означали гольф, американские машины, танцы в Биаррице и игру в баккара в Довиле. Филипп построил себе приморскую виллу в Аркашоне, где можно было без помех развлекать чужих жен. Он активно помогал своему отцу проматывать деньги, построив собственный театр на улице Пигаль (место было подходящим, так как пользовалось дурной репутацией)[235].

И все же признаки увядания не заставили себя ждать. В 1922 г., после смерти Алисы, незамужней сестры Фердинанда, Джимми довольно неожиданно унаследовал Уоддесдон; но когда в июле 1939 г. там гостил Гарольд Николсон, имение не произвело на него особого впечатления (как он жаловался Вите Саквиль-Уэст): «Здесь вряд ли что-либо изменилось со времен старого барона [Фердинанда]. Чудесные картины и севрский фарфор, но ужасный вкус. Джимми ничего не хочет менять, и в туалетах до сих пор ручки, которые надо вытягивать вверх, вместо цепочек, которые надо дергать вниз. В спальнях нет водопровода, и хотя еда, напитки и цветы роскошны, жизнь там в самом деле менее удобна, чем в нашей грязи в Уилде».

Был ли то просто эстетический консерватизм или семье были уже не по карману огромные текущие расходы на содержание больших домов? Конечно, от некоторых старых домов пришлось отказаться. После войны поместье Холтон продали Королевским ВВС за 112 тысяч ф. ст., Астон-Клинтон превратили в отель, а в Ганнерсбери устроили общественный парк. Расстались бы и с Трингом, если бы удалось убедить Музей естественной истории принять поместье в дар[236]. В 1929 г. снесли первый дом Ротшильдов в Вест-Энде по адресу: улица Пикадилли, 107, чтобы освободить место для бальной залы отеля; девять лет спустя, когда продлевали Керзон-стрит, такая же участь постигла величественный дом Альфреда по адресу: Симор-Плейс, 1. Семья отказалась от аренды дома 148 по Пикадилли, а его содержимое в 1937 г. продали с аукциона[237]. Французские Ротшильды также расстались с тремя объектами недвижимости[238]. Пожалуй, самым горестным символом времени стало решение Уолтера продать почти всю коллекцию чучел птиц из Тринга (кроме 200 страусов, нанду и казуаров) американскому Музею естественной истории за 225 тысяч долларов (меньше доллара за экспонат).

В 1935 г. в «Джуиш кроникл» осмелились предположить (возможно, с налетом облегчения), что «зенит Ротшильдов миновал»: «Забрезжил век рационализации, многочисленных магазинов, химикатов и нефти… влияние прежних правящих семей уже не безусловно». Когда-то грандиозным образом жизни Ротшильдов восхищались — ворчливо, но с почтением. Теперь, в стесненных обстоятельствах 1930-х гг., их образ жизни стал казаться немного нелепым. Доказательством служат два распространенных анекдота о Лайонеле. «Ни в одном парке, каким бы маленьким он ни был, — якобы сказал он в речи на собрании Садоводческого общества Сити, — не должно быть меньше двух акров лесного массива». Увидев ящик со столовым серебром (которое предназначалось в подарок на свадьбу кому-то из служащих), он был озадачен. «Что же тут хорошего? — якобы воскликнул он. — Вы не сможете принимать к ужину больше двенадцати человек». В сюрреалистическом романе Альбера Коэна «Проглот» можно найти такие же анекдоты о роскошных купальных привычках французских Ротшильдов и их диете, куда входило пюре из жемчуга. Даже такой сочувствующий писатель, как Сесил Рот, угадывал намеки на спад. Его книгу «Великолепные Ротшильды» (1938) можно считать эпитафией не только третьему и четвертому поколениям (последний представитель которого умер совсем недавно), но и былому величию семьи: «Все прошло… Это был другой мир»[239].

В свете всего вышесказанного, наверное, понятно, что самые интеллектуально одаренные представители следующего поколения мужчин из семьи Ротшильд отвернулись от семейного бизнеса. Тем самым они отчасти высказывали вотум недоверия профессии банкира, что понятно, учитывая «отмирающий, скучный, довольно болезненный» вид Сити в 1930-е гг. Однако Виктор, например, мог принять такое решение под влиянием друзей по кембриджскому философскому клубу «Апостолы», Энтони Бланта и Гая Бёрджесса, которые враждебно относились к капитализму как таковому. Много лет спустя пойдут слухи о дружбе Виктора с «кембриджскими шпионами». Кульминацией стало ложное утверждение, что он-то и был пятым в «Кембриджской пятерке» (последним, до тех пор неизвестным советским «кротом» в британской секретной службе). Его отношения с Блантом и Бёрджессом после того, как обоих завербовал НКВД, оставались достаточно близкими, чтобы допустить подобные утверждения. Во время войны Блант и Бёрджесс не только снимали его дом на Бентинк-стрит; именно Виктор в августе 1940 г. рекомендовал Бланта в МИ-5 (меньше чем через год после того, как его отчислили с разведывательного курса в Кемберли из-за его марксистских убеждений). А в Париже в 1944 г. Виктор поддерживал Кима Филби, утверждавшего, что Советам следовало передать особо важные дешифрованные сообщения «Ультра»[240]. И все же, судя по всему, Ротшильд в то время ничего не знал об измене своих друзей. Хотя в 1930-е — 1940-е гг. он был несомненно левоцентристом по своим убеждениям, Виктор находил коммунизм «скучным», как он признался Кейнсу, еще одному члену философского клуба «Апостолы», принадлежавшему к более старшему поколению. (Кстати, Виктор не был и гомосексуалистом, как Блант и Бёрджесс, благодаря чему, в числе прочего, они привлекли внимание русских.) В 1962 г., узнав, наконец, что Филби — коммунист, он без колебаний передал сведения о нем своим бывшим коллегам по МИ-5[241].

Во всяком случае, решение Виктора держаться в стороне от финансов пробило в компании брешь, которую в силу молодости не могли заполнить его кузены. После ничем не примечательной карьеры в Кембридже Эдмунд, старший из двоих сыновей Лайонела, в октябре 1937 г. отправился в кругосветное путешествие, которое он завершил лишь в мае 1939 г. Хотя во время путешествия он навестил ряд важных агентов Ротшильдов (например, в Бразилии и Чили), было совсем не очевидно, что финансы — его призвание.

В то же время и Французский дом потерял партнера, хотя при совсем иных обстоятельствах. Смерть Эдмонда в 1934 г. за одну ночь перевернула политическое равновесие на улице Лаффита. Из-за того что старший сын Эдмонда, Джимми, передал свою долю отцу, его брату Морису — независимому политику — предстояло унаследовать примерно треть капитала компании, не говоря уже о половине 33 %-ного пакета Эдмонда в замке Лафит. Возможно, из-за его политической деятельности, а может быть, из-за его участия в имеющей сомнительную репутацию компании по недвижимости, кузены Мориса, Эдуард и Роберт, решили выкупить его долю. Однако Морис отказался действовать тихо. После того как три партнера не достигли соглашения по нерентабельной марокканской компании, в которую банкирский дом «Братья де Ротшильд» вложил 80 млн франков, Морис подал в суд, приводя в свою пользу условие, выдвинутое Джеймсом, «чтобы три ветви семьи, происходящие от него, всегда имели представительство». Договориться о выкупе его доли удалось лишь в сентябре 1939 г., после арбитражного суда. Впрочем, последующие события поставили под сомнение разумность такого раздела ресурсов французской ветви семьи. Однако в то время казалось, что Морисом можно пренебречь, особенно после того, как в банк пришел Ги. Как бы там ни было, все больше и больше повседневных дел Парижского дома и его обширной деловой империи поручали чужакам, особенно бывшему государственному служащему и министру общественных работ Рене Майеру.

Наводнение

Величайшая ирония судьбы состоит в том, что именно во время их величайшей слабости получил наибольшее распространение миф о власти Ротшильдов. Взлетевшие к власти на волне Великой депрессии, и левые и правые радикалы во Франции, Германии и Австрии подвергали семью беспрецедентным нападкам. Конечно, Ротшильдам было не привыкать к подобной критике с обеих концов политического спектра: они уже больше ста лет привлекали к себе всеобщее внимание. Новым стало то, что риторика впервые переходила в конкретные действия.

Во Франции враждебность к Ротшильдам во многом оживили события 1934 г. Самоубийство мелкого мошенника Ставиского в январе положило начало еще одному финансовому скандалу, которые стали характерной чертой Третьей республики. Через месяц — отчасти как следствие неумелых попыток правительства добраться до сути аферы — произошла попытка правого переворота, произведенная свободной коалицией «лиг», варьировавшихся от довольно старой группы «Аксьон франсез» Шарля Морраса до более «молодежной» группы «Огненные кресты», ассоциации ветеранов, возглавляемой полковником Франсуа де ла Роком. Хотя попытка провалилась, правительство Эдуара Даладье вынуждено было уйти в отставку. Позже в том же году, на ежегодном конгрессе Радикальной партии, Даладье разразился тирадой против «двухсот семей»[242], которых он называл «хозяевами французской экономики и, следовательно, французской политики». «Есть силы, — угрожающе добавил он, — которые не должно терпеть демократическое государство». Намек раздули год спустя в коммунистической газете «Юманите», где проводились связи между Ротшильдами и ла Роком. На самом деле ла Рок получал деньги от промышленника Эрнеста Мерсье, да и Роберт де Ротшильд не возражал против того, чтобы его видели рядом с Роком в синагоге на улице Виктуар 14 июня 1936 г. Но практически все остальные правые силы Франции — в том числе такие литераторы, как Селин и Пьер Гаксотт, редактор еженедельника «Же сюи парту» («Я — повсюду»), — были антисемитскими. В январе 1939 г. журнал Морраса «Аксьон франсез» обвинил Ротшильдов в том, что они провоцируют войну между Францией и Германией, защищая немецких евреев.

Однако первая возможность воплотить угрозы в жизнь появилась у левых. В 1936 г. радикалы, социалисты и коммунисты объединились, образовав правительство Народного фронта, которое, среди прочего, обещало добиться «освобождения государства из тисков финансового феодализма, учредив суверенитет государства над Банком Франции, распустив его совет директоров». Роберт справедливо предвидел «трудные дни, недели, месяцы, так как все небеса — внутренние, финансовые и внешние — ужасно черны». Придя к власти, Народный фронт достиг гораздо меньших результатов, чем надеялись его самые радикальные сторонники. Правда, новое правительство стремилось разбавить власть «двухсот семей», дав Банку Франции новый совет, в котором акционеров перевешивали «эксперты». Но Народный фронт не национализировал Банк Франции. Даже окончание концессий на семь главных железнодорожных линий для частных компаний едва ли можно назвать конфискацией. Когда государство взяло под контроль Северную железную дорогу, «Компани дю нор» не прекратила свое существование; наоборот, она получила взамен 270 тысяч акций в новом «Национальном обществе железных дорог», гарантированные ежегодные проценты по его доходам и место в правлении. Можно утверждать, что, отчасти благодаря невыгодной сделке Рене Майера, компании в целом вышли из операции с прибылью, поскольку государство приняло на себя долги на общую сумму в 6 млрд франков, в то время как компаниям удалось сохранить активы, не имеющие отношения к железным дорогам.

В 1933 г. в Германии к власти пришла гораздо более безжалостная коалиция во главе с Национал-социалистической немецкой рабочей партией (НСДАП). Враждебность к Ротшильдам была свойственна нацистской пропаганде с самого ее зарождения, несмотря на то что Франкфуртский дом был ликвидирован, когда Гитлеру не исполнилось и 12 лет. Вскоре эта враждебность вылилась в действия. Сначала нападки были по большей части символическими: в декабре 1933 г. Ротшильдаллее во Франкфурте была переименована в Каролингераллее, а с Луизенплац и Матильденштрассе сняли памятные таблички в честь членов семьи. Однако в апреле 1938 г. вступило в силу «Постановление о регистрации еврейских активов», и имущество Ротшильдов попало под прямой удар. После спланированных антисемитских демонстраций в ноябре следующего года («Хрустальная ночь») почти все многочисленные благотворительные и образовательные фонды Ротшильдов — их было около 20 — распустили, за исключением зубоврачебной клиники «Каролинум», которая перешла в подчинение Франкфуртского университета. Самый крупный из этих фондов, «Фонд барона Вильгельма Карла фон Ротшильда», был «ариизирован» под давлением городских властей, поэтому отовсюду вычеркнули ссылки на его основателя. В то же время Ассоциация немецких евреев вынуждена была продать муниципалитету Франкфурта педиатрическую больницу имени Матильды фон Ротшильд, фонд Георгины Сары фон Ротшильд в помощь больным иностранным евреям и резиденцию Ротшильдов на Гроссер-Вольграбен, 26. Кроме того, гестапо конфисковало санаторий А. М. фон Ротшильда для легочных больных в Шварцвальде. По крайней мере еще четыре учреждения, основанные Ротшильдами, постигла та же участь[243].

Частную собственность тех немногочисленных членов семьи, которые еще оставались в Германии, экспроприировали теми же методами, хотя на самом деле к 1938 г. у них почти ничего не осталось. До начала конфискации сыновья Макса фон Гольдшмидта-Ротшильда Альберт, Рудольф и Эрих продали семейные дома в Грюнебурге и Кёнигштайне и предпочли эмигрировать (Альберт в 1941 г. покончил с собой в Швейцарии, столкнувшись с угрозой высылки). Но Максимилиан, которому исполнилось уже 95 лет, был слишком стар для переезда. Он остался в доме с садом на Бокенгеймер-Ландштрассе, который двоюродный дед его жены Амшель приобрел свыше ста лет назад. Точнее, ему оставили одну комнату в доме. Как будто сбылся самый страшный кошмар Амшеля, который преследовал его еще в 1815 г., когда он впервые спал на «свежем воздухе» в саду. Максимилиан вынужден был продать участок городу Франкфурту всего за 610 тысяч рейхсмарок (минус налог). После «Хрустальной ночи» его вынудили также продать городу свою коллекцию произведений искусства за 2,3 млн рейхсмарок (снова за вычетом налога) и пожертвовать еще 25 % остающихся у него активов рейху в качестве «компенсации» (метод, свойственный Герингу, когда евреев заставляли платить за ущерб, причиненный имуществу из-за вандализма нацистов). В 1940 г., когда Максимилиан умер, его оставшееся имущество было конфисковано. Таким образом, пять лет спустя, когда бомбардировки союзников уничтожили не только дом, где он провел свои последние дни, но и старую контору на Фаргассе и старый Stammhaus на Бёрнештрассе, с лица земли исчезли остатки того, что уже не принадлежало Ротшильдам. «Псевдозаконное» вычеркивание Ротшильдов из памяти их родного города на несколько лет предшествовало частичному физическому уничтожению[244].

Нетрудно было предвидеть, что означал для Ротшильдов приход нацистов к власти в Вене — городе, неразрывно связанном в голове Гитлера с угрозой, которую представляли евреи. Говорят, когда герцог Виндзор гостил у Эжена в замке Энцесфельд сразу после отречения от престола ради Уоллис Симпсон, они якобы обсуждали замысел книги о преследованиях немецких евреев. Вскоре после того Эжен уехал из Австрии в Англию. Позже за ним последовал его старший брат Альфонс. Луис предпочел остаться в банке; он считал, что принял меры предосторожности, когда перевел права владения заводом в Витковице на страховую компанию «Альянс» (в которой Лондонский дом и тогда держал контрольный пакет)[245]. Кроме того, он перевел права на все свои австрийские активы нью-йоркскому банкирскому дому «Кун, Лёб и Ко». Оказалось, что этого недостаточно. На следующий день после аншлюса Австрии 11 марта 1938 г., когда ликующие толпы приветствовали гитлеровцев в Вене, Луис попытался покинуть город. У него отняли паспорт, а на следующий день его арестовали и отправили в гестапо, штаб-квартира которого разместилась в отеле «Метрополь» на Морцинплац (где он оказался вместе с бывшим австрийским канцлером Куртом фон Шушниггом, чьи попытки умиротворить Гитлера окончились таким катастрофическим провалом, и лидером социалистов Леопольдом Кунчаком). Сразу же начался процесс конфискации имущества Ротшильда. Почти сразу после ареста Луиса видели, как эсэсовцы тащили картины из его дворца. 30 марта компанию «С. М. фон Ротшильд» передали под принудительное управление нового «Австрийского кредитного учреждения для общественных предприятий и работ» по приказу экономического советника венского гауляйтера Вальтера Рафельсбергера, которому поручили заниматься систематической конфискацией всех еврейских активов в Австрии. Тогда банк попал под временный контроль немецкой компании «Мерк, Финк и Ко» и в конечном счете продан в октябре 1939 г.

Следующей целью стал завод в Витковице, который Геринг считал потенциально выгодным приобретением для его растущей промышленной империи, сосредоточенной вокруг сталелитейной компании «Райхсверке Герман Геринг». Конечно, завод находился на чешской территории и, как вскоре выяснил эмиссар Геринга Отто Вебер, принадлежал уже не Венскому дому, а «Альянсу». Вдобавок правление завода застраховало против конфискации долю компании в шведском руднике «Фрея», а также 200 тысяч ф. ст. в иностранной валюте. Поэтому положение Луиса оказалось довольно выгодным. Когда Гиммлер, стремясь втереться к нему в доверие, послал в тюрьму резную французскую мебель, Луис отправил ее назад — он утверждал, что из-за нее его камера напоминает «краковский бордель». Хотя для того, чтобы добиться освобождения, Луису пришлось передать почти все свои австрийские активы, семье удалось настоять, что за завод в Витковице заплатят (хотя и с большой скидкой). Но все юридические тонкости в конечном счете поломал форс-мажор. Надежды Эжена продать завод Чехословакии за 10 млн ф. ст. разбились вдребезги, когда Гитлер в марте 1939 г. заставил правительство в Праге принять германский протекторат. После того как завод оказался во власти немцев, комиссар Геринга Ханс Керл, которому помогал член правления «Дойче банка» Карл Раше, усилили нажим. Основали новый надзорный совет, в который вошли Керл, Раше и Пауль Пляйгер (генеральный директор «Райхсверке»). В то же время Фриц Кранефусс — адъютант Гиммлера и член наблюдательного совета «Дрезденского банка» — сообщил Раше на основании сведений тайной полиции, что перевод права владения заводом за границу был нелегальным, так как не соответствовал валютному законодательству. Наконец, в июле 1939 г. решено было продать завод за 2,9 млн ф. ст. Однако начало войны предоставило немцам прекрасный повод не платить. В результате Витковиц пополнил собой растущий список имущества Ротшильдов, конфискованного нацистами без компенсации. В январе 1941 г. Геринг сделал еще один шаг в этом направлении: 43 300 акций завода в Витковице были изъяты из хранилища Парижского дома (хотя даже они не давали ему контрольного пакета в техническом смысле). Лишь в 1953 г. коммунистическое правительство, пришедшее к власти в Чехословакии в 1948 г., наконец выплатило Ротшильдам компенсацию за завод в размере около 1 млн ф. ст.

Однако больше всего Гитлер и его приспешники домогались не промышленных капиталовложений, а инвестиций Ротшильдов в произведения искусства. Их интересовали картины старых мастеров, севрский фарфор, бюро в стиле Людовика XV; именно они стали самыми ослепительными плодами финансового успеха семьи. Покидая Австрию, Альфонс оставил одну из величайших европейских частных коллекций; напрасными оказались попытки лорда Дувина купить ее (возможно, он действовал от имени настоящих владельцев). Приобретение стольких картин старых мастеров натолкнуло Гитлера на мысль основать новую немецкую галерею в Линце, чтобы Третий рейх получил свой Лувр. В июне 1939 г. он уполномочил Ханса Поссе начать работы над проектом, поместив с этой целью лучшие произведения, отобранные у австрийских евреев, в «резерв фюрера». Тем самым было положено начало одной из крупнейших краж произведений искусства в истории.

Вплоть до начала Второй мировой войны следствием экспроприации стала эмиграция евреев с германской территории. Важно подчеркнуть, что дворец Ротшильдов на Принц-Ойген-штрассе заняло Центральное бюро Адольфа Эйхмана по еврейской эмиграции, которое тесно сотрудничало с бюро Рафельсбергера по операциям с активами. Естественно, многие (но не все) немецкие и австрийские евреи хотели уехать за границу, пока нацисты не возражали против их отъезда, при условии, что они заплатят штраф. Ведущие немецкие банкиры еврейского происхождения — особенно Макс Варбург — не видели иного выхода, кроме ускорения этого процесса. Однако для таких евреев, как Ротшильды, которые оставались за пределами германского контроля, это порождало ряд острых противоречий. Уже в июне 1933 г. Лайонел стал одним из пяти президентов нового «Апелляционного совета центрального британского фонда помощи немецким евреям» (позже переименованного в «Совет помощи немецким евреям»), куда Лондонский дом сделал первоначальное пожертвование в размере 10 тысяч ф. ст.[246] Пять лет спустя, в начале 1938 г., сообщалось, что Совет собрал 1 млн ф. ст., куда вошел в том числе еще один взнос Ротшильдов в размере 90 тысяч ф. ст.; за ним в ноябре последовал взнос в размере 50 тысяч ф. ст. Однако никто точно не знал, как наилучшим способом применить эти деньги, чтобы помочь немецким евреям. Так, в Совете представителей британских евреев возникли разногласия из-за предложения о бойкоте немецких товаров. Возможно, из-за этого Уолтер подал в отставку с поста вице-президента. Когда Джеймс Г. Макдональд и Феликс Варбург в январе 1934 г. выступили на собрании еврейских бизнесменов, они не встретили понимания в вопросе альтернативной стратегии поощрения эмиграции из Германии. На следующий год Макдональд представил более последовательный план (составленный Максом Варбургом). Предлагалось создать новый банк с капиталом в 3 млн ф. ст. для финансирования эмиграции немецких евреев в Палестину. Но, несмотря на «почти изумительный энтузиазм», проявленный Лайонелом вначале, план потерпел неудачу, когда его подробности раньше времени просочились в прессу. И Энтони, и Лайонел еще более настороженно отнеслись к последующему плану Варбурга создать англо-американское еврейское политическое бюро. Они утверждали, что «можно подвергнуть опасности свое… английское гражданство, если проявлять чрезмерную активность во всемирных еврейских акциях».

Виктор, племянник Лайонела, также участвовал в создании «Центрального британского фонда». «Если бы мне не повезло с местом рождения, — сказал он на митинге Сионистской федерации в октябре 1938 г., — я мог бы стать беженцем, или очутился бы в концентрационном лагере, или стал бы постояльцем венского отеля „Метрополь“»[247]. Однако в основном в своей речи он (не слишком пылко) защищал государственную политику ограничения еврейской эмиграции в Палестину. Так же двусмысленно он выступил и на собрании Фонда графа Балдуина в помощь беженцам в Мэншн-Хаус в декабре того же года: «Я знаю, что расстреливают детей. Я беседовал с людьми, бежавшими из концлагерей, и могу вам сказать: по сравнению с тем, что они пережили, многие ужасы, о которых мы читаем, кажутся детскими стишками. Я получаю столько душераздирающих писем от детей, задокументированных отчетов и воспоминаний очевидцев, что мне трудно поверить, что я когда-нибудь снова стану тем беззаботным и счастливым ученым, каким я был до того, как все началось».

«Медленное убийство 600 тысяч человек, — сказал он, обращаясь к слушателям, — это злодеяние, какое в истории совершалось редко… — Однако далее он заявил: — Несмотря на гуманность, мы, наверное, все согласимся: нехорошо, что беженцы покушаются на личное пространство нашей страны, пусть даже на относительно короткие периоды времени». Что же касается роста эмиграции в Палестину, позиция правительства Великобритании была «крайне сложной». В марте 1939 г., посетив Соединенные Штаты для встречи с американскими организациями помощи беженцам, Виктор попросил еще 160 тысяч ф. ст. для «Совета немецких евреев», чтобы спонсировать эмиграцию из Германии. Однако снова возникли оговорки. «Какие бы сомнения мы ни испытывали, — заявил он, — мы можем решить эту огромную проблему лишь в том случае, если создадим организованный исход и добьемся небольших финансовых уступок со стороны Германии». Он сохранял пессимизм относительно возможностей «массовой колонизации сотен тысяч человек». Даже в 1946 г., выступая в палате лордов, Виктор отстаивал политику ограничения иммиграции в Палестину, несмотря на то что «у него самого была 75-летняя тетушка, которую эсэсовцы забили насмерть возле лагеря уничтожения».

Совсем другое беспокоило Ротшильдов во Франции, куда в первый год после прихода к власти нацистов прибыло более тысячи евреев. Хотя Роберт оказывал поддержку неофициальному агентству, созданному для помощи таким беженцам — в 1936 г. его воссоздали как «Комитет помощи беженцам», — он беспокоился, как скажется наплыв беженцев на уже существующую еврейскую общину во Франции. В мае 1935 г. он делал замечания на генеральной ассамблее Парижской консистории (президентом которой он стал за два года до того), которые можно истолковать лишь как критику в адрес вновь прибывших. «Важно, — заявил он, — чтобы иностранные элементы как можно быстрее ассимилировались… Иммигранты, как гости, должны научиться себя вести и не слишком много критиковать… а если они здесь несчастны, им лучше уехать»[248]. Его слова можно назвать старыми доводами сторонников ассимиляции по отношению к новым еврейским иммигрантам.

Поэтому единственным логическим решением проблемы было найти какую-нибудь альтернативную территорию, куда евреи могли бы уехать. Сами нацисты думали о Мадагаскаре. Любопытно, что первым заданием Гая Бёрджесса (когда он был еще внештатным агентом разведки) со стороны отдела D в МИ-6 было — как он исправно сообщил в Москву в декабре 1938 г. — «привести в действие лорда Ротшильда» в попытке «расколоть еврейское движение» и «создать противодействие сионизму и д-ру Вейцману». Примерно в то же время Парижский дом направил в Нью-Корт предложение купить 200 тысяч акров земли в бразильском Мату-Гросу «с целью колонизации»; поступило еще одно предложение разместить евреев в Долине Верхнего Нила в Судане, между Малакалем и Бором — предположительно на «огромной территории… где нет населения и где евреи могли бы организовать для себя… колонию». Обсуждались также Кения, Северная Родезия и Гвиана. Похоже, только в последнюю минуту Ротшильды поняли необходимость принять беженцев в Великобритании и во Франции. В марте 1939 г. жена Эдуарда Жермена превратила старый дом на краю имения Ферьер в общежитие примерно для 150 детей-беженцев. После вторжения нацистов детей эвакуировали на юг, а позднее они разделились; кому-то удалось попасть в Соединенные Штаты. Более надежное убежище образовалось в Уоддесдоне, куда поместили 30 детей, спасенных из приюта во Франкфурте незадолго до начала Второй мировой войны.

Конечно, к 1939 г. многочисленные члены семьи Ротшильд сами стали беженцами. После вторжения Германии во Францию в мае 1940 г. их число значительно увеличилось. Еще до падения Парижа Роберт успел добраться до безопасного Монреаля, взяв с собой жену Нелли и дочерей Диану и Сесиль. Однако его кузен и старший партнер Эдуард — которому было уже за 70 — предпочел покинуть Францию лишь в июле. После кружного путешествия через Испанию и Португалию он наконец добрался до США. Его тоже сопровождали жена Жермена и дочь Бетсабе. Их старшая дочь Жаклин еще раньше обосновалась в Америке со своим вторым мужем. Их бывший партнер Морис также поселился в Канаде, а его бывшая жена Ноэми и сын Эдмонд нашли приют в имении Преньи. Другой представитель того поколения французских Ротшильдов, Анри, к тому времени уехал в Португалию. Наконец, беременная жена Алена достигла США через Испанию и Бразилию, а жена Ги, Аликс, отправилась в путь через Аргентину и воссоединилась с мужем позже.

Сражаться остались представители младшего поколения. Сыновей Роберта, Алена и Эли, немцы взяли в плен; почти всю войну они провели в лагере для военнопленных в Любеке (Эли в Колдице). Сыну Эдуарда Ги повезло больше. Ему, кавалерийскому офицеру, поручили командование поспешно созданным моторизованным взводом. Он участвовал в тяжелых боях на севере Франции (за что его наградили Военным крестом) и в двух случаях чудом избежал плена. После того как Франция капитулировала, Ги пробрался в неоккупированную зону и обосновался в небольшом курортном городке Ла Бурбуль в Оверни, куда перевели офис банка «Братья де Ротшильд». Но в 1941 г., все больше понимая, что вишистский режим с готовностью подражает и даже предваряет антиеврейские мероприятия нацистов, он решил эмигрировать, раздобыв необходимые документы после первой неудачной попытки выбраться через Марокко.

Оба сына Анри, Джеймс и Филипп, пережили примерно то же самое. Первый, как и в Первую мировую войну, служил в воздушных войсках, а затем бежал через Испанию в Великобританию. Из-за болезни и травмы, полученной во время катания на лыжах, Филипп не мог принимать участия в боях, и на его долю выпало, наверное, самое тяжелое бегство из Франции. Во время первой попытки его арестовали в Марокко; в конце концов он пешком пересек Пиренеи и улетел в Англию из Португалии. Позже многие французские Ротшильды вернулись на континент в составе движения «Свободная Франция» генерала де Голля (хотя следует подчеркнуть, что и в составе армии де Голля было немало тех, кого отнюдь нельзя было назвать филосемитами)[249]. Решение Ги вступить в армию де Голля едва не стоило ему жизни: в корабль, который вез его через Атлантику, попала торпеда. Он выжил, получил работу в управлении связи военной миссии де Голля и вернулся во Францию с генералом Пьером Кенигом в 1944 г. Джеймс также вступил в «Свободную Францию», как и его брат Филипп, его жена и старшая дочь.

Как ранее в Австрии, во Франции немцы, не теряя времени, наложили руки на активы семьи. Представителям Парижского дома удалось отослать кое-что за границу перед вторжением во Францию (например, принадлежащий им пакет акций «Ройял датч» был помещен в Банк Монреаля, хотя после капитуляции Франции акции были заморожены как вражеские активы). Вдобавок отдельным членам семьи удалось вывезти с собой драгоценности: согласно одному свидетельству, Эдуард приехал в Нью-Йорк, привезя с собой на 1 млн долларов драгоценных камней. Однако основная часть богатства семьи оставалась в пределах досягаемости оккупантов. 27 сентября 1940 г., когда немцы начали выявлять компании, принадлежащие евреям, фельдмаршал Кейтель издал специальную инструкцию для военного правительства в оккупированной Франции, по которой предписывалось конфисковать «владения Дворца Ротшильдов», в том числе те, что в свое время были переданы французскому государству. Через месяц немцы издали приказ о назначении управляющих в еврейские компании. Дом Ротшильдов по адресу авеню де Мариньи, 23, заняло люфтваффе, а позже один немецкий генерал.

Однако вскоре оказалось, что конкуренцию немцам составляет созданный ими же марионеточный режим Виши. Еще до приказа Кейтеля Петен издал указ, по которому все французы, покинувшие материковую Францию после 10 мая, «отказались от обязанностей… членов национальной общины»: соответственно, их имущество подлежало конфискации и продаже, а прибыль получало вишистское правительство. Указ недвусмысленно применили по отношению к Эдуарду, Роберту и Анри. Вскоре после этого Петен предъявил притязания на здание на улице Лаффита, где разместили департамент социального обеспечения; судя по всему, все остальные здания, принадлежавшие семье, собирались использовать примерно так же, передав их в руки нового «Управления общественной собственности».

В некотором смысле Ротшильдам было все равно, кто захватил их собственность — нацисты или режим Виши. Последними также двигал антисемитизм, что ясно из указов, выпущенных Петеном 3 октября 1940 и 2 июня 1941 гг., в которых резко ограничивались права французских евреев, а также из постоянных резких нападок на Ротшильдов в таких прогерманских газетах, как «Пари-суар» («Вечерний Париж») и «О пилори» («К позорному столбу»). Невозможно серьезно доказать и то, что вишистские чиновники снисходительнее, чем немцы, относились к имуществу Ротшильдов. Говорят, что Морис Жанико, глава «Управления общественной собственности» при Петене, не дал немцам очистить подвалы замка Лафит; но то, что ему не удалось продать конюшню в Нейи, принадлежавшую Эли, дом Алена на улице Цирк и дома Мириам в Булони и Париже, скорее всего, объясняется тем, что на них не нашлось покупателей. Как можно видеть из его заявления немецким властям в мае 1941 г. — из которого явствовало, что банк «Братья де Ротшильд» теперь принадлежит вишистскому государству, — его целью было не защитить Ротшильдов, а опередить немцев. Попытка петеновского «Комиссариата по еврейским вопросам» превратить Биолого-физико-химический институт, основанный Эдуардом в 1927 г., в «Евгеническую лабораторию» Алексиса Карреля красноречиво свидетельствует о сходстве вишистского режима и Третьего рейха.

Если Виши удалось опередить немцев в части активов Парижского дома, то немцы опередили Виши в гонке по ограблению частных коллекций французских Ротшильдов. Отчасти так получилось потому, что коллекции не успели вовремя вывезти из оккупированной зоны. Во время паники в мае — июне 1940 г. Мириам поспешно зарыла часть своей коллекции в песчаных дюнах в Дьепе (картины, оставленные там, так и не нашлись); коллекцию же Эдуарда разделили и спрятали в его усадьбе в Рё, в окрестностях нормандского Пон-л’Эвека и на его коневодческой ферме в Мотри. Коллекция Роберта из Лаверсена и других мест была спрятана в Марманде на юго-западе Франции, а картины Филиппа по большей части находились в Бордо. Все эти тайники вскоре были обнаружены. Еще раньше нашли огромную ферьерскую коллекцию (хотя гобелены Буше спрятали так хорошо, что оккупанты не узнали, что они еще там). Доступной оказалась и коллекция Анри в замке Муэт; коллекция Мориса в замке д’Арменвильер; и картины в главных парижских резиденциях (Мориса — в доме 41 по улице Фобур-Сент-Оноре и Роберта — в доме 23 по авеню Мариньи).

Операцию по обнаружению и ограблению этих коллекций возглавил Альфред Розенберг, автор «расовой теории» и «заместитель фюрера по полному духовному и философскому развитию НСДАП». Он заявлял, что «Ротшильды — враждебная еврейская семья, и все их махинации по спасению их собственности не должны нас задевать». В течение очень короткого промежутка времени он захватил 203 частные коллекции, в том числе большинство из вышеперечисленных: всего 21 903 предмета. Их поместили на хранение в галерее Же-де-Пом, а в ноябре 1940 г. туда прибыл Геринг в качестве «покупателя» от имени Гитлера. Часть избранных произведений рейхсмаршал украл для себя лично, в том числе картины голландских и французских мастеров из коллекции Эдуарда и «Мадонну» Мемлинга для своей жены. Но самые ценные картины, принадлежавшие Ротшильдам, — «Астронома» Вермеера, «Мадам де Помпадур» Буше и еще тридцать шедевров, в том числе портреты кисти Хальса и Рембрандта, — он отложил для Гитлера. Естественно, их не «купили» в привычном смысле слова: оценочная стоимость картин, которые Геринг отобрал для себя и своего хозяина, оказалась низкой до нелепости[250]. С такими же целями Геринг приезжал в феврале и марте 1941 г. Среди прочего он приобрел принадлежавшую Ротшильдам мраморную группу на сюжет (весьма уместный) «Похищения Европы», которую перевез в свое охотничье имение «Каринхалл» в псевдонордическом стиле. 20 марта Розенберг доложил, что задание выполнено: он отправил поезд, груженный награбленными сокровищами, в баварский замок Нойшванштайн. После войны, когда внимательно изучали документы его штаба, оказалось, что Ротшильды стали самыми крупными единичными владельцами, которых ограбили нацисты: всего 3978 произведений, вывезенных из девяти разных мест, признали принадлежащими членам этой семьи. Вишистским властям не так повезло, хотя они нашли коллекцию Мориса в Тарбе (оцененную в 350 млн франков) и автомобиль с картинами, принадлежавшими Роберту, Морису и Эжену.

По мере того как война близилась к завершению, большинство украденных произведений находили наступающие армии союзников, хотя несколько произведений — например, картину Ватто и группу «Похищение Европы», увезенную Герингом, — так и не нашли. «Мадонну» Мемлинга Геринг предлагал в качестве взятки американцам, взявшим его в плен. Но могло быть утеряно гораздо больше. Только вмешательство Кальтенбруннера, начальника Главного управления имперской безопасности СС, помешало фанатику, гауляйтеру Верхнего Дуная, взорвать соляные шахты в Альтаусзе (к юго-востоку от Зальцбурга), чтобы спрятанные там картины не вернулись к «международному еврейству».

Если бы летом 1940 г., когда Великобритания находилась в самом уязвимом положении, Гитлеру удалось успешно провести операцию «Морской лев», такая же судьба могла постигнуть английских Ротшильдов и оставшиеся у них частные коллекции. Скорее всего, их участь была бы даже печальнее, так как после захвата Великобритании окончательный разгром Германии стал бы гораздо более труднодостижимой задачей. Операция «Морской лев» провалилась, и Ротшильды выжили — впрочем, выжили не все. Из представителей пятого поколения английских Ротшильдов только Энтони дожил до победы союзников. Он служил рядовым в отряде местной самообороны. Чарльз и Уолтер умерли до начала войны, а Лайонел скончался в 1942 г. Следующее поколение воевало, ему было не до банка. Другие представители семьи были еще молоды, особенно Лео, второй сын Лайонела (он родился в 1927 г.), и Ивлин, сын Энтони Ивлина (который родился в 1931 г.). С 1940 по 1943 г. они жили в Америке. Старший сын Лайонела Эдмунд отказался следовать примеру своего отца в годы Первой мировой войны, то есть пересиживать войну на Сент-Суизин-Лейн. Будучи офицером-артиллеристом в добровольческой части Бакингемшира, он служил в Британском экспедиционном корпусе во Франции, едва избежал плена в Шербуре, а впоследствии сражался в Северной Африке и Италии в составе 77-го пехотного полка. Виктор начал войну в коммерческом отделе МИ-5, позже участвовал в утилизации бомб (за что был награжден медалью Георга) и служил в личной охране премьер-министра. Там он познакомился с Черчиллем и его личным секретарем Джоком Колвиллом; возможно, именно поэтому ему поручили в высшей степени щекотливое расследование смерти главы польского правительства генерала Владислава Сикорского в июле 1943 г. Отношения Ротшильдов с Черчиллем укрепились в 1945 г., когда Джимми стал помощником министра снабжения (хотя его карьера в министерстве оказалась очень короткой).

Однако все это почти не имело непосредственного отношения к семейной компании. Вторая мировая война в еще большей степени, чем Первая, финансировалась способами, которые оставляли мало места для традиционной роли Ротшильдов. Средства, необходимые для ведения войны, уже не нужно было добывать банкирам и держателям облигаций; забрезжил рассвет новой кейнсианской эпохи, когда государства управляли экономической жизнью более непосредственно, контролируя ассигнования скудных движущих сил производства, манипулируя уровнем совокупного спроса и обращаясь с деньгами скорее как с удобным средством государственных расчетов. В ту эпоху компания, в которой Энтони председательствовал в годы войны, казалась анахронизмом. Нью-Корт почти опустел. Больше половины клерков и все текущие записи перевели в Тринг, боясь налетов немецко-фашистской авиации. Других — мужчин помоложе, таких как Пейлин, — призвали в армию. Остались лишь несколько старых служащих, таких как Филип Хойленд; в качестве бомбоубежища они использовали подвал. Им крупно повезло, что компания избежала серьезного ущерба, когда во время бомбежки Сити 10 мая 1941 г. в здание попали зажигательные бомбы. В тот день разбомбили расположенное рядом здание Солтерс-Холл, а Нью-Корт очутился буквально «в огненном кольце». Другие объекты недвижимости, принадлежащие Ротшильдам, были реквизированы для военных нужд. Аффинажный цех при Королевском монетном дворе превратили в цех по производству артиллерийских снарядов. Эксбери передали ВМФ (и временно переименовали в корабль «Мастодонт»). А дом Чарльза и Рожики в Эштон-Уолд был передан для нужд Красного Креста и службы артиллерийско-технического снабжения. Конечно, те здания были несколько повреждены, и не все в результате вражеских действий. В романе Ивлина Во «Возвращение в Брайдсхед» подобный ущерб служит символом угасания старой католической аристократии. Когда сестра Виктора Мириам, прежде чем уехать на военные работы в Блетчли, думала о печальной судьбе парка в Эштоне, ей казалось, что и ее семья тоже исчезает: «Холокост; война; смерть моих родителей; конец парка. Кажется, все утратило смысл».

Два члена семьи умерли вследствие нацистского геноцида. Тетя, на которую ссылался Виктор в своей речи в палате лордов в 1946 г., старшая сестра его матери Аранкой, погибла в Бухенвальде. Второй жертвой стала жена Филиппа Лили, которая проживала отдельно от него. «С какой стати немцам причинять мне вред? — спрашивала она его в 1940 г. — Я из старой французской католической семьи». Несмотря на то что она вернула себе титул и звалась графиней де Шамбур, в июле 1944 г. ее арестовало гестапо. Ее отправили с последним транспортом в Равенсбрюк, где, как позже передали мужу, зверски убили. Самая черная ирония судьбы заключалась в том, что единственным человеком по фамилии Ротшильд, которого убили нацисты, была нееврейка, которая ранее отказалась носить фамилию мужа.

Лишь несколько месяцев спустя майор Эдмунд де Ротшильд ввел свою батарею 200-го (еврейского) полевого полка, который входил в еврейскую пехотную бригадную группу, образованную в ноябре 1944 г., в город Мангейм «через арку, на которой до сих пор видна отвратительная надпись Judenrein („свободен от евреев“)». Когда они въехали в город, люди начали кричать: «Die Juden kommen! Die Juden kommen!» («Евреи пришли!») Несколько месяцев спустя он нанес визит в убежище Гитлера в горах, «Орлиное гнездо». «При виде массы разбитого севрского фарфора, — позже вспоминал он, — я гадал, не украден ли он из дома кого-то из моих кузенов». Возможно, так оно и было.

Эпилог

Первое важное достоинство семьи — единство.

Сэр Ивлин де Ротшильд, 1996 г.

В наши дни посетитель Нью-Корта входит в черно-белое мраморное здание в современном стиле. В вестибюле, однако, сразу бросается в глаза написанный в 1920 г. портрет Натана Ротшильда и его семьи кисти Уильяма Армфилда Хобдея. Портрет не висел бы там, если бы компания «Н. М. Ротшильд и сыновья» не сознавала своей истории — и не гордилась ею. Не была бы тогда написана и эта книга. Стоит, однако, задаться вопросом, какое конкретное отношение имеет прошлое банка к его настоящему и будущему. Почти весь XIX в. «Н. М. Ротшильд» являлся частью самого большого банка в мире, который господствовал на международном рынке облигаций. Для сравнения с современностью можно представить себе слияние таких гигантов, как «Меррил Линч», «Морган Стэнли», «Дж. П. Морган» и, возможно, еще «Голдман Сакс»… Наверное, надо прибавить к ним и Международный валютный фонд, учитывая ту роль, какую в XIX в. сыграли Ротшильды в стабилизации финансов многочисленных государств. Сегодня же банк занимает относительно малую нишу на рынке международных финансовых услуг; его затмили такие гиганты, как HSBS, «Ллойдс — TSB» и планируемый огромный конгломерат Citigroup. Служит ли взгляд в прошлое чем-то большим, чем упражнение в ностальгии? На этот вопрос я хочу ответить в своем эпилоге. Его следует считать не историей банка после 1945 г., а очерком о той роли, какую сыграла история в его послевоенном выживании и нынешнем успехе[251].

Продолжение

История банка «Н. М. Ротшильд и сыновья» могла окончиться в 1940-х гг. Тем, что она не прервалась, банк во многом обязан Энтони де Ротшильду. После блестящей юности в Харроу и Кембридже и выдающихся заслуг во время Второй мировой войны он посвятил жизнь сохранению своего наследия как Ротшильда. Подобно многим своим предкам, Энтони был страстным коллекционером, питавшим особую любовь к китайской керамике. Кроме того, он был заядлым поклонником французского кларета[252]. В 1925 г. его приняли в «Жокей-клуб»; он содержал конюшню своего отца и дом в Ньюмаркете. В 1926 г. он женился на Ивонне Каэн д’Анвер, семью которой отождествляли с «Братьями де Ротшильд» с 1850-х гг. (он и познакомился с будущей женой в доме маркиза Кру, когда последний был послом в Париже). Его роль в еврейской общине также продолжала деяния предков: подобно своему дяде Натти, он был председателем «Компании Четырехпроцентного промышленного жилья»; подобно своему отцу, а до него — двоюродному деду Энтони, он был президентом «Бесплатной еврейской школы». Однако с самыми сложными задачами Энтони столкнулся при сохранении самой главной роли своей семьи: роли банкира.

Для решения таких задач пришлось приложить немало трудов. Каждый день он ездил на поезде со станции Лейтон-Баззард (ближайшая станция к его дому в Аскоте) на Юстонский вокзал, а оттуда — в Нью-Корт. По воспоминаниям Гарольда Николсона, в 14.30 «спешно подавался» обед в столовой для партнеров, «потому что после обеда снова кипела работа… вращались большие колеса Дома Ротшильдов». По правде говоря, война значительно уменьшила размер «колес» банкирского дома «Н. М. Ротшильд» — и подход Энтони не был рассчитан на то, чтобы заставить их вращаться на большой скорости. «Все знают, где мы живем, — говорил он, по воспоминаниям Роналда Пейлина. — Те, кто хотят иметь с нами дело, пусть приходят и поговорят с нами». Если считать эти слова лозунгом послевоенного мира, возможно, они отдавали чрезмерным фатализмом. Эдмунд, вернувшись с войны, нашел, что жизнь в Нью-Корте стала спокойной: партнеры прибывали в «Комнату» между 10 и 10.30 и все утро просматривали входящую почту, «чтобы проверить, есть ли что-то похожее на результат в каких-нибудь операциях»: «В те дни мы так относились ко всем письмам, чекам, облигациям, векселям и прочим бумагам, которые требовали подписи кого-то из партнеров… Вследствие этого подписи всегда дожидалась масса документов… Если когда-либо, перед тем, как поставить свою подпись на документе, я отваживался сказать Тони: „…К сожалению, я этого не понимаю“, он неизменно отвечал: „Да. Откуда тебе понять“».

Если не считать короткой и не слишком удачной стажировки в Нью-Йорке, в «Гаранти траст» и банке «Кун, Лёб и Ко» (где его «заставляли чувствовать себя бедным родственником»), Эдмунд, до того как стал партнером, почти не получил финансовой подготовки. Его младший брат Леопольд, который стал партнером в 1956 г., тоже стажировался в компании «Кун, Лёб и Ко», а кроме того, в «Морган Стэнли» и «Глин, Миллс»; но Энтони посоветовал ему не изучать экономику в Кембридже именно потому, что Леопольд должен был стать партнером. Строго говоря, и бывшего казначея «Ллойда» Дэвида Колвилла, который пришел в Нью-Корт и стал фактически партнером, нельзя было назвать «чужаком»: он был пасынком маркизы Кру, дочери Ханны Розбери. Почти все повседневные дела были оставлены на Хью Дэвиса, который сменил Сэмюэла Стефани в роли генерального управляющего, и его помощника Майкла Бакса — они оба выслужились «из низов», много лет работая в банке «Н. М. Ротшильд».

Подобный распорядок не делал компанию уникальной в тогдашней спокойной и размеренной атмосфере Сити, больше подходившей какому-нибудь закрытому клубу. Дополнительным препятствием служило то, что в послевоенной Великобритании сохранялись многие черты управления экономикой военного времени. Не в последнюю очередь дело было связано с ограничениями на экспорт капитала, что всегда составляло основу операций Ротшильдов. Бреттон-Вудская система почти не оставляла места для традиционных международных выпусков облигаций. Более того, тогда в зените находился британский социализм, и, хотя лейбористы, руководимые Эттли, были гораздо больше обязаны таким либералам, как Беверидж и Кейнс, чем Марксу, их нельзя заподозрить в дружелюбном отношении к Сити. Вот какие взгляды высказывал один сторонник Лейбористской партии, у которого взяли интервью в январе 1948 г.: «Я не считаю, что людям следует позволять иметь много денег, если они их не заработали; быть сыном богача — недостаточно веский повод… Мы привыкли сочетать правление консерваторов со следующими условиями: безработица, недостаточное питание, ограниченность, непопулярность за границей, недостаточное… образование и недостаточные возможности, неразвитые ресурсы и недостаточное противодействие фашизму… Единственное время, когда некоторые из этих недостатков были исправлены, наступило во время войны, когда…

члены кабинета — лейбористы добились государственного контроля над основными отраслями промышленности и товарами… Война высветила глупость прежних представлений тори, что люди готовы работать только ради личной выгоды и потому частное предпринимательство более эффективно, чем государственное… Надеюсь, что прежние дни неограниченного частного предпринимательства ради личной прибыли ушли навсегда… Обилие денег не означает механически, что их обладатель счастлив… То, что при социалистическом правительстве у богатых не будет столько денег и незаслуженных привилегий, возможно, неудобно для богатых; но это не важно, и, по-моему, вскоре окажется, что многие богачи… не станут без нужды волноваться из-за такой перспективы».

То, что эти слова принадлежали не политику-лейбористу Энайрину Бевану, а 3-му лорду Ротшильду, возможно, объясняет, почему он в 1940-е — 1950-е гг. старался держаться подальше от Нью-Корта. В 1959 г., когда он наконец оставил ученую карьеру и перешел в частный сектор, он занимался прямыми научными исследованиями в «Ройял датч шелл» (общеизвестно, что у Ротшильдов имелись исторические связи с этой компанией).

Перестройка прежней компании готовилась с 1941 г., когда была создана «Ротшильдс континьюэйшн лимитед» (Rothschilds Continuation Limited), которая должна была стать законной преемницей на случай, если одного или обоих оставшихся партнеров убьют на войне. Новая компания получила статус самостоятельного партнера. В 1947 г. компания «Н. М. Ротшильд» сделала еще один шаг от своей первоначальной формы, выпустив на 1 млн ф. ст. привилегированных акций, не дающих права участия в голосовании, и на 500 тысяч ф. ст. обыкновенных голосующих акций. Оставив у себя 60 % обыкновенных акций, Энтони сохранил за собой статус основного партнера; за ним в иерархии шли Эдмунд и Виктор, каждому из которых выделили по 20 % (хотя Виктор получил большую пропорцию привилегированных акций, не дающих права участия в голосовании). Произошел сдвиг в политическом равновесии внутри семьи, который должен был иметь серьезные последствия для следующего поколения.

Следует, однако, подчеркнуть, что компания сократилась с точки зрения капитала. Накануне Первой мировой войны капитал Лондонского дома приближался к 8 млн ф. ст. Сокращение до 1,5 млн — особенно учитывая потерю фунтом покупательной способности на 40 % в межвоенный период — свидетельствовало о резком спаде, отчасти вызванном неудачами в делах и беспрецедентным налогообложением. После смерти Лайонела осталось превышение кредита в размере 500 тысяч ф. ст., однако его детям пришлось заплатить налогов на наследство на общую сумму 200 тысяч ф. ст.

Стратегия Энтони состояла в перестройке традиционных международных операций компании. Сделать это было непросто, учитывая, что после войны потоки капитала в основном направлялись из Соединенных Штатов в Европу. Правда, к тому времени Эдуард и Роберт, в союзе с Петером Флеком из нидерландской компании «Пирсон, Хелдринг и Пирсон» основали фирму «Амстердам Оверсиз», которая должна была стать нью-йоркской базой для операций Ротшильдов;

но, судя по всему, такой шаг ненамного расширил сферу деятельности Нью-Корта. Первоначально много трудов отнимало решение вопросов с многочисленными довоенными долгами, по которым объявили дефолт такие страны, как Чили и Венгрия. Новые эмиссии — например, выпуск 1951 г. 3,5 %-ных ценных бумаг на 5 млн ф. ст. для «Международного банка реконструкции и развития» (который обычно называли «Всемирным банком») — были редкими; кроме того, их приходилось проводить совместно с другими банками Сити. Прежнее господство Ротшильдов на южноафриканском рынке золота подтвердилось за три года до того, когда вновь открылся международный рынок золота: мировая цена на золото снова официально устанавливалась в «фиксинговой комнате» Нью-Корта. Однако, поскольку международный золотой пул стремился удерживать цену на золото в размере 35 долларов за унцию, положение Ротшильдов утратило почти всю свою важность. В таких условиях компании пришлось сосредоточиться на документарном аккредитиве и акцептах. Хотя подобные операции трудно назвать нерентабельными, в прошлом они находились для компании отнюдь не на первом месте.

Самый амбициозный — и вместе с тем самый традиционный — проект послевоенных лет предложила Канада, территория для Ротшильдов более или менее неизведанная. Предложение Джозефа Смолвуда участвовать в развитии богатой полезными ископаемыми провинции Ньюфаундленд (премьером которой он был) стало, наверное, самой важной финансовой возможностью, порожденной связями банка с Уинстоном Черчиллем[253], — эту связь укрепляло то, что личным секретарем Черчилля был Джок, брат Дэвида Колвилла. Черчиллю, вернувшемуся на Даунинг-стрит в октябре 1951 г., сразу же понравился план Смолвуда, который он назвал «великой имперской, но не империалистической концепцией». В этом смысле «Британская Ньюфаундлендская корпорация, Лимитед» («Бринко») была чем-то вроде отголоска прежней славы. Она напоминала о той роли, какую компания «Н. М. Ротшильд» играла в эпоху расцвета Британской империи. Более того, лорд Лезерс, министр координации транспорта, топлива и энергетики в правительстве Черчилля, даже заявил: «Вы сделали Суэц, так почему не можете сделать Ньюфаундленд?» И все же, несмотря ни на что, Энтони колебался — настолько, что члены консорциума чуть не обратились вместо Ротшильдов к немецким банкам. «Н. М. Ротшильд» остался в составе правления во многом благодаря усилиям Эдмунда, и даже тогда казалось необходимым привлечь другие компании из Сити, в том числе банки Шрёдеров, Хамбро и «Морган, Гренфелл». По окончательному соглашению, достигнутому в марте 1953 г., консорциум «Бринко» арендовал 60 тысяч квадратных миль земли. После проведения геологоразведки решено было построить каскад гидроэлектростанций на водопадах Хэмилтон-Фоллс. Можно считать пережитком «предпринимательского духа» конца XIX в. то, что при распределении консорциумом 2 миллионов акций «Бринко» среди «своих» сам Черчилль купил 10 тысяч акций.

Однако в последующие годы невозможно оказалось поддерживать «имперскую» связь, отчасти из-за того, что Английский Банк был обязан ограничивать зарубежные инвестиции для противодействия послевоенному ослаблению фунта стерлингов. Кроме того, канадские власти стремились уменьшить «иностранный» контроль в «Бринко». С Ротшильдами не советовались по поводу первого выпуска акций «Черчилль — Фоллс», которые распространялись по открытой подписке, и, хотя они тем не менее согласились разместить на 7 млн ф. ст. выпущенных акций, в этом им препятствовали канадские банки. Тормозящая роль правительства в Квебеке причиняла особенный ущерб, поскольку правительство контролировало кабельную трассу, ведущую в Нью-Йорк — потенциально крупнейшего потребителя энергии будущей гидроэлектростанции. Хотя банк «Н. М. Ротшильд» в 1962 г. принял участие в последующем выпуске облигаций для «Коммонвелс девелопмент файнэнс Ко», а восемь лет спустя организовал крупный заем для Ньюфаундленда, проект так и не освободился от политических проблем[254]. Стратегия Черчилля не сработала в эпоху деколонизации.

К концу 1950-х гг. в Нью-Корте наметились признаки смены курса. В 1955 г. Энтони перенес инсульт, после которого стал инвалидом и вынужден был уйти в отставку; шесть лет спустя он умер. Тем временем компания получила подкрепление с двух сторон. В 1957 г. в банк пришел сын Энтони, Ивлин. Он окончил Кембридж, служил во флоте, провел некоторое время в компании «Рио-Тинто» в Нью-Йорке и в арбитражной фирме «Р. Д. Смит и Ко» в Торонто. Шесть лет спустя в компанию пришел Джейкоб, старший сын Виктора. Он окончил Оксфорд и стажировался в бухгалтерии «Братья Купер», «Морган Стэнли» и инвестиционной компании Германа Робиноу и Клиффорда Барклая. «Нам пришлось нелегко из-за войны, — говорил Энтони по воспоминаниям Леопольда. — Теперь вы, молодые, должны… поискать новые сферы деятельности».

Тогда были предприняты первые шаги, чтобы сузить то, что Пейлин называл «пропастью, которая отделяла партнеров даже от самых старших членов персонала». Дэвид Колвилл стал первым человеком, не принадлежавшим к семье, которого официально сделали партнером (хотя у него к тому времени давно был свой стол в «Комнате»). В сентябре 1961 г. так же повысили генерального управляющего Майкла Бакса; после него в число партнеров в апреле 1962 г. вошел опытный юрист-налоговик Филип Шелбурн, который помогал создать новый финансовый отдел (отвечающий за корпоративные операции). После прихода Джейкоба общее число партнеров приблизилось к предусмотренному законом максимуму в десять человек;

поэтому другим давно работавшим старшим управленцам пришлось до 1967 г. довольствоваться статусом «компаньонов». По принятому в 1967 г. «Закону о компаниях» максимальное количество партнеров увеличивалось до 20 человек. Преобразования завершились в сентябре 1970 г., когда компания наконец была инкорпорирована. Закончилась эпоха неограниченной ответственности. В новое правление вошли четыре неисполнительных директора и 20 исполнительных директоров, и процесс принятия решений перешел от партнеров к новому исполнительному комитету.

«Революция в Нью-Корте» коснулась не только структуры управления. Она получила и материальное выражение. В октябре 1962 г., по предложению Ивлина, старые здания в Нью-Корте были наконец снесены. О необходимости расширить помещения на Сент-Суизин-Лейн до Четуинд-хаус говорили и раньше; почти три года компании пришлось провести в Сити-гейт-хаус, с южной стороны отдаленной Финсбери-сквер, пока строилось нынешнее здание. Оно символизировало решимость нового поколения модернизировать банк. Внешний мир по привычке преувеличивал значение компании: одна японская газета сообщала о строительстве «семидесятиэтажного» здания. На самом деле Лондонский дом по-прежнему оставался сравнительно небольшим. После инкорпорации его выпущенный акционерный капитал составлял всего 10 млн ф. ст. (и около 2 млн ф. ст. резерва), а судя по балансу, общие активы составляли всего 168 млн ф. ст. С точки зрения депозитов «Н. М. Ротшильд» также был меньше своих конкурентов в Сити. Не было у него и стольких внешних интересов, как у Парижского дома. Всем этим объясняется заявление Джейкоба в 1965 г.: «Мы должны стать не только денежным, но и мозговым банком».

В первую очередь он имел в виду инвестиционные операции. В июле 1961 г. учредили «Инвестиционный трест Ротшильдов» (Rothschild Investment Trust, RIT) с капиталом в 3 млн ф. ст., 2/3 которого предоставили внешние инвесторы. Под руководством Джейкоба RIT процветал: первоначальные прибыли до уплаты налогов превышали 20 % капитала. К 1970 г. к нему присоединились еще четыре публичных котируемых на фондовом рынке инвестиционных треста, принадлежащие Ротшильдам. После слияния с тремя инвестиционными трестами Эллермана в 1974 г. RIT, можно сказать, зажил своей жизнью. Трест занимался инвестициями в самые разные отрасли, начиная с нефти и газа и заканчивая отелями и аукционами. Несмотря на экономические потрясения начала 1970-х гг., его валовый доход к концу десятилетия приближался к 7 млн ф. ст., а чистые активы составляли почти 100 млн ф. ст., по сравнению всего с 6 млн ф. ст. в 1970 г. Для Джейкоба, которому в 1976 г. исполнилось всего 40 лет, достижение было значительным. Однако важно подчеркнуть, что с самого начала RIT двигался в другом направлении, чем его материнская компания. Уже в 1975 г. «Н. М. Ротшильд» сократил свою долю всего до 9,4 %. В 1979 г., когда принадлежавшая Солу Стейнбергу страховая компания Reliance Group приобрела четверть RIT за 16 млн ф. ст., казалось, что связь RIT с Нью-Кортом будет совершенно прервана.

Кроме того, компания делала первые шаги в области доверительного управления. В 1959 г., по примеру Филипа Хилла, Хиггинсона и Роберта Флеминга, банк «Н. М. Ротшильд» стал попечителем паевого треста Shield группы National, одного из первых паевых трестов. Вскоре последовали операции по прямому доверительному управлению, и все они (в соответствии с «Законом об оказании финансовых услуг» 1986 г.) позже были переданы новой дочерней компании, N. M. Rothschild Asset Management.

Третьим важным направлением деятельности стали корпоративные финансы. Если не считать нескольких небольших выпусков акций в конце 1940-х гг., в той области при Энтони не делалось почти ничего. Если вспомнить, какую роль сыграл банк позже в процессе приватизации, кажется странным, что в 1953 г. Энтони и Колвилл отказались участвовать в «денационализации» стали, предложенной правительством Черчилля, так как они сочли замысел опасным с политической точки зрения. Не участвовал банк «Н. М. Ротшильд» и в знаменитой битве за «Бритиш алюминиум Ко» 1958–1959 гг., которую обычно считают началом новой эпохи поглощений и слияний. Однако все изменилось в 1960-е гг., когда были предприняты согласованные действия, призванные усовершенствовать отношения банка с промышленностью. В 1964 г. в Манчестере даже открыли филиал — первое отделение банка Ротшильдов в городе после 1911 г. За манчестерским через два года последовало открытие филиала в Лидсе. Судя по всему, первые опыты в области корпоративных финансов оказались не слишком обнадеживающими. В феврале 1961 г.

«Н. М. Ротшильд» посоветовал акционерам концерна «Одемс пресс» не принимать предложение о поглощении со стороны «Дейли миррор». «Миррор», чьим советником выступала компания «З. Г. Варбург», удалось одержать победу. Но два года спустя команда из Нью-Корта, выступавшая консультантами государственного сталелитейного предприятия Южного Уэльса «Ричард Томас и Балдуинс», успешно одержала верх над предложением конкурентов, «Уайтхед айрон энд стил». К 1968 г. компания «Н. М. Ротшильд» уверенно занимала восьмое место в Сити в области поглощений. Она провела пять операций по поглощению и слиянию на общую сумму в 370 млн ф. ст. Два года спустя она вышла на пятое место в сообществе эмиссионных домов, в течение года разместив для своих компаний-клиентов ценных бумаг на общую сумму в 20 млн ф. ст.

Однако океан, в котором они очутились, был местом опасным и изобилующим акулами. В 1969 г. «Н. М. Ротшильд» впервые столкнулся с кипучим мошенником-финансистом Робертом Максвеллом. Тогда компания консультировала Leasco Сола Стейнберга. Стейнберг предложил Максвеллу 25 млн ф. ст. за его издательство «Пергамон пресс». Сделка сорвалась после того, как участники торгов обнаружили в бухгалтерии «Пергамона» такой беспорядок, который вынудил министерство торговли начать расследование деятельности Максвелла. Таким же непростым оказалось поглощение компанией «Сайм дерби» (Sime Derby) компании Clive Holdings во время так называемого «бума Барбера» начала 1970-х гг. В 1973 г. Денниса Пиндера, председателя «Сайм дерби», обвинили в инсайдерской торговле и арестовали. Однако в октябре 1975 г., когда Джим Слейтер подал в отставку из нездорового банка «Слейтер Уокер», Английский Банк обратился за помощью к банку «Н. М. Ротшильд» для предотвращения полномасштабного вторичного банковского кризиса. Такой шаг свидетельствует о доверии премьер-министра Эдварда Хита к новому председателю банка Виктору, который в апреле того же года пусть с опозданием, но все же взял на себя активную роль в руководстве семейной компанией и вскоре энергично приступил к рационализации его устаревшей управленческой структуры.

В тот лихорадочный период имелись еще две важные области деятельности банка внутри страны. Во-первых, «Н. М. Ротшильд» пристально следил за инвестиционными возможностями для себя, особенно в таких растущих отраслях, как средства массовой информации и телекоммуникации. Банк инвестировал в ATV, одну из первых независимых телевизионных компаний, и в менее успешную British Telemeter Home Viewing, одну из первых компаний-«неудачниц» в области платного телевидения. Вдобавок Ивлин состоял в правлениях Beaverbrook Newspapers, Economist и позже The Telegraph.

Прежние связи со страховой компанией «Альянс» также укрепились, когда «Сан Альянс» приобрела долю в «Ротшильдс континьюэйшн», а в 1973 г. за 6,9 млн ф. ст. была приобретена страховая компания Gresham Life (шесть лет спустя ее продали за 15 млн ф. ст.).

Примечательно, что к тому времени почти весь баланс банка относился к внутреннему рынку. Тем не менее в глубине души «Н. М. Ротшильд» оставался международным. Он сохранил традиционный интерес к золоту даже после развала «золотого пула» вследствие давления на доллар, вызванного войной во Вьетнаме. Хотя аффинажный цех при Королевском монетном дворе был продан, банк по-прежнему оставался крупнейшим золотым брокером. Он действовал не только на лондонском рынке, но и в Нью-Йорке, Гонконге и Сингапуре, а также закладывал основу для нынешнего выдающегося положения на рынке австралийских природных богатств (в то время, когда пишется эта книга, прибыль компании «Ротшильд Австралия» составляет около трети всех прибылей группы «Н. М. Ротшильд»). В то же время предвещала возрождение традиционная сфера помещения британского капитала в зарубежные инвестиции. Это произошло после отмены в 1963 г. уравнительного налога и развития рынка «еврооблигаций». И здесь как нельзя кстати пришлись прошлые связи. Например, в 1964 г., когда выпустили облигации для Португалии на 15 млн долларов, Португалия наверняка обратилась к банку «Н. М. Ротшильд», помня 1820-е гг. В Латинской Америке под руководством Леопольда банк в 1965 г. помог собрать 3 млн ф. ст. для «Межамериканского банка развития» (Inter-American Development Bank) и 3 млн ф. ст. для Чили; а три года спустя он организовал два больших займа на общую сумму 41 млн ф. ст. для своего старого клиента, Бразилии. Все размещенные средства пошли на серьезные объекты инфраструктуры, такие как первый чилийский атомный реактор и мост Рио-Нитерой. В 1966 г. «Н. М. Ротшильд» возглавил большой синдикат, который выпустил первый транш финансирования для трансальпийского трубопровода от Триеста до Ингольштадта — тоже традиционной территории Ротшильдов. В 1968 г., когда Венгрия первой из стран Восточного блока заняла деньги у западных банков, у решения обратиться в Нью-Корт имелось много исторических прецедентов. Эдмунд возобновил и связи с Японией, которые существовали до 1914 г. В 1962–1969 гг. он совершил несколько визитов в Страну восходящего солнца, организовав выпуски «евродолларовых» облигаций (совместно с «Номура секьюритиз») для ряда японских компаний, в том числе для «Хитачи» и «Пайонир».

Самое главное — и важность данного фактора в формировании подхода Ротшильдов трудно переоценить — банк смотрел в сторону стран развивающегося Европейского экономического сообщества. Примерно в то время Ги, главу Парижского дома, кое-где называли «Ротшильдом, банкиром ЕЭС». То же самое можно было сказать и о его лондонских родственниках.

Первый робкий шаг в этом направлении был сделан в 1960 г., когда «Н. М. Ротшильд» и Варбурги разместили на лондонском рынке на 340 тысяч ф. ст. акций сталелитейной компании «Август Тиссен». Они стали первыми немецкими акциями, которые котировались в Лондоне после войны. Год спустя, как только Великобритания подписала Римский договор, банк взял на себя обязательство присоединиться к Банковскому синдикату Общего рынка, основанному в Брюсселе в 1958 г. Все понимали, что рано или поздно это произойдет. В сентябре 1967 г. Ротшильды вместе с «Морган, Гренфелл», а также банками Лазардов и Бэрингов финансировали исследовательскую группу, которая изучала возможность прокладки туннеля под Ла-Маншем в попытке оживить мечту Викторианской эпохи. Хотя тогдашние планы пришлось отложить, «Н. М. Ротшильд» сохранял интерес к проекту и выступал в роли консультанта для «Европейской группы по строительству туннеля», которая в 1981 г. начинала нынешний «Евротуннель». Еще одним общеевропейским проектом Нью-Корта на 20 млн ф. ст. стал «Европейский инвестиционный трест», основанный в 1972 г., когда законопроект о европейских сообществах прошел парламент — в надежде привлечь британских инвесторов к европейским ценным бумагам. Самым же дальновидным из всех оказался замысел новой валюты, основу которой подкрепляли девять основных европейских валют. Тогда новую валюту назвали eurco (European Composite Unit). Эта предшественница появления экю и евро вначале стала практическим решением проблемы обесценивания фунта стерлингов по отношению к дойчмарке. Решено было предложить инвесторам облигации на 15 лет номинальной стоимостью в 30 млн eurco (около 15 млн ф. ст.) и 8,5 %-ный купон. Эксперимент оказался удачным: когда выпустили 20 млн eurco для Metropolitan Estates and Property, они разошлись со значительным превышением подписки. В свете последующих дебатов странно, что «Дейли телеграф» приветствовала замысел как «ободряющее начало, которое ведет к денежному союзу».

Логичный способ финансовой интеграции Великобритании с континентом состоял в установлении некоей институциональной связи по обе стороны Ла-Манша. Так, в 1966 г. «Н. М. Ротшильд» и «Национальный провинциальный банк» объединили усилия в создании нового европейского банка с капиталом в 1 млн ф. ст. Похожую попытку совершили два года спустя с Manufacturer Hanover Trust Co. и Riunione Adriatica di Sicurtà. Однако главной целью, очевидно, являлась перезагрузка прежних связей между британскими и французскими Ротшильдами. Вопрос заключался в том, совместимы ли по-прежнему две части прежней компании.

После войны французским Ротшильдам пришлось действовать в другой обстановке, чем их английским родственникам. Старшие партнеры ненадолго пережили конец войны: Роберт умер в конце 1946 г., Эдуард три года спустя. Несмотря на потрясения после 1940 г., наследники — триумвират, состоявший из Ги и его кузенов, Алена и Эли, — получили солидный портфель. В июне 1946 г. активы банка «Братья де Ротшильд» подверглись переоценке (чтобы учесть обесценивание франка). Они составляли 250 млн франков (около 1 млн ф. ст.); правда, в общую сумму не включили пакет семьи в «Компани дю нор» и их инвестиции в такие многонациональные компании, как «Рио-Тинто», «Пеньярроя» и «Ле Никель». Когда по новому закону Ги и его партнерам стало можно собрать все их активы в один инвестиционный фонд, Société d’Investissement du Nord (1953), суммарный капитал приближался к 4 млрд франков (около 4 млн ф. ст.). Сфера их финансовых интересов была огромна — к 1964 г. «Компани дю нор» имела пакеты акций 116 различных предприятий из самых разных отраслей, от холодильников до строительства. Как и в прошлом, на первом месте для них оставались добывающие отрасли и полезные ископаемые. Хотя и у них случались неудачи, связанные с деколонизацией Мавритании и Алжира, амбициозная стратегия Ги в этом направлении принесла плоды в конце 1960-х гг., когда «Ле Никель» поглотил «Пеньяррою» и несколько других добывающих компаний. Когда алюминиевая компания «Генри Кайзер» вышла из планируемого расширения компании «Ле Никель», Ги продал половину компании государственной корпорации и создал «зонтичную организацию» IMETAL. Вскоре и эта компания начала расширяться, приобретя (после борьбы) 2/3 компании Copperweld со штаб-квартирой в Питтсбурге и пакет акций British Lead Industries Group.

Другой главной целью Ги в тот период было конкурировать с французскими акционерными банками, которые обгоняли «Братьев де Ротшильд» начиная с Первой мировой войны. Поэтому он привлекал депозиты, увеличивал чистую стоимость компании и создавал сети филиалов. Хотя Парижский дом в первые два послевоенных десятилетия увеличил свои депозиты семикратно, его баланс, впервые опубликованный в 1965 г., показывал всего 421,5 млн (новых) франков (31 млн ф. ст.) — сущий пустяк по сравнению с 20 млрд франков «Лионского кредита». Сократить разрыв удалось в 1967 г., после того, как был принят закон об отмене различия между инвестиционными и депозитными банками. Ровно через 150 лет банк «Братья де Ротшильд» превратился в «Банк Ротшильд», компанию с ограниченной ответственностью с капиталом около 3,5 млн ф. ст. и новым современным офисом на месте исторического здания на улице Лаффита. Целью, по словам Ги, является «привлечение как можно большего количества ликвидных ценных бумаг широчайшей клиентуры и охват по возможности широчайшей области». Формально новая структура подразумевала растворение семейного контроля: у трех партнеров имелось всего 30 % акций, в то время как остальное принадлежало «Компани дю нор» (у которой имелось около 20 тысяч акционеров). Но пока Ротшильды занимали господствующее положение в «Компани дю нор», такая «демократизация» была лишь теоретической. В 1973 г. Эли скромно заверял интервьюера: «Невозможно сравнивать влияние банка Ротшильдов в 1850 г. и в 1972 г. В то время… мы были первыми. Сегодня мы не настолько дураки, чтобы считать, что мы нечто другое, чем мы являемся на самом деле… мы — пятнадцатые». Он, разумеется, скромничал, учитывая размер «Компани дю нор», которая фактически стала материнской компанией для банка: в 1966–1968 гг. ее капитал стремительно вырос с 52,8 до 335 млн франков (около 5 млн ф. ст.). «Банк Ротшильд» черпал дополнительную силу из своих связей с Джеймсом Голдсмитом (который вошел в состав правления). «Банк Ротшильд» приобрел 72 % его «Дискаунт банка» за 5 млн ф. ст. и собирался приобрести еще три банка, чтобы довести общее число дочерних компаний до 21 и принять на работу около 2 тысяч человек. В 1978 г., когда «Банк Ротшильд» полностью поглотил «Компани дю нор», его активы оценивались в 13 млрд франков (около 1,3 млрд ф. ст.).

Французские Ротшильды выросли бы еще больше, если бы не раскол, из-за которого в 1930-е гг. Мориса отлучили от Парижского дома. Судя по всему, Морис, которого в семье считали «паршивой овцой», неплохо преуспел в Нью-Йорке во время войны. Он так успешно спекулировал товарами — и ему так повезло с наследством, — что ко времени своей смерти в 1957 г. Морис, наверное, был самым богатым из всех Ротшильдов. Хотя его сын Эдмонд проходил стажировку в банке «Братья де Ротшильд», работая в компании «Трансокеан», вскоре он решил основать собственную компанию венчурного капитала, «Компани финансьер» (Compagnie Financière), которая, среди прочего, спонсировала невероятно успешную туристическую компанию «Клуб Медитерранне» (Club Med).

Возрождение французских Ротшильдов не было связано только с финансами. Хотя, как и в Англии, некоторые из многочисленных домов семьи пришлось продать или передать государству после войны[255], Ги и его кузенам вскоре удалось возобновить традиционный для Ротшильдов образ жизни в верхушке парижского общества. Ги и в особенности его вторая жена так же часто упоминались в колонках сплетен или репортажах, посвященных скачкам, как и на финансовых страницах; именно вторая жена уговорила Ги заново открыть Ферьер и устраивать там пышные балы-маскарады, например «Бал Пруста» (1971) и «Сюрреалистический бал» (1972). Тем временем другая ветвь французской части семьи уделяла много внимания виноградникам в Мутоне, которые Филипп унаследовал после смерти своего отца Анри в 1947 г. вместе с расположенным неподалеку замком д’Армайяк (приобретенным в 1933 г.). Более старые виноградники Лафита оставались в совместной собственности потомков Джеймса по мужской линии, хотя в основном ими управлял Эли, а позже Эрик, сын Алена. Кстати, многолетнее соперничество между владельцами «Мутона» и «Лафита» из-за классификации вина привлекало почти столько же внимания, сколько и приемы в Ферьере.

Публичность французских Ротшильдов имела и политическое измерение. В 1954 г. привлечение бывшего государственного служащего Жоржа Помпиду к управлению пошатнувшимся филиалом «Транс-океана» прошло незамеченным: Помпиду, заместитель комиссара по делам туризма, был всего лишь мелким служащим. Однако Помпиду сочетал свое восхождение на пост генерального управляющего с осторожным культом генерала де Голля, который тогда находился в добровольной политической отставке. Когда де Голль вернулся к власти на волне «алжирского кризиса» и стал президентом Пятой республики, Помпиду покинул «Банк Ротшильд» и полгода руководил президентским управлением персонала. Он вернулся в политику в 1962–1968 гг., став вторым премьер-министром в правительстве де Голля. Прошлые связи Помпиду с улицей Лаффита весьма способствовали распространению мифа о власти Ротшильдов как слева, так и справа, хотя, возможно, значение связей с Помпиду сильно преувеличивали. По иронии судьбы, именно время, когда Помпиду стал президентом — после ухода де Голля в 1969 г., — совпало с углубляющимся кризисом в «Банке Ротшильд».

Несмотря на структурные различия «Банка Ротшильд» и «Н. М. Ротшильд», процесс восстановления связей между парижскими и лондонскими Ротшильдами начался уже в 1962 г., когда Французский дом инвестировал 600 тысяч ф. ст. в новую компанию под председательством Ги, очевидно символизирующую воссоединение Ротшильдов: «Ротшильдс секонд континьюэйшн» (Rothschilds Second Continuation). За ней последовала вереница совместных предприятий. Парижский дом оставил 60 % акций «Пяти стрел», холдинговой компании, основанной для управления горнодобывающими интересами английских Ротшильдов в Канаде. Лондонский дом затем присоединился к Варбургам и еще двум компаниям — членам синдиката по управлению имуществом «Когифон». Через год оба дома сотрудничали при учреждении Европейской имущественной компании, а в 1968 г. Ги де Ротшильд стал партнером банка «Н. М. Ротшильд», а Ивлин был назначен в совет директоров «Банка Ротшильд». Важным шагом в этом направлении стало превращение нью-йоркского филиала «Амстердам оверсиз» в «Нью-Корт секьюритиз», в число акционеров которого входил не только «Банк Ротшильд», но и «Банк приве» (Banque Privée) Эдмонда со штаб-квартирой в Женеве. В 1969 г., когда «Национальный провинциальный банк», после его поглощения «Национальным Вестминстерским банком», сократил свое участие, была создана гораздо более крупная организация по тем же принципам: «Ротшильд интерконтинентал банк» (РИБ) объединил не только Лондонский дом (получивший пакет в 28 %) и парижский «Банк Ротшильд» (с 6,5 %), но и «Банк приве» Эдмонда (2,5 %), а также «Пирсон, Хелдринг и Пирсон» и две компании из континентальной Европы, имевшие исторические связи с Ротшильдами: «Банк Ламбер» из Брюсселя и кельнский банк Соломона Оппенгейма-младшего.

РИБ задумывался как часть более широкой всемирной стратегии. В 1971 г. его попросили выпустить заем для Мексики в размере 100 млн долларов. Кроме того, предпринимались попытки оживить связи Ротшильдов в Азии. Так, в 1970 г. «Н. М. Ротшильд» вместе с «Меррилл Линч» и «Номура» основал «Токио кэпитал холдингс» (Tokyo Capital Holdings) и выпустил займы для Филиппин и Южной Кореи. Однако в 1975 г. РИБ был продан американскому финансовому гиганту «Амекс интернэшнл» (Amex International) за 13 млн ф. ст. Глобальная стратегия как будто споткнулась.

Одно из возможных объяснений случившегося связано с изменением экономической обстановки. В начале 1970-х гг. страны Запада переживали инфляцию, которую подхлестнуло решение стран ОПЕК в ноябре 1973 г. вчетверо увеличить цены на нефть. В целом для банков нефтяной кризис оказался преимуществом, потому что экспортеры нефти вкладывали большую часть своих резко увеличившихся доходов в западные банки, которые потом «возвращали их в оборот», давая их в долг импортерам нефти, которые попали в затруднительное положение. Однако Ротшильды в этой сфере находились в невыгодном положении. В 1963 г. Лига арабских стран — в которую входили несколько ключевых членов ОПЕК — официально занесла все банки Ротшильдов в черный список из-за связей семьи с государством Израиль. То же самое повторилось в 1975 г. Отождествление Ротшильдов с Израилем означало, что они не могли играть сколько-нибудь заметную роль в «переработке» арабских нефтедолларов (хотя они могли участвовать в процессе не напрямую).

Во многом черный список Лиги арабских стран свидетельствует о живучести мифа о Ротшильдах. На самом деле разные ветви семьи, как и в прошлом, по-разному относились к сионизму. Так, Джимми никогда не переставал надеяться на примирение Великобритании с израильскими политиками, низвергнувшими Палестинский мандат (в соответствии с которым Израиль должны были в 1955 г. принять в Британское содружество наций). Он завещал 6 млн ф. ст. на строительство нового здания израильского парламента и «Научного института Вейцмана» в Тель-Авиве. Его вдова Дороти основала образовательный фонд «Яд Ханадив», который по-прежнему поддерживают Джейкоб и другие. Одна представительница семьи Ротшильд — сестра Ги Бетсабе — переселилась в Израиль. Подобно своему деду и тезке, Эдмонд особенно последовательно соблюдал обязательства по отношению к новому государству. В 1958 г. он посетил Израиль, чтобы обсудить финансирование нефтепровода от Красного моря, и даже летал в Иерусалим во время Шестидневной войны 1967 г., чтобы продемонстрировать свою поддержку Израиля. По сравнению с ним лондонские Ротшильды держались более осторожно, хотя, как сообщалось, они в 1967 г. сделали взнос в фонд Израиля.

Вместе с тем все больше Ротшильдов — в том числе впервые члены семьи мужского пола — начали выбирать себе супругов-иноверцев. Первый раз Ги женился в соответствии с семейной традицией: Аликс Ши фон Коромла по материнской линии была Гольдшмидт-Ротшильд (то есть его троюродной сестрой). Они оба до войны принимали активное участие в жизни еврейской общины во Франции. Однако в 1957 г. они развелись, и Ги женился вторым браком на Мари-Элен ван Зёйлен де Невельт, тоже родственнице, но более дальней (ее бабка Элен была дочерью Соломона, сына Джеймса), к тому же католичке. Вскоре после этого Ги оставил пост президента еврейской консистории, хотя до 1982 г. оставался президентом «Общественного объединенного еврейского фонда». Впоследствии другие члены семьи во Франции и Англии следовали его примеру, женясь на нееврейках. Правда, после того, как Эдмонд женился на католичке Надин Лепиталье, она перешла в иудаизм, как и Мари-Беатрис Караччиоло ди Форино, которая в 1983 г. вышла замуж за Эрика. Когда Давид, сын Ги, также женился на католичке, Олимпии Альдобрандини, супруги пошли на компромисс: их сына Александра воспитывали в иудейской вере, в отличие от трех дочерей. Сам он не видит противоречия между тем, что выбрал супругу не своей веры, и посвящает значительную часть своего времени таким еврейским учреждениям, как компания «Джойнт» во Франции и Израиле и французский «Фонд в поддержку иудаизма». Но по крайней мере в этом отношении власть семейной традиции несомненно идет на спад.

Группа «Н. М. Ротшильд»

К концу 1970-х гг. «Н. М. Ротшильд» и «Банк Ротшильд» приблизились к очень разным перекресткам. В Великобритании после победы на выборах правительства Маргарет Тэтчер, проявлявшего явные тенденции дерегулирования рынка, в лондонском Сити произошли большие перемены. Особенно стоит вспомнить отмену валютного контроля в 1979 г. и реорганизацию Лондонской фондовой биржи в 1986 г., связанную с отказом правительства ее контролировать (так называемый «Большой взрыв»). Встал вопрос о том, как лучше всего реагировать на эти изменения. Для Джейкоба успех таких детищ Ротшильдов, как RIT и RIB, как будто свидетельствовал о необходимости создания банка совершенно нового типа, который почти не напоминал компанию, основанную Натаном. По его мнению, традиционные лондонские торговые банки стали слишком малы для того, чтобы продолжать свою деятельность в том же виде. С одной стороны, как он объяснял потом, появились гиганты вроде «Амекс», по сравнению с которыми даже самые крупные клиринговые банки Соединенного Королевства казались карликами. С другой стороны, в Сити еще оставались крупные торговые банки: «Кляйнворт Бенсон» (с рыночной капитализацией в 235 млн ф. ст.), «Хилл Сэмьюел», «Хамбро» и «Шрёдер». Он мог бы добавить, что ближе к концу списка находится банк «Н. М. Ротшильд и сыновья, лимитед». Когда Джейкоб продал свои акции банка за 6,6 млн ф. ст., это подразумевало общую оценку всего в 60 млн ф. ст. (в ежегодном отчете указывалась еще меньшая цифра — 40 млн ф. ст.). К тому времени RIT успешно перерос материнскую компанию: его оценивали примерно в 80 млн ф. ст.

Начиная с середины 1970-х гг. Джейкоб стремился слить банк «Н. М. Ротшильд» с другим, более молодым торговым банком, «З. Г. Варбург» (основатель которого в 1920-е гг. какое-то время проходил стажировку в Нью-Корте)[256]. Такая комбинация Ротшильдов и Варбургов впоследствии способна была бы предложить широчайший спектр финансовых услуг. Однако против операции, получившей кодовое название «Война и мир», выступили не только Ивлин, но и Виктор, отец Джейкоба. Появился альтернативный план (который называли «Пандора»): слить «Н. М. Ротшильд» и RIT, чтобы банк-основатель перестал быть частной, семейной компанией. Этот план тоже потерпел неудачу из-за противодействия Ивлина и Виктора. Для них сохранение семейного контроля оказалось важнее экспансии.

Все это объясняет, почему в 1980 г. Джейкоб покинул Нью-Корт. Учитывая, что RIT владел 11,4 % «Ротшильдс континьюэйшн» (которая оценивалась уже в 57 млн ф. ст.), по сравнению с пакетом «Н. М. Ротшильд», составлявшим 8,2 %, развод обещал быть болезненным; кроме того, возникала необходимость различать две теперь раздельные компании, носящие фамилию Ротшильд. После долгих и трудных переговоров решено было, что новое предприятие под названием «Дж. Ротшильд и компания» будет управлять активами RIT (отныне называемого лишь аббревиатурой). В английской ветви семьи образовалась глубокая трещина.

Какой была альтернатива, по мнению Ивлина, который в июне 1975 г. сменил Виктора на посту председателя «Н. М. Ротшильд»? Некоторые исследователи сомневались в том, что у него вообще была альтернатива; более того, некоторые предполагали, что уход Джейкоба станет роковым ударом для «Н. М. Ротшильд». Однако определенная стратегия все же была; она по сути подразумевала, что банк может сыграть на своих традиционных сильных сторонах.

С самого начала банк «Н. М. Ротшильд» специализировался на удовлетворении финансовых потребностей государств, хотя в первую очередь эти потребности отождествлялись с государственными займами; лишь время от времени (например, когда распродавались государственные железные дороги) он принимал участие в продаже государственных активов. Однако в 1980-е гг. эта сфера деятельности стала для банка одной из самых важных, поскольку правительство Тэтчер, стремившееся «откатить назад» государственное участие в экономике и вознаградить своих сторонников-консерваторов сокращением прямых налогов, открыло для себя фискальные преимущества процесса, названного «приватизацией».

На самом деле Ротшильды принимали участие в приватизации еще до прихода к власти Маргарет Тэтчер. Хотя его вклад был лишь косвенным, Виктор, в 1970–1973 гг. работавший в секретариате кабинета министров при Эдварде Хите, в так называемом «Центре политических проблем» (CPRS), вернул Ротшильдов к прямому общению с политиками, что стало важной составляющей их успеха в XIX в. Возможно, отчасти этим объясняется, почему в июле 1971 г. правительство Хита поручило банку «Н. М. Ротшильд» продажу Industrial Reorganisation Corporation. Годом спустя им поручили более трудную задачу: ликвидировать обанкротившееся предприятие «Роллс-Ройс моторс». Поскольку банку не удалось поднять предложение выше 35 млн ф. ст., он взял на себя риск предложить акции компании в открытую подписку за 38,4 млн ф. ст. Из-за недовольства сотрудников, которые намеревались бастовать, работая на ликвидируемом предприятии и не покидая его, а также угрозы ренационализации со стороны спикера Лейбористской партии Тони Бенна, размещение акций оказалось делом нелегким. Однако компания извлекла из происходящего ценные уроки. В следующие годы контакты между банком «Н. М. Ротшильд» и политическим миром разрастались. В августе 1976 г. Майлса Эмли откомандировали из банка, чтобы консультировать не кого иного, как Тони Бенна, когда департамент энергетики начал продавать свой пакет нефтяных месторождений в Северном море, начиная с транша акций компании BP. Менее чем через год бывший министр сельского хозяйства, а позже лорд-председатель Сессионного суда Кристофер Сомс стал неисполнительным директором банка, а в 1978 г. сэр Клаус Мозер ушел из государственной статистической службы и стал заместителем председателя. Такие «новобранцы» из государственного сектора приносили с собой в Нью-Корт опыт и «контакты», которые оказывались полезными по мере того, как рос объем операций с государством[257].

Движение было двусторонним — представители Нью-Корта также переходили в государственный сектор и правительство. Вскоре после того, как в 1979 г. пришло к власти правительство Тэтчер, Кит Джозеф назначил исполнительного директора Питера Байрома в правление государственной судостроительной компании «Бритиш шипбилдерз» (British Shipbuilders). Особую роль отводили Джону Редвуду, который пришел в «Н. М. Ротшильд» из колледжа Всех Душ и заложил политические основы для приватизации в своей книге «Государственное предпринимательство в кризис», опубликованной в 1980 г. В августе 1983 г. Редвуд покинул исследовательский отдел банка «Н. М. Ротшильд» и поступил на службу в политический отдел при правительстве Маргарет Тэтчер. Через три года он вернулся в банк, став начальником отдела зарубежной приватизации. Ему и Майклу Ричардсону, который пришел в «Н. М. Ротшильд» в 1981 г. из брокерской компании «Казнев» (Cazenove), можно и нужно поставить в заслугу превращение идеи приватизации в политическую реальность, хотя компания начала принимать участие в приватизации еще до их прихода.

Тем не менее неверно утверждать, что «Н. М. Ротшильд» возглавил путь в продаже активов в правительстве Тэтчер. На самом деле банк обошли, когда новое правительство в октябре 1979 г. продавало следующий транш акций BP, и еще раз — когда продавало свой пакет в компании Cable & Wireless. Однако «Н. М. Ротшильд» управлял продажей акций Национального совета по электроэнергии в Ферранти в июле 1980 г.; и, что еще важнее, банк проводил первую настоящую приватизацию в феврале 1982 г., когда была продана компания высокой технологии Amsterdam International. Впервые акции полностью государственного концерна разместили на фондовом рынке. Отчасти по этой причине операция навлекла на себя много критики. Джеффри Хау как канцлер казначейства принял решение продать акции по фиксированной цене 142 пенса за штуку, но, когда подписка в 23 с лишним раза превысила предложение, из-за чего цена акции поднялась до 193 пенсов, партия лейбористов поспешно бросилась в атаку. Призвав к государственному расследованию, теневой канцлер казначейства Рой Хаттерсли неблагоразумно намекнул, что существует не просто совпадение в «корреляции между пожертвованием партии тори и получением выгодного дела со стороны правительства». Ему пришлось взять свои слова назад, когда было подтверждено, что «Н. М. Ротшильд» не делал пожертвований в пользу консерваторов. Нападки продолжились в 1982 г., когда распродавали акции «Бритойл», несмотря на то что на сей раз акции выставили на тендер с минимальной ценой. Не прошло незамеченным, что «Бритойл» возглавлял бывший директор «Н. М. Ротшильд» (Филип Шелбурн), хотя банк был лишь одним из шести андеррайтеров, а консультантами министра энергетики Найджела Лоусона выступали Варбурги. Год спустя, в декабре 1983 г., «Н. М. Ротшильд» приобрел пакет в 29,9 % брокерской компании «Братья Смит» (Smith Brothers), проложив дорогу для создания совместной брокерской компании, «Смит Нью-Корт»[258]. Оказалось, что Джейкоб — не единственный Ротшильд, способный подготовиться к «Большому взрыву».

Несмотря на то что «Н. М. Ротшильд» обошли при контракте с «Бритиш телеком», банк добился наибольшего успеха в 1985–1986 гг., когда выиграл «конкурс красоты» и стал консультировать «Бритиш гэс» (British Gas) по поводу «сброса» на 6 млн ф. ст. Наверное, это стало самой эффективной попыткой правительства консерваторов продвинуть свой идеал «акционерной демократии». Гарантируя минимум на 250 ф. ст. акций всем подавшим заявку и ограничив зарубежных и корпоративных инвесторов 35 % от общего количества, надеялись избежать постоянной проблемы превышения подписки. 3 декабря, когда началось размещение акций, 4 миллиона инвесторов подписались на акции стоимостью 5,6 млрд ф. ст. Характерной чертой операции стала исключительно низкая андеррайтинговая комиссия при покупке акций на внутреннем рынке, которую назначили «Н. М. Ротшильд» и другие банки-участники. Комиссия варьировалась от 0,25 % на первые 400 млн ф. ст. до всего 0,075 % за 2,5 млрд ф. ст. Считалось, что банки продешевили, согласившись на такую низкую комиссию; хотя, учитывая их планы получить долю на рынке приватизации, такой прием выглядит вполне разумным.

Не следует недооценивать риски, связанные со столь обширными операциями. Впоследствии Национальное управление аудита критиковало банк «Н. М. Ротшильд» за то, что он в 1985 г. посоветовал правительству продать «Королевское научно-производственное объединение вооружения» компании «Бритиш аэроспейс» (British Aerospace) за 190 млн ф. ст. на том основании, что объединение потенциально стоило больше. Но окончательная продажа BP два года спустя продемонстрировала крайнюю трудность подобных оценок. В апреле 1987 г. «Н. М. Ротшильд» выиграл контракт на проведение продажи оставшегося у государства пакета BP в размере 31,5 % (стоимостью около 5,7 млрд ф. ст.) и размещение новых акций на 1,5 млрд ф. ст. Большую часть акций решено было предложить обычным инвесторам из Великобритании по фиксированной цене в 120 пенсов. Оставшиеся акции предстояло выставить на аукцион для учреждений и зарубежных покупателей. К сентябрю шли уверенные разговоры о прибыли в 20 % для инвесторов и минимальных расходах на андеррайтинг для государства. И вдруг, накануне продаж, 19 октября 1987 г., случился крах фондовой биржи. Банк собирался отменить продажи, справедливо предвидя, что цена акций отправится в свободное падение. Но канцлер казначейства Найджел Лоусон настоял на продолжении; его лишь с трудом удалось убедить создать «пол» в 70 пенсов, выше которого Английский Банк согласился поддерживать цену. И все же операция подразумевала серьезные убытки: «Смит Нью-Корт» потерял более 8,5 млн ф. ст.

Впрочем, сторонников приватизации в Нью-Корте это не отпугнуло. В 1987 г. банк был среди тех, кого назначили консультировать Совет по электроэнергии по поводу приватизации 12 региональных электроэнергетических управлений. Они успешно противостояли плану «пакетной» приватизации министра энергетики Сесила Паркинсона, по которому управления предлагалось продавать как одну единицу. В том же году банку поручили приватизацию десяти водных управлений. На следующий год банк провел «сброс» «Бритиш стил» на 2,5 млрд ф. ст. Новые разногласия возникли в 1991 г., когда банк «Н. М. Ротшильд» назначили консультантом по приватизации «Национального управления угольной промышленности» (British Coal). После того как банк опубликовал доклад, в котором утверждалось, что всего 14 шахт пригодны для размещения их акций на фондовом рынке, в октябре 1992 г. Майкл Хезелтайн объявил, что оставшиеся шахты придется закрыть и ликвидировать до 44 тысяч рабочих мест. С тех пор банк участвовал в приватизации сети железных дорог British Rail и «Электрической компании Северной Ирландии», а также консультировал правительство по вопросу продажи займов жилищно-строительной ассоциации и студенческих займов.

Немыслимо, чтобы столь радикальную меру, как приватизацию, можно было внедрить без тесного контакта правительства и Сити. Так же невозможно себе представить, чтобы оппозиция смотрела на такие контакты сквозь пальцы. В 1990 г., после отставки Маргарет Тэтчер, поддержка правительства консерваторов резко сократилась, а связи Нью-Корта и Вестминстера подвергались жестокой критике. После выборов 1992 г., которые консерваторы выиграли с минимальным перевесом, внимание общественности обратили на то, что не только канцлер казначейства Норман Ламонт, но и его заместитель Тони Нельсон и министр окружающей среды Джон Редвуд в прошлом работали в банке «Н. М. Ротшильд», в то время как другие (Оливер Летуин и позже Роберт Гай) шли на выборы как кандидаты от Консервативной партии. Больше всего нападок вызвало назначение бывших министров (и старших государственных служащих) на посты в Нью-Корте. Питер Уокер, бывший министр по делам Уэльса, стал неисполнительным директором уэльского филиала банка «Н. М. Ротшильд», а также «Смит Нью-Корт». Норман Ламонт стал членом правления «Н. М. Ротшильд» в 1993 г., после того как его сместили с поста министра финансов. Сэр Клайв Уитмор, бывший постоянный заместитель министра внутренних дел, также вступил в состав правления, как и сэр Фрэнк Купер, бывший постоянный заместитель министра обороны; и лорд Уэйкем, бывший министр энергетики, который ранее поручал банку «Н. М. Ротшильд» оценить жизнеспособность (и потенциал для приватизации) «Национального управления угольной промышленности».

Однако несомненный успех приватизации как политики во многом отражал критику подобных назначений. Лейбористская партия отказалась от планов ренационализации приватизированных отраслей промышленности; многие иностранные государства также поспешили последовать примеру Великобритании. В этой связи многие обращались к компании «Н. М. Ротшильд» как ведущему специалисту в данной области. Только в 1988 г. банк провел 11 операций по приватизации в восьми странах. В 1996–1997 гг. банк консультировал правительство Бразилии по продаже его доли в железорудной компании «Вали-ду-Риу-Доси», Замбию — по приватизации медной промышленности, а Германию — по размещению акций «Дойче телеком» на 6 млрд ф. ст. (после того операцию повторили с австралийской «Телстрой»). В целом такая огромная передача активов от государства в частный сектор стала одним из самых важных шагов в мировой экономике конца XX в., сравнимой с созданием поистине международного рынка государственных долгов в веке девятнадцатом, который сходным образом распределял государственные обязательства. Вклад банка «Н. М. Ротшильд» в приватизационную революцию очень напоминает его прежнюю роль главного архитектора современного рынка облигаций.

Тем не менее консультации с правительством по поводу приватизации были лишь частью операций банка в области корпоративных финансов после 1979 г. Возможно, еще большую значимость для прибыли компании играли ее продолжительные успехи в частном секторе. В 1996 г. в журнале Acquisitions Monthly отметили, что банк «Н. М. Ротшильд» уже второй год подряд идет пятой по счету компанией в списке консультантов по слиянию и поглощению; банк провел 24 операции на сумму более 9 млрд ф. ст. «Н. М. Ротшильд» ненамного отстал от лидера, «Братья Бэринг». Семь лет назад он был одиннадцатым.

Как и в 1960-е и 1970-е гг., в 1980-е гг. у компании «Н. М. Ротшильд» возникали новые ответвления. Одним из самых важных стала компания «Ротшильд ассет менеджмент» (Rothschild Asset Management, RAM), которая занималась различными офшорными инвестиционными фондами компании. К 1987 г. группа Ротшильдов в целом могла заявить о том, что ее средства равнялись 10,3 с лишним млрд ф. ст., из которых RAM занималась примерно 4,3 млрд ф. ст. К сожалению для младшего сына Виктора, Амшеля, его назначение исполнительным директором в январе 1990 г. совпало с наступлением международной экономической рецессии, так как она ослабила производительность RAM. Когда сложили прибыли материнского банка и RAM, казалось, что разрыв между «Н. М. Ротшильд» и его конкурентами стремительно увеличивается. С другой стороны, оправившись после краха фондовой биржи 1987 г., «Смит Нью-Корт» в начале 1990-х гг. добился рекордных прибылей. В 1995 г., когда решено было продать пакет Ротшильдов в компании «Смит Нью-Корт» банку «Меррилл Линч», операция принесла 135 млн ф. ст. (для сравнения, меньше 10 лет назад тот же пакет стоил 10 млн ф. ст.). Операции с ценными бумагами, которыми компания занимается сейчас, проводятся совместно банком «Н. М. Ротшильд» с нидерландским банком ABN AMRO. Следует также упомянуть венчурный фонд «Биотекнолоджи Инвестментс» (Biotechnology Investments), основанный под руководством Виктора Ротшильда в начале 1980-х гг. Еще одной инициативой, которую он наверняка одобрил бы, стало членство банка в консорциуме, возглавляемом компанией Tattersall. Консорциум подавал заявку — безуспешно — на проведение Национальной лотереи в 1992 г. Как председатель Королевской комиссии по азартным играм 1978 г., Виктор рекомендовал создание именно такой лотереи.

Последним шагом в 1980-е гг. стала трансформация «Нью-Корт секьюритиз» (New Court Securities) — англо-французского филиала компании Ротшильдов в Нью-Йорке — в «Ротшильд инкорпорейтид» (Rothschild Incorporated), которая стремительно создала внушительный список корпоративных клиентов под руководством исполнительного директора Боба Пири и его преемника Хэнка Татена[259]. В начале 1990-х гг. «Ротшильд инкорпорейтид» удалось заработать почти столько же, если не больше, выступая от имени кредиторов таких жертв рецессии, как «Олимпия и Йорк» и инвестиционной компании «Дрексел Бернэм Ламберт» (Drexel Burnham Lambert), специализировавшейся на «мусорных облигациях».

К концу 1980-х гг., после десятилетия сдержанного роста под руководством Ивлина, банк «Н. М. Ротшильд и сыновья» во многом опроверг тех оракулов, которые предсказывали, что в современном финансовом мире у него нет будущего. С акционерным капиталом в 152 млн ф. ст., балансом, оцененным в 4,4 млрд ф. ст., дивидендами на общую сумму 12 млн ф. ст. и чистой прибылью 5 млн ф. ст. банк, конечно, нельзя было считать гигантом. Но он и не претендовал на такую роль — с 600 служащими, 39 исполнительными и 26 неисполнительными директорами. Более того, остается открытым вопрос, было ли на самом деле необходимо становиться «гигантом», чтобы выжить в 1980-е гг. Судя по опыту Джейкоба Ротшильда после его разрыва с Нью-Кортом, возможно, и нет.

Для начала Джейкоб упорно стремился к своему варианту финансового конгломерата нового типа. В 1981 г. RIT слился с Great Northern Investment в компанию RIT & Northern. За три года он приобрел 9,6 % новой утренней телекомпании TV-am, 50 % (неродственного) нью-йоркского торгового банка «Л. Ф. Ротшильд, Унтерберг, Тобин», 29,9 % брокерской компании из Сити «Киткэт и Айткен» (Kitcat & Aitken) и слился с Charterhouse Group, образовав «Чартерхаус Дж. Ротшильд» (Charterhouse J. Rothschild) с рыночной капитализацией в 400 млн ф. ст. — более чем в два раза больше, чем у банка «Н. М. Ротшильд». В своей речи в 1983 г., через три года после того, как он покинул Нью-Корт, Джейкоб предсказывал, что, поскольку отход от государственного регулирования продолжается в международном масштабе, «два свободных типа огромных учреждений, Всемирная компания финансовой службы и Международный коммерческий банк, способный вести торговлю во всем мире, могут сойтись и образовать окончательный, всемогущий, многоголовый финансовый конгломерат». Его собственная империя начинала приближаться к данному им описанию.

Однако почти с такой же скоростью она и распалась. Перелом наступил в апреле 1984 г., когда Джейкоб раскрыл планы еще одного слияния — со страховой компанией Марка Вейнберга «Хамбро лайф» (Hambro Life). Столкнувшись с сильной оппозицией в Сити, сложную операцию отменили, из-за чего акции «Чартерхаус Дж. Ротшильд» резко просели. Через несколько месяцев Джейкоб продал свою долю в «Чартерхаус» и «Киткэт и Айткен». В 1987 г. настала очередь уходить «Л. Ф. Ротшильду» (впоследствии начался судебный процесс о банкротстве компании); а год спустя он в качестве инвестиционного управляющего отделил RIT Capital Partners от центральной компании «Дж. Ротшильд холдингз». Такой процесс «сокращения» продолжался в 1990 г., когда «Дж. Ротшильд холдингз» разделился на две отдельные компании: доверительный паевой фонд Bishopsgate Growth и St James’s Place Capital. Понятно, что стремительные перемены были тесно связаны с экономическим циклом и особенно с крахом фондовой биржи 1987 г. (хотя Джейкоб и его акционеры реализовали значительную прибыль от различных его приобретений). Однако перемены также отражали характерные неудачи, например провал предложения на 13 млрд ф. ст., которое он сделал в 1989 г. (вместе с Джеймсом Голдсмитом и Керри Пакером) табачному гиганту BAT, которое резко сократило прибыли до уплаты налогов. Хотя с тех пор основывались новые предприятия, Джейкоб (который в 1990 г. унаследовал отцовский титул и стал лордом Ротшильдом) все больше перенаправлял свои силы в сторону государственной службы, особенно став председателем «Мемориального фонда национального наследия» в 1992–1998 гг.

Еще более разителен контраст по сравнению с тем, что пережили в 1980-е гг. французские Ротшильды со сходным выводом: размер не всегда является преимуществом. После выхода в отставку Ги с поста председателя банка и IMETAL в 1979 г. и ухода Алена со своего последнего поста (председателя Discount Bank) на следующий год на первый план выходит новое поколение под председательством Эли. Особенно хочется отметить Давида, сына Ги, который начал свою карьеру в Пеньяррое в 1968 г. и, будучи председателем «Компани дю нор», руководил ее слиянием с «Банком Ротшильд». Но перемены в руководстве совпали с нарастанием кризиса. Прибыли «Банка Ротшильд» просели с 20 млн франков в 1976 г. до 8,5 млн франков в 1977 г., и следующие три года оказались немногим лучше: прибыли в 1980 г. составляли 18,3 млн франков (1,9 млн ф. ст.). Для компании такого размера, как «Н. М. Ротшильд», эти цифры, возможно, были бы приличными. Для «Банка Ротшильд», десятого по величине депозитного банка во Франции с депозитами на сумму около 3,4 млрд франков (346 млн ф. ст.) — они выглядели более чем неутешительно[260]. Сочетание большого размера и слабости оказалось роковым, когда на президентских выборах в мае 1981 г. социалист Франсуа Миттеран победил Жискара д’Эстена — через месяц Миттеран закрепил успех, когда его партия получила подавляющее большинство в Национальной ассамблее.

После пакта 1973 г. с коммунистами социалисты приступили к национализации «всей полноты банковского и финансового сообщества, особенно торговых банков и финансовых холдингов». Против такой политики, согласно опросам общественного мнения, возражало всего 29 % избирателей. Когда Миттеран пришел к власти, ему пришлось исполнять свои обещания; более того, имея в составе правительства четырех министров-коммунистов, он склонен был так и поступить. Ротшильды лихорадочно, хотя и с опозданием, пытались разъединить свои промышленные и банковские интересы, но правительство наложило вето на такой шаг и приступило к передаче всех банков с депозитами, превышающими 1 млрд франков, в государственную собственность. В сети попали 39 банков, включая «Банк Ротшильд». Вот как банк, основанный Джеймсом де Ротшильдом, стал государственной компанией, Compagnie Européenne de Banque. Конечно, это не была экспроприация в духе нацистов. В конце 1980 г. власти выплатили компенсацию относительно стоимости акций и распределенных дивидендов с поправкой на инфляцию: в случае «Банка Ротшильд» сумма составила всего 450 млн франков (41 млн ф. ст.), из которой семья получила пропорционально ее доле в капитале компании. Более того, некоторые считали национализацию настоящим благом для компании, дела которой шли неважно. Однако Ги в особенности сокрушался о второй конфискации на протяжении всего 40 лет. «Еврей при Петене, пария при Миттеране, — писал он в сердитой статье, которую напечатали на первой полосе „Монд“, — с меня хватит!»

Неожиданностью стало то, что Анри Эммануэлли, один из министров правительства, ответственный за национализацию «Банка Ротшильд», был директором парижского филиала «Компани финансьер» со штаб-квартирой в Швейцарии, основанной Эдмондом, которой он руководил совместно со своим сыном Бенжаменом. Неизвестно, испытывал ли Эдмонд Schadenfreude (злорадство) в связи с судьбой банка, который его отец покинул на таких плохих условиях. Однако бесспорно, что в 1980-е гг. его дела были самыми успешными из всех Ротшильдов. В 1992 г. его «Компани финансьер» держала активы примерно на 1,1 млрд ф. ст., в то время как его Banque Privée в 1995 г. оценивался примерно в 10,8 млрд ф. ст.

Если бы различные банковские концерны Ротшильдов утратили всякий контакт друг с другом, парижским Ротшильдам трудно было бы оправиться от удара национализации. Однако через три года после уничтожения «Банка Ротшильд» учредили новый Парижский дом. Материнской компанией для нового Парижского дома стал холдинг под названием Paris-Orléans Géstion, учрежденный Давидом и Эриком за пределами структур «Банка Ротшильд» еще до национализации. Вместе с Эдуардом, сводным братом Давида, два кузена решили учредить небольшую компанию по управлению фондом как филиал Paris-Orléans Géstion, которая владеет также винодельческой компанией, Domaines Barons de Rothschild. Понадобилось три года на то, чтобы убедить министра финансов Жака Делора дать банковскую лицензию, и даже тогда недовольное правительство стремилось запретить к использованию семейное имя, поэтому новое предприятие пришлось открыть в июле 1984 г. как PO Banque. Право собственности компанией раскрывало размер, в котором компания Ротшильдов является подлинно многонациональной организацией: Rothschilds Continuation Holdings (см. ниже) внесла 12,5 % капитала, «Компани финансьер» Эдмонда — 10 %, а Rothschild Bank AG (Цюрих) — 7,5 %. Это подчеркивало и использование символических пяти стрел, и фраза «Группа Ротшильд» на фирменных бланках. Компания оказалась успешной: за первые два года стоимость ее активов утроилась, и к 1986 г. она управляла средствами клиентов примерно на 273 млн ф. ст. при капитале в четыре с лишним миллиона фунтов стерлингов.

Поражение французских социалистов на выборах и «сосуществование» с голлистом Жаком Шираком, который в марте стал премьер-министром при все более консервативном Миттеране, позволило осуществить полномасштабный реванш. Следуя британскому примеру, новый Парижский дом принял участие в приватизации, советуя правительству выпустить на свободный рынок акции «Париба». В октябре 1986 г. банк вернул семейное имя, став Rothschild & Associés Banque (позже вернувшись к прежней структуре компании как Rothschild & Cie Banque). С тех пор Парижский дом все больше участвует в корпоративных финансах Франции. С капиталом в 150 млн франков (19 млн ф. ст.) и имея под управлением около 15 млрд франков (1,9 млрд ф. ст.) он также является одним из пяти ведущих корпоративных финансовых банков во Франции: выражаясь терминологией Сити, «нишевой игрок», но весьма энергичный.

Это «второе возрождение» в Париже стало лишь частью более широкой кампании Ивлина по воссозданию чего-то похожего на ту систему, которая стала величайшим достижением Ротшильдов в XIX в. Выражаясь его словами, он хочет, чтобы банки Ротшильдов «снова стали одной семьей». В этом смысле создание Rothschilds Continuation Holdings AG в качестве материнской компании с центром в Швейцарии для расширяющейся «торговой банковской группы Ротшильдов» исполнено важного исторического значения. Впервые после Первой мировой войны были сделаны официальные шаги к объединению неравноправных семейных интересов, разделенных 3/4 столетия политической нестабильности. Можно сказать, что в этом суть подхода Ивлина: он верит, что Ротшильдам, когда они создадут современный вариант прежней системы, удастся сочетать традиционные ценности семейной компании с поистине глобальным подходом: в центре — тесно связанная группа компаний, которой управляют члены семьи, а от нее расходится широкая сеть агентств и филиалов, обладающих разной степенью автономии.

Структуру группы в то время, когда пишется эта книга, упрощенно можно представить следующим образом. На вершине «пирамиды» находится Rothschilds Continuation Holdings AG со штаб-квартирой в Цюрихе, главными инвестициями которой являются следующие 19 компаний, сгруппированные здесь по географическому принципу:

• N. M. Rothschild & Sons Ltd, Rothschilds Continuation Ltd; N. M. Rothschild Corporate Finance Ltd, Rothschild Asset Management Ltd (Великобритания);

• N. M. Rothschild & Sons (CI), Rothschild Asset Management (CI) Ltd (Нормандские острова);

• Rothschild & Cie Banque, Rothschild & Cie (Франция);

• Rothschild Bank AG (Швейцария);

• Rothschild Europe BV, Rothschild Asset Management International Holdings BV (Нидерланды);

• N. M. Rothschild & Sons (Australia) Ltd, N. M. Rothschild Australia Holdings Pry Ltd, Rothschild Australia Asset Management Ltd (Австралия);

• N. M. Rothschild & Sons (Hong Kong) Ltd, Rothschild Asset Management (Hong Kong) Ltd (Гонконг);

• N. M. Rothschild & Sons (Singapore) Ltd (Сингапур).

Таким образом, группа «Н. М. Ротшильд» является многонациональным предприятием (более 50 % его активов находится за пределами Соединенного Королевства), которое отличает широкий географический охват. Современная система напоминает систему банкирских домов, разработанную сыновьями Майера Амшеля после 1815 г. Помимо того, система контролируется семьей через еще одну швейцарскую компанию — Rothschild Concordia AG, — которой принадлежит мажоритарный (52,4 %) пакет акций Rothschilds Continuation Holdings AG. С этой структурой тесно связана холдинговая «Парижско-орлеанская компания», которая контролирует 37 % Rothschild & Cie Banque в Париже, примерно 40 % предприятий Ротшильдов в Северной Америке, 22 % предприятий Ротшильдов в Канаде и 40 % предприятий Ротшильдов в Европе. Финансовое участие «Компани финансьер» меньше; но, судя по тому, что Бенжамен, сын Эдмонда, входит в состав правления Rothschilds Continuation Holdings AG и Rothschild Bank AG, доля участия «Компани финансьер» со временем может вырасти.

Помимо компаний, перечисленных выше, есть и более мелкие дочерние компании, напоминающие агентства XIX в. Еще одним важным шагом с исторической точки зрения было объявление в мае 1989 г. о том, что лондонские и парижские Ротшильды открывают зарубежный филиал во Франкфурте: Rothschild GmbH. Через два месяца состоялось открытие Rothschild Italia SpA. К сентябрю 1990 г. такие же операции произвели в Испании (Rothschild España SA) и Португалии. Сеть филиалов не ограничивается только Европой. В 1997 г. отделения компании открылись в Аргентине, на Бермудских островах, в Бразилии, Зимбабве, Индонезии, Канаде, Колумбии, Люксембурге, Малайзии, на Мальте, в Мексике, на острове Мэн, в Новой Зеландии, Польше, России, Чешской Республике, Чили, Южной Африке и Японии.

Несомненно, есть важные различия в структуре нынешней группы домов Ротшильдов и системы, которой управляли пять домов Ротшильдов в зените своей славы, в середине XIX в. Но во многом прослеживается и сходство. Дочерние компании в Европе, Северной и Южной Америке и Азии выполняют функции, сходные с теми, что выполняли агенты Ротшильдов полтора века назад, и часто в тех же самых местах. Наверное, важнее всего то, что отличает современную группу от многих других крупных финансовых учреждений: и владение, и руководство группой поделено между ключевыми членами семьи. В XIX в. пять братьев, а позже их сыновья скрепляли свои банкирские дома и семьи договорами о сотрудничестве, которые заключались на определенные сроки. Сегодня шесть членов семьи делят между собой всего 37 мест в советах директоров (в том числе посты председателей и вице-председателей) в 15 ключевых компаниях группы «Н. М. Ротшильд». В XIX в. партнеры считались равными лишь номинально: с точки зрения доли капитала и еще больше с точки зрения руководства один партнер всегда доминировал. То же самое справедливо и сегодня. Ключевой фигурой является Ивлин, председатель в компаниях Rothschild Concordia AG, Rothschilds Continuation Holdings AG, Rothschild Bank AG, N. M. Rothschild & Sons Ltd и Rothschilds Continuation Ltd. Кроме того, он входит в совет директоров ряда других компаний группы. И, как в прошлом, огромную важность приобретает вопрос преемственности, поскольку возраст Ивлина приближается к пенсионному. В этом отношении важным шагом в январе 1992 г. стало назначение Давида заместителем председателя N. M. Rothschild & Sons. В то время, когда другие старые семьи Сити теряли контроль над учрежденными ими компаниями, Ротшильды восстанавливали свое влияние. Пять месяцев спустя Ивлин недвусмысленно высказался о наследниках в интервью «Монд»: «Если со мной что-нибудь случится, есть Давид. Если что-нибудь случится с ним, есть Амшель. Мы работаем как семья… вот что всегда было нашим фирменным знаком». Смерть Амшеля в июле 1996 г. — после собрания, на котором обсуждалось объединение проводимых Ротшильдами операций по управлению международными активами, — стала настоящей трагедией; но по-прежнему разумно предполагать, что, когда Ивлин решит выйти в отставку, на ключевых постах его сменит Давид. Сейчас Давид регулярно приезжает в Лондон — такое путешествие можно в наши дни совершать гораздо легче и быстрее, чем в те дни, когда ездить приходилось Джеймсу.

Конечно, интеграция различных компаний, принадлежащих Ротшильдам, не обходилась без трудностей. Не в последнюю очередь сюда относится кризис, поразивший цюрихский банк Ротшильдов в 1991–1992 гг. После национализации «Банка Ротшильд» Эли стал председателем цюрихского банка, назначив Альфреда Хартманна генеральным управляющим, а позже заместителем председателя. Первый признак неприятностей забрезжил в 1984 г., когда Швейцарская банковская комиссия осудила его за участие в нелегальном займе в размере 50 млн швейцарских франков. Шесть лет спустя банк снова попал в неприятную ситуацию, купив акции компании «Сушар» (Suchard) накануне ее покупки компанией «Филип Моррис», которую поддержали Ротшильды. В июле 1991 г., пытаясь остановить полосу неудач, «Н. М. Ротшильд» приобрел 51 % акций компании, а место председателя занял Ивлин. То, что он обнаружил, напоминает открытия Ансельма после того, как он приехал в Вену в 1848 г. (а может быть, и Лайонела, когда он столкнулся с кризисом «Кредитанштальта»). Первоначально было заявлено, что необходимо выплатить 63,5 млн швейцарских франков из скрытых резервов банка, чтобы покрыть убытки по «безнадежным займам» в размере 100 млн швейцарских франков (40 млн ф. ст.). По сравнению с капиталом компании в 185 млн франков (74 млн ф. ст.) цифры казались тревожными. Но очистка авгиевых конюшен только началась. В сентябре 1992 г. оказалось, что исполнительный директор банка Юрг Хеер дал разрешение на ряд крупных и незаконных займов, главным образом двум немецко-канадским финансистам, занимающимся недвижимостью. Общие убытки по этим операциям вначале оценили в 200 млн швейцарских франков (80 млн ф. ст.), но позже пришлось пересмотреть цифру в сторону увеличения, и она составила 270 млн швейцарских франков — больше, чем весь капитал компании. Если бы Rothschild Bank AG был совершенно независимым учреждением, возможно, он перестал бы существовать. Однако, поскольку он входил в более широкую структуру, его удалось спасти с помощью инъекции 120,5 млн швейцарских франков. Большая часть потерянных денег впоследствии была восстановлена.

Цюрихский кризис напомнил об опасностях, подстерегающих многонациональное объединение, ядром которого служит семейная компания: маленькие ошибки могут вести к тяжелым последствиям. Однако по сравнению с катастрофой, постигшей в 1995 г. Бэрингов, давних конкурентов Ротшильдов, — когда банк потерпел крах из-за несанкционированных спекуляций главы сингапурского отделения — цюрихский кризис можно считать мелочью. Судьба банка Бэрингов, который впоследствии был куплен нидерландской финансовой группой ING, — крайний случай того, что может пойти не так в традиционном торговом банке Сити. Однако банк Бэрингов стал не единственным банком, который перешел в руки зарубежных владельцев. Банк «З. Г. Варбург» купила Swiss Bank Corporation, «Морган, Гренфелл» — «Дойче банк», «Кляйнворт Бенсон» — «Дрезднер банк», а банковскую группу «Хамбро» — «Сосьете женераль». Из элиты компаний Сити, которые раньше составляли Комитет акцептных домов, Ротшильды остаются одними из всего четырех, кому удалось сохранить независимость[261].

И снова напрашиваются исторические параллели. В течение всего XIX в. единственной самой важной причиной, по которой Ротшильдам удалось пережить финансовые кризисы, революции и войны, унесшие многих конкурентов в забвение, было то, что кризис в одном банкирском доме можно было остановить и разрешить с помощью остальных. Классическими примерами могут служить спасение Парижского дома в 1830 г. и Венского дома в 1848 г. Восстановление банка Ротшильдов в Цюрихе напоминает те, более ранние операции.

Таким образом, развитие группы «Н. М. Ротшильд» необходимо трактовать скорее как способ отстаивания традиционной независимости Ротшильдов в мире еще более крупных финансовых гигантов, а не как стремление встать в ряды таких гигантов. В то время, когда пишется эта книга, собственный капитал Rothschilds Continuation Holdings (капитал, резервы и накопленная прибыль) составляет 460 млн ф. ст., или общий капитал компании в размере около 800 млн ф. ст., если подойти шире. Вдобавок «Парижско-орлеанская холдинговая компания» имеет капитал в размере порядка 100 млн ф. ст. Конечно, в этом отношении группа намного уступает крупнейшему банку в мире, HSBC, с общей рыночной капитализацией около 55 млрд ф. ст.; но в данном случае не сопоставляется равное с равным. Лучше применить сравнение с банком Шрёдеров, одним из немногих оставшихся независимых торговых банков Сити, который опережает Ротшильдов совсем ненамного; или с компанией, которая была зарегистрирована как акционерное общество в 1970 г., N. M. Rothschild & Sons Limited. Рост капитала и резервов с 12 до 460 млн ф. ст. — немалое достижение: рост, с поправкой на инфляцию, составляет почти 400 %. Остается вопрос, как будет жить семейная «мини-многонациональная» структура, созданная Ивлином за последние десятилетия, в условиях, когда международные финансовые рынки стремятся к еще более высокой интеграции.

Часто говорят, что современный финансовый мир сильно отличается от финансового мира прошлого. Проводятся гораздо более масштабные, чем прежде, операции; благодаря достижениям в области электронной коммуникации они проводятся с беспрецедентной скоростью. Государственные и частные системы регуляции не поспевают за такими новыми явлениями, как, например, деривативы. Резервы центробанков кажутся маленькими по сравнению с огромным оборотом на международных рынках иностранной валюты. В эпоху глобализации устаревают сами национальные государства, тем более — семейные компании. Будущее принадлежит громадным международным корпорациям. Однако читатели, возможно, склонны подвергнуть сомнению столь скороспелые выводы. Конечно, по сравнению с периодом 1914–1945 гг. — и, возможно, также с периодом до 1979 г. — финансовый мир полностью изменился. Но по сравнению со столетием, предшествовавшим Первой мировой войне, 1980-е и 1990-е гг. выглядят не такими исключительными. На фоне демографических и экономических сдвигов XIX в. — и, конечно, на фоне очень ограниченных финансовых ресурсов национальных государств — международные движения капитала в XIX в. были очень большими. По сравнению с тем, что происходило ранее, средства сообщения в XIX в. резко ускорили проведение деловых операций. Регуляция намного отставала от новшеств на рынке облигаций и акций. Рынки были неустойчивыми; мелкие оплошности часто приводили к катастрофическим последствиям для отдельных компаний. На протяжении почти всего XIX в. никто не сомневался в том, что лучшие перспективы не только процветания, но и выживания более чем на 10–20 лет вперед были у компаний вроде той, которую основал Майер Амшель Ротшильд и вывел из гетто к величию его сын Натан в эпоху Наполеоновских войн. Успех коренился в отчетливом духе семейного согласия (concordia), честности (integritas), имевшей корни в религии, и трудолюбия (industria). Эти принципы оказались на удивление выносливыми, несмотря на центробежные тенденции, свойственные всем большим семьям, разъедающее действие ассимиляции и многочисленных соблазнов, которые несет с собой богатство. В то же время многонациональная структура придавала компании уникальную степень гибкости, позволив ей пережить даже самые худшие экономические и политические кризисы.

Возможно, современная финансовая корпорация унаследует такую гибкость. Возможно, благодаря достижениям бюрократической рационализации, которую мы называем «менеджментом», она способна даже превзойти оригинал. Но она не способна с легкостью воссоздать дух более ранней структуры; никакой объем корпоративной риторики не может превратить рассеянное множество акционеров, директоров, руководителей и служащих — в семью. Фрэнсис Фукуяма и другие утверждают: одна из слабостей таких современных западных учреждений, как корпорации, заключается в том, что они не добиваются доверия и преданности со стороны отдельных служащих или инвесторов. Может быть, у семейной компании это получается лучше, пусть даже подчас за счет отказа от масштабных операций.

Спорный вопрос, выгадывают ли банки — как банки — оттого, что знают свою историю; как однажды сказал А. Дж. П. Тейлор, история учит людей лишь одному: как совершать новые ошибки, а слишком большие познания в финансовой истории влекут за собой избыточное неприятие риска у профессиональных инвесторов. По крайней мере один из руководителей N. M. Rothschild group заметил, что его гораздо больше интересует будущее Ротшильдов, чем их прошлое; и он имеет право на подобные взгляды. С другой стороны, история банка «Н. М. Ротшильд и сыновья» и других домов Ротшильдов обладает для него и его коллег огромной значимостью. Знание истории полезно в одном отношении: фамилия Ротшильд во многом — такой же крупный актив, как и многое из того, что фигурирует в отчетах группы Ротшильдов. Ротшильды — знаменитая компания, это торговая марка, равной которой в международных финансах нет; надеюсь, что эта книга хотя бы в какой-то мере объясняет, почему так происходит.

Более того, прошлое влияет на настоящее гораздо деликатнее, если не считать его ценности как источника для корпоративной рекламы. Прошлое — то, на что можно равняться, доброе имя, которое необходимо сохранять. Зачастую доброе имя становится такой же отличной мотивацией, как и доминирующее, но иногда несколько близорукое стремление к прибыли. Одним из самых поразительных открытий во время подготовки к написанию данной книги стала относительно низкая рентабельность инвестированного капитала, достигнутая домами Ротшильдов во второй половине XIX в. Отчасти это явление можно объяснить относительно высоким соотношением капитала к задолженностям, которое они поддерживали. Часть секрета долгого успеха в банковском деле заключается, конечно, в том, чтобы не обанкротиться; относительная сдержанность Ротшильдов и их стремление по возможности избегать риска стала одной из причин их финансового долголетия. Такая особенность также коренится в психологии — точнее, в более широких временных рамках — семейной компании, которой приходится думать об интересах не только нынешних акционеров, но и будущих поколений.

В 1836 г., после смерти Натана Майера Ротшильда, его братья, сыновья и племянник связали себя новым договором о сотрудничестве. Тогда они снова вспомнили, как их отец Майер Амшель говорил им почти тридцать лет назад, «…что совместные действия — верный способ добиться успеха в их трудах, и всегда рекомендовал им братское согласие как источник божественного благословения». Они призывали будущие поколения семьи не забывать этот принцип: «Пусть наши дети и будущие поколения руководствуются той же целью, чтобы постоянное поддержание единства Дома Ротшильдов процветало и вело к полной зрелости… и пусть они так же заботливо соблюдают… священный завет нашего благородного предка и сохраняют в вечности божественный образ общей любви и труда».

Примечательно, что через двести лет после того, как Натан впервые приехал в Англию, эти слова по-прежнему не утратили своей значимости.

Приложение 1

Обменные курсы

К счастью для специалиста по экономической истории, XIX в. характеризовался длительным процессом конвергенции валют. В 1820-е гг., после того, как фунт вернулся к Ньютонову золотому паритету, существовавшему до 1797 г., другие главные валюты одна за другой устанавливали более или менее устойчивые обменные курсы по отношению к фунту. Следует подчеркнуть, что настоящий золотой стандарт был внедрен в конце XIX в. До 1870-х гг. Франция, вместе с другими членами Латинского монетного союза (Бельгией, Швейцарией и Италией), поддерживала биметаллический (золотой и серебряный) стандарт. Россия, Греция, Испания и Румыния также поддерживали биметаллический стандарт, как и большинство государств Америки, включая США. Почти все государства Германии поддерживали чисто серебряный стандарт, как и страны Скандинавии, Голландия и почти все страны Азии. Только Великобританию, Португалию, Канаду, Австралию и Чили в 1868 г. можно назвать странами, которые, строго говоря, поддерживали золотой стандарт. Однако, несмотря на эти различия, европейские обменные курсы сохраняли относительную стабильность. Французский, бельгийский и швейцарский франки более или менее постоянно были эквивалентны 1/25 фунта (то есть за 1 фунт стерлингов давали примерно 25 франков, более того, обменный курс франка на фунт стерлингов колебался незначительно, в пределах 25, 16–25, 40 франков). Прусский талер также держался стабильно на уровне около 6,8 талера за фунт. Зато австрийская, итальянская, русская, греческая и испанская валюты не были столь же стабильными и переживали периоды неконвертируемости и обесценивания. В таблице а показаны некоторые примерные обменные курсы фунта стерлингов на главные европейские валюты в середине столетия, хотя применять их нужно с некоторой осторожностью.

Таблица А

Обменные курсы главных валют к фунту стерлингов, середина XIX в.

Источник: Переписка Ротшильдов.

При переходе от биметаллизма к золотому стандарту решающую роль сыграло объединение Германии. Решение не распространять серебряный талер на весь Германский рейх, а ввести золотую марку непосредственно коснулось Франции, которая по политическим причинам не хотела сглаживать переход Германии на золото, продолжая принимать серебро. Несмотря на это, до самого конца XIX в. целый ряд основных валют не постоянно поддерживал металлический стандарт; для них характерны были периоды обесценивания по отношению к фунту стерлингов (это относится к рублю и доллару). И только в два последних десятилетия перед Первой мировой войной большинство стран мира приняли неофициальную систему фиксированных обменных курсов, известную под названием «золотого стандарта»;

только Китай, Персия и несколько латиноамериканских стран сохраняли верность серебру. В таблице б показаны соответствия до 1914 г. после того, как большинство валют перешло на золотой стандарт (строго говоря, валюты Италии и Австрии по закону не обменивались на золото, но их обменные курсы тем не менее оставались относительно стабильными).

Таблица Б

Обменные курсы главных валют к фунту стерлингов, 1913 г.

Источник: Hardach, First World War. P. 293.

Приложение 2

Избранная финансовая статистика

Частная компания такого типа, какую образовали пять домов Ротшильдов, в период, который покрывают нижеприведенные статистические данные, не была обязана предоставлять балансовые отчеты или счета прибылей и убытков. Цифры капитала пяти банкирских домов, приведенные в таблицах в и г, взяты из сохранившихся договоров о сотрудничестве. Счета прибылей и убытков для банкирского дома «Н. М. Ротшильд и сыновья» основаны на сводках, которые (с неизвестной целью) составлялись начиная с 1829 г. Счета составлены достаточно просто: с одной стороны, перечисляются все продажи товаров, акций и ценных бумаг за год, с другой стороны — все покупки и прочие расходы за год; итог записывается в ежегодную прибыль или убыток. В таблице д приводятся «итоговые» данные, а также цифры чистых ассигнований партнеров (изъятия и новый капитал). Цифры балансового отчета, приведенные в таблице е, основаны на таких же сводках начиная с 1873 г.

В XIX в. не существовало стандартов составления банками балансовых отчетов или счетов прибылей и убытков, поэтому сравнение с другими банками, данные которых доступны, следует проводить крайне осторожно.

Таблица В

Совместный капитал Ротшильдов, 1818–1904 (избранные годы), тыс. ф. ст.

Примечание. Из-за округления цифр в колонках итог не всегда точен.

Источники: CPHDCM, 637/1/3/1–11; 1/6/5; 1/6/7–14; 1/6/32; 1/6/44–45; 1/7/48–69; 1/7/115–120; 1/8/1–7; 1/9/1–4; RAL, RfamFD/3, B/1; AN, 132 AQ 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 9, 10, 13, 15, 16, 17, 19; Gille, Maison Rothschild. T. 1. P. 568–572.

Таблица Г

Доли капитала в процентах партнеров Дома Ротшильдов, 1852–1905

Примечание. Цифры за 1855 г. приблизительны, на основе данных Неаполитанского и Лондонского домов.

Источники: CPHDCM, 637/1/7/115–120, Societäts-Übereinkunft, 31 октября 1852; AN, 132 AQ 2, Partnership act № 2, сентябрь 1879; 24 октября 1882; 28 июня 1887; 2 апреля 1888; 23 ноября 1899; 24 декабря 1900; 16 декабря 1901; 27 ноября 1902; 24 июля 1903; Gille, Maison Rothschild. T. II. P. 568–572.

Таблица Д

«Н. М. Ротшильд и сыновья»: оценка прибылей и убытков, 1849–1918, ф. ст.

Примечание. Цифры прибылей и убытков подсчитывались как разница между общими платежами и общим доходом.

* Не совсем ясно из бухгалтерских книг. Так, за 1834 г. цифра на счете предприятия для прибыли (приведенная здесь) отличается от цифр, которые подразумеваются действительными счетами; цифра для капитала в конце 1839 г. не соответствует прибыли.

Источники: RAL, RfamFD/13F; RfamFD/13E.

Таблица Е

«Н. М. Ротшильд и сыновья»: балансовые отчеты на конец календарного года, 1873–1918, ф. ст.

Примечание. Активы: дебет состоит из векселей к получению, не подлежащих выплате, слитков, имеющихся в наличии, ценных бумаг, акций и остатков на счетах. Задолженность: кредиты, состоящие из акцептованных векселей к уплате, дивидендов, подлежащих выплате, и остатков на счетах.

* Слегка отличается от цифры в счете прибылей и убытков.

Источники: RAL, RfamFD/13A/1; 13B/1; 13C/1; 13D/2; 13/E.

Примечания

1

По словам Гревилля, Гутле часто выезжала на подобные экскурсии и «постоянно ездила в оперу или театр». Она явно вела не такой аскетический образ жизни, как нравилось думать Бёрне и другим.

2

Позже Амшель предложил сдать Бисмарку дом на Бокенгеймер-Ландштрассе, хотя Бисмарк отказался, справедливо рассудив, что Амшель пытается втереться к нему в доверие. По словам другого реакционера, короля Ганноверского, Амшель делал то же самое «всякий раз, как во Франкфурт приезжал какой-либо иностранный принц, министр или выдающийся человек». За ужинами он окружал гостей «пышностью и изобилием, демонстрируя различные предметы роскоши, и ужасно смешил собравшихся, подробно рассказывая, где купил рыбу или мясо, и сообщая, сколько он потратил по такому случаю… что выдавало выскочку-парвеню, ограниченного ростовщика и дисконтера».

3

В 1862 г. сын Джеймса, Соломон Джеймс, женился на Адели, дочери Майера Карла. В 1865 г. сын Ансельма, Фердинанд, женился на дочери Лайонела Эвелине. В 1867 г. сын Лайонела Натаниэль («Натти») женился на Эмме, дочери Майера Карла. В 1871 г. сын Ната, Джеймс Эдуард, женился на Лауре-Терезе, дочери Майера Карла. В 1876 г. младший сын Ансельма, Соломон Альберт («Сальберт»), женился на Беттине, дочери Альфонса. Наконец, в 1877 г. младший сын Джеймса, Эдмонд, женился на Адельгейд, дочери Вильгельма Карла.

4

Исключением стала дочь Ансельма, Сара Луиза, которая в 1858 г. вышла замуж за тосканского аристократа, барона Раймондо Франкетти.

5

Возможно, ее опасения подтвердил во многом формальный медовый месяц, вызвавший враждебные отклики в прессе.

6

Так, Нат и его жена пожелали передать 10 тысяч ф. ст. в консолях дочери Ансельма Ханне Матильде по случаю ее брака с Вильгельмом Карлом.

7

Оленина может считаться кошерной, но только не когда олень был убит на охоте, как явно было в этом случае.

8

После ужина у Лайонела в 1859 г. Маколей писал, что «свинина во всех видах была запрещена»; вместо нее подавали «садовых овсянок (птицу) а-ля Талейран… птицу запивали „Йоханнисбергом“, который оказался выше всяческих похвал».

9

«Надеюсь, — писала Шарлотта, — что разногласия можно уладить, так как в наше время религиозных волнений ссоры между христианскими священниками и евреями — покровителями приходов были бы весьма нежелательны».

10

Характерная черта писем Шарлотты — она часто использует слово «кавказский» в значении «еврейский». Термин вошел в обиход в XVIII в. стараниями анатома, антрополога и естествоиспытателя Иоганна Фридриха Блуменбаха, который на основании краниометрических исследований выделял пять человеческих рас. Так как остальные расы, по его классификации, были монголоидной, негроидной, американской и малайской, в кавказскую он включал представителей всех европейских и ближневосточных народов.

11

Их усилия не везде встречали понимание. По мнению «Таймс», «синагога в этом городе [Иерусалиме], чьи прихожане славятся глубоким отвращением ко всем новшествам и к прогрессу в целом, предала анафеме всех евреев, которые примут участие, либо как спонсоры, либо как сборщики, в подписке, открытой сейчас в Европе, с целью… учреждения в Иерусалиме… крупных больниц и школ для взрослых и детей обоих полов. Среди персон, преданных анафеме, есть главы различных ветвей компании Ротшильдов, которые пожертвовали на это благотворительное дело 100 тысяч ф. ст.».

12

По закону 1707 г. избирателей могли заставить принести ту же присягу, хотя закон соблюдался не строго.

13

Важно, что в 1841 г. Майера также избрали членом клуба «Брукс». Его брат Энтони стал членом клуба лишь в 1852 г. Кроме того, братья были членами более открытого в политическом смысле «Реформ-клуба». В том же ключе Альфонс стал членом эксклюзивного парижского «Жокей-клуба» в 1852 г., а также клуба «Серкль д’Юнион».

14

В том же году отменили закон, запрещавший евреям владеть собственностью.

15

В должный срок Соломонса переизбрали олдерменом, на сей раз от Кордуойнер-Уорд, в декабре 1847 г.; позже, в 1855 г., он стал лорд-мэром Лондона.

16

Он вскоре устроил неделю пышных званых ужинов в отеле «Белый олень», наняв французских поваров и рассчитывая достучаться до своих сельских соседей через их желудки. Одно меню даже перепечатали в местной газете, с благоговением отметив, что все было подано «с наилучшим вкусом».

17

Он стал одним из трех человек, кого Рассел представил списком королеве; остальные, как она отметила в своем дневнике, были полковник Фергюссон и «еще один, чьего имени я не могу вспомнить» — что свидетельствует о том, что Виктория не придавала данному вопросу большого значения (Источник: RA, дневник королевы Виктории, 14 ноября 1846 г.). На самом деле третьим был Фредерик Карри, секретарь правительства Бенгали. Возможно, Лайонел счел общество таких мелких имперских чиновников неподходящим для себя обществом.

18

Что необычно, Ротшильды оговорили условием, что титул вернется к старшему сыну Лайонела, если Энтони не удастся произвести на свет наследника мужского пола.

19

Стоит отметить, что в то время у Карлейля был роман с леди Харриет Ашбертон, женой Александра Бэринга. Однако Карлейль, судя по всему, не стремился делать свою враждебность к Лайонелу достоянием гласности, предоставив нападки таким газетам, как «Морнинг геральд», в которой Лайонел назывался «иностранцем», и одному из кандидатов от тори, который объявил, что истинное место Лайонела, «как одного из князей иудейских, в стране Иуды».

20

Похоже, что особую слабость он питал к Луизе, жене Энтони, перед которой в 1848 г. извинился за свои прежние нападки. Он ужинал у Ротшильдов в феврале 1850 г. (и нашел женщин «очень милыми»), а в 1856–1857 гг. время от времени дружески переписывался с Луизой. Ее он изобразил в «Пенденнисе» в образе «…одной молодой еврейки с ребенком на коленях, и лицо ее излучало на ребенка такой ангельский свет, что казалось, и мать и дитя окружены были золотым ореолом. Право же, я готов был пасть перед ней на колени и поклоняться божественной благости…».

21

Письмо Лаука заслуживает того, чтобы процитировать его, — оно многое говорит о политике того времени: «Откровенно говоря — я соглашусь в том, что все говорят, а именно: что вы, дорогой Барон! получаете воздаяние от католиков, чья поддержка вашего правого дела определила вашу победу… с вашей стороны очень мудро было два месяца назад послать за мной и не стыдясь, скромно попросить меня об услуге, предоставить вам мою помощь в грядущей борьбе! Я решил — даже если вы и не окажете мне ту помощь, какую я просил для моего учреждения, — верно и искренне помогать вам — чтобы почтить в ваших глазах мое качество католического священника… Мой великий план с самого начала состоял в том, чтобы склонить избирателей-католиков голосовать за вас в полном составе — и вы и представить себе не можете, с какими трудностями и проблемами мне пришлось столкнуться, так как всегда приходилось действовать через разных посредников и редко удавалось оказывать личное влияние, чтобы не дать предубеждению овладеть ими. Нам удалось добиться успеха лишь после того, как я начал впадать в отчаяние, — ибо у нас была самая мощная оппозиция, которую нам предстояло победить или обойти… Одновременно с этим мне ежечасно угрожала опасность ареста за долги; или пришлось бы лицезреть, как на территории подведомственного мне заведения совершается казнь; поэтому каждое слово, какое я написал вам… — полная и священная правда… Теперь же я обращаюсь к вам лишь для того, чтобы добавить, что вы ничего мне не должны, что я ничего не жду и что помощники-католики также ничего не ждут от вас. Все расходы я беру на себя… Откровенно говоря, мне не о чем вас просить… кроме одной услуги, о которой я просил вас год назад, когда ни вы, ни я не помышляли о предвыборной борьбе… Я исполнил свой долг перед вами… и в глубине души ни на миг не усомнился в том, что и вы исполните свой долг по отношению ко мне». Лайонел, судя по всему, не оказал помощи в том объеме, на какой надеялся Лаук, — хотя, по некоторым данным, он связал его со ссыльным Меттернихом.

22

Стоит отметить, что тридцать лет спустя Дизраэли сделал еще один слепок с Шарлотты, изобразив ее в образе миссис Невшатель в «Эндимионе». Любопытно, что он ссылается на странную горечь в ее характере, которая стала более выраженной с возрастом, и намекает на несчастный брак с Лайонелом: «Адриан женился, будучи очень молодым. Невесту ему подобрал отец. Выбор казался хорошим. Она была дочерью видного банкира, и сама, хотя это не имело особого значения, владела большим состоянием. Она была женщиной способной, высокообразованной… Ее внешность, хотя она не считалась абсолютной красавицей, была интересной. Было даже нечто завораживающее в ее карих бархатных глазах. И все же миссис Невшатель не была довольна; и, хотя ценила выдающиеся качества своего мужа и относилась к нему не только с привязанностью, но и с почтением, она почти не способствовала его счастью, как полагалось ей по статусу… Адриана… так поглощали собственные великие дела, он был в то же время человеком такого безмятежного темперамента и такой превосходной воли, что самые утонченные фантазии его жены не оказывали ни малейшего влияния на ход его жизни». Необъяснимо, почему Дизраэли решил сделать Невшателей швейцарцами по происхождению, так что тема иудаизма в «Эндимионе» не затрагивается. Но их история (хранителей богатств эмигрантов во время Наполеоновских войн) и описание «дома Эйно» позволяют безошибочно угадать образец.

23

По мнению Бентинка, Дизраэли рассчитывал на то, что Ротшильды приобретут поместье Стоу у обанкротившегося герцога Бекингема, «при всем его влиянии в парламенте»; кроме того, он считал, что позиция Рассела нацелена на объединение вигов и пилитов. Король Ганновера приписывал позицию Бентинка «его частым поездкам за город и… его связи с евреями».

24

Дизраэли неверно истолковывал основные позиции, считая, что, «если Ротшильда попросят выйти и принести католическую присягу, от кот. он не сможет отказаться, он см[ожет] занять свое место». Слова «христианской веры» встречаются лишь в Клятве отречения, от которой католиков осв[ободили] в 1829 г. Уже в апреле 1848 г. он выразил тщетную надежду на то, что принятие законопроекта в пользу евреев объединит фракции Консервативной партии.

25

Очевидно, в то время Мэри Энн и Шарлотта испытывали друг к другу сильную неприязнь. Пока Лайонел и Дизраэли после ужина беседовали в кабинете последнего, Мэри Энн жаловалась, что ее муж «sich für uns und unsere gerechte Sache während fünf Jahren seines Lebens aufgeopfert u. nur Undank sei ihm für die großen Bemühungen seines Geistes, seiner Feder u. seiner Lippen zu Theil geworden. Ich ärgerte mich, und konnte daher nicht schweigen, sagte ihr Mr. Disraeli habe nichts verloren und nichts eigebüßt» (ее муж «пять лет жертвовал собой ради нашего правого дела, и не получил никакой благодарности за все свои усилия… Я разозлилась и не смогла смолчать, сказав ей, что мистер Дизраэли ничего не потерял и ему ничем не пришлось жертвовать»). Через несколько недель Лайонел попросил жену спросить Мэри Энн, «почему Дизи не может первым заговорить со мной, когда он видит меня; есть ли причина, почему я должен всегда первым подходить к нему, он так задирает нос». Тогда отношения Ротшильдов и Дизраэли находились в самой низшей точке.

26

В своем интереснейшем письме Рассел излагает собственные причины, по которым он поддерживает эмансипацию: «Я считаю, что нашей стране нужно Божье благословение, а такое благословение дается только тем нациям, которые поддерживают его избранный народ в этой второй заповеди» — и противопоставляет свои мотивы мотивам радикалов, которые просто «рады протащить за ваш счет один из своих политических вопросов».

27

Более того, Маннерс ужинал у Лайонела перед тем, как его попросили баллотироваться, но Майер, похоже, угадал его намерения заранее; очевидно, Дизраэли держал Лайонела в курсе намерений своей партии. С позиции Дизраэли, бывший пьюзиит (сторонник наиболее близкого к католицизму направления «Высокой церкви», основанного богословом Эдвардом Пьюзи) Маннерс должен был выставить свою кандидатуру в первую очередь для того, чтобы убедить остальных протекционистов в своей политической «благонадежности». Маннерс стал лишь одним из многочисленных консерваторов, которые с удовольствием ужинали у Ротшильдов, в то же время неоднократно голосуя против того, чтобы их допустили в парламент.

28

По этому предложению Дизраэли голосовал вместе с большинством, то есть против собственной партии, хотя до дебатов он представил петицию против допущения евреев в парламент, составленную кем-то из его избирателей в Бакингемшире, в ходе дебатов не внес практически никакого вклада и поддержал враждебное предложение своих сторонников, чтобы Лайонела напрямую спросили, собирается ли он давать «Клятву отречения». Победу удалось одержать с минимальным перевесом.

29

На сей раз Дизраэли отважно подтвердил свою веру в справедливость эмансипации, после того как осторожно защищался от нападок радикалов в палате лордов.

30

По иронии судьбы, Ллойд Джордж обвинил сына Лайонела, Натти, примерно в том же, когда тот возглавил оппозицию против «Народного бюджета» в палате лордов.

31

Можно написать целую диссертацию о «салоне» Шарлотты на Пикадилли, если, конечно, словом «салон» можно описать представителей различных общественных кругов, которые встречаются в ее письмах. Самыми важными, разумеется, были члены семьи Ротшильд и родственные семьи (особенно Коэны и Монтефиоре). Время от времени в этот довольно тесный круг допускались семьи старших клерков и агентов (Давидсоны, Бауэр, Вейсвейлер, Шарфенберг и Белмонт); кроме того, туда были вхожи семьи из элиты лондонского Сити, например Вагги и Хелберты. Если не считать Гладстона и Дизраэли, в число ее друзей-политиков входили не только упомянутые выше либералы, но также и такие консерваторы, как Булвер-Литтон, романист и член парламента от Хартфордшира, а также лорд Генри Леннокс, член парламента от Чичестера и первый комиссар общественных работ в правительстве Дизраэли. Кроме того, в этот политический круг входил редактор «Таймс» Делан. С политическим кругом частично пересекался круг дипломатический, состоявший из послов и представителей Орлеанского королевского дома в изгнании. Кроме того, в «салоне» Шарлотты часто появлялись ее знатные приятельницы, например герцогини Сазерленд, Ньюкасл и Сент-Олбанс.

32

Даже его временная резиденция показалась Маколею «раем»: Лайонел признался, что хотел купить тот дом и предложил за дом с садом размером в 8 или 10 акров 300 тысяч ф. ст., но ему отказали.

33

В 1856 г. Нат купил в Париже дом 33 по улице Фобур-Сент-Оноре; Альфонс — дом 4 по улице Сент-Флорентен; дом Гюстава находился по адресу: авеню Мариньи, 23; дом Соломона Джеймса — по адресу: улица Мессин, 3–5; Адольф в 1868 г. купил у Эжена Перейры дом по адресу: улица Монсо, 45–49.

34

Я бы с радостью сыграл шутку с этим евреем, который противостоит нам (фр.).

35

Урожденный Исраэль Бер Иошафат, Рёйтер начал свою деятельность клерком в банке дяди в Геттингене, где он познакомился с Карлом Фридрихом Гауссом, одним из величайших математиков, первопроходцем телеграфа. В 1840 г. он начал работать в агентстве Шарля Гаваса «Корреспонданс Гарнье» со штаб-квартирой в Париже, где переводил репортажи из иностранной прессы на французский язык, а в 1850 г. переехал в Лондон, где основал агентство Рейтер.

36

Кобден, еще кипящий из-за Венгрии, осудил операцию как «нечестивую и позорную»; на самом деле собранные средства, как и во многих займах того периода, были ассигнованы на строительство железных дорог.

37

Тем не менее, правда, что Бэринги продолжали выплачивать проценты по более ранним российским облигациям; Кларендону, министру иностранных дел Великобритании, не приходило в голову запретить это, хотя он знал, что происходит. Более того, во время войны в Лондоне продолжали торговать русскими облигациями.

38

На то время государственный долг равнялся приблизительно 5012 млн франков. Конверсия затронула около 3740 млн и подразумевала ежегодную экономию около 19 млн франков.

39

Любопытно, что французское правительство поощряло Парижский дом учредить в Турции предлагаемый банк, а не оставлять поле боя «английскому капиталу», в то время как Лондонский дом придерживался более скептических взглядов на экономические перспективы Турции.

40

Туна вскоре сменили, и «франкфуртский протест» был сдан в архив. Бисмарк приписывал такой крутой разворот Австрии «усилиям Ротшильдов»: «То, что бывают случаи, когда не чисто деловые, а другие соображения играют решающую роль в подходе Дома Ротшильдов к финансовым операциям, как мне кажется, отмечено успехом, с каким Австрия заручилась финансовыми услугами Дома Ротшильдов, поскольку я убежден, что, если не считать финансовой прибыли, какую можно извлечь из таких операций, мнение правительства Австрийской империи по поводу еврейского вопроса во Франкфурте значительно повлияло на позицию Дома Ротшильдов».

41

Майер Карл, сообщал он, «не ходит на крупные мероприятия, а когда все же надевает ордена, предпочитает носить греческий орден Спасителя или испанский орден Изабеллы Католической. По случаю официального приема, устроенного мною… в честь брака его высочества принца Фридриха Вильгельма, на котором ему полагалось быть в форме, он не явился, сказавшись больным, поскольку ему было неприятно носить орден Красного орла, сделанный для нехристиан, так как по такому случаю ему пришлось бы его надеть. Делаю такой же вывод из того, что всякий раз, как он ужинает у меня, он просто надевает ленту ордена Красного орла в петлицу». Джеймс просил Бляйхрёдера не писать о награждении в берлинской прессе, боясь вызвать враждебные комментарии.

42

К основным операциям того периода относится не слишком успешная конверсия 1853 г.; заем на 30 млн франков 1854 г., осуществленный совместно Национальным банком, Ротшильдами и «Сосьете женераль»; а также заем 1862 г. в размере 15 млн франков, проведенный теми же тремя участниками.

43

Займы Гессен-Нассау в 1849–1861 гг. достигали 19,4 млн гульденов.

44

Карл требовал, чтобы евреям Папской области позволили жить, где они хотят, и чтобы все особые налоги и отдельные виды процедур в судах были отменены. В январе Пий IX через папского нунция в Париже дал Джеймсу письменное заверение в том, что все это будет сделано. Однако четыре месяца спустя, когда Карл приехал в Рим, он не увидел почти никаких улучшений; римские евреи направляли Джеймсу петицию и на следующий год. Еще одна просьба от имени римских евреев была подана Ансельмом в 1857 г. В данном случае, подобно «дамасскому делу», а также истории с проживавшими в Иерусалиме христианами, римские евреи стали «разменной монетой» для великих держав, в данном случае — Австрии и Франции. Судя по всему, Ротшильды довольно успешно стравливали их друг с другом, хотя им почти ничего не удалось добиться для своих единоверцев.

45

Джеймс предлагал учредить новую «Имперскую кассу общественных работ», но он очень старался подчеркнуть, что, в отличие от «Креди мобилье», новое учреждение не будет «напрямую вмешиваться в любую операцию или предприятие само по себе». Иными словами, он имел в виду больше депозитный банк, который ссужает деньги компаниям под самые разные виды обеспечения — чего не делал Банк Франции.

46

Авторизованный капитал банка Перейров составлял 60, а банка Ротшильда — 80 млн франков; но в последнем случае лишь 24 млн франков было внесено на текущий счет, и эту сумму позже сократили. Перейры же к 1862 г. внесли на текущий счет максимальный капитал и стремились инвестировать средства не только в железные дороги, но и в мадридский газовый завод, и в различные шахты. Что важно, банк, основанный Ротшильдами, был ликвидирован в 1868 г. — после того, как исчезла угроза, представляемая Перейрами.

47

В 1855–1859 гг. австрийское правительство собрало 118 млн гульденов, распродавая участки находившейся в государственной собственности железнодорожной сети, хотя эта цифра не учитывает последующие выплаты компаниям, которые строили пути. Цифра вполне сопоставима с общим валовым дефицитом бюджета страны в тот же период (576 млн гульденов).

48

Кроме того, компания приобрела линию на левом берегу Дуная, которая вела в Сегед через Будапешт, а также пакеты акций различных добывающих и металлургических компаний.

49

Слияние оказалось относительно прибыльным для Перейров, которые сумели обменять недостроенную линию имени Франца Иосифа на акции в новой компании Ротшильдов на сумму в 96 млн франков.

50

В 1860–1866 гг. «Креди мобилье» отвечал примерно за 28 % общего количества депозитов всех шести крупнейших депозитных учреждений.

51

Франкфуртский дом взял 1 млн ф. ст. из этого займа, а Австрийский национальный банк — 1,5 млн ф. ст. В Лондоне выпущенные пятипроцентные облигации котировались по 80 — катастрофическое капиталовложение для тех, кто их покупал.

52

Весь заем, объявленный правительством, составлял 700 млн франков, из которых бумаг на 500 млн требовалось выпустить немедленно. Парижский и Лондонский дома договорились выкупить на 285 млн 720 тысяч франков пятипроцентных бумаг по 71 при комиссии в 1 % и гарантировать еще 214 млн 300 тысяч франков. Лондонский дом выпустил облигаций всего на 75 млн франков, так как рынок для итальянских облигаций был менее устойчивым, чем в Париже.

53

Шарлотта — Лео, Кембридж, 28 апреля 1864 г.: «Б. Д. говорит, что барон — великий человек, а великая баронесса в высшей степени предубежденная дама — крайне консервативная, то есть нетерпимая в своих предубеждениях… Перейры, император и англичане — любимые предметы ее отвращения. Она называет нас маньяками и вываливает все перлы своего красноречия на нашу прессу, потому что в ней утверждается, что французы не созданы для свободы».

54

Суждение оказалось вполне здравым; банки-эмитенты сумели удерживать облигации выше номинала лишь благодаря массивной интервенции на рынок.

55

Возможно, разногласиями из-за американской политики можно объяснить трения между Белмонтом и представителями Лондонского дома, когда он посетил их в 1865 г.

56

В 1866 г. предпринималась еще одна неудачная попытка обуздать Белмонта, но, как фаталистически заметили Джеймс и Альфонс, он стал незаменимым.

57

Почти наверняка ссылка на известное замечание Бисмарка о роли Австрии в кризисе Шлезвиг-Гольштейна в 1864 г.: «Il travaille pour le roi de Prusse».

58

Майер Карл рассчитывал на Большой крест с широкой лентой, но король Пруссии Вильгельм I по-прежнему считал Большой крест слишком высокой наградой для еврея. «Барон фон Ротшильд, — писал он, — пережил сильный приступ солитера перед церемонией пожалования титула. Я не могу предложить лекарства от этого, но мог бы исцелить его от Kreuzschmerzen» [букв. «крестовая болезнь», каламбур с немецким названием люмбаго].

59

Конвенция Альвенслебена была настолько угрожающей для Бисмарка, что Бляйхрёдер договорился с парижскими Ротшильдами об особом шифре, с помощью которого он мог сообщить об отставке Бисмарка.

60

Польский кризис вылился в продолжительные дебаты в еврейской общине Великобритании, причем Лайонел выступал главным противником интервенции в защиту поляков.

61

Что характерно, Джеймс советовал Бляйхрёдеру также «присматривать за старыми картинами и другим антиквариатом, потому что после войны против бедных датчан на рынок, возможно, попадет много красивых и интересных вещиц».

62

Кроме того, правительство вернуло контроль над гарантийным фондом, который создавался для более мелких линий, связанных с линией Кельн — Минден. Часть выплат договорились произвести деньгами (3 млн талеров 1 октября, 2,7 млн — 2 января 1866 г.), а остальное — акциями линии Кельн — Минден.

63

Условия Ломбардской операции были сложными: правительство гарантировало доход в 6,5 % по облигациям на итальянскую часть линии, продлевало концессию до 99 лет и освобождало ее от налога на иностранные облигации до 1880 г. В обмен компания согласилась построить новые линии стоимостью в 9 млн франков, сократить тарифы и предпринять расширение портовых мощностей в Триесте и Венеции по цене в 15 млн гульденов, которые подлежали возмещению в течение 12 лет. Альфонс называл издержки по этой операции для компании «почти иллюзорными».

64

По сообщению в «Таймс», австрийский государственный министр граф Рихард Белкреди «предложил, чтобы еврейские общины собрали несколько батальонов добровольцев на собственные средства. После того как на евреев распространилась всеобщая воинская повинность вместе с другими гражданами, план графа Белкреди представлял собой не более и не менее чем пошлину, наложенную на евреев, замаскированное возобновление особого еврейского налога». Ансельм написал ему, «что он закроет свои конторы, прекратит все финансовые переговоры с правительством и покинет Австрию, если министр будет упорствовать в продвижении своего плана, столь оскорбительного для евреев». Его письмо возымело желаемое действие. Когда Бетти предложила собрать деньги для австрийских солдатевреев, Ансельм, по словам его сына Фердинанда, «ответил, что деньги необходимо… разделить поровну между всеми солдатами, независимо от веры, и что разделение породит неприязнь».

65

Из-за отсутствия подробных отчетов за период 1852–1879 гг. трудно с уверенностью утверждать, когда Парижский дом совершил резкий скачок, опередив остальные дома в смысле капитала. Доподлинно известно, что за пять лет до 1868 г. прибыли Парижского дома составляли свыше 4 млн ф. ст., в среднем 800 тысяч ф. ст. в год. Это почти вдвое выше средней цифры за весь период с 1859 по 1872 г., что предполагает, что по большей части своим ростом банкирский дом «Братья де Ротшильд» обязан Джеймсу.

66

Всего Джеймс оставил Бетти единовременных выплат и ренты на 16 млн франков, дом 19 по улице Лаффита со всем содержимым, дом 7 по улице Россини со всем содержимым, а также право пользования домами в Булони и Ферьере. Владение Ферьером Джеймс пожелал передать своему старшему сыну Альфонсу; далее дом должен был передаваться по мужской линии согласно праву первородства. Это не соответствовало французскому законодательству (которое допускало деление наследства), но Джеймс особо попросил своих потомков в первую очередь считаться с его пожеланиями! Вдобавок Альфонсу предназначалась сумма в 100 тысяч франков в год на содержание Ферьера. Однако почти все остальные объекты недвижимости (Булонь, дома 21, 23 и 25 по улице Лаффита, дом 2 по улице Россини, дома 2 и 4 по улице Сент-Флорентен, дом 267 по улице Сент-Оноре, три дома на улице Мондови и усадьба Лафит) разделялись поровну между тремя его сыновьями, а остаток переходил Шарлотте и Элен. Достигнув совершеннолетия, Эдмонд должен был получить различные выплаты на общую сумму примерно в 3 млн франков. Оставшееся состояние Джеймса, включая его долю в банке, разделялось между Альфонсом, Гюставом и Эдмондом (примерно по 26 % каждому) и Шарлоттой и Элен (по 11 % каждой). Различные дополнительные распоряжения относились к распределению других сумм, предназначенных детям (400 тысяч франков), их супругам (300 тысяч франков) и вдове Соломона Адели (100 тысяч франков).

67

Признаком расширяющейся пропасти между правительством и Ротшильдами стало то, что заем гарантировало «Сосьете женераль».

68

Лондонский и Парижский дома совместно предоставили испанскому правительству заем в 1,7 млн ф. ст., который подлежал возврату в течение 20 лет. Позже этот долг был конвертирован в пятипроцентные облигации номинальной стоимостью в 2 млн 318 тысяч ф. ст. Как, по слухам, заметил Лайонел в январе 1870 г., «каким бы ни было условие испанского правительства, в том, что касается денежных дел, оно всегда может взять заем… в Англии. Это, конечно, не следствие особой честности испанской администрации, а смутное воспоминание о прежнем богатстве Испании…».

69

В синдикат входили Фульд, Пилле-Виль, «Лионский кредит», «Франко-египетский банк», Оппенгейм, «Сосьете женераль» и «Оттоманский имперский банк» — довольно пестрое сочетание, типичное для периода после 1870 г.

70

Альфонс ошибочно называл Амадео «самым опасным из всех кандидатов».

71

После смерти Джеймса влияние Ната в Париже значительно усилилось; он стал старшей фигурой, и Альфонс, не привыкший принимать самостоятельные решения, обращался к нему за советом.

72

Освобождение от нового налога, которое стоило бы компании около 4 млн лир в год, можно было купить, только предоставив государству авансовый платеж в 22 млн лир.

73

Всякий раз, когда правительство облагало налогом ценные бумаги — а после 1866 г. это происходило все чаще, — Ротшильды возмущались и предсказывали крах цен на облигации, если не общенациональное банкротство. Однако, как признавал в том случае сам Альфонс, такие налоги, если они помогали сократить дефицит государственного бюджета, на самом деле способствовали укреплению цен на облигации. Этот парадокс озадачивал «практичных людей» вроде Альфонса и Натти, поэтому в целом они игнорировали его и продолжали осуждать подобные налоги.

74

«Таймс» от 21 февраля 1867 г. цитирует «меркантильное письмо из Франкфурта»: «На этот выбор не повлиял партийный дух. Барон Ротшильд способен сделать много хорошего для наших коммерческих интересов, особенно настояв на сохранении флорина как валюты, что жизненно важно для нашей торговли с Югом… Редко можно встретить такое единодушие по отношению к кандидату… к тому же не потребовалось каких-либо предварительных договоренностей; дело обошлось даже без создания постоянного комитета».

75

После продолжительных переговоров Майер Карл получил долю в операции в размере 12 млн талеров. Неустрашимый Ганземан оживил этот замысел, разместив облигации исключительно за пределами Германии, но парижские Ротшильды отказались от участия, к досаде Майера Карла.

76

По словам Майера Карла, они с Ганземаном «вначале обратились за концессией в 1867 г.»; Оппенгейм принял участие в проекте только «после того, как вся работа была проделана… Ганземаном и мною».

77

Стоит задаться вопросом, кого подразумевал Гюстав, когда писал «считают». Скорее всего, он не просто повторял сплетни, курсировавшие на бирже, но использовал сведения из «источника, близкого к правительству», если у Ротшильдов не было в тот момент источника в самом правительстве.

78

Вряд ли совпадение, что через три дня Лайонел послал Гладстону через Гранвиля два билета на скачки.

79

Лондонские Ротшильды также признавались прусскому послу Бернсторфу, что война будет «неизбежна», если Леопольд примет испанскую корону. 11 июля Гюстав писал Бляйхрёдеру «так, словно война между Францией и Пруссией уже началась».

80

Лайонел говорил Дизраэли, что «кабинет застигнут совершенно врасплох: никто из них ничего не знал об иностранных делах, кроме Гранвиля: и Гладстон в самом деле верил в теорию Кобдена о том, что люди постепенно цивилизуются для войны».

81

Стоит отметить, с другой стороны, что сам Гюстав меньше чем за две недели до публикации упоминал о возможности планов Франции относительно Бельгии.

82

«[Дизраэли] представляет точку зрения Ротшильдов на войну: его друзья боятся, что война затянется… они считают, что пруссаки хорошо вооружены и хорошо подготовлены; правда, ни то ни другое в настоящее время не позволяет ожидать решающего результата; как не может ни одна сторона смириться с поражением, которое не является решающим».

83

Признаком растущей настороженности Гладстона по отношению к Ротшильдам стало то, что в марте 1871 г. он отказался предоставить им «инсайдерскую информацию» о международной конференции в Лондоне, на которой обсуждался этот старый вопрос.

84

Репарации, наложенные на Францию в 1815 г., составляли 700 млн франков, в районе 7 % от валового национального продукта. Цифра в 5 миллиардов, требуемая Германией в 1871 г., составляла около 19 % от ВНП.

85

На том этапе сообщение было таким скудным, что невозможно было привлечь к участию Франкфуртский и Венский дома — по крайней мере, Альфонс пользовался этим предлогом, чтобы не привлекать их.

86

В отличие от более поздних выплат первая операция была не особенно выгодной для банков; Альфонс чувствовал себя обязанным в таких обстоятельствах назначить низкие комиссионные всего в 0,5 % и ворчал, что действует лишь вынужденно.

87

В конце накопилось процентов на 301 млн франков, чуть меньше, чем стоимость железных дорог (325 млн), так что в итоге всего было выплачено 4 миллиарда 976 миллионов франков.

88

Сам Бисмарк предлагал «поэтапный вывод с оккупированной территории пропорционально выплаченной сумме».

89

Пруссия согласилась принимать золото, серебро, банкноты из центральных банков Англии, Пруссии, Голландии и Бельгии, чеки на те же банки и подлежащие немедленной выплате первоклассные векселя, выписанные на Лондон, Амстердам, Берлин и Брюссель. В мае также договорились принять еще 125 миллионов во французских банкнотах. С самого начала Бисмарк и немецкие банки выступали против предложения принимать французские банкноты.

90

По инициативе Альфонса и с целью создания «общественного мнения» Банк Франции снизил проценты, которые он брал с государства, с 6 до 3 %.

91

Другие возможности, например амортизируемые облигации или лотерейный заем, никогда не обсуждались; инвесторы в Лондоне и Париже ждали от французского правительства рентные бумаги.

92

Главным препятствием к этому стало существование альтернативной монархической партии, которая сплотилась вокруг претендента из династии Бурбонов, герцога де Шамбора. Вот еще одна параллель с Веймаром: Альфонс был все же Vernunftrespublikaner («разумным республиканцем»); он пренебрежительно отзывался о криптомонархистах, с которыми ему приходилось иметь дело в совете департамента Сены и Марны.

93

Из его слов можно заключить, что он вовсе не собирался позволить Бляйхрёдеру или Ганземану участвовать в андеррайтинговом синдикате и что переговоры, описанные Ландесом, были мистификацией. Этим объясняются многочисленные фальсифицированные депеши. По другой версии, берлинские банкиры хотели получить рентные бумаги по слишком низкой цене.

94

Гарантийный синдикат в Лондоне по сути стал монополией двух банкирских домов, Ротшильдов и Бэрингов. По мнению автора, они разделили все 325 млн франков поровну; «высоким банкам» (12 банкирским домам, в том числе Фульду, «Братьям Малле», Хоттингеру и Пилле-Вилю) досталось 362 млн; «Сосьете женераль» — 60 млн; другим акционерным банкам — 65 млн. «Сосьете женераль» оказывали предпочтение из-за того, что у французских Ротшильдов имелись общие железнодорожные интересы с Талабо.

95

Следует считать эту цифру верхним пределом: маловероятно, что Ротшильды действовали самым оптимальным способом. Для сравнения, «Лионский кредит» заработал на операции 1871 г. всего 5,7 млн франков.

96

Желание минимизировать приток векселей, выписанных на Лондон, отражало опасения о давлении на талер. Стоит отметить, что Майеру Карлу не удалось убедить «Зеехандлунг» поручить Лондонскому дому перевод денег из Лондона в Берлин.

97

В январе 1872 г. «Парижский банк» слился с «Кредитно-депозитным банком Нидерландов» со штаб-квартирой в Амстердаме, образовав «Нидерландско-парижский банк» (Banque de Paris et des Pays-Bas), который обычно для краткости называют «Париба».

98

Бляйхрёдер был убежден, что Ганземан сговорился против него с Гарри фон Арнимом, прусским послом в Париже. Бисмарк недолюбливал Арнима (как и Ротшильды), а Бляйхрёдера использовал для непрямой связи с Тьером через французского посла в Берлине, Гонто-Бирона; но финансовое значение подобных маневров было минимальным.

99

Отказ от векселей на Гамбург отражал давление внутри Берлина привести Германию к новой золотой валюте, в то время как в Гамбурге был принят серебряный стандарт.

100

Четвертый сын, Ансельм Александр, умер в 1854 г. в 18 лет; о нем почти ничего не известно.

101

Дизраэли тепло вспоминал его как «весьма добродушного малого, самого доброжелательного… из всех, кого я знал, самого добросердечного и самого великодушного».

102

Делан, вышедший в отставку в 1877 г., тоже умер в 1879 г., хотя возможно, что некролог Лайонела он писал, когда еще работал; как и сегодня, некрологи часто составлялись задолго до смерти выдающихся личностей.

103

Сын Бляйхрёдера Ганс кисло замечал, что «по-настоящему скорбели немногие, потому что Лайонел не умел нравиться и почти ничего не делал для бедных». Однако его слова опровергает некролог, опубликованный в «Мидлсекс каунти таймс» 7 июня 1879 г.; я благодарю за ссылку Лайонела де Ротшильда.

104

Кроме того, кареты прислали герцог Веллингтон, Дизраэли (ставший графом Биконсфилдом), герцог Манчестер, герцог Сент-Олбенс и герцогиня Сомерсет, не говоря уже о многочисленных послах.

105

Разговоры о «поколениях» создают трудности из-за того, что различные поколения Ротшильдов во многом накладывались друг на друга: с 1827 по 1884 г., когда рождалось четвертое поколение, на свет появилось также шесть представителей третьего поколения и десять — пятого. Я признателен Лайонелу де Ротшильду за помощь в этом и связанном с ним вопросах.

106

Отчасти их преждевременную смерть «уравновесила» преждевременная смерть шести женщин из семьи Ротшильд: Клементины в 1865 г. (умерла в возрасте 20 лет), Эвелины в 1866 г. (умерла в 27 лет), Джорджины в 1869 г. (17 лет), Ханны в 1878 г. (39 лет), Беттины в 1892 г. (34 года) и Берты в 1896 г. (26 лет).

107

Она продолжала враждебно отзываться о его застенчивости даже после того, как ему исполнилось 20 лет.

108

Его сильной стороной была история. Дизраэли однажды заметил: «Если я хочу узнать какую-либо историческую дату, я спрашиваю Натти».

109

Чтобы сдать экзамен с отличием, требовалось знать одно из Евангелий на греческом, установленные тексты на латыни и греческом, антидеистический труд Уильяма Пейли «Обзор христианских свидетельств», первые три книги Евклидовой арифметики, а также четвертую и шестую книги Евклида, элементарную алгебру и механику.

110

Кое-кто требовал, чтобы Альфред отказался от повторного избрания в 1890 г., после того, как он незаконно взял на себя смелость поинтересоваться счетом человека, у которого Национальная галерея покупала картину; разницу между тем, что просил продавец, и тем, что он заплатил изначально, он счел «совершенно несообразной правилам поведения и порядочности». Похоже, его интерес был связан с тем, что он одновременно входил в совет попечителей Национальной галереи. Впрочем, архивы Английского Банка этого не подтверждают. Более того, похоже, Альфред вынужден был подать в отставку из-за слабости здоровья, несмотря на то что управляющий просил его остаться.

111

Хотя позже Флауэр и женился на девушке из семьи Ротшильд, судя по всему, он был гомосексуалистом, и близость его дружбы с Лео явно возмущала Шарлотту.

112

В 1891 г. Лео приняли в «Жокей-клуб»; он стал одним из основателей автомобильного клуба, который позже был переименован в «Королевскую автомобильную ассоциацию».

113

Судя по тому, как она описывает горе его родителей, Соломон был у них любимцем. Натти и Альфред «нашли всю глубоко страдающую семью ужасающе спокойной, за исключением бедного дяди Джеймса, который залился слезами, увидев приехавших… и судорожно зарыдал; слушать его было ужасно… острое горе Адди весьма тревожно, она так пугающе тиха и не способна пролить ни слезинки… она не говорит… ни слова о себе… только о добродетелях ее мужа; она уверяет, что он был слишком хорош, чтобы жить… Тетя Бетти считает, что он, возможно, впал в транс и не слышал последней траурной церемонии…».

114

Обычно говорят, что размер имения в тот период составлял 15 тысяч акров, хотя более вероятной кажется цифра в 30 тысяч акров. На самом деле Фердинанд вначале пытался убедить отца купить ему имение в Нортгемптоншире, но Ансельму эта мысль не понравилась, и он очень по-ротшильдовски заметил, что доход от английских сельскохозяйственных угодий на 1,5 % ниже, чем от австрийских. Только после смерти отца Фердинанд смог купить Уоддесдон (за 220 тысяч ф. ст. у 7-го герцога Мальборо).

115

Среди других были: средневековое аббатство Во де Серне в Офиржи — у Шарлотты (вдовы Ната), отреставрированное для нее Феликсом Лангле; шато де Лаверсен в Сен-Максимене — у Гюстава (департамент Сена и Уаза), созданный Альфредом-Филибером Альдрофом после 1882 г.; шато де Фонтэн (Уаза) — у Гюстава, снова созданное Лангле (1878–1892); принадлежащий его вдове Терезе дом в Нормандии, построенный Жираром в 1892 г.; а также новая приморская вилла в Каннах (для Бетти). Следует также упомянуть о шато де Валлвер а Мортфонтэн (Уаза), построенное Альфредом для герцога и герцогини де Грамон (дочери Майера Карла Маргареты) в 1890 г.

116

Дом Лео, созданный Уильямом Роджерсом из компании «Уильям Кебитт и Ко» во французском стиле, находился по адресу Хэмилтон-Плейс, 5; дом Альфреда по адресу Симор-Плейс, 1 был куплен у придворного Кристофера Сайкса; дом Фердинанда по адресу Пикадилли, 143; дом Эдмонда по адресу улица Фобур-Сент-Оноре, 41, реконструированный Лангле после 1878 г.; дом барона Соломона Джеймса по адресу улица Берри, 11, созданный Леоном Онетом в 1872–1878 гг.; венский «отель» Натаниэля на Терезианумгассе, 14–16; и дом Альберта по адресу Хойгассе (позже Принц-Ойген-штрассе), 24–26, построенный Габриэлем-Ипполитом Детайёром в 1876 г.

117

Архитектор Франц фон Ховен позволил себе ряд вольностей с первоначальным домом: он, например, сдвинул его назад на несколько футов, заменил старый крытый шифером фасад более живописными дубовыми балками и фактически слил воедино два оригинальных очень узких дома. Зато внутри все осталось почти таким же, каким было в начале XIX в. Есть предположение, что архитектор сознательно имитировал дом Гёте на Гроссер-Хиршграбен, который реконструировали в 1863 г., после чего он стал главной туристической достопримечательностью Франкфурта. В 1890 г. фон Ховена также попросили изменить и расширить дом на Бокенгеймер-Ландштрассе, который ранее принадлежал Амшелю.

118

Про чай рассказывают и по-другому: «Когда раздернули шторы, в комнату вошел напудренный лакей, за которым следовал младший лакей, толкавший тележку с чаем, и вежливо спросил: „Чай, кофе или свежий персик, сэр? — Чай, пожалуйста. — Китайский, индийский или цейлонский, сэр? — Китайский, будьте добры. — С лимоном, молоком или сливками, сэр? — С молоком, пожалуйста. — От джерсийских, херфордских или шортгорнских коров, сэр?“»

119

Письмо Фердинанда Розбери, без даты, приблизительно сентябрь 1878 г.: «[Мое] сердце так наполнено, что я должен излить часть его содержимого… Как ни был я болен во время всего пребывания с тобой, уверяю тебя, что я никогда не чувствовал себя счастливее. Я так часто говорил тебе, что предан тебе и привязан к тебе, что не стану повторять эти выражения из страха раздражить и утомить тебя; но ты позволишь мне добавить, что с тех пор, как я жил под твоей крышей, я научился ценить твой характер еще выше, чем раньше, и что я еще более предан тебе и привязан к тебе, чем раньше… Прошу, не нужно, как ты грозил, лишать меня своего доверия в будущем… Уверяю тебя, я его достоин… У меня в жизни было очень мало друзей, едва ли были настоящие друзья, и меня безмерно огорчит, если я подумаю, что, когда мы встретимся снова, между нами не будет больше свободного обмена мыслями и чувствами… чем я горжусь… Я одинокий, страдающий и время от времени очень несчастный человек, несмотря на позолоченные и мраморные комнаты, в которых я живу… Лишь к одному в целом свете я неравнодушен; и это сочувствие и доверие нескольких человек, которых я люблю. Поверь мне, я сейчас не слаб, не нездоров психически, даже не сентиментален…» См. также письмо к тому же адресату от 17 февраля 1881 г.: «Ты знаешь, что я люблю тебя больше всех людей на свете»; от 7 ноября 1882 г.: «Желаю, чтобы парламент, кабинет министров и политики оказались на дне морском, потому что они отчуждают тебя от меня»; от 7 мая 1884 г.: «Что я „твой“ всецело, ты знаешь, и если я иногда бываю „странным“, спиши это на мою нервную систему, а не на какую-то другую причину».

120

Разумеется, за садами ухаживали небольшие армии слуг: Натаниэль нанял их в Хоэ-Варте столько, что сумел сколотить из них один из первых австрийских футбольных клубов; Холдейн шутил, что Фердинанд нанял в Уоддесдоне 208 человек — почти наверняка это преувеличение. На самом деле в Уоддесдоне и в Аскотте работали 50 садовников, хотя в Грассе их было 100.

121

Наследство оценили в 400 тысяч ф. ст.

122

Что любопытно, тогда человек посторонний впервые был допущен к работе в таком качестве; сходную просьбу со стороны Бляйхрёдеров отклонили.

123

Начиная с середины 1860-х гг. система совместного ведения счетов более или менее распалась, поэтому балансовые отчеты составлялись с запозданием в два года, если составлялись вообще.

124

Из-за этих изъятий очень трудно оценить действительную рентабельность компании в те годы; конечно, в открытом отчете о счете компании общая прибыль была бы занижена.

125

Фердинанд не возражал против того, чтобы поручить свою долю всецело Альберту, «при одном лишь условии, что я не пострадаю от уменьшения дохода».

126

На суммарный капитал в 359 млн марок франкфуртские Ротшильды получили валовый доход всего в 12 млн марок, то есть рентабельность составила всего 3,3 %. Макс и его сыновья не пробовали свои силы в банковской деятельности до окончания Первой мировой войны.

127

Дом на Нойе-Майнцер-штрассе был продан, в доме на Унтермайнкай разместилась библиотека, а дом на Цайле стал домом престарелых.

128

14, если включить сюда брак в 1910 г. дочери Эдмонда Мириам и Альберта фон Гольдшмидта-Ротшильда, сына Минны, дочери Вильгельма Карла, и Макса Гольдшмидта.

129

На стене мавзолея на иврите и английском были выбиты следующие строки: Она отверзала уста для мудрости, И ее речи были каноном доброты, Моя милая жена. Если я вознесусь на небо, Ты будешь там, Если я лягу в могилу, То найду тебя даже там. Твоя левая рука ведет меня, А правая поддерживает меня.

130

Подходящими считались молодые люди из семей Бишофсхайм, Коэн или Морпурго, но не Зихель или Давидсон. Репутация последней семьи была сильно подпорчена самоубийством одного из ее представителей, которое, судя по всему, было вызвано его банкротством.

131

Джон Шолто Дуглас, 9-й маркиз Куинсбери, больше всего известен как отец лорда Альфреда Дугласа, любовника Оскара Уайльда. Настоящий «гомофоб», к тому же очень злой, Куинсбери был убежден, что Розбери втягивал его старшего сына лорда Драмланрига (который тогда был личным секретарем Розбери) в гомосексуальную среду. В августе 1893 г. он собирался отхлестать Розбери хлыстом в Бад-Хомбурге, хотя благодаря совместным усилиям полиции и принца Уэльского его удалось разубедить. В октябре 1894 г., когда Драмланриг застрелился, Куинсбери был убежден, что он покончил с собой, чтобы избежать шантажа из-за своих отношений с Розбери, которого он поносил как «снобствующего педика» и «труса и друга евреев лжеца Розбери». Когда Уайльд подал на Куинсбери в суд за клевету, в суде зачитали вслух письмо Куинсбери, которое относилось к Розбери (и Гладстону); после процесса Куинсбери суд над Уайльдом за гомосексуализм стал более или менее неизбежным, если только правительство не предпочло бы защитить его. По словам одного очевидца, Розбери думал о том, чтобы помочь Уайльду, но Бальфур предупредил его: «Если вы это сделаете, вы проиграете выборы». На первом процессе над Уайльдом вердикт вынести не удалось; по словам генерального стряпчего сэра Фрэнка Локвуда, второго процесса не было бы, «если бы не чудовищные слухи, связанные с Розбери».

132

Еще один злонамеренный фантазер, Биллинг утверждал, что сын Розбери, вместе с Ивлином Ахиллом де Ротшильдом, якобы вел кампанию против 47 тысяч «извращенцев» в британском истеблишменте и, как ни странно, что обоих убили, чтобы заткнуть им рот.

133

Слабость такой версии заключена в том, что в книгах нет никакой отсылки к религии.

134

Именно на эти деньги лорд Карнарвон с Говардом Картером отправились в 1922 г. в свою судьбоносную экспедицию на поиски могилы Тутанхамона.

135

Императрица Елизавета в 1876 г. нанесла визит Фердинанду и Алисе в Уоддесдоне; она каталась верхом и ужинала с ними. Кроме того, Фердинанд дал бал в честь кронпринца Рудольфа, когда тот два года спустя посетил Лондон.

136

Любопытно, что Майер Карл подозревал Бляйхрёдера в намерении перейти в христианство.

137

Как утверждал в 1908 г. французский посол Жорж Луи, Вильгельм II предлагал Ротшильдам возродить банкирский дом в Германии; судя по всему, такое предложение — вымысел посла.

138

Мероприятия варьировались от пышных балов до обычных приемов и игры в вист в узком кругу.

139

Так, в мае 1865 г. Лайонел устроил званый ужин, на котором присутствовали «герцог Кембриджский, полковник Макдоналд, принц и принцесса Эдуард Саксен-Веймарские, герцог и герцогиня Манчестерские, герцогиня Ньюкасл, лорд и леди Проби, лорд Хартингтон, лорд Сефтон [и] лорд Гамильтон». Шарлотта возмутилась, когда герцогиня Манчестерская не пригласила их к себе с ответным визитом.

140

Отсюда в комической опере «Иоланта, или Пэр и пери» строки: «Акции по пенни, но все берут Ротшильд и Бэринг; вам достается лишь немного, вы просыпаетесь дрожа».

141

Их дружба была настолько близкой, что принц присутствовал на похоронах Фердинанда.

142

За эту сноску я благодарен профессору Стэнли Вейнтраубу. Когда Энтони умер, королева написала сыну: «Ты будешь очень жалеть бедного сэра Энтони Ротшильда, который был так добр и верен тебе; он был очень привязан к тебе и был хорошим человеком».

143

Биддальф был дворцовым экономом с 1851 г. и хранителем денег на личные расходы королевы с 1867 г. Ему пришлось взять назад свои слова о том, что пэр-еврей не сможет занять место в палате лордов.

144

Характерно, что она описала Натти, когда впервые увидела его (в качестве одного из душеприказчиков Дизраэли), как «красивого мужчину лет 38 или 40, с тонким еврейским лицом».

145

Александр Бэринг стал бароном Ашбертоном в 1835 г., Сэмьюел Лойд (из «Лондонского и Вестминстерского банка») стал бароном Оверстоном в 1850 г., а вскоре Джордж Глин стал бароном Волвертоном.

146

На самом деле королева по-прежнему была против, но, когда Гладстон в очередной раз представил ей список кандидатур без изменений, она молча уступила.

147

По семейной легенде, ее попросили сойти с только что посаженных на клумбе цветов. Однако в королевском дневнике записано, что «мисс де Ротшильд… по доброте душевной… распорядилась расширить дорогу, чтобы я могла проехать в своем кресле на колесиках».

148

В 1835 г. Томас Рейкс записал похожий разговор, хотя его рассказ, скорее всего, апокриф: «Когда Ротшильд был в Вене и вел переговоры об австрийском займе, император послал за ним, чтобы выразить свое удовлетворение тем, как была проведена операция. Еврей ответил: „Je peux assurer votre Majesté que la maison de Rothschild sera toujours enchantée de faire tout ce qui pourra être agréable à la maison d’Autriche“ („Могу заверить ваше величество, что дом Ротшильдов всегда рад делать все, что можно, чтобы порадовать Австрийский дом“)».

149

Любопытно, что он поступил так только после смерти Минны.

150

Дочь Гюстава Зои в 1882 г. вышла замуж за барона Леона Ламбера из бельгийского агентства, а год спустя ее кузина Беатрис вышла за Мориса Эфрусси, который принимал участие в нефтяных операциях французских Ротшильдов в России. В 1892 г. дочь Гюстава Берта Жюльетта вышла за барона Эммануэля Леонино; и в 1913 г. сын Эдмонда Джеймс Арман (известный как «Джимми») женился на Дороти Пинто.

151

На практике более важной фигурой был Лайонел Луис Коэн, председатель исполнительного комитета организации.

152

Перевод М. А. Энгельгардта.

153

Не все его обвинения остались без ответа. Так, на Дрюмона подали в суд за то, что он утверждал, что один депутат парламента брал взятки от Ротшильда, чтобы провести закон, удобный для Банка Франции.

154

Перевод Н. М. Любимова.

155

Эдуард дрался на дуэли, которая была типично французской в том, что никто не был убит. Вызов Роберта не был принят, так как секунданты его противника, графа де Люберсака, объявили, что граф слишком молод для дуэли.

156

Цифра относится ко всей еврейской эмиграции в период 1881–1914 гг. В среднем каждый год в Великобританию в 1881–1905 гг. прибывало 5 тысяч человек, хотя большинство не оставалось там, а следовало дальше, в Новый Свет, главным образом в Соединенные Штаты.

157

Примечательно, что в уставе своего фонда Ротшильды особо указали на недопустимость «предъявления каких-либо требований относительно религиозной конфессии любого кандидата на звание и должность профессора любой кафедры, и в соответствии с этим религиозный или конфессиональный статус ни в коем случае не может быть основанием для освобождения от места на кафедре или поста в научно-исследовательском учреждении». Условие оказалось столь же провидческим, сколь и — в конечном счете — безрезультатным.

158

100 тысяч франков он распорядился передать в приданое дочерям служащих Северной железной дороги; 60 тысяч франков — беднякам Ферьера, Понкарра и Ланьи; 1 тысячу франков в год — на общественные работы в тех же местах (что подразумевало общую сумму примерно в 25 тысяч франков); 250 тысяч франков он оставил еврейской больнице на улице Пикпюс и 200 тысяч франков — «Еврейской благотворительной комиссии».

159

«Семейный совет» был типичным плодом воображения Герцля: он во многом преувеличивал власть Ротшильдов в том же смысле, что и Дрюмон и другие антисемиты. Впоследствии обращение было опубликовано под названием Der Judenstaat.

160

На самом деле по своей структуре группа Морганов обладала некоторым сходством с группой Ротшильдов: она представляла собой союз трех банкирских домов. Один из них находился в Нью-Йорке, второй — в Филадельфии, а третий — в Париже. В 1895 г., после предпринятой Дж. П. Морганом реорганизации, эти дома назывались соответственно: «Дж. П. Морган», «Дрексел и Ко» и «Морган, Харджес». Лондонский дом («Дж. С. Морган» до 1910 г., когда он стал «Морган, Гренфелл») всегда управлялся отдельно.

161

Есть основания усомниться в них. В 1906 г. Лео писал парижским кузенам: «Мы сами в этом году дисконтировали векселей на 28 млн ф. ст., из которых 12 млн были на ваш счет». Такая цифра сделала бы Ротшильдов гораздо более крупными вексельными брокерами на лондонском рынке.

162

Валовые инвестиции (прямые + портфельные) в 1990–1995 гг. составляли чуть меньше 12 % ВВП.

163

Эта сумма включает небольшое количество (9) крупных займов — всего на 526 млн ф. ст., выпущенных совместно с другими банками, не принадлежащими Ротшильдам, главным образом банком Бэрингов, но также «Дж. С. Морган» и, в одном случае, с банком Шрёдеров.

164

Титул хедива был куплен Исмаилом-пашой у турецкого султана в 1867 г. в обмен на увеличение дани Египта Константинополю примерно с 337 до 682 тысяч ф. ст.

165

В соответствии с концессиями, предоставленными в 1854 и 1856 гг., хедив Саид отдавал предпочтение акциям «Всеобщей компании Суэцкого канала», доходность которых составляла 15 % от чистой прибыли. Кроме того, хедив купил 96 517 обычных акций первого выпуска, чуть менее четверти от общего количества, за которые он заплатил 3,56 млн ф. ст. (главным образом 10 %-ными казначейскими векселями); а его племянник Измаил, ставший хедивом в 1863 г., купил еще 85 606 акций (хотя часть от всех 182 123 акций впоследствии, видимо, была продана, так как в 1875 г. к продаже представили всего 176 602 акции). По всем этим акциям хедив предположительно получал минимальные дивиденды в размере 5 %. В обмен компания получала полосу земли, гораздо шире, чем требовалось для самого канала, освобождение от налогов и (по секретному приложению ко второй концессии) бесплатную рабочую силу для завершения строительства канала. Более того, в результате иска, поданного компанией против хедива, ему пришлось выплатить ей еще 3,36 млн ф. ст.; чтобы добыть деньги, ему пришлось заложить свои купоны на акции на 25 лет. К 1875 г. египетское казначейство заплатило 16 млн ф. ст. за строительство канала и заняло 35,4 млн ф. ст. по ставкам от 12 до 27 %.

166

Вначале предполагалось, что только половина купонов по внешним долгам будет возвращена наличными, а остаток будет выплачен облигациями под 5 %, подлежащими погашению через пять лет; через три месяца даже от этой мысли пришлось отказаться.

167

Цифра была чуть меньше 4 миллионов, потому что оказалось, что пакет акций хедива немного меньше оговоренного в контракте (176 602, а не 177 642). Это составляло пакет в 44 %; оставшиеся 56 % находились в основном в руках французов.

168

Последнее кажется маловероятным. Правда, нет никакой переписки, указывающей на то, что Альфонс знал об операции до 25 ноября, когда сведения о ней обнародовали. И все же Лайонел не смог бы собрать деньги без помощи Парижского дома. Не следует исключать вероятности того, что существовало телеграфное сообщение, свидетельства которого не сохранились.

169

Строго с финансовой точки зрения тогда настал момент продавать. Однако правительство продало акции лишь в 1879 г., а к тому времени они упали в стоимости до 22 млн ф. ст., то есть в реальном исчислении стоили гораздо меньше покупной цены.

170

И французы не могли пожаловаться, что их совершенно отрезали от прибылей, основанных на несостоятельности Египта: в 1880 г. «Креди фонсье» все же приобрел права хедива на 15 % доходов канала за 22 млн франков.

171

Возможно, какую-то часть того займа получил Французский дом; однако в письмах Альфонса содержатся четкие указания на то, что он поддерживал политику Дизраэли.

172

На самом деле Лайонел поделился с Дизраэли, что не окажет России финансовой помощи, еще в октябре предыдущего года.

173

«Хотя я всегда сочувствовал Турции, я поражен повсеместными турецкими симпатиями».

174

Общий долг был сокращен с 237 до 142 млн турецких фунтов, а ежегодные выплаты — с 15 всего до 3 млн, то есть с 6 % всего до 2 % от суммы капитала. Это было великодушное и к тому же реалистичное соглашение.

175

К 1914 г. Германия владела 22 % государственного долга Османской империи. Для сравнения, Франция владела 63 %, а Великобритания — 15 %.

176

Бэринг входил в правление «Кассы» с 1877 г., а в 1879 г. исполнял обязанности одного из англо-французских контролеров. После краткой стажировки в Индии он в 1881 г. вернулся в Египет, где стал генеральным консулом. После отмены двойного контроля в 1883 г. финансовая власть по сути перешла к нему как к британскому агенту. Свой пост он сохранял до 1907 г.

177

Судя по сохранившимся отчетам, они владели значительными пакетами египетских ценных бумаг, например в 1886 г. акциями Суэцкого канала на 144 348 ф. ст.

178

Дизраэли стал лордом Биконсфилдом в 1876 г., но в данной книге его по-прежнему будут называть «Дизраэли», чтобы избежать путаницы.

179

Эмма попросила, чтобы Гладстон прислал ей «на память» «щепочку, когда вы срежете ветку с одного из ваших красивых деревьев».

180

Почти все документы, которые имели отношение к финансовым делам, связывавшим Дизраэли и Ротшильдов, были уничтожены после его смерти. Возможно, Ротшильды помогали ему больше, чем можно предположить по сохранившимся свидетельствам.

181

Среди других частых гостей можно назвать Генри Колкрафта (12 визитов), постоянного секретаря Торговой палаты, банкира Ораса Фаркуара, австрийского дипломата Альберта Менсдорффа и российского посла барона де Стааля.

182

По закону Харкорта о наземной дичи арендаторы получали равные права с землевладельцами на отстрел наземной дичи; против него решительно возражали многие убежденные охотники, в том числе и де Ротшильды.

183

1 Цар., 4: 22.

184

Подробности этого необычайного дела установить невозможно, потому что «бумаги, о которых шла речь, были убраны в ящик стола министра».

185

Как замечает Бувье, Ротшильды разделяли выгоды от выпусков государственных займов с элитой акционерных банков: «Лионским кредитом», «Сосьете женераль», «Дисконтной кассой» и «Париба». Глава 11 РИСКИ И ПРИБЫЛИ ИМПЕРИИ (1885–1902)

186

На самом деле Ревелсток гостил в Тринге в феврале 1890 г. «Довольно забавно видеть вместе глав двух великих конкурирующих финансовых банкирских домов, — заметил Эдуард Гамильтон. — Они ревниво оценивают друг друга, и их ревность часто плохо замаскирована».

187

Как обычно, Ротшильды взыскали гонорар и издержки в размере 6 тысяч ф. ст., хотя на самом деле, судя по всему, деньги даже не пересекали Ла-Манш.

188

Кроме него в комитет вошли Уолтер Бернс из банка «Дж. С. Морган», Эверард Хамбро, Чарльз Гошен из Английского Банка, Герберт Гиббс; Джордж Дрэббл из «Бэнк оф Лондон энд Ривер Плейт». Присутствовали также представители Франции (Каэн д’Анвер) и Германии (Ганземан). Комитет собирался регулярно до декабря 1897 г.

189

С недавних пор предполагают, что доля Ротшильдов в торговле слитками сильно уменьшилась в 1870 г. из-за отсутствия обязательств со стороны Энтони. Однако стоит отметить, что в 1875 г. на него был наложен номинальный штраф в размере 5 ф. ст. (плюс 1 ф. 8 ш. издержек) за то, что он допускал избыточное дымовыделение на аффинажном заводе — что едва ли служит признаком неактивности.

190

Пирпойнта возмущало «высокомерие» Ротшильдов: «[Иметь] дело с Ротшильдами и Белмонтом в этом деле крайне неприятно для нас, и я бы отдал почти все, если бы они ушли… обращение Ротшильдов со всеми остальными, от отца и ниже, таково, что, по-моему, никто не станет этого терпеть». Так, Натти никогда не заходил к Уолтеру Бернсу, старшему партнеру банка «Дж. С. Морган» в Лондоне; Бернс всегда сам приезжал в Нью-Корт.

191

В 1865–1890 гг. лондонские торговые банки выпустили на 121 млн ф. ст. американских железнодорожных акций; из них доля Ротшильдов составляла всего 800 тысяч ф. ст. Лишь в 1908–1909 гг. Нью-Корт разместил крупные выпуски акций (всего на 6 млн ф. ст.) Пенсильванской и Тихоокеанской линий.

192

Другими делегатами от Великобритании в Брюсселе были сэр Чарльз Риверс-Уилсон, генеральный контролер Службы государственного долга, сэр Чарльз Фримантл, заместитель директора монетного двора, и биметаллист сэр Уильям Гулдсворт. План Ротшильда во многом был гораздо практичнее, чем два других плана, представленные на конференции Адольфом Зетбером и Морицем Леви.

193

Это составляло около 2,5 % от суммарных прибылей Ротшильдов; в процентном отчислении от общего бюджета Испании доход, полученный правительством, составлял чуть менее 1 %.

194

В 1887 г. в Южной Африке добывалось 0,8 % мировой добычи золота; к 1892 г. эта цифра составляла 15 %, а в 1898 г. — 25 %.

195

Цену подняли еще выше — до 79 с лишним фунтов стерлингов — благодаря такому же соглашению в 1899 г.

196

Другими пожизненными управляющими должны были стать Родс, Альфред Бейт, Ф. С. П. Стоу и Бэринг-Гулд, хотя последнего в конце концов исключили по настоянию Барнато либо Родса. После долгих переговоров решено было, что управляющие получат 25 % от всех ежегодных прибылей, превышающих 1,44 млн ф. ст. Они пользовались этим правом до 1901 г.

197

Из 1 млн ф. ст. капитала Натти предоставил 10 тысяч ф. ст.

198

В поздних вариантах завещания Родса эта мысль преобразилась в более реалистический план учредить стипендию в Оксфорде для поощрения (словами Натти) «жителей колоний и даже американцев учиться на берегах Айсиса… учиться, как Родс, любить его страну и добиваться ее процветания». Все оставшиеся проценты от его состояния попечителям следует использовать «в интересах и для развития англосаксонской расы». В этом окончательном варианте Натти был фактически исключен из числа душеприказчиков.

199

Больше всего уитлендеры были недовольны тем, что в 1890 г. правительство Трансвааля фактически лишило их права голоса и гражданства, отказав в этих правах всем, кто прожил в стране менее 14 лет.

200

В результате заем был выпущен в Германии.

201

Стоит напомнить также замечание Гонкуров: «[D]ans cette ancienne cité [Samarcande]… on ignore qui’il y a en Europe un pays qui s’appelle la France, on ignore qu’il y a un homme politique du nom de Bismarck, on sait seulement qu’il existe dans cette Europe un particulier immensément riche, qui s’appelle Rothschild» («В этом древнем городе [Самарканде]… не знают, что в Европе есть страна, которая называется „Франция“, не знают политика по фамилии Бисмарк, там известно лишь, что… в Европе есть один невероятный богач, которого зовут Ротшильд»).

202

А к концу 1897 г. Макдоннелл вел переговоры с Натти о возможности финансовой поддержки Ротшильдами суданских железных дорог.

203

С самой низшей точки в 1874 г., когда за фунт давали 3 рубля, рубль поднялся до 4,67 в 1887 г., затем, в 1890 г., снова упал до 3,57. Первоначально курс стабилизировался на отметке в 3,88, затем, в 1897 г., переоценен в 9,45.

204

Лео многозначительно добавил, что «было бы лучше, если бы он сразу отказал — [но], к счастью, министр финансов — практичный деловой человек и ничего не сделает назло Р[отшильдам]…».

205

Гинцбурги были еврейской семьей, которые разбогатели на водочных откупах, а затем занялись банковским и горным делом.

206

Кроме того, Альфонса тревожила склонность царя к оккультизму.

207

Альфонс так же подозрительно отнесся к тогдашнему желанию кайзера заигрывать с рабочим классом.

208

В ноябре 1897 г. немцы захватили Цзяо-Чжоу, главный порт провинции Шаньдун. На такой шаг отчасти повлиял отказ Солсбери предоставить немцам контроль над Самоа, который они запросили в 1894 г.; требование России об «аренде» Порт-Артура в марте 1898 г. вызвало военно-морской ответ со стороны Великобритании.

209

Чемберлен высказывался за союз великих держав против России, предвидя постепенное разделение Китая, если Великобритания продолжит действовать в одиночку, как в вопросе с Вэйхаем.

210

Впрочем, нет никаких оснований подозревать, что Натти пытался вытеснить Моберли Белла из газеты во время финансовой реорганизации «Таймс», к которой он приложил руку в 1907–1908 гг. По мнению Швабаха, Натти «ни в коей мере не был настроен прогерманским образом» и «у него и в мыслях не было позволить немцам оказать влияние на газету».

211

Варбург подал заявку на 1 млн ф. ст., но ему пришлось удовольствоваться 26 тысячами ф. ст. — все же значительной суммой.

212

Гамильтон — Асквиту, 22 января 1907 г.: «Государство… не может бесконечно добывать деньги. Мы все думали так во время войны с бурами, но теперь мы понимаем, что очень существенно подорвали наш кредит из-за сумм, которые мы занимали во время той войны».

213

Кроме того, он был награжден Большим крестом ордена Франца Иосифа Австрийского.

214

Как обычно в Третьей республике, у этой финансовой проблемы имелось и политическое измерение: Поль Камбон утверждал, что Рувье спекулировал на подъеме русских облигаций на основании заверений Делькассе, что войны не будет. Делькассе назвал Рувье человеком, «который охотно продаст Францию ради спекуляции на фондовой бирже».

215

«Естественно, — как сообщал Натти в обличительной приписке, — я категорически отрицал все и сделал все, что в моей власти, чтобы не дать еврейским журналистам из международной прессы нападать на российские финансы».

216

Столыпин туманно ответил, что он «обдумывает законы для улучшения судьбы евреев в России». Глава 13 ВОЕННО-ФИНАНСОВЫЙ КОМПЛЕКС (1906–1914)

217

Кроме того, Натти регулярно информировал Солсбери о закупках пулеметов «максим» иностранными государствами, что он считал признаком их воинственных намерений.

218

На митинге присутствовали не только консерваторы. Известно, что его посетили Шустер и Эйвбери, которые также подписали предыдущую петицию. Однако их доводы против бюджета сильно отличались от доводов Натти, а Шустер отказался вступить в «Лигу против бюджета», организованную для продолжения кампании.

219

Как заметил Лео, «требуется много такта, чтобы пройти между Сциллой и Харибдой, то есть поддерживать Халдейна в пятницу и публично выступать против его политики во вторник».

220

Вырезка из «Вестерн дейли меркьюри» от 10 января 1910 г.: «Лорд Ротшильд… пользуясь свободой торговли в нашей стране, где есть много лишних денег… дает свои деньги взаймы иностранцам. И очень кстати! Не так давно в речи, произнесенной в палате лордов, он цитировал своего отца, который говорил, что нет ничего полезнее для торговли страны, чем ее способность ссужать деньги другим странам. Не знаю, с какой целью он цитировал своего отца, если только не хотел доказать, что мудрость не всегда передается по наследству. (Смех)». Натти и Ллойд Джордж еще много месяцев продолжали осыпать друг друга оскорблениями. В 1913 г. Натти напал на то, что Ллойд Джордж употребил средства из фонда государственного страхования на строительство домов, назвав их «возведением непрочных построек из плохого материала с целью спекуляции».

221

Тем не менее Сассуна выдвинули кандидатом от Консервативной партии и юнионистов, и он победил на выборах.

222

Ходили слухи, что его долги превышали 750 тысяч ф. ст. После того случая Уолтера успешно убрали на пенсию и оплачивали его исследования, а также музей в Тринге.

223

Хотя следует заметить, что он, как и его брат, плохо учился в Кембридже, получив тройку на выпускных экзаменах: их талант не соответствовал признанным учебным заведениям.

224

Он с радостью обнаружил, что участок, который ему так понравился, уже приобрел его отец.

225

Я благодарен Мириам Ротшильд за подробности жизни ее отца.

226

Его убили в тот же день, когда Ивлин умер от ран в госпитале.

227

Как пишет Коэн, «ее безупречный дворецкий, Лестер, обычно открывал дверь и провозглашал, как будто объявлял о приходе гостя: „Цеппелины, миледи!“»

228

Уолтер служил в комитетах Еврейского попечительского совета и Еврейского общества мира; Лайонел сменил Лео на посту казначея Совета депутатов британских евреев; и должность президента Объединенной синагоги до 1942 г. оставалась в руках Ротшильдов.

229

Он и его жена просили, чтобы после смерти их похоронили в Палестине (в 1934 и 1935 гг. соответственно), хотя произошло это лишь в 1954 г. После смерти Джимми в 1957 г. активы АЕКП были пожертвованы государству Израиль.

230

Связи же Ротшильдов с Северной Америкой оставались слабыми: Французский дом собирал деньги для «Компани дю нор», выпустив на 15 млн долларов облигаций в Нью-Йорке, и вернул комплимент, сделав инвестиции — как оказалось, неблагоразумно — в нью-йоркскую систему подземки «Интерборо рэпид транзит» (IRT).

231

К 1928 г. компания действовала в 22 странах с самыми широкими интересами в металлургии и производстве химикалий.

232

После первоначального периода, когда цены назначались по телефону, решено было проводить официальное совещание в конторе Ротшильдов. На совещаниях присутствовали представители четырех компаний — золотых брокеров: «Мокатта и Голдсмид», «Пиксли и Абелл», «Шарпс и Уилкинс» и Сэмюэл Монтэгю — и компании «Джонсон Матти», которая занималась аффинажем. Любопытно, что перед каждым участником торгов стоял маленький флажок Великобритании («Юнион Джек»), который поднимался, если участнику нужно было позвонить в свою головную контору. Когда поднимался флажок, торги приостанавливались до тех пор, пока флажок снова не опускался.

233

В 1926 г. южноафриканские рудники передали представительство Южноафриканскому резервному банку, а в 1932 г. роль главного продавца взял на себя Английский Банк, хотя «Н. М. Ротшильд» по-прежнему выступал как агент Английского Банка.

234

Устанавливались проценты по займу: 4 % до конца 1933 г. и 5 % после этого времени; сами деньги были взяты из личных состояний французских Ротшильдов: Эдмонд вложил 70 млн, Эдуард — 35 млн, Роберт — 15 млн, Анри — 10 млн, его сын Джеймс — 3 млн и Филипп — также 3 млн франков.

235

После любительского интереса к кинематографу Филипп наконец посвятил силы развитию виноградников в имении его отца в Мутоне. Именно он после войны первым ввел в обиход маркировку розлива в том или ином замке.

236

См.: Rothschild, Garton, Rothschild, Rothschild Gardens. P. 148 ff. Предложение было отклонено.

237

За эту информацию я благодарю Мириам Ротшильд.

238

Дом 33 по улице Фобур-Сент-Оноре в 1920 г. приобрел эксклюзивный клуб «Серкль де л’Юнион Интералье»; два года спустя дом на улице Берри был передан государству; а вилла Эфрусси на Ривьере в 1934 г. отошла Академии изящных искусств.

239

Дочери Энтони, Энни и Констанс, умерли в 1926 и 1931 гг.; вдова Натти Эмма умерла в 1935 г.; Мария, вдова Лео, скончалась в 1937 г.

240

По мнению Бауэра, он дошел до того, что сунул пачку документов «Ультра» в почтовый ящик в советском посольстве.

241

То, что правительство в 1986 г. недвусмысленно отрицало, что Виктор Ротшильд был «пятым» членом «кембриджской пятерки», не помешало в 1994 г. выпустить целую книгу, в которой настаивали — на основе только косвенных улик, — что он все же входил в «кембриджскую пятерку». До некоторой степени в подобных взглядах можно винить во многом любительское участие Виктора в византийской внутренней политике МИ-5 — особенно его дружбу с Питером Райтом. Как обнаружил Виктор, работая в правительстве, Райт твердо верил, что бывший генеральный директор МИ-5, Роджер Холлис, был советским агентом (кроме того, Виктор знал об участии Райта в попытке МИ-5 после 1974 г. опорочить Гарольда Вильсона и других политиков-лейбористов, разоблачив их как коммунистов). Когда начались домыслы о его собственной роли после разоблачения в 1979 г. его друга Энтони Бланта, Виктор поспешно обратился к Райту, который после выхода в отставку переселился в Австралию. Уверенный, что голословные обвинения против Холлиса отвлекут внимание от него самого, Виктор поощрял Райта сотрудничать с Чепменом Пинчером над книгой «Их ремесло — предательство» (1981). Это плохо отразилось на нем самом, когда пять лет спустя Райт решил опубликовать собственную книгу «Охотник за шпионами», в которой он бросал вызов правительству Великобритании. Последовавший судебный процесс привлек к Виктору еще больше нежелательной шумихи. В окончательной попытке очистить свое имя Виктор написал письмо в «Дейли телеграф», в котором требовал публичной реабилитации со стороны главы МИ-5. Хотя по форме ответ Маргарет Тэтчер удовлетворял его просьбе, тон ответа был ледяным, что отражало ее нежелание заниматься делами разведки: «Мне сообщили, что у нас нет доказательств того, что он когда-либо был советским агентом».

242

Фраза возникла из того, что только 200 крупнейших акционеров Банка Франции могли голосовать на его Генеральной ассамблее.

243

К ним относились «Межконфессиональная больница для девочек» в Борнхайме; публичная библиотека имени барона Карла фон Ротшильда; «Фонд развития изящных искусств Ансельма Соломона фон Ротшильда» и «Дом престарелых для дам еврейского происхождения» имени Вильгельма Карла и Матильды.

244

Дом в Грюнебурге был разрушен бомбами в 1944 г., а дом в Кёнигштайне уцелел.

245

Операция была сложной по двум причинам: во-первых, другие мажоритарные акционеры, Гутманы, должны были продать свою долю; во-вторых, перевод должен был осуществляться непрямым путем, через швейцарские и нидерландские учреждения, чтобы избежать возможной конфискации завода правительством Великобритании в случае будущей войны.

246

Энтони стал председателем «Апелляционного совета» в 1939 г. Кроме того, он был председателем «Планового эмиграционного комитета по делам беженцев». Они с Лайонелом и Джимми также состояли в апелляционном комитете «Совета немецких евреев», основанного в 1936 г.

247

Виктор не понаслышке был знаком с британским вариантом антисемитизма: он вспоминал, как в Харроу его обзывали «грязным еврейчиком», а в 1934 г., когда ему было 24 года, ему отказали во вступлении в загородный клуб в Барнете по религиозным соображениям.

248

Второе предложение не зафиксировано в официальном протоколе, но появилось в репортажах прессы.

249

Так, Эдуард возмутился, когда после освобождения Алжира генерал Жиро отказался восстановить закон Кремье, по которому алжирские евреи получали права гражданства.

250

Доходы от продажи якобы пошли в пользу французских сирот военного времени. Эпилог

251

Напоминаю, что данный раздел книги основан не на архивных исследованиях, а на опубликованных источниках и интервью. Поэтому в эпилоге и в главе 14 представлен лишь набросок для будущей истории банков Ротшильдов после 1915 г. Написание такой истории — задача для другого историка. Отчасти поэтому я свел примечания в конце книги к минимуму.

252

За эти сведения приношу благодарность сэру Джону Пламу.

253

Джимми был одним из тех, кто в 1946 г. пожертвовал 5 тысяч ф. ст. на покупку дома Черчилля в Чартуэлле, чтобы премьер мог жить там и дальше.

254

Сооружение гидроэлектростанций «Черчилль — Фоллс» началось лишь в 1966 г.; но в 1974 г., всего через три года после открытия ГЭС, новое правительство Ньюфаундленда решило ее национализировать, выплатив «Бринко» 160 млн долларов компенсации (общие расходы на строительство составили 1 млрд долларов).

255

Энтони в 1944 г. передал «Пэлас Хаус» в Ньюмаркете «Жокей-клубу», а Аскот — Национальному тресту в 1950 г.; Джимми в 1957 г. оставил Уоддесдон Национальному тресту; Ментмор и его содержимое были проданы в 1977 г., а в Тринге сейчас школа Образовательного фонда искусств. Во Франции Ротшильды расстались с виллой в Каннах, домом в Булони, замками Фонтэн, Муэтт и Лаверсен, а также домами на улицах Сент-Флорентен и Фобур-Сент-Оноре.

256

Зигмунд Варбург предлагал Эдмонду слияние еще в 1955 г.

257

В число других примеров в тот период входит бывший председатель Совета по электричеству сэр Фрэнсис Томбс, который стал неисполнительным директором в 1980 г., и бывший заместитель министра торговли Иан Спрот, который пришел в «Н. М. Ротшильд» в качестве консультанта, лишившись места после выборов 1983 г.

258

«Н. М. Ротшильд» заплатил 9,2 млн ф. ст. за пакет в 9,9 % акций «Братьев Смит» и 7 млн ф. ст. за пакет в 51 % компании, которая стала называться «Смит Нью-Корт» — инвестировав всего около 10 млн ф. ст. «Большой взрыв» покончил со строгим разделением банков, брокерских компаний (которые имели дело с публикой) и джобберами (которые выполняли операции на фондовой бирже).

259

В число клиентов входили сэр Джеймс Голдсмит, «Олимпия и Йорк» братьев Рейхманн и «Трест Хэнсона», не говоря уже о Роберте Максвелле, чьей кампании по приобретению американского издательства помогал Пири, заработав в процессе гонорар 17 млн долларов. В 1991 г., после смерти Максвелла, который оставил «наследство» в виде растраты и огромных долгов, именно компанию «Н. М. Ротшильд» пригласили провести аудит и организовать продажу доли его наследников в размере 54 % в газетной компании «Миррор груп».

260

Это имело менее символическое значение, чем продажа в тот период многих высокоценимых семьей поместий и домов, в том числе Ферьера. Дом на улице Монсо снесли; дом 23 по авеню Мариньи в 1975 г. продали государству; Ферьер в 1975 г. передали Сорбонне; Сан-Суси в Гувье продали в 1977 г., и теперь там отель, как и аббатство Во-де-Серне; замок д’Арменвильер в 1980-е гг. продали королю Марокко.

261

Помимо них, независимыми остались банки Шрёдеров, Флемингов и Лазардов.

Content

Нил Фергюсон
ДОМ РОТШИЛЬДОВ
Мировые банкиры, 1849–1999

Предисловие

Часть первая Дяди и племянники

Глава 1 Сон Шарлотты (1849–1858)

Ортодоксы и реформаторы

Позиция Лайонела

Дизраэли

Парламент и пэры

«Подлинный триумф»

Кембридж

Большие выставки и хрустальные дворцы

Глава 2 Эпоха мобильности (1849–1858)

Два императора

«Креди мобилье»

Золотая лихорадка

Государственные финансы и Крымская война

Контратака

Глава 3 Национализм и многонациональность (1859–1863)

Финансы «Объединения»

От Турина до Сарагосы

Наполеон в Ферьере

Корни британского нейтралитета

Американские войны

Глава 4 Кровь и серебро (1863–1867)

Объединение Германии: финансовая подоплека

Генеральная репетиция: Польша

Шлезвиг-Гольштейн

Приватизация и дипломатия

Встреча в Биаррице

Дорога в Кёниггрец

Лучи надежды

Глава 5 Облигации и металл (1867–1870)

Латинские иллюзии

Изоляция Австро-Венгрии

Экономические истоки Германского рейха

Русский выбор

Часть вторая Кузены

Глава 6 Рейх, республика, рента (1870–1873)

Бисмарк в Ферьере

«Душа одной комбинации»: репарации

Soll und Haben

Глава 7 «Кавказская королевская семья»

Четвертое поколение

Партнеры

Пэры и пэрство

Глава 8 Еврейские вопросы

Антисемитизм

Реакция

Глава 9 «На стороне империализма» (1874–1885)

Финансовая политика империи: Египет

Еще один восточный вопрос

От инвестиций к интервенции

Глава 10 Партийная политика

От Гладстона до Дизраэли

Политика в Бакингемшире

Юнионизм

Черчилль и Розбери

Консерватизм во Франции

Глава 11 Риски и прибыли империи (1885–1902)

Риски неофициальной империи: кризис Бэрингов

«Верные монометаллисты»

Подпольная империя

Родс и Ротшильды

Подводные камни официальной империи: Англо-бурская война

Глава 12 Финансы и альянсы (1885–1906)

Неведомые войны

Франко-российское соглашение

Италия

Англо-германская дружба

Логическое обоснование Антанты

Англо-российские противоречия

Австрия

Глава 13 Военно-финансовый комплекс (1906–1914)

«Слишком много лорда Ротшильда»

«Ненависть вырвалась на волю»

Часть третья Потомки

Глава 14 Потопы (1915–1945)

Пятое поколение

Влияние войны

«Уважаемый лорд Ротшильд»: декларация Бальфура

Штиль

Катастрофа

Наводнение

Эпилог

Продолжение

Группа «Н. М. Ротшильд»

Приложение 1 Обменные курсы

Приложение 2 Избранная финансовая статистика

Примечания