Поворот рек истории. Сборник рассказов

Составители сборника: Дмитрий Володихин, Сергей Четшаев

© Володихин Д.М., 2019

© Дивов О.И., 2019

© Ветлугина А.М., 2019

© Максименко Д.М., 2019

© Больных А.Г., 2019

© Музафаров А.А., 2019

© Федотов Д.С., 2019

© Сизарев С.В., 2019

© Беспалова Т.О., 2019

© ООО «Яуза-Каталог», 2019

Дмитрий Володихин

Ромейское море

1

«Как они называют этот благословенный остров, истинный рай земной? Воскресенским! А как назвал его настоящий первооткрыватель, имя коего, как видно, скоро сотрется из памяти людской? Эспаньола! В честь земли, принадлежащей благочестивой королеве Изабелле и ее нечестивцу-супругу. А как называют этот остров добрые христиане, чуждающиеся восточного еретичества и злых схизматиков? Доминиканой. Да, тоже в честь Воскресения Христова, но на древнем, славном языке подлинного просвещения, а не на варварской речи писцов… этого… смешно!.. царя?., императора?.. Вот уж нет! Василевса ромеев?.. Августа московитов?..

Черт ногу сломит в пышной восточной титулатуре!

Московская империя все давит, все гребет под себя, все присваивает имени и власти царей, а мудрость и просвещение ровняет с землей. Что она такое воистину? Наказание Божье.

Но и Его же испытание, посланное истинным христианам, дабы закалить их, дабы отделить агнцев от козлищ.

И когда-нибудь перст Господень проведет последнюю черту на древнем, пожелтевшем пергамене с хроникой судеб Империи. Тогда люди правой веры и доброго закона своими руками уничтожат это зловонное драконье гнездо.

Может быть, при нашей жизни.

Может быть, совсем скоро придет время ниспровержения.

Может быть, оно уже пришло.

Мы не отвергнуты Богом! Наша ненависть свята. Сказано: «Дайте место гневу Божию…» Но, сдается мне, мы и есть искры гнева Божьего. Сдается мне, именно из нас разгорится очистительное пламя!»

2

«Все иное!

Семо – тако, овамо – другояко, нимало не похоже.

Тамо – дебрь хвойная, темная, камень-гранит мхами проржавелый, валуны, точно бы шляпки грибов-боровиков, из моря поднимающиеся, иван-да-марья цветет-колышется на вырубках, ведьмеди на речных перекатах порыкивают, лоси в чащобах пошумливают, на тепло – скудость, на свет – нищета.

Здесь же, в местах новых, царскими служилыми мореходами на краю земли для державы добытых, нету никакой хищной звери; собак и тех нет, опричь малого числа, коих завезли со старых земель; все цветет, и цветами твердь обильна, всюду теплынь да зной, у лазури морской песчаные каймы прибрежные – белые-белые, белей свечного огня. Света много, света – казна неисчерпаемая!

Токмо солнце тут и там ослепляющее, яко сребро чистое, разве лишь в русских краях скупое, а в земле Святого Воскресения – щедрое.

Ежели войти в воды окиянстии, ко чреслам твоим и к тулову подступит волна, ласковая, яко котик домашний, теплая, яко угль очажная, до конца не простывшая, но и ярость огненную уже покинувшая, жирная, яко молоко парное, едва-едва кравицу-кормилицу покинувшее.

Нежны в сих местах волны Ромейского моря, от Геркулесовых столпов до нашего благословенного острова простершиеся!

Родное-то море водами своими инако человека принимает. О, море Студеное, море дышащее! Хладны и сердиты волны твои от острога Кольского до славной обители Соловецкой! Ты – измена лютая! Кто в хляби твои не хаживал, тот Бога не маливал… Инде рыбарям, а инде кто на промысел пошел на весновальной за зверью морской, а инде кто зуб морской добывает, Богом попущено будет в волны окунуться, из тех, может, двое с полудюжины жизнь уберегут, иных же заберет стылая бездна.

А тут – радость и послабление великое и рыбарю, и кормщику, и стратиоту морскому. Плавай, ныряй, да хоть день-деньской по самые очи в воде сиди, а не успеет море ничтоже противу тебя, но едино от него услаждение. И птицы великие над тобой парят, обликом яко ящеры древние, но не истинные драконы, а твари Божьи нравом тихие.

Иные же птицы повсюду сладостно поют, якобы Творцу хвалебное пение вознося – и у самого моря, и в лесах, и на горах, и средь садов. Поют по всякий день, и како сердцу не возвеселиться от их гомона, щобота, свиста, теньканья и разного инакого благоуханного звукоизвлечения?!

Вот стоишь ты в водах, на двадесять шагов от берега отойдя, море бьет тебя в грудь, кружева кругом тебя вскипают, но крепость твою волна преодолеть не может. Гневается море, под ноги тебе белые палочки и кругляши бросает, древними буквицами испещренные. И каких народов писцы сии буквицы подписали, ведает один Бог. Может, нефелимы, может, рефаимы, может, каиниты… А иные говорят – атлантосы, за великую гордыню на окиянстем дне погребенные.

Сколько морей видел ты на веку своем нескончаемом? Свое Студеное море, затем Понт Эвксинский, инде Херсон-град стоит великий, святынями украшенный, в битвах с ордою едва сбереженный, еще Пропонтиду, за нею Твердиземное море да здешнее великое Ромейское море… А к чему сердце прикипело? Ко замшелым валунам соловецким, издавна душе твоей любезным. Увидеть бы их перед скончанием земного срока хоть одним глазочком…

Но предивна земля Воскресенская! Предивен мир Божий! Предивно творение Царя Небесного!

Славен Господь! Благодарение Ему сердечное за все на свете».

3

Море Ромейское у земли Святого Воскресения играет россыпями драгоценных эмалей: вот, у самого борта, эмаль берилловая, рядом уже аквамариновая, растворяющаяся в чистой лазури. Поодаль – темная эмаль сапфировая. А к берегу прикипает эмаль аметистовая, облагороженная царственным пурпуром.

И служилые царские навтис, всяких красот повидавшие в своих странствиях, завороженно смотрят в воды Ойкумены Эсхаты, неложного края мира. Очарование ее вливается в задубевшие, просоленные сердца хмельным потоком.

Тяжелый имперский дромон приближается к Воскресенской гавани. Бомбарды с берега приветствуют его залпами. Трепещет по ветру багряный стяг с золотым двуглавым орлом и коронованным львом, вставшим на задние лапы. Небо глядит на державных зверей очами любознательной девственницы.

На носу дромона, у резной фигуры святого Пантелеймона, стоит высокий смуглый грек – государев думный дворянин Феодор Апокавк.

4

«Будь внимателен. Смотри во все глаза, слушай во все уши. Вбирай новый мир умом и сердцем, преврати его в слова, и время путешествия не будет растрачено напрасно. Вернешься и подаришь миру перипл философа…

Вон там… в том месте, где большая река соединяется с морским заливом, стоит крепость с зубчатыми стенами. Смотровая башня высокая. Бойниц для лучников и пищальников в достатке, для бомбард же их маловато: вероятно, на сильного врага здесь не рассчитывают…

Запомнить.

А вот в волнах морских, отойдя шагов на двадцать от берега, стоит седовласый старик. Смотри-ка, машет рукой… приветливо. Кожа смуглая, но не коричневая, а серая, оловянная. Лицо грубое, ветрами исклеванное – словно у моряка или рыбака. Борода длинная, праотеческая, конец в воде скрыт. И… настоящий медведь: высокий, плечистый, мышцы не одряблевшие, а живые, под кожей перекатываются, словно песок в пустыне под сильным ветром. Лоб высокий, рвами поперечных морщин тяжко распаханный…

Кто такой богатырь сей древний? Запомнить, впоследствии расспросить.

Дромон не входит в устье реки, хотя мог бы: спокойно, точно – на веслах, коих варварские корабли готов и франков не имеют… Впрочем, это его единственное преимущество. Конечно, в эгейском Архипелаге, с его тьмочисленными островами и изрезанной береговой линией, в Пропонтиде, на Босфоре, да и вообще меж берегов Средиземного моря дромон хорош: мелко сидит в воде, быстро поворачивается, набор тела корабля – легкий… Но для великого моря, что простерлось за Геркулесовыми столбами, это не корабль. Сильные волны могут разбить его в гибельном месте, где берега не видно ни с одной стороны, и отважные навтис погибнут. Конечно, эта, последняя версия дромона – более продуманное технэ. Парусов больше, набор мощнее, сам корабль – больше старинных. Однако бомбард на него много не взгромоздишь. И ход под парусами, как ни крути, – тихий. Следуя ученью логики, надо признать, что для океанских просторов всякое улучшение дромона станет углублением тупика. Дромон для дальних морских походов, как говорят русские, бесприбылен. «Прибыльнее» корабли западных варваров: каравеллы, каракки, галеоны. Но здесь, в самой заокеанской феме Святого Воскресения, стратигу уместно было бы обзавестись собственным корабельным строением, да и строить не только посудины по варварскому обычаю, но и дромоны, триремы, может быть, пентеры. Здешняя часть моря, судя по чертежам, присланным в Приказ морских дел, изобилует островами, островками, островочками и мелями. Ergo, гребные суда, по самой природе своей не плавающие весьма далеко, но используемые в условиях, близких к тем, что обнаруживаются в Архипелаге, могут принести здесь пользу.

Запомнить.

Сообщить в Приказ. Дать совет стратигу, и да поможет ему Господь!

Когда тебя со всех сторон обвиняют в том, что ум твой легок, ты учишься доказывать делами, а не словами, что в действительности он не легкий, а быстрый. Глубины же в нем хватает…

Ты почитаешь святого Григория Паламу и учение об исихии, но натура твоя, скорая на всякое движение, к медленному аскетическому деланию не приспособлена. И, шествуя путем логики, ты понимаешь, что сияющих божественных энергий тебе не увидеть… Но ты способен приносить пользу в делах философических, технических и политических.

Поэтому не давай уму лениться! Работай им, как добрый хлебопек и лукавый трапезит работают руками. Вбирай, запоминай, обдумывай.

Вот горсть домов близ крепости. Какие дома? Добротные, большие, деревянные либо сложенные из желтого ракушечника, со временем сереющего. Иные же – из плинфы, лучшего строительного материала, какой ты знаешь по всем большим полисам Империи: по великому столичному граду Москве, по Киеву, по Полоцку, по Солуни, по Константинополю, по Никее, Антиохии, Иерусалиму и Риму. Окна широко растесаны, это окна мирного города, который не боится врага. Почему? Были же доклады: на острове живет некий тайный народ тайно – дикий, сердитый. Так отчего же крепость слаба, а горожане нападения не боятся?

Расспросить. Уяснить.

Тем более что истинная причина твоего здесь появления должна иметь прикровенный вид. Для всех, ну, почти для всех, ты здесь с проверкой по ведомству логофета дрома, по делам о церковном строительстве… И только для русского митрополита-навтис ты – носитель дела мистического и страшного. Из конца в конец Империи считанные единицы вообще способны понять его суть… Любопытно, поймет ли митрополит-навтис? Впрочем, какие из русских навтис…

5

Как только дромон застыл у пристани, Апокавк шагнул на сходни. В сей же миг вниз неторопливо пополз малый стяг с образом святых Бориса и Глеба, соседствовавший с орлинольвиным знаменем царского флота и означавший пребывание на борту государева служильца думного чина с полномочиями патрикия Империи.

Над рекою царило невысокое всхолмие. Оттуда к причалу устремились два всадника на дорогих конях и в одеждах, расшитых золотом. За ними едва поспевала вооруженная свита. Начав с тихого шага, они постепенно ускорялись, перешли на рысь, а потом поскакали во весь мах.

Апокавк с удивлением увидел, что всадники соревнуются и ни один не желает уступить другому первенство. Каждый искал добраться до царского посланца первым.

Один из них, рослый, широкий в плечах, с густой окладистой бородой, при длинном прямом мече, с золотой номисмой, пожалованной когда-то за отвагу в бою и пришитой к шапке, обличьем напоминал русского боярина… ну или чуть-чуть пониже чином, нежели целый боярин. Второй – сухой, жилистый, высоколобый, голобородый коротышка с трапезундской вышивкой, змеившейся по одежде, и легкой саблей, эфес которой отделан был бирюзой. Этот явно происходил из восточных фем.

Русский сердито оглядывался на своего спутника, немо призывая того сдержать коня. Но тот остановил огромного вороного жеребца, дав русскому всаднику опередить себя всего лишь на шаг или меньше шага. Оба спешились одновременно.

Бородатый подошел к Апокавку и молча смерил взглядом. Бог весть, кому, по чести, первым следовало начать приветствие. Апокавка послали сюда по воле самого государя и Боярской думы; но перед ним стоял, по всей видимости, стратиг острова. Точнее, стратиг всего Нового Света. С ним не следовало бы ссориться, ведь тайные дела под шум ссоры вершить неудобно…

Грек отдал легкий поклон.

Русский вежливо ответил тем же, сняв шапку. Апокавк узрел макушку, выбритую, по обычаю московской знати, до синевы.

Спутник бородача поклонился с горячностью и улыбнулся гостю.

– Я, патрикий Империи, думный дворянин Феодор Апокавк, послан сюда с указом проверить расход царских денег на строительство храмов Божьих. Вот грамота государева…

Его собеседник принял свиток из рук Апокавка и молча передал человеку из свиты в одежде нотария… или… как их зовут русские? Неподъемное слово под… подячегос… подьячий.

– Я стратиг Воскресенской фемы князь Глеб Авванезьич Белозерский. – Должно быть, отчество князь поименовал как-то иначе, но Апокавк полжизни потратил на то, чтобы различать русские отчества, однако понимал их со второго на третье, не чаще. – Рад принять тебя, патрикий.

И князь не то чтобы поклонился имени василевса, нет, он лишь слегка наклонил голову.

Затем стратиг вновь разомкнул уста ради торжественного вопрошания:

– Здрав ли великий государь, царь и великий князь Иван Васильевич?

– Божьей милостью здрав, – ответствовал грек.

– Здрава ли драгоценная супруга его Софья Фоминична?

– Бог милует ее, хвори никакой нет.

– Здравы ли чада и племенники великого государя?

– В Божьей руце здравы и во всем благополучны, – привычно проговорил грек необходимые слова.

– Ну, славен Господь! – завершил Глеб Белозерский. – А это, – указал он на низкорослого, – мой главный помощник, воинский голова над конными людьми, то бишь турмарх. И зовут его Варда Ховра.

– Вардан Гаврас, мой господин… – с задором поправил его спутник «Армении», – отметил про себя Апокавк.

– И второй мой помощник, – продолжил стратиг, не обратив на Ховру внимания, – Крестофор Колун, друнгарий.

Из свиты шагнул вперед человек с исключительной белизной лица и жесткой складкой губ. Волосы – рыжина с проседью, нос тонкий, орлиный. Снял шляпу с пером, отдал низкий поклон.

«Венет? Флорентиец? Анконец? Что-нибудь такое».

Друнгарий, уловив гадательный взгляд Апокавка, с усмешкою пояснил:

– Сын благородной Генуи.

«Угадлив…»

Через свиту стратига протолкнулся длиннобородый старик – тот самый, медведеподобный, с лицом, огрубевшим от морских ветров. Голый по пояс, мускулистый, доброглазый.

– Что стоишь, чадо? Иди-ка под благословение.

Апокавк с ужасом отшатнулся от него. Это еще кто? Вернее, что за чудище из вод морских?! Руки – крючья корабельные!

– А это владыка Герман, митрополит Воскресенский и всея Ромейского моря, – пояснил князь. – Тебе к нему.

Тогда грек с робостью принял благословение, а потом и медвежье объятие.

«Весь живот намочил мне своей бородищей…»

6

Последним, когда князя со свитой, митрополита и патрикия уже и след простыл, сошел с корабля человек неприметный. Не слишком высокий, но и не слишком низкий, не слишком смуглый, но и не белолицый, с волосами не слишком длинными, но и не бритый наголо. Не толстяк, но и не человек-веревка. В опрятном одеянии темных тонов, притом не особенно богатом, но и не в рубище, не в дранине. На плече он нес сумку странствующего богомольца.

Завтра, в полуденный час, он как бы случайно встретится с Апокавком на площади перед собором Воскресения Христова.

Быть может, в его услугах не будет надобности. Но думный дворянин все же велел ему сопровождать себя. На всякий случай. В дальних путешествиях может произойти что угодно, и надо быть готовым.

Когда-то давно умным человеком сказано: «Если ты находишься во враждебной стране, пусть у тебя будет много верных и расторопных разведчиков, которых мы, ромеи, называем хонсариями, так как через них ты должен узнавать о силе врага и о его хитростях. Без разведчиков невозможно нести службу». А уж какую страну считать враждебной и опасной, определяет начальство.

Что ж, ему дальние путешествия не в тягость. Даже если не придется работать, жалование начисляется исправно…

7

– Чадо, чадо! Зачем понадобилось тебе Христа срамить пред народцем малых сих? Не был бы ты, аколуф дружины каталонской, в папежской вере, посадил бы тебя на такую епитимью, чтобы только искры из глаз сыпались! Однако ж и так не минует тебя чаша наказания и покаяния. Вот тебе грамотка от меня. Отнеси ее вашему папежскому пресвитеру Пасхалию и ведай, что простираю смиренное мое к нему моление, дабы прописал тебе почтенный Пасхалий ижицу, ять, юсы и еры, да и великогордую выю твою смирил… Так, чтоб из недр твоих вой и стенание доносились! А я потом проверю.

– За что, владикко? – мрачно поинтересовался аколуф, не отрывая взгляда от пола.

– За что? За что?! – не на шутку рассерчал Герман. – Кто людишек местных пограбил со своими жеронскими вояками? Кто скотинку поотбирал? Кто рыбца вяленого поссыпал в мешки да унес? Не ты? Дак двое уже князьцов народа таинского со жалобами приходили и плачем многим. «Оборони, владыко! Мы твоего большого белого Бога вместо отеческих приняли, а вы нас – однояко грабить?!» Вопрошаю: «Кто?» Они же: «Рамон! Рамон! Вот каков злодей! У-у-у, каков злодей!»

Апокавк хотел бы уйти отсюда. Ссора главы всего местного православного духовенства и аколуфа дружины каталонской набирала ход, грозя вот-вот сорваться на бешеный скок запряженных в колесницу ипподромных лошадей. И… Апокавк хотел бы остаться. Надо смотреть, надо видеть, надо понимать: кто тут сила, кто кому враг, кто для пользы царской прибыльнее, а от кого одна «поруха делу», как русские говорят. Герман, принимавший грека в своих невеликих деревянных хоромах – на Москве средние купчины в таких живут, – дал ему знак остаться.

И он остался, напустив на себя вид равнодушия к происходящему.

– Они – дикари, барбари. Они – живая добыча для благородного воителя, – отворотясь, заговорил аколуф. Звучал его голос надтреснуто, словно колокол, упавший с колокольни в пожарное время и с тех пор исполнившийся внутренних изъянов. Нет было в его звуке яро-медной блистательной уверенности.

«Экий бочонок… Плечи разъехались, будто у древнего титана, а ростом не вышел. Рыжий, кряжистый, коротконогий бочонок», – лениво размышлял грек, твердо зная притом: сойдись они с этим бочонком в сражении, и быть ему от бочонка битым, хотя бы он, Апокавк, вышел с мечом, а противник его с голыми руками. Одним ударом кулака…

– Что мелешь, чадо бестолковое? – властно укорил Рамона владыка. – Кто мы тут? Добытчики? Охотники на чужой товар и чужую снедь? Нет же! Мы – христолюбивое воинство в крещаемой стране. Мы веру несем! Мы обращаем твоих, чекмарь, «барбари» не в рабов, а в полноправных ромеев, нашему царю служащих…

Герман отер пот со лба усталым движением. Собеседник его молчал, каменным держал простоватое свое лицо, двумя язвинами глубоких ранений отмеченное. Видно было: не в грехе упорствует, но сразу сдаваться не хочет. Мол, только бабы каются со слезами и рыданиями, всем напоказ…

«Каталонцы – нет народа упрямее… Но какие стратиоты!»

– Все князьцам неправедно отобранное отдашь. И людям своим скажи, чтобы вернули. Пока – так. А в другой раз…

Владыка тяжко покачал головой.

«Так ли было при великих царях греческих, в ту пору, когда Константинополь именовали на Руси Царьградом, и был он, действительно, монархом среди прочих городов Ойкумены? Отчасти так. Отчасти. Рабству христианская вера – враг. Как может быть единоверец – рабом? Как может быть ромей рябом у ромея? Не сразу, с тяжким промедлением, но рабовладение все же отступило. Но не у германцев, не у венетов и не у каталонцев… У них работорговые рынки не пустовали. Почему? Конечно, пока были вне Империи…»

– Феодор… Чадо… Али заснул?

Апокавк встрепенулся: и впрямь, ток дум занес его в дальние края. Когда ушел аколуф? Давно ль?

– Я с тобой, владыко.

– То на добро. Сей же час кликну келейника своего, с молитвою потрапезуем. Чай, оголодал? Не обессудь, ядь принесут постную. Живу не по-боярски. Иначе тут нельзя… Кто в дебри, к народам, в поганстве коснеющим, несет веру Христову, тот должен быть чист и от горделивости, и от корысти.

8

«Всему виной этот простак, русский lapot’, пышно прозванный стратигом. Князь каких-то там belozer… belozers… в общем, terra incognita.

Не он эту землю отыскал в океанских водах, не он привел ее под высокую руку христиан. Отчего же правит – он?! Только лишь оттого, что Москва поставила его сюда на voevodstvo. И как правит?! Как! Глупее не придумаешь. Милуется с местными князьцами, жалкий yasak взимает. Их бы вычистить как следует от всего ценного, а потом заставить до седьмого пота работать. Скажем, на рудник – пусть добывают золото и электрон! Пусть отнимают у земли местную разновидность бирюзы – не хуже азиатской! Да хотя бы на полях. Сколько здесь можно снять хлеба и иных, полезных для добрых христиан плодов природы?! Или же пускай ходят за скотом. Если завести из Старого Света хорошие породы, на этом можно поистине озолотиться! Только прежде надо заставить местную мыслящую скотину, безобразно скуластую, двигаться побыстрее, давать ей отдыху поменьше и кормить ее без роскошества.

Ужели хорошо, что они сами ведут свое хозяйство? Ужели выгодно позволять им ходить и работать с ужасающей медленностью – словно они живут под водой?! А если их на все нужды не хватит, что ж, разумно было бы завести крепких рабов-мавров…

Но разве когда-нибудь так будет?! Царь и его стратиг все играются, пытаясь уравнять дикарей-язычников с нормальными людьми. Дескать, когда-нибудь все они станут ромеями, так издревле пошло.

Чушь!

Бред!

Еретическое безумие!

Но как повернуть тут все на правильный путь, когда prince Glebus мешает смертно, а у него сила, а при нем еще этот полусумасшедший старик, главный ересиарх Germann, всему злу начальник? И даже если воодушевить на добрый заговор тех, кому дорога истинная вера, многие ли пойдут? Успокоились, приняли чужую власть как родную, покорились. Сам король Арагонский Фернандо принял их нечестивую ортодоксию. А ведь был гонителем еретиков, главой святого братства эрмандады и заботливым попечителем инквизиции!

Следует добавить жара в остывающие угли. Следует всколыхнуть умы.

Чем?

Чем?!»

9

…Стол наполнился яствами.

Помолившись, Герман благословил еду и питье, глянул на стоящие перед ним блюда с пренебрежением и велел садиться трапезовать.

– Отчего морщишься, владыко?

– Не моя еда! Сколь я здесь? Восемь лет – с тех пор, как первенькую церковочку основали, Успенскую… а все привыкнуть не могу. Словно бы я во сне заплутал. Мне бы груздочков. Мне бы рыжиков соленых, крепеньких да молоденьких, мне бы яблочек моченых да капустки квашбной. Или бы огурчика ростовского малого да хрусткого – хошь свеженького, а хошь из бочки. Грешен! Люблю огурчики ростовские! Грешен паки и паки. Разве можно мертвецу по естве скучать? А я вот слабинку душевную даю.

– Мертвецу?

– А кому ж? Монашествую и, стало быть, для света белого да мира людского – мертвец.

Апокавк подивился такому благочестию. Не игра ли? Но нет, не похоже, нет…

Перед ними стояли овощи многоразличные, бобы тушеные, пироги, рыба вельможных размеров да соленые морские гады, коих Апокавк любил любовью крепкой и глубокой. Ради гостя Герман поставил и вино, по его словам, доставленное с Кипра. Но сам старец ни к вину, ни к рыбе ни разу не прикоснулся. Пока государев думный дворянин насыщал утробу, Герман отщипнул тут, отщипнул там, да и остался доволен.

Задав приличествующие архиерейскому сану разгонные вопросы, грек приступил к делу:

– Прошу не винить меня, я обязан был скрыть, что истинная причина моего посещения далека от той, которая…

– Знамо, – перебил его русский, – с простым делом такового, как ты, не пришлют.

«Все так, как и говорили о нем: владыка прям, но не прост».

– И-и… кир митрополит… прости. Прежде того, как о главном деле разговор у нас пойдет, не мог бы ты оказать милость несчастному глупому чужестранцу из Москвы?

– Изволь, чадо! Гость мой, что мне сделать для тебя?

– Бога ради, скажи мне, как правильно звучит отчество стратига Воскресенской фемы, князя Глеба?

– Чего ж проще! Вот тебе. – И Герман громко произнес: – Авванизьеч.

Нет, он точно сказал что-то иное! Апокавк знал русские отчества: Александрович, может быть? Или Иоаннович? Что-то такое… Алексеевич? Точно нет. Авраамович? Аввакумович? Ну почему русские произносят их столь невнятно?!

– Благодарю тебя, владыко. Я услышал… и… понял.

Герман ему улыбнулся.

«Доволен, как видно, что угодил гостю…»

– Итак, речь идет об одной вещи, кир митрополит, которую ты увез с собой из божественного Константинополя, когда отправлялся сюда, за море. Впрочем, тогда ты еще не знал, где окажешься.

Герман удивленно повел плечами.

– Что за вещь? Со мной было все самое простое: платья немного, обычного и теплого, обутка, одеяние архиерейское да сосуды богослужебные. Сверьх того крест наперсной да панагия, да антиминсы, да книги церковные, дабы, ежели храм какой-нито поставим, как и вышло впоследь, не оставался бы он без молитвы и без пения.

Грек заговорил осторожно:

– Да, книги… Но не все они были церковные… одна из них, подарок, оказалась здесь с тобою, поскольку душа твоя потребовала услаждения.

– Что такое? – недоумевал Герман.

«Пропала? – насторожился Апокавк. – Вот еще беды не хватало».

– Твой добрый друг, владыко, иеродьякон Елевферий…

– О, Алфер? Помню его! Вот кто был истинно книжен! Из его рук виноградом словесным я вдоволь насытился! Вот кто душа совиная, борзого смысла полна!

И Апокавк услышал от Германа то, о чем в деталях знал и без его словес, за исключением разве что неких незначительных деталей.

О том, например, как Герман, простой инок Соловецкой морской обители (даром, что один из ее основателей), вызван был в Новгород Великий, а оттуда в Москву, много учился и прошел поставление в иеромонахи ради некоего тайного дела, о котором ему даже в священническом сане ни полслова не сообщили. О том, как из Москвы отправился Герман через Херсон в Константинополь и принял там новую волну учения на свою седую грудь: сиживал с отроками на одних скамьях в Магнавре и, уже уведомленный о грядущем путешествии, был, к собственному бесконечному удивлению, поднят из иеромонашеского сана до архиерейского. Если бы великий государь Иоанн Басилидес более доверял грекам, ничего подобного с Германом не произошло бы. Но когда император узнал о великом плавании, которое на дальнем рубеже Царства, в Испании, тамошние его подручники Фернандо с Изабеллою готовили за великое океан-море, то сейчас же осведомился: кто из коренных ромеев идет с испанцами для надзора? А кто у нас коренные ромеи? Греки да русские, армяне да болгары, в какой-то мере сирийцы, в какой-то мере сербы, но эти, последние, уже дальше, дальше… Уведав, что испанская венценосная чета поставила водителем корабельным какого-то Колона из хитрющих генуэзцев, а экзарх западных фем дал ему в провожатые арменина из боярского рода Гаврасов да грека Аргиропула, отличного морехода, царь немедленно потребовал заменить многоопытного эллина на двух русских: князя Глеба и другого навтис, обязательно, обязательно русского! А где его найти, природного русского навтис? Присоветовал ему владыка Новгородский старого монаха – святой жизни, по его словам, человека, полвека своего по нуждам обители плававшего по морям на малых лодках и великих лодиях.

Так Герман и отправился в эти места. Русский навтис, хе-хе…

А впрочем, Апокавк слушал почтительно, не прерывая владыку. Тот мог сказать нечто действительно важное – случайно проговорившись. И слушая его, грек боролся с теплым чувством, только мешавшим его работе: а ведь они учились в разное время, но в одном месте, месте поистине непревзойденном как оплот знаний.

О великая Магнаврская школа, о, плещущий вином философии Пандидактерион! Разве не ты, старший среди схол Константинополя, более всего украшаешь великий Второй Рим? Среди одряхлевших древних соборов, близ все еще блистательной Святой Софии, неподалеку от толпы дворцов, несколько запущенных ныне, ибо лишь один из них, Влахернский, занимает ныне стратиг невеликой фемы Цареградской, прочие же оставлены для памяти о благочестивых царях греческой старины… О великий сын эллинской мудрости, славься вечно!

Между тем Герман, кажется, и впрямь начал говорить о вещах интересных.

– По нраву ему пришлось рвение мое к наукам. А я и рад! До старости ветхой читать-писать едва выучился, да и помирать собрался, уже и причастился, и соборовался, и в дальний путь обрядился, лежу, своего часа жду во обители святого Антония Римлянина, что близ Великого Новагорода. А тут муж, ликом светлый, якобы ангел Господень, с посланием архиепископским меня из домовины выдернул, от хвори отлучил и новый путь дал… И сладостно мне стало прикасаться ко словесам отцев Церкви, богословов, светильников иночества древнего. Досель некнижен умом был, а отсель переменился. Ну и, грешным делом, ко писаниям о летах былых, о царях и святителях, о войнах и крещении языцев душою прикипел. Возлюбил летописи да хроники, хотя вовсе они не то чтение, что монаху подобает. Алферу-то моя страсть неофита в книжности на сердце легла. Указывал он мне хорошие книжицы, строжил, что писаний много на свете, а не все божественныя суть, но давал редкие свитки из Магнаврской вивлиофики, где был книгохранителем. Вот, дал одну хронику пречудную, словно бы сказочную… Хронику небывших дел…

«Так-так. Значит, проведал!» – навострил уши Апокавк.

– А я ее никак не мог до конца одолеть. Уже и срок мне приспел в Хишпанею отплывать, а я все мусолю. Он и говорит мне, не яко наставник, а яко добрый товарищ мой: «Не возьму в толк, какие чудеса ты там обрел, давно всем хроника Никиты Хониата известна, а ты ею странно поражен. Но тебе, Германе, хронику сию могу отдать в твое путное шествие, ибо великий Магнавр имеет ее во множестве списков, и есть среди них поисправнее того, что тебе даден. Читай в свое удовольствие, архиерей свежевыращенный»…

«Следовательно, тот, магнаврский библиотекарь не знал, не понял, в конце концов, не обратил внимания. Значит, не было злого умысла. Такое могло случиться. Сунул руку не в тот сундук, не углядели за ним… Надо бы проверить. Для порядка. Но истинного преступления чрез законы пока не видно».

– …я и читал, угобжался. Дивного там много, не бывшего никогды…

– А с какого места, высокочтимый кир Герман, начинается в ней… дивное? – осторожно осведомился патрикий.

– Чего ж проще? Сам посмотри. Чай, за тем сюда, за три моря, и явился.

С этими словами Герман вышел из трапезной, побыл в соседнем покое время, надобное для того, чтобы дважды, не торопясь, прочитать «Отче наш», и, вернувшись, положил на стол книгу, оболоченную досками в коже с оттиснутым знаком – буквицей «Д»… Первой в имени Доброслава, писца одного из старинных полоцких князей.

«Она… Господи, она!» – затрепетал Апокавк, выкладывая на стол вторую книгу.

– Разгни, грек, воззри и отсель чти, – указал перстом Герман.

– А ты отсюда, владыко, – ответил патрикий, вынув закладку-кисточку.

«Так… Так…Так… Поход Мануила I Великого на турок, коих автор хроники по старинному обычаю именует персами… 1176 год от Рождества Христова, он же 6684 от Сотворения мира… Мириокефалон. Битва царя православного с султаном Кличестланом… Вот оно! Вот оно! Никакой ошибки!»

И он мысленно отметил обширный кусок, с которого начинались «небывшие дела»:

«Султан поспешил занять теснины, которые называются Иврицкими дефилеями и чрез которые должны были проходить ромеи по выходе из Мириокефала, и скрытно поставил здесь свои фаланги с тем, чтобы они напали на ромеев, как скоро те будут проходить. Это место есть продолговатая долина, идущая между высоких гор, которая на северной стороне мало-помалу понижается в виде холмов и перерезана широкими ущельями, а на другой стороне замыкается обрывистыми скалами и вся усеяна отдельными крутыми возвышениями.

Намереваясь идти такою дорогою, царь заранее не позаботился ни о чем, что могло бы облегчить для войска трудность пути; не освободился от большого обоза, не оставил в стороне повозок, на которых везлись стенобитные машины, и не попытался с легким отрядом выгнать наперед персов из этих обширных горных теснин и таким образом очистить для войска проход. Напротив, как шел он по равнинам, так вздумал пройти и этими теснинами, хотя пред этим слышал, а спустя немного и собственными глазами удостоверился, что варвары, заняв вершины гор, решились опорожнить все колчаны, выпустить все стрелы и употребить все средства, чтобы остановить ромеев и не дозволить им идти вперед. А вел царь фаланги – то было в месяце сентябре – в таком порядке. Впереди войска шли со своими отрядами два сына Константина Ангела, Иоанн и Андроник, а за ними следовали Константин Мавродука и Андроник Лапарда. Затем правое крыло занимал брат царской жены Балдуин, а левое Феодор Маврозом. Далее следовали обоз, войсковая прислуга, повозки с осадными машинами, потом сам царь со своим отборным отрядом, а позади всех начальник замыкающего полка Андроник Контостефан. Когда войска вступили на трудную дорогу, полки сыновей Ангела, Мавродуки и Лапарды прошли благополучно, потому что пехота, бросившись вперед, опрокинула варваров, которые сражались, стоя на холмах, идущих от горы, и, обратив их в бегство, отбросила назад в гору.

Быть может, и следующие за ними войска прошли бы невредимо мимо персидских засад, если бы ромеи, тесно сомкнувшись, тотчас же последовали за идущими впереди войсками, нисколько не отделяясь от них и посредством стрелков отражая нападение налегающих на них персов. Но они не позаботились о неразрывной взаимной связи, а между тем персы, спустившись с высот на низ и с холмов в долины, большою массою напали на них, отважно вступили с ними в бой и, разорвав их ряды, обратили в бегство войско Балдуина, многих ранили и немало убили. Тогда Балдуин, видя, что его дела дурны и что его войска не в силах пробиться сквозь ряды врагов, теснимый отовсюду, взяв несколько всадников, врывается в персидские фаланги, но, окруженный врагами, он и сам был убит, и все бывшие с ним пали, совершив дела мужества и показав пример храбрости. Это еще более ободрило варваров, и они, заградив для ромеев все пути и став в тесный строй, не давали им прохода.

А ромеи, захваченные в тесном месте и перемешавшись между собою, не только не могли нанести врагам никакого вреда, но, загораживая собою дорогу приходящим вновь, отнимали и у них возможность оказать им помощь. Поэтому враги легко умерщвляли их, а они не могли ни получить какое-либо вспоможение от задних полков и от самого царя, ни отступить, ни уклониться в сторону. Повозки, ехавшие посредине, отнимали всякую возможность возвратиться назад и перестроиться более выгодным образом, а войскам самодержца заграждали путь вперед, стоя против них, как стена. И вот падал вол от персидской стрелы, а подле него испускал дух и погонщик. Конь и всадник вместе низвергались на землю.

Лощины загромоздились трупами, и рощи наполнились телами падших. С шумом текли ручьи крови. Кровь мешалась с кровью, кровь людей – с кровью животных. Ужасны и выше всякого описания бедствия, постигшие здесь ромеев. Нельзя было ни идти вперед, ни возвратиться назад, потому что персы были и сзади, и заграждали путь спереди. Оттого ромеи, как стада овец в загонах, были убиваемы в этих теснинах.

И если в них было еще сколько-нибудь мужества, если осталась искра храбрости против врагов, то и она погасла и исчезла, и мужество совершенно оставило их, когда враги представили их взорам новый эпизод бедствия – воткнутую на копье голову Андроника Ватацы. То был племянник царю Мануилу, отправленный с войском, собранным в Пафлагонии и Понтийской Ираклии, против амасийских турков. Такие печальные вести и эти ужасные зрелища привели царя в смятение; видя выставленную напоказ голову племянника и чувствуя великость опасности, в которой находился, он было приуныл и, прикрывая печаль молчанием и изливая скорбь в глухих, как говорят, слезах, ожидал будущего и не знал, на что решиться. А шедшие впереди римские полки, пройдя невредимо эту опасную дорогу, остановились и окопались валом, заняв холм, на котором представлялось несколько безопаснее.

Между тем персы всячески старались одержать верх над полками, бывшими под начальством царя, рассчитывая легко разбить и остальные войска, когда будет побеждено войско главное и самое сильное. Так обыкновенно бывает и со змеею, у которой коль скоро разбита голова, то вместе с тем теряет жизнь и остальная часть тела, и с городом, потому что, когда покорен акрополь, то и остальной город, как будто бы весь был взят, испытывает самую жалкую участь.

Царь несколько раз пытался выбить варваров из тамошних теснин и употреблял много усилий, чтобы очистить проход своим воинам. Но видя, что его старания остаются без успеха и что он все равно погибнет, если останется на месте, так как персы, сражаясь сверху, постоянно оставались победителями, он бросается прямо на врагов с немногими бывшими при нем воинами, а всем прочим предоставляет спасать себя, как кто может. Варварская фаланга со всех сторон обхватила его, но он успел вырваться из нее, как из западни, покрытый многими ранами, которые нанесли ему окружавшие его персы, поражая его мечами и железными палицами. И до того он быль изранен по всему телу, что в его щит вонзилось около тридцати стрел, жаждущих крови, а сам он не мог даже поправить спавшего с головы шлема. При всем том сам он сверх чаяния избежал варварских рук, сохраненный Богом, который и древле в день битвы прикрывал голову Давида, как говорит сам псалмолюбец.

Прочие же римские полки страдали все более и более; они со всех сторон были поражаемы копьями с железными остриями, насквозь пронзаемы стрелами на близком расстоянии и при падении сами давили друг друга. Если некоторые и прошли невредимо это ущелье и разогнали стоявших тут персов, зато на дальнейшем пути, вступив в следующий овраг, они погибли от находившихся здесь врагов. Этот проход перерезан семью смежными ущельями, которые все похожи на рвы, и то немного расширяется, то опять сужается. И все эти ущелья тщательно охраняемы были приставленными к ним персами. Да и остальное пространство не было свободно от врагов, но все было наполнено ими.

Тут же случилось, что во время сражения подул ветер и, подняв с здешней песчаной почвы множество песку, с яростию бросал его на сражающихся… Где-то здесь начиналось небывшее, немыслимое и невероятное, как определил Апокавк. Устремляясь друг против друга, войска сражались как бы в ночной битве и в совершенной темноте и наряду с врагами убивали и друзей. Нельзя было различить единоплеменника от иноплеменника. И как персы, так и ромеи в этой свалке обнажали мечи и против единокровных и убивали как врага всякого встречного, так что ущелья сделались одною могилою, смешанным кладбищем и общею последнею обителью и ромеев, и варваров, и лошадей, и быков, и ослов, носящих тяжести.

Ромеев, впрочем, пало более, чем врагов; особенно много погибло царских родственников, и притом знаменитейших.

Когда пыль улеглась и мгла рассеялась, увидели людей (какое ужасное событие и зрелище!), которые до пояса и шеи были завалены трупами, простирали с мольбами руки и жалобными телодвижениями и плачевными голосами звали проходящих на помощь, но не находили никого, кто бы помог им и спас их. Все, измеряя их страданиями свое собственное бедствие, бежали, так как в опасности жизни поневоле были безжалостны и старались, сколько можно скорее, спасать себя.

Между тем царь Мануил, подошедши под тень грушевого дерева, отдыхал от утомления и собирался с силами, не имея при себе ни щитоносца, ни копьеносца, ни телохранителя. Его увидел один воин из конного отряда из незнатных и простых ромеев и, сжалившись, добровольно, по своему усердию, подошел к нему, предложил, какие мог, услуги; надел ему как следует на голову шлем, склонившийся на сторону. Когда царь стоял, как мы сказали, под деревом, прибежал один перс и потащил его за собою, взяв за узду коня, так как не было никого, кто бы мог ему препятствовать. Но царь, ударив его по голове осколком копья, который оставался еще у него в руках, поверг его на землю. Спустя немного на него нападают другие персы, желая взять его живым, но и их царь легко обратил в бегство. Взяв у находившегося подле него всадника копье, он пронзил им одного из нападающих так, что тот лишился жизни, а сам всадник, обнажив меч, отрубил голову другому.

Затем около царя собралось десять других вооруженных ромеев, и он удалился отсюда, желая соединиться с полками, которые ушли вперед. Но когда он прошел небольшое пространство, враги опять стали заграждать ему дальнейший путь, а не менее того мешали идти и трупы павших, которые лежали под открытым небом грудами и заграждали собою дорогу.

С трудом пробравшись наконец сквозь неудобопроходимые места и переправившись через протекающую вблизи реку, причем в иных местах приходилось шагать и ехать по трупам, царь собрал и еще отряд сбежавшихся при виде его ромеев. В это-то время он своими глазами видел, как муж его племянницы, Иоанн Кантакузин, один бился со многими и мужественно нападал на них, как он кругом осматривался, не придет ли кто ему на помощь, и как, спустя немного, он пал и был ограблен, потому что никто не явился пособить ему. А убившие его персы, лишь только увидели проходящего самодержца – так как он не мог скрыться, – соединившись в когорту, погнались за ним, как за богатою добычею, надеясь тотчас же или взять его в плен, или убить. Все они сидели на арабских конях и по виду были не из простых людей; у них было отличное оружие, и их лошади, кроме разной блестящей сбруи, имели на шеях уборы, сплетенные из конских волос, которые опускались довольно низко и были обвешаны звенящими колокольчиками.

Царь, воодушевив сердца окружавших его, легко отразил нападение врагов и затем продолжал понемногу подвигаться вперед, то пролагая себе дорогу по закону войны, то проезжая и без пролития крови мимо персов, которые непрерывно появлялись одни за другими, и все старались схватить его. Наконец он прибыл к полкам, которые прошли вперед и был принят с величайшею радостию и удовольствием, так как они более беспокоились о том, что не является он, чем печалились о себе. Но прежде чем он соединился с ними и когда был еще там, где, как я сказал, протекает река, он почувствовал жажду и приказал одному из бывших при нем, взяв сосуд, почерпнуть воды и принести пить. Хлебнув воды столько, что едва смочил небо во рту, он остальное вылил, потому что гортань неохотно принимала ее. Рассмотрев эту воду и заметив, что она смешана с кровью, царь заплакал и сказал, что, по несчастью, отведал христианской крови».

– А далее все иное, неведомое, и прямо во иных хрониках да летописях неписанное, множатся сказки. Начало же сему повороту – вот где…

Герман отчеркнул – от сих до сих.

Они положили две книги рядом… Внимательно вглядываясь, старались помыслить всю глубину отличия.

Там, где повествование доходило до прорыва царского полка через теснину, прорыва, стоившего тяжких потерь, слова сначала изменялись легко, неуловимо, а затем решительно расставались со всем прежним ходом «небывшей» истории, открывая для себя новую дорогу – привычную, понятную, всем известную… Словно это они прорывались сквозь ряды врагов, а не отчаявшиеся воины императора Мануила.

Где-то здесь, да-да, приблизительно здесь: «Царь несколько раз пытался выбить варваров из тамошних теснин и употреблял много усилий, чтобы очистить этот проход своим воинам. Тщетно. Видя, что его старания остаются без успеха и что он все равно погибнет, если останется на месте, так как персы, сражаясь сверху, постоянно оставались победителями, он бросается прямо на врагов с немногими бывшими при нем воинами, а всем прочим предоставляет спасать себя, как кто может. Был миг, когда, окруженный чужим воинством, он едва не погиб, но сумел вырваться из ловушки, как из западни, покрытый многими ранами, которые нанесли ему окружавшие его персы, поражая его мечами и железными палицами. Царь Мануил немедленно отправил гонца, ожидая помощи в сражении, которое уже почти было проиграно. И до того он был изранен по всему телу, что в его щит вонзилось около тридцати стрел, жаждущих крови, а сам он не мог даже поправить шлема, криво легшего на его голове. При всем том, сам он сверх чаяния избежал варварских рук, сохраненный Богом.

Прочие же римские полки страдали все более и более; они со всех сторон были поражаемы копьями с железными остриями, насквозь пронзаемы стрелами на близком расстоянии и при падении сами давили друг друга. Если некоторые и прошли невредимо это ущелье и разогнали стоявших тут персов, зато на дальнейшем пути, вступив в следующий овраг, они погибали от находившихся здесь врагов. Немногие прорвались до конца. Этот проход перерезан семью смежными ущельями, которые все похожи на рвы, и то немного расширяются, то опять сужаются. И все эти ущелья тщательно охраняемы были приставленными к ним персами. Да и остальное пространство не было свободно от врагов, но все было наполнено ими, особенно же их лучниками.

Тут же случилось, что во время сражения подул ветер и, подняв со здешней песчаной почвы множество песку, с яростию бросал его на сражающихся. Откуда взялась эта буря, никто понять не мог. Устремляясь друг против друга, войска сражались как бы в ночной битве и в совершенной темноте; наряду с врагами убивали и друзей. Нельзя было различить единоплеменника от иноплеменника. Вскоре, однако, выяснилось, что в клубах пыли к царю пришла долгожданная помощь. Гонец Мануйлов отыскал конное войско в две с половиной тысячи бойцов, не успевших к началу сражения. Именно от них взвилось облако пыли. Это сын царя, Алексей, сущий отрок, вел дружины русских городов Ростова и Суздаля, которые дал ему младший брат тестя, великий князь Северной Руси Всеволод. Алексей женился на дочери брата его Андрея, сурового правителя, хотя король франкский давал за Алексея свою дочь Анну. Теперь этот брак дал добрые плоды. Недавно Всеволод счастливо подавил мятеж, возглавленный названными выше городами. Теперь, наказывая их воинских людей дальним походом, одновременно спасал своего великого родственника, царя Мануила. Вместе с мальчиком он отпустил своих бояр, они-то и были истинными предводителями ростовского и суздальского полков.

Русские конники, предводительствуемые боярами и отважным Алексеем, юные годы которого не препятствовали проявлению благородного мужества его натуры, бросились на варваров со спины. Те от неожиданности потеряли высокий дух, дарующий победу. Множество их погибло под мечами и топорами прибывшей части православного воинства. Другие бежали, оставив своих военачальников. Иные же простирали руки, моля о пощаде. Бог умерил гордость недавних победителей, сделав их побежденными. Один боярин суздальский – о великое и ужасающее горе! – храбро бившись, погиб от вражеской стрелы, поразившей его в горло. Однако его смерть уже не могла отнять у христиан победы.

Когда пыль улеглась и мгла рассеялась, стали видны груды мертвецов, главным образом, убитых варваров, в иных местах заполнившие глубокие места в ущельях на три-четыре локтя в высоту. Многие люди, до пояса и шеи заваленные трупами, молили освободить их, жалобными телодвижениями и плачевными голосами звали проходящих на помощь, но не находили никого, кто бы спас их, ибо сражение продолжалось. Воины Кличестлана, измеряя их страданиями свое собственное бедствие, бежали, так как в опасности жизни поневоле были безжалостны и старались, сколько можно скорее, спасать себя.

Между тем царь Мануил, подошедши под тень грушевого дерева, отдыхал от утомления, оплакивал горькую судьбу погибших воинов и собирался с силами, дабы в последнем порыве разгромить ту часть вражеских полков, которая еще сохраняла порядок. Ему подвели коня и помогли поправить шлем, съехавший на сторону Собрав рядом с собою двести или триста лучших греческих воинов, среди которых было множество царских родственников, добавив к ним столько же воинов русских, Мануил наконец решительно бросился на неприятельских щитоносцев, закрывавших собою султана Кличестлана от христианского натиска. Царь убил мечом одного щитоносца, но столь глубоко в тело убитого вошло лезвие, что клинок пришлось оставить. Другой перс, судя по одежде и оружию, знатный человек, пал от царского копья. Однако после этого в руке Мануила остался лишь обломок копья – такой силы он нанес удар. Когда царь подскакал к самому Кличестлану, султан предстал перед ним на отличном коне, в драгоценном доспехе и полный решимости защищаться. Но царь, ударив его по голове осколком копья, который оставался еще у него в руках, поверг его на землю. Так погиб величайший враг православного царства».

Русский и грек переговорили кратко о сути разночтения, убеждаясь, что оба имеют единое мнение и никакая мелочь мимо их рассуждений не прошла. Да, они ясно видели одно и то же. В одном списке хроники Империя потерпела поражение и, шатаясь, теряя кровь и силы, медленно побрела к окончательному падению. В другом – победила и расцвела, влив в свое тело юную русскую кровь.

– До сих пор не могу уразуметь, откуда и зачем пошла такая шутка. К чему она? Может, бавил себя сугубою игрою книжной человек?

Апокавк устало потер лоб:

– То не шутка и не игра, владыко. Из Полоцка, города, на злые чудеса богатого, пошло… там же философами из Академии ортодоксальной и разгадано. Это, кир Герман, свидетельство нашего небытия… – Увидев недоуменное выражение лица собеседника, грек оговорился:

– Вернее, неполного нашего бытия. Не больше и не меньше.

У входа в трапезную палату послышался шум. Что там такое? До слуха Апокавка доносятся отзвуки недовольного голоса… как будто… голос князя?., мелодия раздражения… да, именно так, сердитость, едва ли не ярость… чей-то еще голос… шаги удаляющиеся… шаги приближающиеся, опять удаляющиеся…

Герман кликнул келейника.

– Кто там?

– Не ведаю, владыко…

– Разузнай вборзе.

Тот скрылся.

Герман обратился к Апокавку:

– Коли можешь досказать спешно, доскажи.

Грек на миг закрыл глаза. А когда открыл, из уст его полился хладно-железный голос. Такой, каким был бы голос пищального затвора, оживи он и превратись в гортань:

– Владыко, мы еще не живем, мы не родились, мы тени будущего, присутствующие в замысле Божьем. Господь мыслит нами, то есть царствами, городами и человеками; Господь перебирает нас, отыскивая лучший путь для сотворенного Им мира и Промысла Его от Творения до Страшного суда. Когда Он выберет, мы родимся, но, может быть, не в те годы и не в тех местах, как ныне. А пока в нашу родную тень иногда являются свидетельства о судьбах иных теней – люди, вещи, рукописи… – и там, быть может, нет и следа от Империи эллино-русской… Следуя науке логики, мы можем быть и ложным путем, мы, как бы прискорбно это ни звучало, можем быть вытеснены из замысла Господня, оказаться на положении тупика, ошибки. Представляешь ли, как это опасно? Мы просто рассеемся, словно туман…

10

Сей же час в палату влетел келейник.

– Владыко, там князь Глеб! Там…

– Не засти! – раздался голос воеводы. Стратиг встал у него за спиной и, храня на лице выражение сдержанной досады, отодвинул со своего пути. Ровно с тем вежеством отодвинул, чтобы движение его нельзя было назвать «отшвырнул».

– Прости, владыко, долгонько ожидали, что позовешь нас, и вот сами зашли.

Князь встал под благословение. За спиной у него усмехался аколуф, пожимал плечами Гаврас и в дверях с мрачным видом буравил грека взором генуэзец.

– Прости и ты, князь. Никто мне о тебе не доложил вовремя. Как видно, перестарались, желая сберечь покойность беседы моей со гостем московским. Нелепо вышло, назавтрее разъясню бестолковым, како следует тебя принимать.

Стратиг понимающе кивнул.

– Кстати о госте пришлось. Забираю его у тебя, владыко! Не погребуешь ли, высокий и ясный господин думный дворянин государев, – добавил он, обращаясь уже к Апокавку, – братчиною за одним столом со властишками дальней фемы, глуши и дебри заморской?

Патрикий очень хорошо понял: отказываться нельзя. Не слугу простого за ним послал стратиг и даже не аколуфа или турмарха, а сам явился. Это почесть. Отводить ее – оскорбительно для всего фемного начальства. Как же не вовремя! Господи, за что испытываешь раба Твоего Феодора?

Поколебавшись, грек поклонился князю Глебу с невыносимым отчеством и ответствовал кротко:

– Как я могу отказать твоей милости? Рад буду с тобою хлеб разделить за одним столом.

«Как же тебя по батюшке? Авванезьич? Авва-низьеч? Агамемноныч?»

Князь покачал головой с довольством и сделал простецкий жест человека власти: махнул Апокавку рукой, мол, давай за нами.

Нежданно владыка молвил:

– Оставь мне его ненадолго, княже. Со всяческим поспешением пошлю его в твой дом с келейником – не заблудится. Не обессудь, разговорец вышел у нас… непростой. Малой капли не хватает – договорить. Смиренно челом бью, и не задержу гостя напрасно.

Князь поморщился.

– Чело-ом бью… Шутишь, владыко? Какие промеж нами челобитья? Вижу, у тебя дело, ин ладно, добеседуй, но без промедления. Авось догонит нас гость.

Стратиг вышел, а вместе с ним и вся его свита.

Герман заговорил так, что чувствовалось: он желает дать гостю мягкое увещевание и, вместе с тем, еще сам не довершил размышлений о чудесах «небывших лет». Медленно, с великим тщанием подбирая слова, он претворял в улыбку и слова сердечный трепет, но еще не мысль, не систему, не логику. Кажется, старец думал сердцем, и сердце обгоняло ум, но ум уже привык следовать за сердцем и во всем подчиняться сердечным стягам, во всем идти под воинскими значками сердца.

– Подумай-ка, чадо… Сколько седатый твой собеседник по морю плавал… рукам по сию пору живется непривычно без мозолей от весел. И что ж видел? Во всем – воля Божья, и ничего без нее не совершается… Бывало, выйдешь на море в сойме или в карбасе, а то и в простой лодочке, сам еще млад, зуек-зуйком, и как тебе обратно воротиться, когда ветра буйные и тобой владеют, и суденышком твоим, и товарищами-братьями ватаги твоей? Кто бы ни был весельщиком, хотя бы и сущий богатырь, в морской науке навычный, а сила его силой ветра перебарывается. Не от весельщика жизнь твоя зависит, не от кормщика, а от ветров и вод. Вот как у нас говорят? Шелонник – на море разбойник… очень трудный ветер. А сиверко – тож нелюбезный ветречок, просвистит каждую одежку, сколько бы ни было надевано. Плывешь промеж луд и корг, яко промеж ребер моря, сквозь плоть водяную прозябших, и одно в голове: ох и увы, попал как рыбка в мережу, уже не выберешься. А море-то, море уже сколыбалось, взбелело, лютует! Душа в пятки уходит. Кого ж бояться? Волн? Ветрищ? Их ли молить о пощаде? Нет, нет. Бог ветрами верховодит, Бог един волнам приказы отдает. Бога бы побояться, Богу бы с любовью и опасением молитвы воссылать. Молишься, молишься, руки в морском труде напрягаешь, жилы рвешь, но еще и молишься, молишься… И вот уж море потишело, дал ему указ такой и память крепкую за печатьми высший Государь его, Хозяин сущего. А ты чего, чадо, боишься? Ветров и волн, токмо не морских, а державных. И чему ж ты молишься? К уму и силе ты обращен человеческой, ни к чему более. Не бойся Богу довериться, Он к нам милостив, что решит, то нам и во благо. Не о том тревожишься. Бойся изгрешиться! А что держава пропадет или переменится, так на то нам Господь иную долю даст, еще нашей нынешней краше и замысловатее. Чай, без милости Его не останемся… Что твоя хроника? Малый ветр, его бы не скрывать, о нем бы соборне поразмыслить… Авось царство наше не силою тайной, а душою да верою опасность, ежели она есть, превозможет. А не превозможет, так все мы в руце не токмо царя земного, но и, допрежь того, в руце Царя небесного. От Него лиха не ждем, когды чисты, прямы и любовны, когды веры нашей не топчем, а возвышаем ее. Помысли, помысли, об угрозе ли беспокойство наше должно быть? Об тайном ли схоронении хроники баечной и нелеповидной? Не суетимся ли мы с нею беспутно? Помысли же!

«Как же быстро он схватил суть головоломки с хроникой из иной тени! – поразился патрикий. – Тайное схоронение! В двух словах передал все сокровенное, грозное, опасное и мною нимало не высказанное. Да, схоронить под надзором малой этерии мудрецов. Или же спалить! Спалить? Жалко… Но… Тайное схоронение, как это верно. Ум его силен и странен, не греческий ум».

Ох.

– Я твой смиренный слуга, владыко, и столь же смиренный раб Божий. Позволь ответить тебе недерзновенно, однако же и несогласно…

Герман кивнул.

– А что, если Господь Бог наш наблюдает за тенями миров в уме Своем и выбирает самый жизнеспособный из них? Разве не следует нам постоять за себя? Не позволить того, чтобы случился развал великого православного Царства?

Митрополит вздохнул и отвернулся. Голос его зазвучал глухо:

– Не смиренный, не слуга, не раб, и волю свою в руцы Божии не предавший, а надо бы… Эх, чадо, своеумец Феодор… Неужто Он не лучше нас ведает, что нам надобно по чести, по вере и по правде? И ведая, неужто Он этого нам милостиво не дает?

Апокавк не желал делать того, к чему вынуждали его слова Германа, поскольку русский был ему симпатичен. Дал же Бог повстречаться магнаврцу с магнаврцем на краю света… Но ныне он, книжник Феодор, – патрикий Империи, служилец государев, и ему надо делать дело.

Грек поклонился Герману поясно, а затем сказал негромко, но твердо:

– Прошу тебя, владыко, отдай мне ядовитую хронику. Не своей волей молю тебя об этом, но волей великого государя царя нашего, а сверх того волею великого господина патриарха… На то у меня грамоты с печатями и от одного, и от другого.

Митрополит печально улыбнулся:

– Отдал бы и так Суетно у нас выходит… о том обо всем поговорить бы как следует, да молебен бы отслужить Пречистой, да князю бы доложить, а ты – с места вскачь понесся… Не по-людски. Но ничего, ничего. Великому государю я не встречник и святейшему кир патриарху я не поперечник. И тебе подавно, чадо, не враг. Должно, сердце твое от страха воплем заходится: как бы скорее и вернее исполнить порученное дело… Оставь себе бумаги твои, ни к чему они мне. Возьми книгу, спрячь, где пожелаешь, хоть с собой носи. И – конец венчает дело. Не так ли нас с тобой, чадо, премудрые наставники учили мудрости древних?

Герман улыбнулся светлее.

Апокавк в восторге бросился ему под благословение. Целуя старику руку, он услышал спокойное:

– Ну, ступай, веселись. Утром Бога возблагодаришь, а ныне возьми келейника и догоняй князя Глеба с присными. Ступай же!

Ушел грек.

Герман промолвил ему вослед:

– Мы слишком любим закон. Мы мало соблюдаем любовь…

11

…Когда шли вместе с Глебом Белозерским и его людьми в воеводский дом, Хроника была при нем, в сумке. Апокавк не мог с ней расстаться. Он был счастлив. Он все время ощупывал сумку: не вывалилась ли?

Когда пили в палатах стратига, Хроника была при нем. Патрикий держал сумку при себе, даже когда над ним начали подшучивать: мол, вцепился… Он отвечал: важные государевы грамоты, не могу оставить. Гаврас смеялся, князь понимающе кивал, генуэзец смотрел изучающе, а каталонец без конца подливал. Ему привезли из-за моря хорошего вина, очень, очень хорошего вина – с родины. Грек пытался не захмелеть и был счастлив, чувствуя бедром острый угол дощатого переплета. Пока не захмелел, он вел себя как советовал один мудрый ромей старых времен: «Если ты грамматик или философ, старайся и видом, и речью, и поведением, и самими делами показать свои знания, чтобы твои занятия и размышления не остались втуне». Он риторствовал и философствовал… во всяком случае, на том отрезке пира, который остался в памяти.

Он был счастлив, когда отправился назад, в терем митрополичий, прижимая сумку к себе и чувствуя: Хроника – при нем. Рядом брел нотарий из русских и ратник из болгар. Оба сердились, что их послали сопровождать пьяного Апокавка в ночь-полночь, однако ворчать не решались. А грек все думал крамольное: что если и впрямь судьба Империи повернулась бы иначе, к вящей славе? Великий царь Мануил I разгромил бы турок сам, без русских… Или сын его, Алексей, не умер бы от болезни в отроческие годы… Какой бы, наверное, вышел из него сильный и отважный василевс! Ведь львенок от льва рожден и по природе своей львом должен сделаться. А Мануил – лев истинный! Последний лев среди царей из греков… Как писал о нем мудрый Иоанн Киннам? «Царь, приняв осанку героя выше всякого мужества… схватился с врагами и весьма многих из них поразил мечом, а прочих заставил обратиться в бегство». Лев! Может, Империя сохранила бы величие и без русских… Греки ныне не первенствуют нигде, разве среди купцов, богословов и в свободных искусствах. Много власти взяли русские, назвавшись и став истинными ромеями. Но как они в ромеев превратились? Дружины, пришедшие из пределов Руси, остались в царственном граде Константинополе. Остались при Мануиле: он опасался удара со стороны турок. Остались, когда Мануил умер, при Алексее, их даже стало больше. И они уже начали прибирать власть, расточаемую беспечными эллинами… А когда троюродный брат мальчика, Андроник Комнин, попытался совершить переворот и сделаться старшим правителем, то ли регентом при Алексее, то ли царем вместо Алексея, дружинники подняли его на копья. Чуть погодя в Константинополь явился сам великий князь владимирский Всеволод и молвил тяжко: «Вам требуется регент? Я буду таковым при Алексее. Ныне беру на себя всю власть царскую». И вот Алексей умер… Не убит, не… хотя кто сейчас скажет наверняка? Больше трех веков прошло… Все полагают: умер, просто умер, да и все. Так вот, именно тогда Всеволод перестал быть великим князем, превратившись в императора ромеев. Первого императора из русских… Правда, надо отдать ему должное, он бил сынов Моамета – турок, бил и грязных нечестивцев-франков, легко отбрасывая их от Константинополя. О нем в старой русской летописи сказано: «Много мужествовав и дерзость имев, на бранех показал. Украшен всеми добрыми нравы. Злых казнил, а добромысленных миловал: князь бо не туне меч носит – в месть злодеем, а в похвалу добро творящим. От имени его трепетали все страны… Всех, мысливших против него зло, вдал Бог под руку его, понеже не возносился, ни величался о собе, но на Бога возлагал всю свою надежду, и Бог покаряше под нозе его вся врагы его»… До чего же корявый язык! Да, велик Всеволод, но… он не эллин, он все же не эллин, нет… Не было в нем эллинского изящества. Вот император Мануил – истинный эллин, с каким величием умел он вести речь! Когда Мануила упрекнули в том, что скифы захватили большую крепость, он сказал: «Пусть не буду я тот, кому свыше вручено владычество над ромеями, если скифы не понесут тотчас же должного наказания за свою дерзость».

Нет, Всеволод – не эллин…

Апокавк был счастлив, когда ратник звонко вскрикнул… и когда в собственной его голове выстрелила бомбарда… он все еще был счастлив, ведь Хроника оставалась при нем!

И даже под утро, крепко встряхиваемый келейником Германа, щекой вбирая в себя холод грязной лужи, думный дворянин Феодор Апокавк оставался счастливым…

Почему такая боль в макушке? А Хроника… Хроника… Вот сумка… где Хроника?!

Хроники нет. Ратник убит, в нем две ножевых раны. Нотарий едва жив, и в нем тоже две ножевых раны, но лезвийце, – короткое и тонкое, как у шила, – до сердца не дошло. Чуть-чуть не дошло.

Только тут счастье покинуло Апокавка.

Господи! Господи! За что Ты оставил меня?

12

…Дожидаемся князя. Ох, чадо, чадо неразумное! Отчего страшишься? Бог управит дела твои, как Ему благоугодно.

Что же мечешься ты? Что суетишься?

Зачем спрашиваешь поминутно, кто мог похитить? Неужто не понимаешь: кто дурной человек, тот и мог, вот и весь сказ. Дурного человека ищи, чего ж еще? Тут же просто, яко в загадочке детской: кто летом цветет, зимой греет, настанет весна – потечет слеза. Не разумеешь? Береза это. У страха глаза велики, уж больно труси́т тебя. Ты прямо ума лишился, хотя ум в тебе многоочитый, яко хвост у птицы-павлина.

Так… так… Уже хорошо! Сам сообразил простое: кто нашу мирную беседу подслушал, тот и вор. Вот бы отдал ныне воришка книгу, простили бы его, да и делу конец…

Вот уже ты, чадо тараруйное, счет вести начинаешь, ох, ум твой проснулся, в дом свой вернулся, да больно легок он, истинно греческий поворотливый ум без дна, зато с парусом, от ветров, стало быть, всюду гоняемый. Ветрист ум твой…

Вот пальцы загибаешь… Князь вчера был… Был, как ему не быть, но он – истинный слуга государев, весь в деле, весь в службе, Богу раб неложный, царю – опора. К чему порочить ему Царство, таковую хронику на зло повернув? Отложиться от Царства задумал? Пустое. Разве не рек я тебе: Богу он раб неложный, вера на таковое дурно его не пустит. Сам его исповедую, сотониных посулов в нем не вижу.

И аколуф был, верно. Да, мне он претыкатель, спорщик, по вся дни норовит сгрубить. Но тако жену свою любит, что большей любви к супруге во всем свете не видано. А кто на великую любовь способен, тот великого злодейства не совершит. Нет, нет, и думать негоже про сию псину бестолковую, но храбрую, что будто бы хозяина цапнуть норовит.

Великий друнгарий Крестофор? И он был тогды. В латинстве погряз, умышляет на веру нашу? Иное скажу: вот кто истинный мудрец, и от мудрости своей печален, яко в Священном Писании сказано. Великий человек! Вот кто умом средь нас глубок, и сей глубиною всех нас, грешных, превосходит! Како не устрашусь думать про него, что вор? Не желаю думать такового.

Ховра? Был, был… Стратигу враг, зол сын неприязнен? О-ох, душе моя, отойди от гнева! Неужто не видишь: друг он князю закадычный, во всем соперник, ибо нрав в нем кипятливый, но друг подлинный, а потому лиха против власти стратижьей не учинит. Добрый человек, благомысленный, хоть и воинского роду.

Кто ж книгу покрал? Да я все тебе сказал, чадо… Чего тут не понять?

Князю что в доклад от меня пошло? Книга важная украдена чьим-то злоумышлением, ничего иного не говорил: что за книга да какой в ней смысл упрятан. Или, вернее, бессмыслие… Вот и сам князюшка к нам идет, сейчас рассудит. Вонмем!

– Думному дворянину, патрикию Царства Феодору Апокавку даю власть расследовать дело допряма. Даю такоже людей, сколько понадобится, да право расспросные речи вести и записывать. Если же приведет Господь, то и пыточные речи… Всем велю помогать ему, как мне самому. Владыко, и ты, если понадобится, пособи. Теперь ступай, патрикий, ищи свою потерю.

– Нет, не тако… – покачал головой Герман. – Начнем с молебствия об устроении дел.

Вот, гляди, и князь согласен, что молебствие полезнее будет пропеть допрежь всякой мирской суеты… Оно вообще любой суеты полезнее.

13

«…Теперь у меня есть оружие, с помощью которого умный человек может всколыхнуть умы не только фемы, но и всей Империи. Да что там! Всей Ойкумены – вот излюбленное словечко высокопарных греков, на сей раз оно кстати! В умелых руках эта дивная хроника может стать Архимедовой точкой опоры: с ней весь мир нетрудно перевернуть! Должно быть, сам Господь или Дева Мария дали мне ее в руки: на, используй ради достижения истины и справедливости. Это ведь истинный меч света, дающий предприимчивому человеку шанс расколоть стены тьмы!

Нечестивое царство надо разрушить! И… пожалуй, его создателям следует отомстить. За святую истинную Римскую церковь. За обиды западных королей и вольных республик. За себя. Да-да! За себя…

Что я дал им? Землю, плодоносящую нескудно. Землю, недра которой отдают великие богатства: золото, серебро и электрон. Землю, заселенную крепкими людьми, из которых, сложись все иначе, вышли бы отличные слуги для христиан и, возможно, когда дикое племя сполна расплатилось бы собственным рабством за свет истинного просвещения, сами приобщились бы к доброй и правильной Христовой вере, а не к еретичеству Востока…

Я дал им целый мир.

А что они, устами своего и рукой царя, кажется, даже испражняющегося золотом, дали мне? Немного денег, поместье и дом в новой земле, мною же им дарованной! И еще дали пышный, но ни на что не годный титул «Покоритель великого океана».

Справедливо ли это? Справедливо ли это?!

Я должен быть стратигом фемы! Я, я, только я, и никто иной!

И тогда дела здесь пошли бы совсем иначе. Закон Империи, душащий, сковывающий, не имел бы тут необоримой силы. Люди, которых доставляют сюда из Старого Света, были бы полны жизни, энергии, страстей. Они желали бы завоевать весь новый мир до последнего клочка суши, положить его под ноги Деве Марии, послужить Господу разящим оружием. Да, при этом все они захотели бы получать от земель и богатств, уготованных Небу, свою долю, и, может быть, долю изрядную. Но такова справедливая, законная плата за их отвагу, за их мечи, за их дерзость в исканиях и конкисте.

А что я вижу вместо этого? Сюсюканье с дикарями, да медленное, шаг за шагом, без порыва, без неустрашимой ярости, расширение пределов фемы.

Срам!

Недоумие!

Праздность!

Восток, правящий Западом».

14

«Вот еще лихо эллинское, без тебя забот нет! Кудрявенький, востроносенький, чернявенький, моложавенький, якобы не муж, но вьюнош, а волоса-то скоро уж седина тронет… Голову мне морочил-морочил своими проверками по ведомству логофета дрома, а сам явился за некой тайной книгой и книгу сию прощелкал, яко юнец желторотый… Патрикий Империи! Ритор без отдыху и сроку! Ботало коровье. Спасу нет от твоей болтовни. Кто? Когда? Чем подозрителен? Не мне ли за тебя корней дела о покраже доискиваться, друг любезный?

Сам! Своей головой!

Греки! Лукавы да трепливы. Мы, русские, яко древо Империи. Армяне – эти яко листва, от дикого жара полуденных стран древо защищающая. А греки… греки, они кто? Птицы пестроперые, сидят на ветвях древа и сладкие песни поют. Оно конечно, доброй песне и сердце радо. Только ни силы в сих сладкоголосых птицах нет, ни устойчивости. Затем и власти лишились. Какие из греков люди власти? Может, во времена стародавние, при великих царях… Да те времена давно миновали. Теперь власть – мы, Русь, корень Рюриков, боярами да крестьянами обросший. Не соваться бы грекам во власть… Но – ладно, раз великий государь повелел, значит, так ему, Ивану Васильевичу, заблагорассудилось. Ино послужим и с греком. Ничего. Как-нибудь».

– …Нет, арменин мой не мог. Ховра – честен, даром что егозлив. Ни государя не продаст, ни доброго своего товарища. А что ко всякому состязанию приветен, так на то и воинский человек. Задор ему надобен. Нет, не думай, патрикий, о Ховре.

«Ну а на самом деле – кто? Остаются двое. Кто? Владыка, небось, уже понял… Зрит не на внешнее, видит скрытое… Только молчит, яко воды в рот набрав. Вот она, поморская повадка – молчаливая, каменная… Ино и без него управимся своим умишком скудным… Так кто? Кто власти супротивен, тот и от Бога отступник. Тогда… тогда…»

– Думаю на латинян. Из них более наказаний принял, нежели милостей, Рамон. Бешеная головушка! Упрямец таковой, что мало не бунтовщик. Может, озлобился… Но наверное не скажу. В своем деле Рамон справен. Да и человек прямой. Буен бывает, корыстен бывает, но не крив.

«Когда же ты оставишь меня в покое? Не о тебе голова болит, патрикий…»

– Послушай, честной господин, вот что я тебе скажу. Хоть ты и думный дворянин, а подолгу я с тобой сиживать не буду и рассуждения рассуждать не стану. Мое воеводское дело – иное. Не о том у меня голова болит. Инде на островах, а инде на большом берегу мужики торговые пропадать стали. И не токмо что мужики торговые, но и люди. О прошлой седьмице сын боярский Ондрюшка Тверитин в полном боевом доспехе сгинул и с ним два пищальника. А месяц тому с половиною служилый гречин в подьяческом чине да весельщик при нем на карбасе неведомо куда исчезли. Это я на первое тебе скажу. На второе, что и цельные суда который раз не возвращаются, и вести нет ни от кормщиков, ни от воинских голов, кои с ними в море ходили. На третье, что торговые люди мне вещи медяные приносили и казали – чудной работы, но тонкой. Местные-то мои тайны такого сработать не могут, не ведают подобного рукомесла. Тут кто-то понавычистее работал. А напоследок добавлю: разных людишек на малых лодчонках дозорщики мои видели, и пускай издалека видели, а говорят, мол, как бойцы сноровистые двигаются… Подбирается кто-то к нам тихохонько. Держава какая-то издалека щупает, а я ее ущупать норовлю, и ущупаю, дай срок. Еще схватимся. Есть тут, по разговорам судя, поганское царство, в богатстве и многолюдстве утопающее, а может, и не одно. Нутром чую, скоро нам с ними переведаться предстоит. А мы? Град каменный один поставили, обострожились знатно еще в четырех местах… а надо бы – в десяти! Мне бы пищалей, бомбард, людей ратных, корабельных строителей да порохового зелья… А людей – мало, толковых людей, почитай, раз, два и обчелся. И приходится мне, воеводе, наместнику, за десятерых дела делать. Яко наш великий князь, а вашим царям родич Владимир Мономах в старые времена говаривал: «Что надлежало делать отроку моему, то сам делал – на войне и на охотах, ночью и днем, в жару и стужу, не давая себе покоя. На посадников не полагаясь, ни на биричей, сам делал, что было надо; весь распорядок и в доме у себя также сам устанавливал. И у ловчих охотничий распорядок сам устанавливал, и у конюхов, и о соколах, и о ястребах заботился». Вот как живу, вот о чем думаю, а ты мне все про кто, да как, да куда, да что… Ищи сам. Тебе – помощь моя, но не время мое. Ступай.

15

В полдень на соборной площади стояла невыносимая жара. Казалось, воздух плавился. Плыли в неверном мареве очертания собора, выстроенного по владимирским образцам – в пятиглавии, только скромнее размером. Плыли линии окружающих домов. Окна позахлопывались, люди будто вымерли.

«В плохое время я сюда приплыл. Про такие времена писал император Лев Мудрый: «Стояние, когда уже не господствует мир, но война еще не проявилась с очевидностью». И правитель фемы вроде бы складно говорит, прямо по словам другого прославленного государя, притом полководца от Бога, Маврикия: «Стратиг, который стремится к миру, должен быть готовым к войне». Очень складно. Но…»

К Апокавку подошел путник в неприметном одеянии. Кто из местных жителей не побоялся убийственного зноя и вышел на улицу? И что ему надо от… О!., да это же…

– Если кто-нибудь за нами наблюдает, мой господин, он подумает, что я просто спрашиваю дорогу. Но я не могу делать это слишком долго.

Апокавк молчал, додумывая.

«Рамон и впрямь простоват. Не для таких мыслей крепкую его голову посадил на плечи Господь и не для таких дел нарастил на руках могучие мышцы. Чтобы, подслушивая нас, все разом ухватить и помыслить в самое малое время, иной нужен ум, куда как более изощренный, чем у простого вояки. Нет, аколуф простоват. А вот сам князь…»

Стратиги, архонты, дуксы имеют много власти… И, распознав ее вкус, поддаются соблазну: получить большее ее количество. Скольких стратигов сразило желание поднять мятеж и стать императором, либо отложиться от Империи, чтобы основать собственное маленькое царство?! Не перечесть. А история и Священное Писание учат нас одному, хоть и разными словами: все уже было и все повторяется бесчисленное множество раз.

Князь Глеб худо помогает ему. Отчего же? Искренен в своей грубоватой русской манере? Отводит его, Апокавка, внимание от собственных темных дел – все ли у него, скажем, на месте в казне?! Впрочем, нет, слишком вычурный способ скрыть того, чего никто не ищет… Или же стратиг имеет тяжкий умысел против власти государя, а потому возжелал заполучить ядовитую Хронику да пустить ее в ход, смущая умы в своей феме?

Наконец он разомкнул уста:

– Мне нужны скверные слухи о стратиге фемы. Вор? Развратник? Мятежник? Отступник от веры? Только то, что может быть правдой.

Его собеседник кивнул в ответ.

Осталось назначить ему новую встречу в новом месте. Не столь неудачном, как это.

16

…Кажется, Апокавк начал привыкать к медвежьему объятию владыки. Ну, зверь лесной, ну, с бородищей, ну, с руками борца… зато получил превосходное образование.

Герман вновь почтил его трапезой и позволил обсуждать с собою дело о пропаже Хроники. А когда грек начал было излагать ему свое подозрение о скверных намерениях князя, с улыбкою ответствовал:

– Ведь это ваш, эллинский, мудрец советовал: «Если ты служишь василевсу, всячески остерегайся клеветы против тебя… Если же ты – первый человек василевса, смиряйся и не заносись, ибо слава и власть порождают завистников. Если случай заставит проявить власть, делай это с умеренностью и скромностью. Не завидуй, не таи зла против кого-либо. Все пути злопамятных – к смерти». Так вот, наш князь именно таков. Он трудится и не заносится. Сей земле вышла от Бога великая милость получить князя Глеба в управители. И ты, чадо, не балуйся, не клевещи на него.

Патрикий, почуяв сладость винограда словесного, молвил не раздумывая:

– «Если ты служишь архонту, служи ему не как архонту или человеку, а как василевсу и как Богу. Если он невежествен и неспособен, а у тебя достаточно и знаний, и ума, и ловкости, не презирай его… Если ты служишь василевсу и занимаешь один из низших постов, изо всех сил сдерживай свой язык и подчиняйся стоящим выше». Оттуда же, владыко, но ты знаешь, ты это знаешь… Я не презираю архонта и сдерживаю язык. Но долг мой таков, что я следую за логикой. А логика может привести меня в тайные покои человеческого разума, где скрыты ужасающие пороки. Разве не может быть подобных тайных чертогов и у архонта?

Владыка нимало не расточил улыбки своей и покоя не утратил от его кусательных слов.

– Коли ищешь логики, что ж, обратимся к ней. Ответствуй-ка, чадо, боишься ли того, что тать злокозненный спалит Хронику небывших дел? Але же истребит ее иным способом?

– Чего тут бояться, тогда он просто сделает мою работу за меня. Не для того книга похищена, владыко.

Герман качнул головой в знак согласия.

– Имеешь опасение, что злодей, по грехом нашим, взбунтует фему?

– Имею, владыко. Как раз стратиг-то…

Митрополит перебил его:

– Кого же он предаст нечистоте мятежа, когда на острове книжных людей, даст Бог, с дюжину, прочие же простого ума служильцы? Кто поймет сии хитросплетения?

Грек не ожидал такого поворота.

«А ведь и впрямь – кого тут поднимешь на восстание столь сложным способом? Это в Старом Свете к услугам безумца сейчас же явятся сладкоречивые риторы, славолюбивые проповедники, деньги врагов Империи и дурной нрав ее соседей. А здесь… бесполезно. Даже глупо. Следовательно, вор захочет переправить ее за море, в Европу. И, скорее всего, поплывет с ней сам, либо пошлет доверенного, нет, сверхдоверенного человека… Переправить в Старый Свет – это либо к купцам, либо в ведомство друнгария. Кстати, друнгарий у нас генуэзец… взять на заметку. А кто ведает таможней и отпускает купеческие суда? Власти градские, эпарх. Тут эпарх – тот же стратиг, то есть Глеб. И?»

– Владыко, запретит ли князь Глеб выход купеческих кораблей в порты Империи, пока идет мое расследование?

– На какое-то время, чадо.

«Ну да, торговля – кровь Царства, ее течение не остановишь в сосудах, иначе – смерть. Но в любом случае стратигу фемы ни к чему бунтовать иные фемы, ибо в том нет ему никакой пользы. Сам же он не отложится подобным образом от Империи… Итак, я почти уверен, что это все-таки не Глеб. Но все наши соображения верны, если он умен. А если нет? И если он просто жаден? Приказал выкрасть дорогую вещицу, поняв, что она чего-то стоит».

– Думы твои о простом корыстолюбье? – угадал Герман.

Апокавк неприятно поразился. Неужто он столь открыт? Неужто его так легко прочитать? Казалось, он сидел с непроницаемым лицом…

– Оставь, чадо. Князь богаче всех в феме, к тому же нескудно жертвует на Церковь. Рассуди, станет ли он затевать безумное дело ради горсточки серебра? А горсточку таковую многое множество раз отдавал он мне просто так. Училище для отроков тайно я тут на его деньги строю, да и храм Святого Иоанна Лествичника – на его же. И много всего инакого.

– Имеешь ли на кого-либо подозрение, владыко? Если не князь, то кто? Стратиг вот думает на каталонца…

Герман поморщился.

– Вижу в тебе знатного грамматика и умудренного в науках философа, чадо. Вот же тебе философия, авось она уму твоему поможет. Что такое Царство наше? Чаша великая, прочными стенами сокрывающая великую веру и великую любовь…

«…и великую культуру…» – мысленно добавил патрикий.

– …и нет в Царстве никакого смысла без веры, и нет в вере никакого смысла без любви. Говорю тебе: полюби врагов твоих и тех, о ком думаешь: вот, быть может, они враги мои. Полюби любовью крепкой, яко у Иова ко Господу Богу, прости им всем, виновным и невиновным, без разбору, всякую скверну. И тако среди прощеных будет и вор. Пока не полюбишь, не поймешь их, пока не простишь, не уразумеешь, что все разыскание твое ниже любви. От ума не иди, от всякой злобы и жесточи не иди, ничего не сыщешь. А хочешь сыскать, прости заранее того, кто виновен… молись о нем, о всяческом благе его, и сейчас же вор откроется.

Апокавк вздохнул тяжко. Старик когда-нибудь умрет, и его, наверное, причислят к лику святых. Но ему-то, думному дворянину, человеку иных занятий, службу надо справлять, и как тут без ума? Куда из ума-то выпрыгнуть? Особенно если ум, а не что-либо иное, столь высоко его и поднял… Ох, не туда зашла их беседа…

Герман, как видно, разгадав его тускнеющий взгляд, прервал течение своих словес и заговорил по-другому:

– А не надо тебе философии моей, тогды держи, чадо, крамольную грамотку, чти ее со вниманием. Увидишь ясно: не о князе тебе думать следует.

– Грамотку?

– Часа не минуло, как ее подбросили.

17

«Пастыр ложный! Имею ныне сокровище твое, древнюю хронику, и намерин дать всему свету и каждому человекос погнать сеи тайна. Да пошатнется твое богомергкое государство от правды! Да застонет вся твойяс богомергкая Церков от истина! Готовь себя. Никто не спасет тебя, никто не удержит основ твоего сатанинского царства от распада».

18

Владыка вывел Апокавка из палаты на крытую галерею и указал рукой вниз, в сад: «Смотри же, вон моя тайная разбойница гуляет».

Между деревьями ходила изящная птица серовато-желтой расцветки, с хохолком на голове. Обличьем – цапля, только тоньше телом и проворнее в движениях. То вышагивала важно, клювом подалбливая нечто отсель невидимое, то перебегала скорым скоком на новое место, и там вновь ход ее становился чинным.

Герман глядел на птицу умиленно.

– Какова красавица-лукавица? По всякий день в вечеру сюда приходит, людей не боится, а потому совсем не бережется… Хороша! Да тут все хорошо. Палку в землю воткни – и та зазеленеет, зацветет, плод даст. Вот как у нас на Соловках-Соловочках благословенных заведено? Хлеб не родится совсем, нимало. Тот хлеб ешь, каковой с матеры вывез, с какого-нито поморского торжища. Потому у нас рыбарь за ратая: море – наше поле, рыба – наш хлеб. А тут – царство изобилия. Иные говорят: если не здесь рай земной, то где ж еще? Я-то инако думаю: был во времена Адамовы рай земной, да и нет его, и токмо Господь един ведает, когды рай по новой на нашей земле прозябнет… Может, прежде Калипси́с сотворится, и придут к нам новая земля и новое небо.

Владыка задумчиво улыбнулся.

– Как туто все устроено? Все тут красно да хитро устроено и якобы с надсмешкою над нашим простым разумением человечьим. Вот ящерь большая серая, ягуана именем: мордою – злой бес, но тварь безобидная, смирная и травоедная, вроде скотины домашней. Никого не укусит! Тихая совсем. Зевает тако, что ждешь от нее: вот ужо бросится и ломоть от тебя отхватит… А она ко злу бесприбыльна, Богом же едино на удивление устроена да на посмех. Ворон местный – не яко ворон, но яко кот кричит. Дятел – уж совсем беззатейная вроде бы птичка – а туго дятел дзюбнет-дзюбнет, да и воспоет диковинно. Попугаи – петухи пестрые, малого не хватает, чтобы закукарекали, завели, стало, песнь петушиную, а они тако вовсе не кричат. Никакого от них «кукареку» не дослышишься. А кричат они странновидно, иной раз – на человеческие голоса. Вот диво-то! Всякая тварь по-своему о Боге радуется, всякая тварь по-своему Бога хвалит. Всюду пестрота, щобот, свист, щелканье и переливы. Поневоле о том задумаешься, как Бог мудро и лепо все сотворил. Рая же… нет более.

Тут Герман испустил печальное воздыхание.

– Но таковые земли, яко благоуханная дебрь Соловецкая да здешний край, светом процветший… они… память людскую о пропавшем рае оживляют. Потому и даруются людям не просто так, а по вере и по трудам их в награду. Царство Небесное – с боем берется, с сокрушением души, топтанием воли своей и приданием себя всего, в цельности, в волю Божию. Тако же и до мест, кои суть напоминание о рае земном, добраться непросто – что до Соловочков милых, что до пестро изукрашенной земли Святого Воскресения. Но плыви со словами: «Святой Никола, обереги нас!» – и всюду достигнешь. Бог везде проведет. Без Бога – не до порога, а с Богом – хоть за море.

19

Чудилось Апокавку в Германе нечто древнее, ветхозаветное, Ноево и Авраамово, из тех времен, когда Бог спускался с небес к людям Своим, и Его слышали праотцы, судьи и цари, словом, пастыри человеков…

А ему требовалось что-нибудь попроще.

Итак, грамотка, митрополиту подброшенная…

Ясно, что писал ее непростой человек, отводя подозрение от себя и наводя его на другого. В злобной записке мысли хорошо образованного умника сочетаются с ошибками глупца и невежды. Значит, составлял ее именно умник. Хотел привести на след одного из двух подозреваемых латинян. Но сколь точно оценивал он ум следователя? Если злоумышленник считает его, Апокавка, дураком, значит, пытался и «отдать» ему дурака. Если видит в нем умного, следовательно, и выдает тоже умного… Головоломка со многими неизвестными. Ничего нельзя установить в точности, ясно только то, что автор – не простец и не невежда, а языки латинян для него родная стихия. Умный латинянин? Один из двух «сдает» второго? Или…

– Владыко… не мог ли князь наш…

Герман перебил его:

– Воевода знает свою русскую речь и вашу эллинскую. Ведает татарский по вершкам. Латыни же он не учен, во фряжском, готских и всяких немецких помнит слов по дюжине или менее того. О том ли искал вызнать, чадо?

– О том… – вздохнул патрикий. – А в каких языках силен Гаврас?

– Того не ведаю, чадо. Фряжский… как будто ему знаком… Также эллинский и русский. Конечно, родной, какие-нибудь еще полуденные…

Мог? Нельзя исключить. Князь – нет. Теперь точно – нет. Армении? Возможно, хотя мотивы неясны. Кто из латинян поумнее? Как будто Христофор.

– Прости, владыко, за настойчивость в вопрошании… Каков душою и умом каталонец?

Герман сделался мрачен и покачал головой без одобрения. Разговор самым очевидным образом не нравился ему. Однако, помолчав, он все же ответил.

– Питух, драчун, смельчак, простак, упрямец. Воинам своим он по нраву.

Еще бы! Дает им пограбить вволю… Так ли прост аколуф, имеющий под рукою несколько сотен бойцов? Да еще бойцов, может быть, лучших на всю фему? Рубака? Ветеран безо всякого вкуса к слову книжному? Или носит маску, да так ловко, что она приросла к лицу? Разузнать. Проверить.

Что получается в итоге? Более всех подозрителен друнгарий. И у него, кстати, все возможности вывезти хронику за море… Турмарх непонятен. Пока. Аколуф… Менее всего следует видеть злодея именно в нем, но окончательно снимать подозрение рано.

«Были бы мы в Москве… Нет, плохая мысль… А впрочем… Были бы мы в Москве, так я бы добился взятия под стражу всех троих, а уж когда человек в узилище, есть иные способы добиться от него правды. Им, способам этим, старая добрая логика годится в смиренные служанки. Но… во-первых, тут не Москва, тут край земли, Ойкумена Эсхата. Позволит ли стратиг действовать подобным образом? А хоть бы и позволил, все равно мысль дурная. Ведь мы – Империя, вера, свет… Не в нашем духе добиваться истины безбожным методом. Это скверно. Или все-таки…»

Герман, внимательно глядя ему в глаза и словно бы угадывая невысказанное, промолвил твердо:

– К чему я привести тебя хотел? О чем беседовал с тобой? Зачем тайную птицу показывал? На красоту я тебя наводил, на любовь, на веру. А у тебя в голове токмо сила телесная да сила умственная… Не туда идешь. Вернее, не так идешь. Что есть наша держава? Что есть Царство наше? Крепкий доспех, надетый на тело Истины и от всякой беды Истину сберегающий. Но что драгоценнее – доспех этот или сама Истина? И что нам сохранять перьвее – Царство или ядрышко его живое, всему смысл придающее?

– И то, и другое, владыко.

– Хорошо бы. Да иной раз тако не получается…

И Апокавк мысленно подчинился митрополиту. Хорошо. Пусть так! Обойдемся без узилища. Одной старой доброй логикой.

– Что же ты посоветуешь, владыко, истинного? На какое действие благословишь?

– Баял уже: молись за всех, кого подозреваешь, с особной силою. И Бог тебе поможет.

Апокавк молча встал, глубоко поклонился.

– Благодарю тебя, владыко, за науку…

А как еще ответить? Молиться за кого-нибудь – вообще дело доброе. Так что совет ему митрополит Герман дал хороший.

Только бесполезный.

– Пойдем-ка со мной, чадо. Покажу тебе еще кое-что.

20

К деревянным палатам митрополичьим примыкала деревянная же, но весьма обширная церковь. Срублена так, как любят русские: вокруг «старшей» главки нарос целый куст «младших», будто опят на пеньке, а колокольня – точь-в-точь сторожевая башня.

– Любимая моя церковочка. – Герман обернулся к нему, пешешествуя с неторопливостью. – Николы, скоропомощника нашего.

Зайдя на крыльцо, митрополит погладил перила. У входа в храм, сонно прикрыв глаза, сидел большой белый кот с едва заметными рыжин-ками. Митрополит кивнул ему, как старому знакомому, и тот, кажется, тоже шевельнул головой в ответ. Мол, можешь пройти.

Внутри Никольского храма Германа ожидало тридцать или сорок полуголых тайно, мужчин и женщин, а с ними дюжина детишек. У каждого на шее крестик. Увидев митрополита, они заулыбались, залопотали по-своему, взрослые тихонько касались его одежды, мальчишки украдкою дотрагивались до его бороды, отдергивали руки и делали большие глаза. Новокрещены протягивали Герману спелые плоды, просились под благословение, он щедро благословлял и сам дарил им – кому образок, кому – иконку, а детям – пряники. И – улыбался в ответ.

На Германа посыпались вопросы, и Апокавк долго не мог понять ни слова. На каком языке они разговаривают? Лишь дав себе зарок непременно, хоть трава не расти, справиться с этим вызовом да напрягши все свои способности к пониманию чужих языков, он, наконец, кое в чем разобрался.

Под сводами храма звучала экзотическая смесь из речи самих тайно, русского, приправленного благородными щепотками эллинского, и слов поморского наречия, родного для Германа, но убийственно невнятного для ушей грека.

Потом молились вместе, по-славянски. Патрикий, худо понимая славянскую речь церковную – от простой русской она сильно отличалась, – кое-где тихонько переходил на греческий.

А после молебна тайно притихли на недолгое время и вдруг вместе загомонили об одном: как понял, не без труда, Апокавк, они жаловались, что их в столице оскорбляют, насмехаются, выставляют дрянным, бестолковым и грязным народцем. Говорят им, дескать: сколь вы ни старайтесь, а большой Бог Христос вас не примет, потому что вы немытые твари, живете в сраме, закона не знаете, ума не имеете. Где вам с умными народами вровень быть!

Герман нахмурился. На лице у него появилось выражение досады, притом досады застарелой, давно покоя не дающей, как мозоль на ступне.

– Христос никого не оттолкнет, любого грешника примет. Вот были у Бога нашего ученики, с Ним ходили по свету, слушали Его. Одного ученика звали Петр. Ему видение божественное приспело: небо отверзлось… это так бают, когды небо до самой глубины открылось, якобы море дно свое показало… И вот с неба-то ему Господь наш спускается в виде платка льняного, чистого, белого. А в платке – куча всяких зверюшек, птичек, даже гады были ползучие, всякая тварь приятная и неприятная, чистая и нечистая…

– Это какая зверь нечистая? Кто такая? – спросил у Германа на чистом русском рослый человек с повадками вождя.

Был он одет в короткую юбку, татуирован с ног до головы, носил на шее ожерелье из золотых пластин и двойные бусы из морских раковин. Щеки, скулы и лоб его покрывали полосы, нанесенные черной, белой и красной красками. Полосы напоминали перья и делали вождя похожим на хищную птицу.

– А это вот, к примеру, ваш паук-птицеяд. Любите вы паука-птицеяда?

Таино стали морщиться, надувать губы и гудеть, мол, нет, не любим, чего любить-то его? Скривился и вождь.

– А там, в платке, и он тоже был.

– К чему Богу такое… плохое… пакостня…

– Что Бог очистил, того никто нечистым почитать не должен. Тако и языцы мира: где бы кто ни жил, како бы ни выглядел, а коснулся его Бог, и вот он уже в чистом льняном платке сидит, и отсель скверны никоторой на нем нет. Вы вот кто такие? Чистые вы или нечистые?

– Сам скажи! – угрюмо бросил ему вождь.

– Что я тебе скажу? Ты сам ли не ведаешь? Бог всех вас коснулся крещением святым! Вы чисты, если токмо сами себя не испакостите грехами.

– А оне говорят, мы грязные, мы хуже. Мы – сквернота и худота…

– Врут! – с нажимом сказал Герман. – То лихие люди. Брехуны и наветчики!

Вождь с сомнением покачал головой. Апокавку показалось, что сейчас он разинет клюв и ущипнет Германа за плечо.

– То много-многие в обиду нам говорят. Много-многие.

– А вы чего слушаете? И уши развесили! То глупь и недомыслие, и злоба. Кто, ответь мне, тут у нас главный вождь?

– Гылеб самый сила…

– А он в жены дочь брата твоего старейшего взял. Неужто бы он взял себе нечистую супругу?

Вождь смутился, но пока молчал, не желая признавать свою неправоту прилюдно.

«Точь-в-точь каталонец!»

– А кто тут главный, когды надо Бога звать и про Бога говорить? Кто главный, когда надо злых духов гонять?

– Ты, выладыхо. Очень сила.

– А раз я главный, меня и слушайте! Что я говорю? Вы – такие же, как мы, Богом очищенные, народ светлый, добрый. Ежели кто полезет с дурными словесами, так и ответствуйте: нам владыка иное сказал, нам владыка правду раскрыл, а ты, такой-сякой, – дурак, что поносные словеса и клеветы несешь. Уразумели?

– Ему, такому-сякому, сказаем, тебе сказаем, а ты Гылебу сказай, Гылеб нам – оборона.

– Добро. Будет вам оборона…

Таино заулыбались. Те, кто знал русский получше, передавали всем остальным суть дела. Наконец человек-хищная-птица сделал им какой-то жест, словно муху поймал прямо в воздухе. Таино с поклонами, крестясь, попятились к выходу из храма.

Вождь отдал Герману малый поклон – как человек власти другому человеку власти, превосходящему его, но не абсолютно. На прощание он сказал:

– Спаси тебе Бог, выладыхо.

Как только ни одного тайно не сталось в храме, Герман подозвал келейника.

– Нынче же передай князю на словах: деревню Заречную расселять надо, тамо новокрещенов моих родичи в старую веру сманивают. Мы их воцерковляем на воскресном служении раз в седьмицу, а соседи с братовьями и прочими племенниками все прочие дни обратно их вобесовляют. Пускай крещеных переселят к русским переселенцам. А в деревне Троицкой надобен служилец из старых детей боярских, кои к воинскому труду уже непригодны, – за нравами надзирать. Тамо священник стар и слаб, распустил свое стадце словесное. В прочих селеньях благополучно.

Едва закончил свою речь митрополит, келейник исчез, словно ветром сдуло. Герман устало присел на длинную лавку, тянущуюся по стене храма.

– Видишь, чадо, по-твоему поступаю: вдумываюсь и наказываю, но не ведаю, произойдет ли от суровых вразумлений польза… Они не просты, не глупы, не бесхитростны. И, понятно, не дети малые. Но хотел бы я с ними – яко с детьми. Было б проще…

– Как понял ты, владыко, все это?

– Да что понял, чадо?

– Скажем, про деревню Заречную?

Герман задумчиво огладил бороду. Молчал. Выглядел скверно. Впервые Апокавк почувствовал, что разговаривает с глубоким стариком: кожа дряблая, веки набрякли, темные мешки под глазами, а в самих глазах – бесконечное утомление.

– Я и не понимаю… нет… не так… вернее сказать, я не знаю, я чую. Они мне яко дети, хоть я им не отец нимало. А како чадушек своих не любить? Всех люблю. А потому к душам их прислушлив. Вот кто глядит тебе в очи, беседует с тобой, улыбается и сам тому рад, оттого радость его ко мне под ребра переселяется, от нее сердце инако стучит. Как такого не почуять? А другой, вроде уста распялил, хочет веселье свое показать, дружественность и приязнь, токмо в глазах – стынь, маета. Стало быть, не любит ничуть, стало быть, ненавидит меня. А отчего ненавидит, ведь я ему худого не делал? Я ему ласковые слова говорил, я ему подарки дарил, я вместе с ним Господу молился… Отчего же злоба? А злобится человек на человека, когда вину пред ним имеет, хотя бы и тайную… Да допрежь всего – тайную! Какие от меня ви́ны? А такие, что врет мне в глаза. А о чем врет? Да о вере о своей, о ней же ныне разговор промеж нас. А кто врет? Да все больше из одной-единой деревни, из Заречья. Другие-то покойны. Вот и ясно: грызет их, зареченских, червяк древний, чрез родню клыками ядовитыми до них добираясь… Не ведаю, как тут не понять? Я вот понимаю не то, что про них, про чадушек своих, вызнал да обдумал, а то, како они со мной себя ведут и како у меня на душе от их поведенья содеивается – светлеет или темнеет? Вот вся моя наука. Пойдем, чадо, томно мне, надо б прилечь.

«Мне бы сердцем чуять тех, кто со мною разговаривает… Ох, как пригодилось бы! Только сердце в таком случае живо о чужую грубую кожу источилось бы да на мелкую стружку ушло…»

Добравшись с владыкою до жилища его, Апокавк тотчас же получил бумагу от князя Глеба. Тот сообщал: двенадцать навтис поручились за своего начальника, генуэзца-друнгария, что чист он перед патрикием. Ничего, мол, не похищал, да и не мог похитить, ибо после братчины у стратига сразу же доставлен был на корабль, а там изрядно пил с ними, моряками, притом напоен был до бессловесности.

На затылье бумаги – двенадцать подписей или, как выражаются русские, «рукоприкладств». В смысле: заверяем, что все так и было, и в том руки свои прикладываем.

21

Монастырь Святой Троицы стоит посреди столицы фемы, в самом оживленном ее месте. Об одну сторону – торг, о другую – палаты стратига, третья – глухая, стена в стену городских терм, перед четвертой простирается сад с питьевой цистерной. Человеку, в воинской науке несведущему, высокие эти плинфяные стены напомнят крепостные сооружения; но ничего истинно военного в них нет: высоки да тонки, зубцами изукрашены, да боевых площадок за ними нет. Стены защищают обитель не от вражеских воинов, а от кипящего мира.

Внутри – покой.

Однако мир время от времени посещает тихое обиталище черноризцев. Иногда он заходит через Царские врата из сада, иногда – через Митрополичьи врата со стороны палат, иногда – через малую калитку, принося с собой шум торгующих, а иногда через тайный ход, проложенный под термами. Если два человека желают, чтобы их встреча осталась незамеченной, о ней никто не будет знать, помимо разве одного лишь отца-настоятеля.

– …Стратиг?

– На редкость чист. Не жесток. Не свиреп в сборе податей. Не труслив на войне. Не слаб в управительском искусстве. Не еретик и не отступник веры. Не сладострастник. Даже не вор, кажется, хотя этого до конца прознать нельзя…

– Но?

– Слабое место одно: Вардан Гаврас. Этот безобразничает с дамами из хороших родов и… всяких родов. Играет в зернь. Ставит на коней и на кулачных бойцов, а потому вечно в судебных тяжбах и вечно без денег. Князь покрывает его во всем по старому товариществу и по старым же военным заслугам турмарха. Из-за него терпит смех и поношения.

«Вечно без денег. Запомнить».

– Еще?

– Мелочь: стратиг взял в жены новокрещенку из рода князьцов тайно, от нее имеет четырех детей. Не все одобряют смешение крови с…

– Взял по закону?

– Да.

– Тогда – не то! Это не слабость. За такое награждают. Все?

Кивок.

– Отставить слухи, отставить сплетни. Отставить князя. Отставить старое обличье. Новое имя. Новая одежда. Ты – латинянин. Ты приплыл сюда за удачей, как и многие другие, но бес обвел тебя вокруг пальца, и удачи нет, как нет. Деньги ушли. Ты ищешь любую работу в ведомстве друнгария. Лучше всего, если это будет галеон «Пинта», старший среди здешних кораблей. Цель – сам друнгарий. Все о нем: вера, власть, деньги, слабости. Что думает о греках, что думает о русских. Но прежде всего – где он был и что делал в ночь похищения, после братз… братш… после пира у стратига. Это – на расходы. – В руку неприметного хонсария переместился мешочек со свежеотчеканенными серебряными милиарисиями и кератиями. «Великий муроль», литейщик и денежный мастер на службе у императора Иоанна, Аристотель Фиораванти, оставил на каждой монете отпечаток своей горделивости: имя «Ornistoteles».

Птичий философ. Аристотель окрыленный. Летучий мудрец, ничто его на одном месте не удержит…

Умная птичка – вовремя перелетела из Рима в Москву. Или из Милана? Должен бы помнить, но увы… Впрочем, какая разница. Мудрая Москва любит все лучшее, хорошо платит и снисходительно относится к слабостям полезных служильцев.

22

…Князец таинский выглядел жутковато. Напялил личину глиняную белую, а на ней всего-то три коротких прямых черты: вместо рта и глаз. «Таковая у них маска гнева и власти», – объяснил Апокавку митрополит. Стояли сумерки, в палате княжеской грели три масляных светильника, отблески их пламени выплясывали на маске замысловатый танец. Поодаль стояли, склонив головы, четверо молодых туземцев в масках из плетеной травы.

Князец молчал.

Молчал он, когда Рамон в одиночку приволок громадный короб, наполненный таинским барахлом, награбленным в деревнях. Герман шепнул тогда патрикию на ухо: «Все сам решил сделать, людей своих не желает смущать и соромить». Молчал князец, когда аколуф грохнул короб об пол с такой силой, что оттуда вылетела пригоршня бус. Молчал, когда стратиг напомнил: «Про скотину не забудь», – а каталонец бросил в ответ: «Гонят! Гонят! Скоро быть», – но не пожелал Рамон остаться немым терпеливцем и добавил, грозно расширив глаза: «Нет батталио, нет добыча, нет борьба и походы! Люди мои уныло! Люди мои скушно! Бунт захотят устроить! Веселье нужно!» Князь ответил ему безмятежно: «Война тебе скоро будет, не сумневайся, а нынче у тебя другое дело: ты князьцу извинение скажи за грабеж и бесчестье». Рамон, повернувшись к тайно, рявкнул нечто невразумительное – за громкостью: то ли «Прости!», то ли «Уроды!» – а потом вылетел из княжеского покоя, багровый от гнева.

Князец таинский ни слова не проронил. Глиняную маску он снял левой рукой, а правой натянул маску деревянную, на которой пробиты были круглые отверстия для глаз и рта, обведенные ярко-голубой краской. «Почтительная радость, – шепнул Герман. – Добрый знак!»

Так же молча он в пояс поклонился Глебу Белозерскому, махнул четырем молодцам, мол, можете забрать имущество, а затем впереди них вышел за дверь.

Заговорил Герман:

– Скажи-ка мне, чадо мое возлюбленное, светлый стратиг, царев слуга, вот како мне потом с князьцами таинскими да с простым народом речи вести о Боге, о вере, о Священном Писании, когды твой же служилец им, братьям нашим во Христе, всякую пакость чинит и неподобь? Я им азбуку сочинил под их речь таинскую, яко нижайший ученик святых равноапостольных Кирилла с Мефодием да святителя Пермского Стефана, молитовки им перевожу, Завет Новый, житийца, а с другой стороны к ним подходит вот такой вот высокородный дон и рыцарь преизрядный, чтобы граблением насквозь обидеть? Голощап скаредный, грабастик псоватый и бобыня безсоромный! Да еще и елдыга! Страмец! Страхолюд! Вот како…

Князь сделал рукой жест – мол, досадил, полно! Владыка замолчал, но, как видно, готов был вставить еще словцо-другое из тех, кои приобретаются в юности, да и остаются, неведомо как, на всю жизнь, вываливаясь из уст будто сор, под языком забытый, будто мыши, выскакивающие из щели, когда ты их не ждешь, и ни за что их уже не поймать. Никогда прежде Апокавк не видел владыку столь гневным. Герман сердито сопел и едва сдерживал себя.

Стратиг усмехнулся.

– Как-как… А вот так. Чего ты хочешь от Рамошки? Он воин, на бою яростен, корыстью не мечен, но своих железноголовых бойцов любит и все норовит им прибавку к жалованью устроить. О тонком думать – не его жеребей. Терпи, владыко, вразумляй, ходи ко мне, молись за раба Божия столь еросистого, а потом опять терпи. Бог терпел и нам велел. Како великий государь Владимир Всеволодович говаривал? «Мы, люди, грешны и смертны, и если кто нам сотворит зло, то мы хотим его поглотить и поскорее пролить его кровь; а Господь наш, владея и жизнью, и смертью, согрешения наши превыше голов наших терпит всю нашу жизнь».

Вот и терпи. Чай, мы Бога не выше и прежних царей не умнее.

Герман засопел еще громче. Патрикий испугался: «А ну как бросится на стратига?! Духовная власть против светской пойдет, так, что ли?»

Но митрополит вдруг заулыбался:

– Каков урок смирению моему! Прав ты, наместниче, кругом прав! Благодарствую за науку, чадо. Ну, иди же ты ко мне, иди!

Глеб встал с кресла резного, бирюзой украшенного, шагнул к Герману, и обнялись они крепко. Митрополит размашисто похлопал воеводу по спине.

«Русские, как они есть», – подумал Апокавк.

Почитать их за это? Презирать их за это? Вот непонятно. Одно ясно: ну не эллины, не эллины…

23

«…Это не Христофор. Точно не Христофор. Либо я не изучал Аристотелеву логику софистов и тайные наставления для розыскных ярыг логофета дрома, либо это не Христофор. Как говорят, латинянин из латинян, заскорузлый, чуть ли не молящийся на своего папу римского… То есть тот самый человек, которому любезен будет срам Московской империи ромеев, да… Конечно же, qui prodest… И все же: когда двенадцать человек морской службы как один говорят, что их возлюбленный начальник всю ночь провел на галеоне «Пинта», пробуя с подчиненными ту кислятину, которую они здесь называют вином, – лозу сюда завезли недавно, и настоящего вина, как, например, эллинский дар с острова Кипр, тут существовать не может, – значит, скорее всего, он и впрямь травился кислятиной, пока некто увечил мою бедную голову… И, следовательно, к похищению непричастен.

Путем исключения мы оставляем на подозрении всего два имени: Рамон и Гаврас, против которого, заметим, прямых улик нет.

Рамон… Тоже латинянин. Тоже не из прямых орудий Господа нашего. Нравом – истинный Минотавр. Вспыльчив, дерзок, угрюм и свиреп. Простоват, не его ума дело… Но со зла всякое мог учинить.

Значит, Рамон.

Так?

Нет, не так.

Все-таки на десятую, или даже менее того, долю это еще может быть Христофор.

Во-первых, потому, что поручились за него лишь те, кто состоит на службе в хозяйстве друнгария. Во-вторых, только латиняне. Из наших, ортодоксов, – ни один.

Эрго, чтобы до конца исключить генуэзца, требуется тринадцатый свидетель, ортодокс.

Но вероятнее всех именно Рамон, и никто другой. Ибо логика всегда и неизменно приводит нас к сути вещей».

24

«Ты такая красавица, милая моя! Мне тебя даже немного жаль. Впрочем, тут ничего не изменишь. Тебе придется немного поработать… ради вящей славы Господней».

25

«Как же ты хороша, дева таинская! Кожа шелковая, власы – волна морская, глаза – плоть ночи непроглядной. Запах твой – ладан и мирра, шея твоя – башня Давидова, и вся ты яко из Песни песней вышла.

Господи, сохрани раба Твоего, шесть лет как женатого, от соблазна!

Кабы, дева, уста твои не двигались, кабы только губы твои горьких слов не роняли, цены бы тебе не было…»

Толмач ровным гласом рассказывает тебе то, что ты и сам ведаешь, поскольку речь тайно давным-давно тебе знакома. Он нужен тебе… так, на всякий случай. Ради утлой надежды, что ты, может быть, все-таки ошибся и не все верно понял.

Ты вслушиваешься и скоро с надеждою расстаешься. Ибо тебе говорят: «Брал меня… не единожды… без закона, но по взаимной склонности… деньги все растерял… одолжал всем… приказал готовиться… далеко поплывем… далеко-далеко… никто не достанет… одни жить будем близ родни твоей, что на большой земле… вещь одну возьму и продам… у приезжего… Абогавкина именем… Любимый мой…»

Ты велишь: «Еще раз – имя!»

Тебе отвечают.

«Громче! Еще раз – имя!»

Тебе отвечают.

«Имя!»

Никакой ошибки.

Позвать владыку!

Владыка говорит тебе: «Этого не может быть!» – и ты рад бы ему поверить, но ты обязан блюсти долг правителя, а потому отвечаешь ему: «Но без суда и следствия, как ни крути, не обойтись».

Позвать грека, ученого патрикия и редкого болтуна! Может, он уже сам докопался до сути… Не зря же за ум государем жалован.

Грек говорит тебе: «Все может быть…» Ты злишься и без особого вежества отвечаешь ему: «Тогда поторопись со своим расследованием!»

А затем ты вершишь то, что обязан. То, что мерзко душе твоей…

«Турмарха взять под стражу и привести ко мне сей же час».

26

На этот раз неприметный человек ждал Апокавка на горушке, отстоявшей на версту от столицы фемы. Лысобокая горушка венчана была рощицей с каменным поклонным крестом.

Очень удобно для двух людей, желающих побеседовать без свидетелей: один из них ждет с полудня другого, но успеет незаметно покинуть рощицу, если ко кресту начнет подниматься чужак; обоих закрывают от постороннего глаза деревья и кусты.

– Друнгарий? – начал Апокавк без предисловий.

Хонсарий вздохнул:

– К нему трудно подобраться. На корабле множество людей, одетых лучше, чем прочие. Им явно доплачивают за верность, и они приглядывают за всеми остальными, не давая им сунуть нос в серьезные дела. Однако две важные вещи выяснить удалось.

– Очень на это надеюсь.

– Во-первых, «Пинта» готова к отплытию в любой день и час. Для чего – никому не ведомо, а просто так обсуждать приказания друнгария там не принято.

– Из чего это видно?

– Изо всего. Моряцкие навыки мне внятны. И они – как раскрытая книга.

– Хорошо. Далее.

– Во-вторых, с простыми моряками друнгарий ни при каких обстоятельствах не стал бы пить. У него на галеоне – отдельный повар, обслуживающий лично Христофора, его самых лучших гостей и более никого. В особом сундуке хранятся весьма ценные вина – тоже для одного-единственного ценителя. Пища и вино друнгария никогда, ни при каких обстоятельствах не смешиваются с едой и пойлом его подчиненных.

– Достаточно. Следствие закончено.

– Не совсем, мой господин. Приблизительно через седьмицу из Воскресенского порта в Ла-Корунью уйдет большой торговый корабль. На нем собирается отплыть аколуф с женой. Уже договорились с капитаном Гримальди.

– Еще раз, имя?

– Гримальди. Пьетро Гримальди.

– Непростой человек… Далее.

– Жена аколуфа давно просилась показать детям их старый дом, но аколуф не хотел отбывать со службы надолго, а тут дал ей наконец согласие.

– Точно ли?

– В трех тавернах говорили об этом. Аколуф пил во всех трех, повсюду ругался на жену и повсюду говорил, что благородный кабальеро ни в чем не должен отказывать благородной сеньоре, даже если она попросит луну с неба. В последней таверне он разбил глиняную флягу с вином и в голос орал на тамошних людишек: «Понимаете ли вы меня?!»

– Так…

Дело никак не желало проясняться. Конечно, буйные речи пьяницы это всего лишь буйные речи пьяницы. Но если он не был столь уж пьян в действительности? Если он хотел, чтобы в городе заговорили: «Тряпка, размяк, уступает жене»? Отличный предлог для отплытия…

– Отставить генуэзца, с ним закончено. Отставить старое обличье. Новое имя. Новая одежда. Ты – арменин. Армянской речью ты владеешь, я знаю… Ты приплыл на торговом корабле, но дела торговые тебе опротивели. Ты желаешь военной службы, ищешь покровительства земляков. Их тут достаточно, как и по всей Империи. Ты надеялся на турмарха, а он арестован. Почему? За что? Какая его вина или он безвинен и пал жертвой навета? Имел ли связь с дочерью таинского князьца? Разговаривал ли с кем-либо о планах сбежать? Итак, твоя цель – Вардан Гаврас.

И серебро московского чекана обрело нового хозяина.

«Может, рассказать о нем стратигу? Если вскроется тайное его пребывание в пределах фемы, князь будет недоволен… Но… Как говаривали древние, “не поверяй никому слово, которое может принести тебе опасность, хотя бы тот и блистал добродетелью, ведь природа человеческая непостоянна и изменчива, и то обращается от добра ко злу, то склоняется от зла к добру”».

27

«Сколько раз мы с тобой вместе смертную чашу пили? Сколько раз мы спасали друг другу жизнь по военной поре? Два раза ты мне, да я тебе раза три… На Угре, когда били татар на перелазах, чуть оба в один час не сгинули, да Бог нас поберег, дураков молодых… Тогда еще – молодых… Двадцать лет минуло с тех пор. Мы оба в седине… Я велел меч твой булатный у тебя забрать… Во что же ты влип, друг собинный? Прости меня, я иначе не могу. Не прожигай во мне взглядом две дырки, и без того у меня сердце не на месте».

– Должно соблюсти закон…

«Огнь, от тебя исходящий, токмо сильнее сделался… Ну а как? Почему я-то опускаю глаза? Почему я опускаю глаза? Не след опускать мне глаза…»

– Погляди-ка на нее, Варда!

Баба таинская сидит в углу, ни жива ни мертва, вся в трепете. Ин, при таких-то делах трепетать – уместно.

– Видишь? Готова крест в том целовать, что все, против тебя ею намолотое, – истина неколебимая.

– А! Женщина. Ум переменчивый. Ныне в одном крест поцелует, завтра же – в другом.

«Сколько беспечности! Железо хладное по твоей шее плачет, а ты веселиться изволишь! Впрочем, а каким еще тебе быть? Каков есть, таков и есть. Страха я от тебя ни в чем ни в кое время не видел, откуда ж ему сейчас взяться?»

– Что тебя с нею связывает?

«Смотри, смотри пристальнее, авось разгадочка появится…»

– А хороша, Глеб! С ума от нее съехать – пара пустяков… Но я ею не владел на ложе.

– Что-то иное?

– Бог свидетель, ничего.

– Ты обесчестил донну Инес, благородную Феофано Дука, купеческую вдову Рукавишникову… и все сие сотворив, к таковой красе остался хладен?

– Ну… все три тобой перечисленных особы сами страстно желали быть обесчещенными. А эта… да, может, и не остался бы хладен, но по сию пору не видел ее никогда.

– Многовато она о тебе ведает – для сущей незнакомицы.

– Да обо мне все все ведают. Я не скрытный человек. Живу… как это по-твоему… по-московски… нараспашонку.

– Нараспашку.

«Варда-Варда… Молчишь. Усмехаешься. Взглядом жжешь… Что мне делать с тобой, большое дитя неразумное? Сам ли ты сплоховал… ох, не верится… роет ли кто-то яму под тебя… а отпустить твою милость я не могу. Что тебе сказать? Как огнь в глазах твоих обидный погасить?

– Я… я не оставлю тебя без справедливости.

– Мне бы больше подошла твоя дружба. Но… как вы у себя в Москве говорить любите? На худой конец и это сойдет.

«Едва заметно кивает мне. Мол, ничего, как-нибудь разберемся… Огнь гаснет… Спаси Христос, Варда! Мне… легче».

28

Колокола ударили, созывая на вечернюю службу. С моря шла буря, волны ростом с дом таранили берег, били в каменную грудь портового мола, вышибали из нее камни. Пена морская, отступая, обнажала землю, забросанную водорослями, кое-где рыбы, выброшенные на берег, в отчаянии хлестали его хвостами. Река вздыбилась, течение ее обратилось вспять.

Гул колокольный смешивался с грохотом океанической ярости. В этом шуме, как будто вылетающем из преисподней, растворился верный хонсарий. Сегодня на условленное место он не пришел.

А вот слова Германа, вроде бы сказанные тихо, Апокавк расслышал очень хорошо – благодаря давно выработанному умению «слушать спиной».

– Феодор, чадо, поди же сюды, что стоишь, отворотясь? Бурею любуешься? Таковые тут не в диковинку… Не опасайся, светопреставление сегодни еще не начнется. Чуть попозжёй!

Апокавк отворотился от окна.

– Мое ли дело, владыко, при исповеди присутствовать? К чему тут свидетели?

Герман махнул рукой с досадою:

– Какая тут исповедь! Не будет никакой исповеди… Соврет – душу свою почернит, а не соврет, так я поведать ничего князю нашему не смогу, ибо тайною связан. Так что исповеди ей не дам. Но то, что с таковым желанием ко мне пришла, а не еще к кому-нито, о чем знаменует? Душа ее бедная в колебании… Для того и позвал тебя. Поговоришь с ней сам, авось учуешь, откуда падший дух лжи в душу к рабе Божьей Марии запрыгнул. По-русски она не понимает, такоже и по-гречески, я тебе перетолмачу.

Апокавк хотел было отговориться: к подобному разговору надо готовиться, а он не готов.

Но скоро передумал. Красота женщины поразила его. Патрикий видел ее дважды в хоромах стратига, но не вот так, в шаге от себя, а глаза его, глаза книжника и дознавателя, уже не так хорошо доносят до него совершенство мира Божьего. Она… она как пиния, стройна и кудрява, тело ее соразмерно статуям, дошедшим до наших дней от благородной афинской древности. На лице лежит робость и терпение, от уст, кажется, отлетает аромат благоуханных смол.

«Как можно не полюбить такую?»

И тут у Апокавка на миг пресеклось дыхание.

«Вот оно!»

– Владыко, истинно ли говорил, что аколуф любит свою жену любовью великой, всесветной?

– Уж точно никого он не любит, токмо жену да головорезов своих. А без нее и всего света не увидит, и даже головорезов позабудет.

«Но в таком случае, что подсказывает нам логика? Никогда не подвергнет Рамон смертельному риску свою возлюбленную супругу, вывозя отреченную книгу вместе с нею, на одном корабле. Нет, любовь ему не позволит. Остаются два человека, а если хорошенько подумать, то и вовсе один».

– Сейчас посмотрим, владыко, дает ли хорошее образование такие преимущества, какие ему приписывают… Толмачить, если я окажусь прав, тебе не понадобится.

И патрикий, весело улыбаясь, сказал Марии:

– Ес сирум ем кез, сирели[1].

Женщина покачала головой с недоуменным видом.

Тогда Апокавк произнес:

– Ti amo, сага mia[2].

Навстречу ему выпорхнула привычная фраза:

– Anch’io…[3]

Не докончив, таинка в ужасе заперла рот ладонями. Кажется, она бы и язык себе вырвала, если бы это каким-то чудом помогло не отправить в полет тех слов, которые только что прозвучали.

Да хоть бы она ничего не сказала, улыбка, на миг осветившая ее лицо, выдала Марию с головой.

Она мигом выскочила из митрополичьей палаты, до слуха Апокавка донеслись шлепки голых ее стоп по ступенькам, дощатый пол скрипнул под ногами беглянки, потом долетел чей-то возглас – кого там Мария оттолкнула с пути?

Патрикий в изумлении помотал головой: «До чего быстра! Не угонишься».

Герман поглядел на него со снисхождением:

– Что, чадо, уразумел наконец-то!

«А ты как будто с самого начала знал?»

– Ты же, владыко, обо всех подозреваемых сказал, что не могли они совершить злодейства, ибо добрые люди и скверно думать о них – негоже?

Митрополит улыбнулся с хитринкою:

– Не тако. Об одном сказал: «Како не устрашусь думать про него, что вор? Не желаю думать такового». Я, я, чадо, не желаю. А тебе – отчего бы не подумать?

– Почему же не подсказал мне, владыко?

– Я все, тебе надобное, сказал. Ум твой излиху тороплив…

«Вот лукавый старик! Как бы то ни было, а следствие закончено. Надо идти к стратигу. Нет, надо бежать к стратигу!»

– Сходи, сходи, чадо, к воеводе, порадуй его, что можно Ховру-то отпустить…

29

– …давно ль знал?

Герман поиграл бровями, мол, а важно ль?

– Все заслуги, князь, за гостем нашим, из самой Москвы за тридевять земель к нам, грешным, добравшимся. Его и удоволь.

Глеб Белозерский посмотрел на Апокавка угрюмо. По лицу его грек понял: едва сдерживается, чтобы не накричать. Чтит гостя, чтит того, кем он послан, и только поэтому не дает себе воли.

«Но за что? Дело-то завершено, сейчас бы генуэзца задержать да книгу изъять. Невелика работа, однако с нею надо бы поторопиться. Неужто сей малый долг тяготит стратига?»

– Удоволю, владыко, удоволю… – И, повернувшись к самому Апокавку:

– Не гневайся, гостюшка, что удоволю половинно. Авось, прочее тебе на Москве отсыпят. Я… пожалуй, денег тебе дам, ходячего серебра. О позапрошлом годе у нас тут двор монетный открылся. Воскресенский монетный двор… да.

Наместник замолчал. Герман глядел на него с удивлением. Что за предмет для беседы меж главою фемы и думным дворянином государевым – двор денежный? К чему это?

Апокавк недоумевал не менее митрополита. Князь наконец вновь разомкнул уста:

– Так вот, денежные наши умельцы чеканят милиарисии да кератии на старый московский выдел. На лицевой стороне, по вашему, греческому обычаю, – государь в царском венце, с державою в одной руке, с лабарумом – в другой. На оборотной же, по нашему обычаю, – ездец московский с копьецом, да вокруг него сказано впросте: «Деньга московская». Добрый выдел, все на месте. И нет на нем нелепых новин нынешних, никто не мудрует, дурного слова «Орнистотелес» на деньгу не наносит. Зато как только глупец, вроде твоего лазутчика, светлейший патрикий, принимается где не следует и при ком не надо расплачиваться своими орнистохренами, ушлые людишки сей же час шильцом-то его норовят подколоть, а потом рот новым московским серебрецом, в наших краях доселе невиданном, набить так, чтоб разом наелся досыти. Так пожалую тебе, господин мой патрикий, тугой мешочек нашего простого серебра воскресенского… на память!

Апокавк опустил голову. До чего же глупо… На пустом месте! Да, глупо, очень глупо! И ведь знал, что новый монетный двор работает! Знал, что именно чеканит. Знал, знал, знал! И? И? Такой хонсарий загублен! Цены ему нет!

– Мертв?

– Мертвее некуда. Нашли в порту.

– У него осталась семья… отдам ей твой мешочек, князь… – только и смог ответить Апокавк.

В лицо Глебу он смотреть не смел.

– Хоть душа в тебе есть, патрикий…

– Я помолюсь за него, – молвил владыка. – Как звали раба Божия?

– Петр Чужденец… Родом болгарин из Видинской фемы.

Скрипнула дверь. В палату ворвался турмарх с коротким мечом на бедре, сияющий от радости. За дюжину шагов до князя вскричал он:

– Что стоите? Зачем стоите? Зачем время теряете? Она сообщила ему, уже сообщила, он уже отплыть изготовился! Идем, бежим, сразимся со злодеем, возьмем бесчестника!

Князь остановил его мановением руки. Вздохнул, голову опустив с виноватостью, точно так же, как только что Апокавк. Чуть понемотствовав, стратиг фемы тихо сказал:

– Не спеши… Не горячись, друг мой собинный… Я прежде хотел видеть тебя, чтобы сказать…

Армении не дал ему договорить, подскочил, горячо обнял. Два слова прозвучали одновременно:

– Прости!

– Пустое…

Турмарх, расцепив объятие, живо отошел от князя, направился к двери, на ходу бросая всем остальным:

– Теперь за ним! Не будем терять времени!

Наместник попытался было его остановить:

– Ты бы не горячился…

Но охотничий задор уже завладел всем существом арменина:

– А! Быстрее же! За мной! Глеб, копуша, кто первый коснется его клинком или хотя бы рукой, тому золотой иперперон!

Скрылся в дверях.

Князь покачал головой:

– Как бы ни торопилась «Пинта» отплыть, а ядра из бомбард нашей крепостицы всяко ее догонят…

– Поэтому на «Пинте» друнгария нет и не будет.

Глеб тотчас же повернул к Апокавку голову.

– Поясни-ка!

– Выйти в море – якобы попытаются. Якобы. Получат залп. Встанут на якорь. Завтра скажут: друнгарий закололся, повесил камень на шею и с какой-то книгой в обнимку, страдая от отчаянья, бросился в бурные воды. Ищите на дне морском! Если не в точности так, то приблизительно. Крест поцелуют!

– На самом же деле?

– Сокрыт на торговом корабле, что вскоре отойдет к Ла-Корунье. Капитаном там – Пьетро Гримальди. Мало того, что генуэзец, еще и один из владельцев банка Святого Георгия, где твой друнгарий числится клиентом…

Тут рокот бури разорван был гневным рыком бомбарды.

30

– …сказали мне с клятвенной твердостью: сам прыгнул в гневное море, привязав себя к большому и тяжелому сундуку…

– Будет, Варда…

– Но я же сам от них слышал… Зачем мы здесь?

– Много чего может услышать честный человек от записных лжецов… А здесь мы по душу нашего крамольника.

– Здесь, Глеб? Как по-вашему будет: в городе бузина, а в Киеве…

– Все, Варда! Тише. И будь настороже. На тебя возлагаю надежду.

Прямо перед ними большая трехмастовая каракка «Сан-Джиорджио» покачивалась у причала, разглядывая город жерлами великих пушек-бомбард и жерлишками малых пушчонок-волконёй. Трепетавшие на ветру полотнища с гербами и изображениями святых говорили сведущему человеку: корабль готов к отплытию.

«Ждали попутного ветра… – определил Апокавк причину задержки. – И дождались нас. Оно и к лучшему, без пальбы обойдется».

Стратиг указал ему рукой на сходни. Мол, ступай впереди всех. За ним отправил двух ражих детей боярских в кольчугах, с саблями и сулицами. Затем на сходни шагнул турмарх, следом сам князь, последними – еще четыре сына боярских.

Как только зашли на корабль, князь негромко приказал последней четверке:

– Беречь сходни!

На пути у маленького отряда стоял невероятно жирный человек с тяжелой золотой цепью через плечо. На голове у него красовался бальцо, обтянутый красным шелком, с крупной эмалевой брошью на левой стороне. Пальцы унизаны были перстнями. Один из них представлял собой золотую змею с изумрудными глазами, обернувшуюся семь раз вокруг пальца и кусающую себя за хвост.

– Чем обязан? – осведомился толстяк холодно.

По-русски он говорил чисто.

– Я стратиг этой фемы, и я имею желание осмотреть…

– Мне известно, кто ты, князь Глеб Билозерцо. Я… капитано и проприетарио… владелец сего корабля, и…

– Мне ведомо, кто ты, Пьетро Гримальди. Потребен осмотр.

– Не хочу огорчать досточтимого князя, но таможня фемы уже осмотрела…

– Не хочу огорчать почтенного капитана, но моей воли достаточно, чтобы осмотреть корабль вдругорядь.

– Ни в коем случае не желаю выглядеть сопротивником воле твоей, князь, однако есть у Каса ди Сан-Джиорджио особый договор с… принсипе Джованно Моско… э-э-э… твой цар. – Капитан с трудом сохранял прежнюю невозмутимость, начал запинаться. – Порушение договора многих огорчит… в Моско. Должно тебе… показать… грамота? Да, грамота с именем царили службилец его царской милости. Иначе – нет. Ауторита локали… местное архонт, воивода, стратиг, дукс не имеет права.

Стратиг пожал плечами:

– Разве намерен я рушить договор? Вот царев служилец прямой в чине думного дворянина.

Апокавк молча вынул и показал бумаги.

Гримальди читал внимательно, и чем больше осознавал силу его грамот, тем больше краснел. Дойдя до конца, он выглядел как вареный рак.

– Досточтимый князь, я все же…

– Basta! Basta! – из кормовой надстройки вышел друнгарий. – Non ne valgono la репа[4].

Стратиг, даже не повернув головы, сообщил капитану:

– Вижу в тебе человека здравого разумения. Но ежели, паче чаяния, решишь учинить шумство, знай, все бомбарды и пищали крепости направлены на корабль сей. Пушкарям, коли люди твои зашевелятся, велено палить, не смущаясь тем, что фемное начальство с корабля не сошло. Ничего, на худой конец, воинский голова Григорий Собакин меня заменит… Выход в море перегорожен двумя галеонами и четырьмя дромонами, сифоны с горючей жидкостью на них готовы извергать греческий огонь.

Апокавк возымел о князе почтительную мысль: «Когда только успел вывести боевые корабли в море? Разве что рано утром, засветло, едва буря утихла… Ничего не упустил».

– Ни словом, ни помышлением, господин мой стратиг, – ответил Гримальди, с тревогой поглядывая на крепость.

Стратиг вложил в улыбку десять гривен дружелюбия:

– О, не сомневался, что мои надежды на здравомыслие твое, высокочтимый фрязин, не напрасны.

Друнгарий, обнажив длинный тонкий клинок с гардой в виде округлой корзины с плетеной скобой сбоку, медленно надвигался на Глеба Белозерского. Лицо его было страшно.

«Какая-то маска гнева из древней трагедии…»

Из-за спины Апокавка выскочил арменин. Ударил мечом раз, другой, третий… и вот уже плетью висит левая рука генуэзца, источая кровь.

– Иперперон – мой, Глеб!

Вдруг откуда-то снизу на палубу вылез человек с двумя пистолями – в левой руке и правой. Грохнул выстрел. Арменин вскрикнул от боли и покатился, уронив меч.

Стрелка почти не было видно за пороховым облачком, но Апокавк уловил: «Левую руку поднимает, князя выцеливает!»

Что-то пролетело мимо его уха.

Стрелок застонал, падая.

Апокавк бросился к друнгарию, который уже примеривался, куда бы ткнуть Гавраса – чтобы насмерть. Грек успел выхватить меч из ножен, но поскользнулся на крови и полетел вперед, словно камень, пущенный из катапульты. Рухнул в ноги друнгарию. Тот покачнулся, сделал пару шагов назад, но клинка не выпустил.

Чья-то сильная рука отшвырнула Апокавка в сторону, как котенка.

– Ты же со мной хотел… Так давай, горячая голова.

Князь Глеб смотрел на друнгария безмятежно.

Генуэзец сделал выпад. Еще. Еще. Еще. Рубанул сплеча. Попытался достать ногу князя. Вывел какой-то замысловатый прием, метя в шею…

Стратиг легко отбивал его своей саблей.

– Стар стал, – сказал он рассвирепевшему друнгарию без задора. – Ослаб.

И сам с какой-то спокойною ленцой нанес четыре удара – столь сильных, что генуэзца разворачивало боком, когда он подставлял клинок. На четвертом ударе его развернуло почти что спиной. Стратиг перехватил правую руку друнгария и с размаха приложил рукоятью сабли в висок. Тот рухнул, как подкошенный.

– Марать противно… – спокойно молвил князь, вкладывая саблю в ножны.

Все то время, пока Глеб Белозерский дрался с генуэзцем, Апокавк лежал на палубе, потирая лодыжку.

«Вывихнул? Нет, слава Богу, всего лишь потянул… А что там со стрелком?»

Стрелок лежал пластом, с сулицей в горле. Из-за пояса у него вывалился стилет – короткий и тонкий. Апокавк повертел его в руках.

«Русские назвали бы это шилом… Вот кто ранил нотария, убил охранника моего, а потом хонсария».

Патрикий огляделся.

Князь Глеб сидел прямо на палубе и держал тело Гавраса на коленях.

– Ну как же ты, друг мой… Как же ты, брат мой…

– Брат-то… я твой, – пробормотал арменин, теряя сознание, – а иперперон… все равно мой.

– Да твой, твой, – ответил князь со вздохом. Вынул золотую монету и сунул ее Гаврасу в руку. Тот ослабел до такой степени, что иперперон выкатился у него из пальцев.

– Ничего, ничего, – сказал князь, подбирая монету.

Глеб опять вложил ее арменину в руку, а чтобы она вновь не упала, сжал его ладонь своей. Турмарх, кажется, уже ничего не понимал. Он лежал, запрокинув голову и закрыв глаза.

– Ничего, ничего… – повторил князь. – От таких ран не умирают… вот только кровушки из него повыйдет страсть сколько… эй! – кликнул он сына боярского. – Перевязать! Живо!

Пока Гаврасу останавливали кровь, стратиг заговорил с Апокавком:

– Послушай, грек… дурного слова от меня более не услышишь. Не бросился бы ты, так Ховра мой, буйная головушка, точно бы жизни лишился. Не как патрикию, а как другу скажу тебе, ибо теперь ты мне друг: прости за укоры. И вот тебе – на добрую память.

Стратиг, сняв с шеи золотой образок с изображеньем святых Бориса и Глеба, протянул его Апокавку.

31

«Молодой город, можно сказать, юный город. Совсем недавно пришли сюда люди креста Господня. И хотя царская казна вкладывает в здешние края умопомрачительное количество серебра, каменных строений еще мало, храмов еще мало, да и сам град Воскресенский невелик… Казалось, только что выехали из палат стратига, а вот уже и окраина, деревеньки предместные, и – пустынное место… Ну да еще вымахает на славу: растет быстро».

Тайное дело требовало бережения. Стратиг повелел подвергнуть мятежного генуэзца суду вдали от города, от чужих глаз и ушей, позвал с собой немногих верных людей. На берегу моря поставлено было резное деревянное кресло с костяными и золотыми вставками, прямо на песок. Заняв место судьи, Глеб Белозерский приказал поставить перед ним подсудимого. За спиной у генуэзца встали двое приставов с топориками.

Князь кивком велел дьяку выйти вперед. Тот вынул из бархатного мешочка свиток и приготовился отвечать на вопросы.

«Совсем еще молодой человек… и уже дьяческий чин имеет. Как видно, здесь, на земле Ойкумены Эсхаты, чины выслуживаются быстрее. По виду – русский. Щеголь, как и все русские, серебром кафтан обшил, сапоги вообще невообразимые: каблук красный, верх – белой кожи, лилии на нем вытиснены… франкская работа. Откуда только торговцы сюда не добираются! А казалось бы – дальняя даль… Запомнить».

– Афанасий Козьмин сын Совин, велю тебе объявить закон на государева крамольника.

Дьяк с немыслимой быстротой принялся вертеть деревянные палочки, к которым были приклеены верхний и нижний концы свитка. Узкий бумажный столбец длиной локтей в двадцать, а то и в тридцать содержал в себе Судебник царя Иоанна III, получивший силу совсем недавно. «Скоро же сюда новый свод русских законов доставили», – приятно удивился Апокавк.

Нужное место, наконец, открылось.

– Государскому убойце и коромолнику, церковному татю, и головному, и подымщику, и зажигалнику, ведомому лихому человеку живота не дати, казнити его смертною казнью, – объявил Совин.

Друнгарий поморщился.

– Ты знаешь, стратиг, я имею право судиться греческим законом.

– Имеешь, мятежник. Токмо мы уже все твои права разочли и вычли, нет у тебя ходов ко спасению… Светлейший господин патрикий Империи, думный дворянин государев, разъясни-ка лукавцу, каков на него греческий закон.

Апокавк, усмехаясь, встал рядом с дьяком и выдал наизусть, без запинки:

– Воинскому служильцу подобает судиться воинским законом. Воинский же закон царский эллинский гласит: по статье первой, тот, кто осмелится организовать заговор, или тайное сообщество, или бунт против своего архонта, будет подвергнут отсечению головы, в особенности предводители заговора или бунта. По статье седьмой, если кого-либо уличат в желании передаться врагам, того следует наказать высшей мерой наказания, причем не только его самого, но и единомышленников и умолчавших. По статье двадцать седьмой, совершивший воровство стратиот, к каковому приравнивается любой воинский начальник, включая друнгария, да будет изгнан с военной службы, после того как он вернет украденное в двойном количестве. Учитывая то обстоятельство, что книга была передана царскому служильцу, то есть мне, преступление было совершено против собственности самого императора, а не частного лица, что включает статью тридцать первую: «Провинившийся перед императором умерщвляется, а его имущество конфискуется».

Герман одобрительно покачал головой:

– Вот же складно поет! Яко птица сладкоголосая. Заслушаешься!

Князь раздумчиво потер подбородок, глянул на митрополита, и оба друг другу едва заметно улыбнулись. Апокавк, уловив эту их игру, рассердился: «О чем-то между собой уже сговорились, а меня, царского слугу, оставили с краю, не уведомив о своем договоре. Посмотрим, надо ли терпеть такое!»

Подсудимый молчал. Наместник пожелал ему прояснить суть дела до конца:

– Вот тебе греческий закон, мятежник. По трем статьям подлежишь смертной казни, еще по одной – изгоняешься со службы и платишь стоимость книги вдвое. Впрочем, мертвецу, у которого забрали все имущество, платить вроде как несподручно, да и не из чего.

И тут генуэзец поднял на Глеба взгляд, полный ярости, и закричал:

– Хочешь убить меня, варвар? Убей! Убей! На что ты еще способен! Вы… вы все разрушили… Но я не боюсь тебя!

Князь равнодушно отметил:

– Ну, хотя бы не трус…

Воцарилось молчание. Друнгарий, только что гневавшийся, обмяк. Из левого глаза покатилась у него слеза. Он бы и не хотел, наверное, чтобы слабость его заметили, но предательская слеза у него не спросила разрешения. Генуэзец дернулся, порывистым движением смахивая ее. Глянул на князя дерзко. Мол, не думай, я тебе не баба, не взвою и сапоги целовать не стану, вымаливая пощаду.

– Но Бог милостив… – неожиданно произнес Герман.

«Какой-то знак подает князю».

– А государь справедлив, – сейчас же откликнулся Глеб. – Я его волею рассуживаю здесь суды, его волею караю и милую.

Генуэзец воззрился на него со смесью деланного презрения и надежды на лице.

– Существует очень древний русский закон… от корней Руси, от самого ее изначалья. Злодейство, совершенное на братчине, во хмелю, считается чуть меньшим злодейством, и, значит, на злодее – чуть менее вины. Ведь всякий, кто идет на пир, ведает, что за чашею вина или меда хмельного скоро теряется образ Божий в человеке… Одно – жизнь повсядневная, иное – время братчинное. На пиру – от зла только успевай уворачиваться, ибо бес близок. Вот я и раздумываю: вспомнить ли мне о древнем законе или не вспоминать? Ты, фрязин кривой, с братчины идучи, со своим прислужником закон преступил… и тут как повернуть: отселе глядючи, пир-то ты уже покинул, а оттуле смотрючи, хмель-то в тебе тот самый играл, что ты у меня в гостях во уста свои принял. Вот я и недоумеваю: ежели тако, то ты мертвец, а ежели инако – живец, со службой распростившийся да серебра казне нескудно отдавший, ибо книга, за ветхостью лет ее, дорога, но дом и прочее имущество сохранивший… Нет, не пойму пока, что мне с тобой делать.

Друнгарий судорожно глотнул. Кадык его прыгнул вверх и опустился.

«Разумеется… Ничего, кроме казни не ждал, настроился уйти героем, а тут с ним играют, и броня его уже трещину дала. Но во что играют? Тут бы право заявить свое, государем дарованное, самому судить, мимо градских и фемных властей. Но, во-первых, давал когда-то древний умник добрый совет: «Если ты топотирит или имеешь какую другую власть, подчиненную власти стратига, не противодействуй ему, а слушайся его с полной покорностью». Я не какой-нибудь топотирит, я намного выше, однако власть стратига здесь огромна, разумно ли публично вступать с ним в спор? И, во-вторых, это можно будет сделать позже, а ныне хочется посмотреть, что за шутку решили с ним сыграть стратиг с митрополитом, ведь они люди не глупые, придумали нечто особенное…»

Генуэзец с трудом разомкнул уста, постоял с открытым ртом, не решаясь заговорить, а потом все-таки произнес:

– Как мне склонить твою память, князь, к тому, чтобы она послужила тебе наилучшим образом?

На лице его отразилось борение. Он как будто проклинал себя за свою слабость и приготовился взять только что сказанные слова назад, но… пока что не брал.

«Ага, вот уже и князь, а не «варвар»…»

Князь тяжко вздохнул. Он не торопился, давая генуэзцу утвердиться в собственной слабости.

– На то, скажу тебе, мятежник, есть иной древний закон. И тоже существует он от начала Руси. Ведомо лихой человек не заслуживает снисхождения, а единожды оступившийся может получить ослабу. Каков ты, я теперь не ведаю. Были бы послухи, люди доброго состояния, доверия достойные, кои высказались бы за тебя, тут бы и делу конец. Но кто будет за тебя послухом? К кому мне ухо приклонить? Товарищи твои, латиняне, чай, солгут, желая тебя спасти. А прочие служильцы разорвать тебя готовы… Разве что владыка… ему поверю. Ты ему не враг и не друг, а случайный человек. Как он скажет, так тому и быть. Хочешь ли, он за тебя передо мной предстательствовать будет?

Друнгарий, поняв, что его ведут по какому-то неясному пути, а иные дороги заперты, просто склонил голову в знак согласия.

Тогда Глеб Белозерский обратился к митрополиту:

– Владыко, имеешь ли желание печаловаться о судьбе раба Божия Крестофора Колуна?

Герман нахмурился, помотал головой сердито:

– Нет, не имею такового желания. Нимало не имею!

Апокавк посмотрел на него с удивлением, подсудимый с горечью, прочие с непониманием. И только стратиг сохранил полнейшее хладнокровие.

– Отчего, владыко?

– О дурном человеке к чему печаловаться?!

– В чем скверна его?

Генуэзец пробормотал:

– Какие-то… недостойные уловки… – Но никто его не услышал, и, кажется, он и сам не очень желал, чтобы его услышали.

– Порушил девичество рабы Божьей Марии, наставил ее на обман и сам обманул, мужем ей не став.

– Растление девицы – грех и дурно. В том ему бы покаяться своей, латинской власти церковной. Но, может, искал он стать ей законным супругом, да не успел, нашим правосудием запертый?

«Вот, значит, куда они гонят зверя…» – сообразил Апокавк.

– То было бы по-христиански, и я молвил бы за честного человека доброе слово. Но ты бы вспросил его, княже, любит ли девицу и желает ли супругой ее сделать?

– Ответствуй, мятежник, добрый ли ты христианин?

Генуэзец окаменел. Только глаза его вращались, отыскивая, кажется, как бы выскочить из глазниц. Друнгарий издал хрип, похожий на орлиный клекот. Дар речи покинул его.

– Не гневи напрасно, ответствуй! – нажал князь.

Друнгарий сипло каркнул:

– Низкая кровь…

– Колеблешься, стало быть? Ну так и я вместе с тобой колеблюсь, – как ни в чем не бывало, заговорил Глеб Белозерский. – Я тебе помогу, авось впитаешь истину Царства нашего вполне. Оба вы крещены. Оба вы на ложе миловались с радостию, и в те поры никто о крови не думал. Но кто вы такие? Она – дочь князьца таинского, значит, не простой человек, а знатный. А ты кто таков? Сын шерстянщика, пошлого торгового человека, своими трудами да милостью государевой от гноища к высотам поднятый. Так кто кому честь делает: княжна купцову чаду или купцово чадо княжне? Я, благородного Рюрика потомок, на вас обоих гляжу якобы с вершины великой на подножье. Но в женах у меня сестра старейшая твоей, мятежник, невесты. Породнимся же, жбан фряжский, покуда милостив я и позволяю свадебным нарядом высокородной девицы грехи твои покрыть. Понял ле?

Начинал говорить наместник спокойно, но чем более высказывал мысли свои, тем более распалялся. И к концу разъярился так, что слова его вылетали из уст, словно львиный рык.

– Да… – прошептал генуэзец.

– Громче! Все должны слышать! – рявкнул князь.

– Да! Я хочу жениться.

Тогда вступил в дело Герман:

– Буди милостив к нему, княже. Вот мое слово пастырское.

– Будет ему моя милость. Будет! Пока не сведаю, что свояченицу мою хоть в малом обидел. Помысли о себе, фрязин неверный, восхочешь ли обижать ее сего дни, назавтрее, или через год, или через десять лет… В ее счастии – твоя жизнь. А ты, владыко, готовь свадебку. Поста никоторого нет, венчаться нонче же велю, пир у тебя, милосердого пастыря, на подворье. Иноков помоложе на посылки разгони, дабы им не в соблазн празднование свадебное пошло. А третьего дни дела друнгарские мятежник наш новому друнгарию сдаст. Все ли ладно? Нет, не все. Светлейший патрикий… имеешь право на царский суд…

«Вспомнил наконец-то! Вежлив… Или с Москвой ссориться не желает».

– Станешь ли оспаривать волю мою?

Апокавк помолчал для солидности. Для себя он давно решил: князь с митрополитом устроили судьбу латинянина-бунтовщика с ловкостью и весельем, тупая казнь – всегда хуже. Поэтому…

– Нет, не стану. Мое слово: воровское дело вершено по закону и справедливости.

32

Всем хороша вышла свадебка, токмо жених сидел, нос повесив. Да и он, благодаренье Богу, ближе к ночи малость повеселел. Хороша, видать, раба Божия Мария в тех делах, о коих мне, иночествующему смиренно, не надо бы ни знать, ни думать.

Одному не порадуешься: крестишь их, крестишь, закон и обычай христианский им объясняешь, объясняешь, а все нехристи. Крещение святое принял, почитай, один тайно на десять. И то – хлеб. Родня невестина – вся с крестами ходит и вся на свадебный пир пришла. И вот как ты вразумишь рабу Божию Марию, что ей под венец полуголой идти нельзя, а надобно в платье, которое ей, бедняжке, страсть как неудобно, и бедра краскою разрисовывать тож не надо, да и ягодицами зазывно шевелить, идучи вокруг алтаря, не след, когды отец ее, и мать, и братовья, и прочие племенники едва ли не в полной наготе явились, да еще ей кричат: «Прелесть покажи! Прелесть покажи!» – и иное таковое, что сказать неудобно. Вот как? А когды по-русскому обычаю зерном обсыпать их стали, так семья невестина все до единого зернышка с полу собрала и вернула – что за поверье у них дивное насчет зерна, в толк не возьму!

Ничего… Бог поможет, все похристианятся в полную меру и поромеятся до конца.

Вот те же каталонцы – народ давно во Христе живущий, а по сию пору дикий. Потому, когды молодых деньгами обсыпать стали, – тож по нашему обычаю – головорезы Рамоновы сей же миг с резвостью серебрецо собирать кинулись, но ничего не вернули.

Кто ж из них дичее?

А свадебка хороша вышла. Все зло забыли, ей предшествующее. Славен Господь!

33

«Хотя и нахожусь далеко от ваших мест и не принимаю участия в твоем благом сообществе, которое изо всех красот вашей фемы считаю прекраснейшим, изысканнейшим и драгоценнейшим, однако память и очарование нашей доброй дружбы остаются у меня в душе, и временами ты стоишь почти что рядом со мною. Терзается душа моя, желая быть возле тебя; но долгота столь великого пути и бескрайнее море Ромейское не позволяют мне лететь к тебе, и я сижу, только что не проливая слез из глаз, едва вспомню о тебе. Пускай же вместо меня устремится к тебе хотя бы мое послание; сознаю недостоинство подобной замены, однако обстоятельства судьбы ничего большего мне, к несчастью, не позволяют.

Не могу отказать себе в живейшем душевном удовольствии: рассказать о последних шагах, совершенных во закрытие врат всего опасного приключения, связанного с известной тебе книгой. Яд ее более не принесет никакого вреда. А был он воистину опаснее многотысячных армий турецких!

Ведь что есть наша Империя? Мягкость нравов, достигаемая просвещением и добрым воспитанием, столь отличная от сурового поведения варваров, особенно же язычников. Покой и безмятежность находящегося внутри имперских границ мира, каковые достигаются силой меча и мудростью правителей наших, а также их советников-философов. Главенство закона, позволяющее мирно завершать любые внутренние столкновения. К этим трем элементам следует добавить четвертый, быть может, наиболее важный: неподвижность всего здания Империи. Держава наша не может быть абсолютно неизменной, поскольку природа и нашествия варварских племен являются постоянным источником испытаний, каковые посылает ей сам Господь; не учась из поколения в поколение разнообразным навыкам и приемам, с помощью которых следует отражать натиск природный и человеческий, невозможно сдержать его; но сам процесс учебы приводит к обновлению, изменению; таким образом, изменения неизбежны. Однако они не должны быть скорыми, спешными; быстрая перемена законов и учреждений губительна, она смущает умы, она зовет сердца к мятежу. Неподвижность здания Империи – есть образ, удерживаемый каждым поколением, и он представляет собой результат медленности в изменениях: все сколько-нибудь важное развивается медленнее, чем рождается, вырастает и умирает целое поколение. Незыблемость Империи – кажущаяся, но так должно думать людям простым, ибо незыблемое уютно и притягательно в качестве родного дома.

Так уместно ли нам разрушить эту неподвижность, бросив умам злым и разрушительным кость сомнения в том, что Империя наша – совершеннейший результат соработничества Господа и людей? Никогда! Ни при каких обстоятельствах!

Поэтому спешу тебе сообщить, владыко: я счастлив, поскольку история наша с отреченной Хроникой закончилась благополучно. Тебе, птенцу Магнавра, должно быть понятно, какие страдания испытывает человек, знающий подлинно, сколь необходимо уничтожение некой книги, но колеблющийся, поскольку любовь к винограду словесному, впитанная от уст наставников, запрещает губить книги, какими бы они ни были. Для нас с тобою и нам подобных людей есть ли что-либо любезнее и великолепнее книг? Долго продлилось мое колебание; в конечном итоге я не решился дать великому государю Иоанну Басилидес совет простой и ясный: уничтожь, государь! Нет, не желая быть причиной столь необратимого действия, я сказал иное: государь, такое лучше всего спрятать там, где многие имеют представление о тайне подобных книг и иных предметов; отдадим же отреченную Хронику в Полоцк, той общине ученых людей, которая открыла суть всего явления; император, слава Богу, дал согласие. Со вчерашнего дня бремя хранения соблазнительной рукописи с меня снято. Его приняли на себя великие полоцкие философы и богословы, иноки, живущие крепкой жизнью монашеской. Ничто их не поколеблет, и тайна навсегда останется тайной. Ныне я спокоен.

Твой покорный servus Феодор,

с первого числа сего месяца

государев боярин и βιβλιοθηκάριος»

34

«Рад посланию твоему, хотя и кратка эпистолия. О делах наших даю тебе, чадо, краткое же отвещание.

Набегали недавней порой злые вояки караибы, племя поганое, да еще людоедское. С моря пришли – на лодках малых и на великих лодиях. Князь ополчился против них мужественно. Ему же и тайно из племени, кое с ним породнилось, своих бойцов дали. Милостив Бог ко христианом, побили караибов, лодки их поймали и большие корабли. Ховра, от раны оправившись, на том бою много храбрствовал да лютого волхва караибского на меч посадил. А ныне князь Глеб Афанасьевич матеру воевать сбирается, тамошние великие царства Христу предавать.

Промеж старшим кормщиком нашим, мятежным Крестофором, и его супругою, славен Господь, сладилось. Родила ему раба Божия Мария сына, а крестил сына я и дал ему имя Стефан. Даст Бог, просветит сородичей своих, от Бога покамест бегающих, яко святой Стефан во Пермской земле зырян просвещал.

Как подрастет, учить его примусь грамоте, счету, молитве и закону Божьему.

Вот мне радость на старости лет! А то бреду, будто впотьмах, держусь разве только верою да удивленьем пред тем, как мудро и красно Господь наш мир устроил: там депо, и там депо, оттого глаз радуется и душа веселится. Старый я старик, зажился на свете. Словно бы свой век отвековал, а ныне чужой векую, чрез последний срок свой давно перейдя. И никак не приберет меня Господь ласковыми Своими руками на суд Свой нелицеприятный. По Богу я соскучился, хочу уже видеть Его, каков Он есть. Да Он меня не зовет, на сем свете покуда оставляет. Знать, чего-то еще хочет от меня, дряхлеца замшелого… Чего хочет? Вот не ведаю, авось подскажет как-нито. Я ведь в Него не то чтоб просто верю, я ведь люблю Его, и чего бы Он ни захотел, все сделаю и все отслужу.

А царство наше токмо по внешней видимости – закон, мягкость нравов и сила. Суть его иная, суть его глубже покоится. На самой же глубине его – истина, вера и любовь».

Олег Дивов

Американцы на Луне

Применение оружейных систем лунного базирования против наземных или космических целей осуществимо и желательно. Лунная военная мощь будет сильным сдерживающим фактором для войны из-за крайней трудности, с точки зрения противника, устранения нашей способности отомстить. Любые военные операции на Луне будут сложны для врага, если наши силы уже присутствуют там и имеют средства противодействия высадке или нейтрализации прилунившихся враждебных сил.

Проект «Горизонт», том 1, июнь 1959

В том, что луноход русский, не было никаких сомнений. Здоровенное ведро с крышкой и восемь колес. Во избежание кривотолков, чтобы ты сразу понял: это ведро прилетело на Луну строить коммунизм – на нем нарисовали флаг Советского Союза, а для совсем тупых еще и написали «USSR».

И снизу помельче: «Explosive do not touch».

Майор Эрл по долгу службы разбирался в луноходах и ничего подобного раньше не видел. Таких мощных аппаратов Советы еще не строили. Ведро было реально здоровое. В нем запросто поместилась бы пара космонавтов и осталось место для ракетной установки или миномета.

Крышка ведра была откинута. Это выглядело как приглашение: ну-ка, загляни. Оцени подарочек Только руками не трогай, а то взорвется… У обычного лунохода под крышкой теплообменник. У необычного – сам догадайся с трех раз.

Мирные русские луноходы не возникают ниоткуда на территории США, когда их там совсем не ждут.

Майор Эрл обеими руками протер глаза.

«Как-то мы промахнулись с тактикой, – подумал он. – Как-то мы забыли, что у русских все хуже, чем у нас, и всего меньше, чем у нас, за исключением одного. Дури у них однозначно больше».

Разработчики проекта «Горизонт» считали, что если Советам хватит наглости напасть на американскую лунную базу, это может быть только классическая сухопутная атака; враг скрытно подтянется вплотную, а потом в стремительном броске постарается разбить антенны и продырявить командный модуль. Любой другой вариант просто не имеет смысла.

Нельзя подобраться к Луне незаметно. Нельзя просто взять и направить боевую ракету с Земли, чтобы накрыть наш лунный форпост термоядерным взрывом. Мы успеем заметить, успеем спросить, что бы это значило, и ответим сокрушительным ударом, от которого нет спасения.

Перестрелка на Луне неминуемо означает, что Советы вот-вот начнут бойню на Земле. У русских только один шанс на победу в Третьей мировой войне: сначала захватить базу «Горизонт-1». Русские должны появиться здесь непосредственно перед нападением на Европу, или США, или на всех сразу, главное – внезапно, без объявления войны.

Это все, что остается русским, – подлость и вероломство. У них нет другого выхода, кроме как замаскировать вторжение под научную экспедицию. Высадиться в почтительном отдалении и атаковать с поверхности. Если еще доберутся до нас, ученые фиговы. Луна – суровая хозяйка.

На случай визита непрошеных гостей база «Горизонт-1» стоит тылом к неприступной скале, а спереди у нас запланированы обширные минные поля и система дальнего обнаружения. Русские придут да ка-ак напорются на мины! И тут мы ка-ак выскочим, да ка-ак перестреляем их всех! А то и в плен возьмем кого-нибудь. И госдепартамент тихонько спросит у товарища Брежнева: ну что, поджигатель войны, допрыгался? Мы готовы устроить прямой эфир с Луны в любую минуту и что ты на это скажешь?

И товарищу Брежневу придется ответить, зачем его ученые полезли с оружием на нашу территорию.

Мы здесь тоже маскируемся под научную экспедицию, но это вынужденная необходимость, понятная и простительная.

А русским придется врать в глаза всему человечеству, и человечество им такого не забудет.

Казалось бы, все понятно. Кто первым успел закрепиться на Луне, тот и выиграл. Отсюда, ребятки, наша Родина диктует свою непреклонную волю остальному мировому сообществу… У-упс.

Посреди базы – советский луноход. Как на голову свалился.

Подло-то как. Без единого выстрела.

На всякий случай майор Эрл протер глаза еще раз.

Очень хотелось сказать: «Ущипните меня кто-нибудь». Еще больше хотелось, чтобы ребята сейчас не выдержали и начали смеяться. Ну пошутили, да. Кто-то из хьюстонских умников смонтировал запись, а мои интеллектуалы вывели ее на обзорные мониторы с утра пораньше и теперь наслаждаются – смотрят, как у командира спросонья шерсть встает дыбом. Невинное солдатское развлечение. В конце концов, мы тут все солдаты.

Увы, дежурная смена базы «Горизонт-1» в полном составе, все двенадцать человек, таращилась на луноход выпученными глазами и смеяться не собиралась. Она даже не очень дышала.

Луноход стоял точно посреди стройплощадки, рядом с выпуклыми крышками пятой и шестой ракетных шахт. Демонстрация силы, демонстрация возможностей. Чтобы забраться сюда, машине пришлось объехать по довольно сложной траектории кучу строительного мусора, а потом как-то протиснуться между фермами разобранного подъемного крана, буровой установкой и экскаватором. С учетом задержки сигнала – телевизионная картинка идет до Земли три секунды минимум – у русских чертовски ловкие операторы. Еще хуже, если луноход смог залезть на площадку самостоятельно, в автоматическом режиме.

– Кто-нибудь, ущипните меня, – буркнул позади капитан Робертс. – Или скажите, что это дурацкая шутка. Посмеемся вместе. Командир вас не накажет, обещаю. Я его уговорю. На коленях буду ползать.

В командном пункте висела тишина. Нехорошая такая, когда люди растеряны и напутаны. Все до единого, включая командира и заместителя.

– Хорошо. Тогда объясните мне, как мы его прошляпили! – Робертс начал повышать голос.

– Будто ты не знаешь, – сказал Эрл, не оборачиваясь. – Нечего искать виноватых, прекрати. Нашей вины тут нет. Русские нас обыграли. Если это то, о чем я думаю.

«Красиво обыграли, – добавил Эрл про себя. – Дешево и элегантно. Обидно, конечно. Если бы мы держались графика и успели расставить минные поля…»

Стоп-стоп. Во-первых, будем честны перед собой, армия США никогда за всю свою историю ничего не успела построить в запланированный срок и в рамках бюджета. Во-вторых, у нас и так национальная экономика чуть не треснула. Сотня запусков «Сатурнов» только за последние два года, почти триста тонн полезной нагрузки доставлено, включая пару атомных энергоблоков… Наконец, сами подумайте, какой может быть график, когда создается нечто невероятное, чего люди просто раньше не делали, а делать – надо.

Военная база на Луне, надежный оплот мира во всем мире, абсолютная защита от коммунистической угрозы, раз и навсегда. Такое чудо – восьмое чудо света практически, – и чтобы по графику? Да вы с ума сошли.

– Что? – переспросил Эрл, возвращаясь к реальности.

– Я сейчас не про нас конкретно, – сказал Робертс. – Я вообще. Как эта колымага сюда прилетела, а мы не знаем?!

– Приехала, – сухо поправил Эрл.

– Но сначала-то прилетела!

– Перестань, – сказал Эрл, уже пожестче. – Хватит. Ты ни в чем не виноват. Мы все не виноваты. Никто, черт побери, не виноват!.. Так, джентльмены, начинаем работать. Горецки! Бери телекамеру, иди осмотри эту штуку вблизи. Видишь, на ней написано – руками не трогать? Вот и не трогай. Даже не думай. Обязательно загляни внутрь, под крышку. Если тебе не хватит роста, подгони экскаватор и залезь на него. Ирвинг! Возьми счетчик Гейгера, померяй, что за чудо техники к нам пожаловало.

Люди наконец зашевелились, будто слова командира разбудили их. В командном отсеке стало привычно тесно, а то все сдулись и были маленькие-маленькие.

– Чего я намеряю, там наверняка плутониевые батареи, а может, вообще реактор, и небось фонит, как дырявый… – буркнул Ирвинг, направляясь к выходу.

– Наше дело – померять и доложить! – прикрикнул Робертс ему вслед.

– Твое дело, – уточнил негромко Эрл. – Сходи, проконтролируй. Ну и парни с тобой… Посмелее будут. И глупостей не натворят.

– Ты понимаешь, что это предательство? – прошипел Робертс. – Это нереально без предательства! Невозможно так перехитрить нас! Никакая разведка…

– Блейк и Морган! – позвал Эрл. – Берите ровер, поезжайте по следам лунохода… Ну так, в разумных пределах, без героизма. Хотя бы уточните направление. Остальные работают по плану. Отдыхающей смене – отдыхать. Если сможете. Теперь оставьте нас, джентльмены.

Астронавты молча потянулись на выход. Эрл наконец нашел силы оторвать взгляд от мониторов и вместе с креслом повернулся к Робертсу.

– Ты чего бесишься?

– А что еще остается? – шепотом заорал тот. – Пять часов! Через пять часов тут будут два конгрессмена! Прилетят смотреть результаты сумасшедшей работы, из-за которой вся Америка чуть пупок не надорвала, – и чего мы им скажем?! Господа, нас предали?! А мы не виноваты, система слежения не развернута, минных полей нет, мы не успели?! А они нам – что?!

– Я примерно знаю, – Эрл грустно улыбнулся. – Свайгерт наш парень, он скажет: «Ну что, блин, довыпендривались?» Вот насчет Маккейна не уверен. Маккейн тот еще ястреб и служака. Наверное, пообещает всех разжаловать и уволить с позором или вроде того. Меня посадит под арест. Почему бы и нет. Хотя бы высплюсь.

Робертс набрал побольше воздуха и открыл было рот, но присмотрелся к Эрлу – и выдохнул.

– Извини, командир. Пойду одеваться. Я не должен был давать волю чувствам. Я просто в шоке, вот и… Как ты-то держишься?

– Легко, – сказал Эрл. – Если в луноходе то, чего мы все боимся, значит, как ты верно заметил, несколько лет сумасшедшей работы пошли в задницу. А с ними и дело моей жизни. Но какая шикарная была игра, а? Какие высокие ставки. Какой сильный противник. Все самое крутое, что может быть на свете. И я в этом участвовал. Неплохо, а?

Робертс пожал плечами. Эрл отвел глаза.

– Теперь главное, чтобы эта штука не взорвалась, – процедил он совсем другим голосом. – Действительно, блин, довыпендривались…

– Как думаешь, сколько там?..

– Полезной нагрузки фунтов пятьсот-шестьсот. Я бы положил туда самый обычный артиллерийский снаряд. Дешево и сердито. Значит, пара килотонн. Хватит, чтобы развалить всю площадку до основания.

– Погоди, но в обычном контейнере боеголовка долго не продержится, если не создать ей микроклимат… Мы-то знаем, мы изучали это! А русские – нет! Может, у них взрыватель давно протух!

– А им и не надо долго. «Луноход-четыре» две недели как прилетел.

– Проклятье…

– Ага. Он просто сел не там, где заявлено. Промахнулся, бедненький. Ну и оказался гораздо больше, чем мы думали… Иди, знакомься. У нас сегодня был запланирован исторический день. Что бы дальше ни случилось, он уже состоялся. Ничего себе событие – встреча двух цивилизаций на Луне!

Робертс невесело хмыкнул и вышел, но тут же снова заглянул в дверь.

– Маккейн не может тебя отстранить. Но если… Что мне делать?

– Обеспечивать жизнедеятельность объекта. Политики будут торговаться, а наше дело – работать.

– Железные у тебя нервы, – сказал Робертс.

Эрл отвернулся и закрыл глаза.

Создание обитаемой базы на Луне имеет огромный военный и научный потенциал. Поскольку неоценимый научный, военный, политический престиж достанется нации, которая первой создаст лунную базу, необходимо, чтобы Соединенные Штаты были в этом первыми.

Проект «Горизонт», том 1, июнь 1959

Вблизи луноход выглядел, как это назвал Горецки, «сурово, блин». Он был побит и исцарапан. Два колеса из восьми – будто обгрызены по краям. Пара манипуляторов согнута, один сломан.

Да, у него оказались манипуляторы, раздвижные суставчатые штанги с клешнями на концах. Еще луноход был со всех сторон в объективах и нес две телекамеры на кронштейнах. Сейчас одна из них медленно перемещалась, наблюдая за Горецки, который бродил вокруг, выдерживая безопасную дистанцию в пять футов. Он установил ее экспериментально. Если подойти ближе, луноход начинал драться, на удивление резко и ловко. Горецки получил такой сильный удар клешней в бедро, что даже упал, а у Ирвинга машина выбила из руки счетчик, подобрала и раздавила.

Ирвинг сказал, это она еще по-божески, щадит нас.

Горецки попросил не разводить панику, но голос его звучал как-то не слишком уверенно.

Блейк и Морган никуда не уехали, потому что следов лунохода на равнине не нашли. Ирвинг в шутку посоветовал им обследовать скалу, под которой располагалась база. Коллеги шутки не поняли и отправились смотреть. Через полчаса Эрл напомнил им, что подъемный кран разобран, и снимать людей с высоты в пятьдесят футов решительно нечем, а прыгать запрещает техника безопасности. Блейк и Морган нехотя спустились и доложили, что тайна внезапного появления советской машины на площадке раскрыта. Проектировщики уверяли, будто скала у нас в тылу «неприступная», а мы-то по ней толком не лазали, да и не смотрели в ее сторону, нам тут было чем заняться, пахали, не разгибаясь. Увы, скала вовсе не такая отвесная, как кажется. И луноход на своих манипуляторах перелез через нее, словно паук. Там повсюду отчетливые следы. Вот почему он такой ободранный.

Все посмотрели на луноход с уважением.

Потом Горецки забрался в ковш экскаватора, и Ирвинг осторожно, соблюдая дистанцию, вывесил наблюдателя над «ведром». Обе камеры лунохода следили за этой операцией, как казалось, с искренним любопытством.

В «ведре» нашелся-таки теплообменник, а еще там был контейнер со знаком радиационной опасности и маркировкой на кириллице. Стальные потроха лунохода тщательно засняли с разных ракурсов, отправили запись на Землю вместе с докладом об обстановке и пошли наконец с чистой совестью – и похоронным настроением – завтракать.

За едой все разговоры были о том, какой классный парень этот русский луноход, вот бы нам такого в команду, а лучше парочку, мы бы тут горы свернули.

Капитан Робертс доложил майору Эрлу, что в команде прямо на глазах нарастают пораженческие настроения: люди хвалят технику вероятного противника.

Эрл посоветовал капитану не умничать. С часу на час сюда прилетят два конгрессмена, один – герой покорения космоса, а другой – герой вьетнамской войны, и тогда капитан увидит, что такое реальные пораженческие настроения в команде. После того, как ее поразят во все места.

– Ты же сказал, Свайгерт – наш парень, – напомнил Робертс.

– Это да… Он был единственный холостяк в программе «Аполло». И единственный действующий астронавт, у которого дома – барная стойка и краны с пивом. Я однажды зашел к нему в гости… – Эрл мечтательно вздохнул, что-то вспоминая. – Только он теперь политик. И летел сюда, чтобы сделать историческое заявление о том, как Америка спасла мир. А тут – русские пришли! И мы с тобой пустили их на базу!

– Как бы мне умотать с этой базы подальше… – буркнул Робертс, опуская глаза в тарелку.

– Во-от! – протянул Эрл. – Вижу, ты понял. Вот они какие болезненные, пораженческие настроения!

Оказаться вторыми после Советского Союза в создании форпоста на Луне будет катастрофой для нашего национального престижа и, в конечном счете, для нашей демократической философии.

Проект «Горизонт», том 1, июнь 1959

– Ну что, блин, довыпендривались! – сказал Свайгерт.

Они с Эрлом сидели в ковше экскаватора и смотрели на луноход сверху, а тот разглядывал их снизу.

Давно надо было идти обратно на командный пункт, но там свирепствовал конгрессмен Маккейн. Ругался с Землей, а попутно грозил страшными карами всем, кто подвернется под руку.

Эрл догадывался, что эту пару видных государственных деятелей подобрали самым логичным образом: один умеет водить космические корабли, а другой не загнется в полете и вообще не даст слабину. Но выглядели они так, словно их для этой миссии нарочно вырастили. Свайгерт и Маккейн чертовски убедительно смотрелись вместе. Первый – очень живой, светлый и очевидно гражданский. Второй – столь же очевидно «военная косточка», несгибаемый, поседевший во вьетнамском плену. И оба – герои, без сомнений.

Эрл представил себе, как эти двое, стоя в скафандрах среди крышек ракетных шахт, говорят: мы от имени Соединенных Штатов Америки заявляем… И далее по тексту. Десять ракет с боеголовками по мегатонне встали на боевое дежурство на базе «Горизонт-1». Оружие возмездия. В Третьей мировой не будет победителей. Что бы ни случилось на Земле, десять промышленных центров Советского Союза будут уничтожены через три дня после начала войны. Наша месть будет гуманной: вы успеете вывести из городов население, но мы нанесем непоправимый ущерб инфраструктуре, вбомбим вас в каменный век. Одумайтесь. Прекратите бессмысленную гонку вооружений. И тому подобное.

Прекрасно. Волшебно. Красотища.

Если бы не луноход.

– Я вот думаю, – сказал Эрл, – а если бы мы шли по графику…

– По первоначальному графику проекта «Горизонт» эта база должна была стоять тут в семидесятом году, – отрезал Свайгерт. – Сейчас восьмидесятый, если ты забыл.

– Ну, я про наш график, реальный. Если бы все по плану, без этих постоянных срывов. И если бы русские вели себя, как порядочные враги, не заходили с тыла. Ну и?.. Хорошо, мы развернули средства наблюдения и поставили минные поля. А толку-то. «Лунные Клейморы» – противопехотные мины, их задача рвать шрапнелью скафандры. Остановить луноход они вряд ли смогут. Придется ехать ему навстречу и стрелять из безоткатки. Сомнительное удовольствие, но – надо. И мы, значит, – бах! А он в ответ врубает самоуничтожение и тоже – бах! А здесь кругом базальт. Перекосит наши ракетные шахты от лунотрясения, и конец игре. А если пехота на таких вот здоровенных луноходах? А если их будет не один-два, а четыре-пять? Мы же не отобьемся. Значит, мы сразу просим у Земли разрешения шарахнуть «Дэви Крокеттом». Чтобы всех в труху. А нам санкцию не дают! Говорят, мы добрые христиане, мирные люди и не можем начинать с бухты-барахты атомную войну…

Свайгерт молча похлопал в ладоши.

– Хотя, по идее, именно для этого мы сюда забрались! Грозить Советам ядерной дубиной с безопасного расстояния! Ну вот, догрозились уже…

– Не продумано ни черта, согласен, – сказал Свайгерт. – Мы просто не готовы к реальному столкновению. Исписали тонны бумаги, а как дошло до дела, впали в ступор. И понято в общем, почему. Весь проект «Горизонт» сочинили ради понта, чтобы утереть нос Советам. И похоронили его из-за нехватки денег. Когда снова откопали, денег тоже не было. Но теперь их можно тупо печатать, все равно инфляция кошмарная, хуже не станет, а «Горизонт» – это загрузка производства и рабочие места. Если бы не дикое воровство на подрядах, из-за которого в основном вы не попали в график… Впрочем, я тебе этого не говорил… Но реанимировали проект не ради того, чтобы красть. Национальный престиж! Нужна победа. Хоть какая. Лучше всего – над своими страхами…

– Что, все настолько плохо? – осторожно спросил Эрл.

– Послушай, майор. Я пока не начал заниматься политикой, не понимал, насколько все запущено. Семидесятые, мягко говоря, – не лучшее десятилетие в истории США. Забудем про Вьетнам, Уотергейт, отставку Никсона и все такое. Давай о том, что измеряется в долларах. Два нефтяных кризиса, общая стагнация. Инфляция реально до небес. Джимми Картер – никчемный болтун. Но когда он говорит, что наша экономика больна, а нация в кризисе, это ему написали компетентные люди. Ты знаешь, что Америка могла бы проводить Олимпийские игры в этом году? Нет, не слышал? Угадай, почему этот вопрос спустили на тормозах. И следующую Олимпиаду тоже побоку. Денег нет! А где они, мы же их печатаем?! А вот! – Свайгерт обвел рукой вокруг себя. – Их зарыли в лунный грунт, чтобы нация могла гордиться!

Сквозь забрало скафандра трудно было разглядеть выражение лица конгрессмена, но голос его звучал молодо, звонко и горько.

– Давай начистоту. Я с самого начала был против всего этого. И насколько помню, ты был против, если не переменил свое мнение…

– Я очень хотел на Луну, – скромно признался Эрл.

– Все хотели, – сказал Свайгерт и умолк.

– Все были против – и все хотели на Луну! – раздалось в наушниках.

– Ирвинг! Не подслушивай, сукин сын!

– Виноват, сэр… а потом нам политики запудрили мозги, и мы прониклись важностью нашей великой миротворческой миссии. Разве не так все было, сэр? Виноват, сэр. Перейдите на третий канал, если не хотите, чтобы вас слышала вся база, сэр!

– Эй, астронавт, – позвал Свайгерт. – Опускай нас. Сидел бы и сидел тут, да кислород на исходе…

Они выбрались из ковша и, помахав луноходу – все обращались с ним, как с живым существом, – двинулись к базе.

– Как думаете, что будет? – спросил Эрл на пороге тамбура.

– Что-то точно будет. Прямой эфир зарезервирован. А с телевидением не шутят. Нация ждет заявления. Поэтому заявление должно прозвучать, хоть какое-нибудь. И сейчас компетентные люди пишут его для Джона Маккейна. И пускай заявляет. А я рядом молча постою, я не гордый. Мое дело было довести сюда корабль. Им понадобился астронавт, космический пилот, иначе черта с два меня бы сюда послали – и черта с два я попал бы на Луну!

– Все хотели на Луну… – Эрл покачал головой.

– Да ужас, как, – сказал Свайгерт.

Вышесказанное показывает, что политика Соединенных Штатов нуждается в проекте «Горизонт»; неспособность энергично реализовать такую программу будет означать игнорирование простого намерения исполнительной и законодательной ветвей власти принять надлежащие меры для обеспечения нашего национального выживания.

Проект «Горизонт», том 1, июнь 1959

– Джек, прием! – донесся вдруг скрипучий голос.

– На связи, – Свайгерт сделал такие большие глаза, что в этот раз Эрл разглядел их сквозь плексиглас.

– Не раздевайся. Ты можешь пробыть «на улице» еще какое-то время? Час, например?

– Если сменю баллоны, хоть четыре. Не проблема. Что случилось?

– Что и следовало ожидать. Этот слабак Джимми сдался.

– Та-ак… – протянул Свайгерт.

– Русские сказали ему, у них на луноходе двадцать килотонн…

– Врут, – вмешался Эрл. – Максимум две!

– Какая разница, майор! – проскрипел Маккейн. – Наши эксперты подтверждают, там действительно ядерный заряд. Даже одной килотонны хватит, чтобы уничтожить ракетные шахты и всю базу заодно. Русские дали президенту час на размышление, и тот выложил карты на стол. Игра проиграна…

– Та-ак… – повторил Свайгерт.

– Джек, ты должен присутствовать при инспекции. Майор Эрл даст команду открыть крышки шахт, а луноход заглянет туда своей камерой. Проклятье… Приказ для майора уже здесь, сейчас его раскодируют. Ну и еще просьба, Джек. Из Вашингтона прислали новое коммюнике взамен того, что мы должны были зачитать. Тут какая-то чушь про нашу мирную научную базу, про будущие совместные исследования с русскими… Это надо озвучить непременно в скафандре и на фоне лунохода… Спасибо, не в обнимку с ним! Джек, давай ты это зачитаешь. Я не смогу. Я молча рядом постою, я не гордый. А?

– Понимаю, Джон, – очень серьезно произнес Свайгерт. – Это работа для астронавта, да.

В гробовом молчании они с Эрлом пристегнули друг другу свежие баллоны и вышли из тамбура обратно на Луну.

Там Эрл сделал странное. Он руками повернул Свайгерта к себе лицом, жестом приказал отключить рацию, а потом уткнулся шлемом в шлем и заговорил. Голос был слышен глухо, но отчетливо.

– Джек, вы старше меня и опытнее, – быстро сказал Эрл. – Но я тут командир. Дайте совет. Как командир базы я еще не получил никаких приказов. О чем говорил конгрессмен Маккейн – вообще не слышал, рация случайно выключилась. Допустим, я убежден, что русские блефуют. Ирвинг садится на экскаватор, цепляет луноход и тащит его как можно дальше от площадки. Экскаватор справится… наверное. А вы с Джоном выходите на площадку и читаете старое коммюнике. Про оружие возмездия и мир во всем мире… А о чем там русские договорились с президентом, это их дела и их проблемы. Вся планета будет слушать вас. Вся планета будет знать – у нас тут ракеты. Теперь скажите, Джек… Что мне делать?

– А если долбанет? Вся планета будет знать, что американцы притащили на Луну атомную бомбу и сами сдуру на ней подорвались?

– Да ничего не долбанет! – заорал Эрл. – Русские такие же обманщики, как и мы! У нас нет ракет на Луне, потому что нет денег, и все через задницу, и весь проект «Горизонт» – через задницу! Один сплошной блеф! А у русских нет бомбы, потому что они всегда брали нас на пушку! И мы всегда пугались! И сейчас испугались! Реактор там на луноходе! Хреновый! Сифонит, как дырявый! И ничего больше!

– Готов проверить? – Эрл видел, как Свайгерт щурит глаза в улыбке. Ехидная улыбка человека, который старше и опытнее и видал такое, что тебе не снилось. И не хочет тебе помогать. Хочет, чтобы ты сам решил.

Потому что есть вещи, которые надо решать самому.

Майор Эрл сделал шаг назад.

А Свайгерт усмехнулся и включил рацию.

– Признаться, я скорее рад, – сказал он. – Понимаешь, это может прозвучать не очень патриотично… Но будь все по-нашему, мне бы пришлось сегодня лгать в глаза всему человечеству. И потом остаток своих дней прожить во лжи. И Маккейну. И Президенту. И тебе. Мы все были бы обязаны постоянно врать людям. Кто-то скажет, это ложь во спасение. Коммунистическая угроза и так далее… Мир во всем мире… Национальный престиж опять-таки… Но мне кажется – может, я неправ? – что национальный престиж не покупается враньем. Рано или поздно нас разоблачат. И это будет такой удар по самолюбию нашей нации, которого она, ей-Богу, не заслужила. А ты как думаешь?

Эрл пожал плечами. В скафандре это было незаметно, но Свайгерт вроде бы понял.

Они медленно зашагали к луноходу.

Тот приподнял телекамеру и уставился на них.

И то ли он это сделал мягче, спокойнее, чем раньше, то ли просто ушло нервное напряжение, но жест лунохода показался Эрлу дружелюбным.

– А ракеты – да черт с ними, – сказал Свайгерт. – Зато теперь все точно знают, что американцы были на Луне.

И помахал луноходу.

Спереди у того были два больших объектива, словно глаза. В одном из них, наверное, шевельнулась пылинка или проскочил солнечный блик, но Свайгерту вдруг показалось, что луноход ему подмигнул.

Анна Ветлугина, Дмитрий Максименко

Бомба мира

Август 1880 года выдался в Петербурге на редкость холодным, и старожилы видели в этом плохое предзнаменование. В один из таких на редкость промозглых вечеров юная особа в сером капоре нервно прогуливалась взад-вперед по набережной Мойки. Коричневое платье немодного покроя выдавало в ней провинциалку, подол его, забрызганный крупной грязью, намекал о недавней долгой дороге, а загорелое голубоглазое лицо, обрамленное выцветшими прядями, – о крестьянском образе жизни. Вот только телосложение для крестьянки она имела слишком хрупкое.

За ее тонким силуэтом на пустынной набережной следили двое, стоявшие неподалеку у моста. Мальчик лет шести с черными испуганными глазами и кудлатый пес, вызывавший в памяти поросшие репейником пустыри. Барышня между тем размышляла о вещах крайне неприятных, отчего взгляд ее, обращенный на воду, выражал отчаяние.

…Она звалась Алевтиной и была дочерью покойного Николая Степановича Задонского, богатого крестьянина. Дед ее получил вольную после принятия конституции 1826 года и удачно разводил овец, из шерсти которых потом придумали валять валенки. Мать умерла в родах, отец же любил единственное дитя так сильно, что твердо решил дать ей образование не хуже, чем у детей потомственных дворян. С этой целью позвали одного месье, и спустя какое-то время нежная дружба его с тринадцатилетней ученицей зашла слишком далеко. Когда потрясенный отец выгнал мерзавца, последствия общения были заметны уже всем. Алевтина родила мальчика и назвала его на французский манер Грегуаром, хотя окрестили его, конечно, Григорием. Николай Степанович, будучи широкой души, решился признать внука и даже смог простить блудную дочь, но что-то надломилось в нем с тех пор. Убежденный трезвенник, начал он пить горькую и через три года умер, попав под лошадь.

…Пес и мальчик продолжали неотрывно следить за барышней, а она мучительно думала. Куда пристроить этих двоих, в первую очередь, конечно, сынишку? Этот черноглазый, не похожий на нее ребенок, как ни странно, приходился ей сыном. Она, впрочем, тоже не напоминала его мать, поскольку сама выглядела, как девчонка.

Волновал ее еще один вопрос, совсем нерадостный: удастся ли быстро и легко утонуть в реке, ведь покойный батюшка в свое время обучил ее недурно плавать.

Впереди изгибалась линия мрачных домов, уходящая к горизонту, над ней тускло поблескивал купол огромного собора. Какое в этом городе все большое… Алевтина и так с детства была малорослой и худощавой, а тут вообще мышкой себя почувствовала. Вот городище-то, этот Петербург. Вроде и столицей быть перестал, а поди ж ты! Раньше родное село казалось ей значительным по сравнению с соседней крошечной деревенькой. А тут такое обилие улиц, переулков и окон, за которыми прячутся незнакомые жизни… Толпы людей, куча повозок, снуют туда-сюда, того гляди раздавят. И все какие-то угрюмые, хоть и одеты многие щеголями. Зато река убрана чудо как красиво – таких набережных девушка даже представить себе не могла.

Сегодня утром, когда они, наконец, добрались до города, Алевтина чуть не заплакала от ужаса и беспомощности перед этим каменным муравейником. Только слезли путешественники на землю с попутной телеги, как тут же их облепили коробейники, а потом и попрошайки, говорящие на ломаном русском, – ни шагу ступить! Насилу отбились. Хорошо, еще Трезор зарычал вовремя. Но нельзя было праздновать труса, и она решительно распахнула перед голодным сыном дверь в какой-то трактир. Трезору велела ждать снаружи, пока не вынесет косточек.

И вот чудо: вдалеке, в гуще табачного дыма мелькнуло знакомое лицо, благородно обрамленное черными кудрями!

– Пьер! – закричала она что есть силы. Обедающие обернулись, но пропускать не спешили. Споткнувшись о чьи-то протянутые в проход ноги, Алевтина упала, а когда поднялась – увидела его почти рядом, он пробирался к выходу.

– Пьер… – выдохнула она, схватив его за рукав.

– Не имею чести знать вас, сударыня, – ответил он с ужасным акцентом и выскользнул за дверь. Тут же с улицы донесся лай Трезора.

Она хотела выбежать следом, но удержалась и все-таки купила два пирожка. Один дала сыну, а другим подманила убежавшего пса. Потом они все вместе случайно оказались на набережной, и там Алевтине пришла мысль утопиться. Но сначала нужно было обеспечить будущее этих двоих… Как она ни сдерживалась, слезы все-таки покатились по щекам. Трезор, несмотря на запрет, подошел и виновато вилял хвостом, а Грегуар мялся чуть поодаль. Шмыгнув носом, она отвернулась от них и чуть не наступила на ногу какой-то немолодой даме.

– Поосторожней, девонька, – голос звучал ласково, – чего плачешь?

Девушка хотела объяснить, но вместо этого вдруг зарыдала.

– Смотри-ка, красивая какая! – продолжала дама – А одета плохо. Пойдем со мной, на платье заработаешь, плакать больше не будешь.

Всхлипывая, Алевтина поманила рукой сына и приготовилась уже идти с незнакомкой, как вдруг раздался крик:

– Оставь ее в покое! Не терпится заработать, греховодница старая?

Через дорогу подбегала молодая женщина в белом платке, из-под которого выбились длинные косы. Глаза яростно сверкали из-под низко посаженных бровей.

Трезор залаял и начал принюхиваться, а пожилая госпожа резко отступила к парапету:

– Да мы просто разговариваем. Бедное дитя нуждается в утешении.

– Ты уже многих в своем заведении утешила! Смотри, городового позову!

После этих слов добрая дама поспешно удалилась, а женщина с косами сердито объяснила:

– Совсем стыд потеряли. Видят, девушка в горестных чувствах, и сразу как коршуны налетают!

Что с вами, сударыня? Может, и впрямь помощь нужна?

Алевтина с отчаяньем посмотрела на незнакомку:

– Мне некуда идти, понимаете… Я думала отыскать одного господина, но обозналась, кажется…

…Господин этот и был Пьер, тот самый месье. Когда он убегал от батюшкиного гнева, то успел только сказать возлюбленной, что едет в Петербург и, если обустроится там, непременно заберет ее к себе. Она терпеливо ждала, пока жизнь не стала невыносимой.

Вскоре после похорон отца в его богатом доме поселилась двоюродная тетушка с мужем и многочисленными детьми. Приехала она «следить за позорницей единственно из сострадания к несчастному братцу». Правда, этот благой порыв, кажется, нес в себе немало выгод для доброй родственницы, которая до того ютилась со всеми отпрысками в крохотной избенке. Алевтина терпеливо сносила тетушкино сострадание, утешаясь воспитанием сына. А родственница год от году все больше чувствовала себя хозяйкой. Постоянно попрекая сироту (и, к тому же, главную наследницу) куском хлеба, она к двадцатилетию Алевтины вместо подарка поколотила именинницу за разбитую чашку. Та молча собрала скромный узелок, взяла сына и пса Трезора, которого выкормила еще маленьким щенком, и пошла искать любимого.

– И теперь я совсем не знаю, что делать… – закончив рассказ, Алевтина опять всхлипнула. – А может, я просто подурнела, и он меня не узнал?

Женщина в платке хмыкнула недовольно:

– Вздор! Прекратите плакать. Мы сейчас же пойдем к нам в дом. К тому же я тороплюсь. Вас как зовут-то?

– Алевтина Задонская. Я, право, не могу с вами – со мной мой сын и Трезор еще, да и нам надо где-то остановиться. Благодарю вас покорно.

– Я не могу вас здесь оставить – вы непременно попадете в беду, да еще с ребенком. Мы идем к моей матери, на Среднюю Подьяческую, там можно пожить.

Незнакомка тряхнула косами и зашагала по набережной, не заботясь, успеют ли за ней. Волоча уставшего Грегуара за руку, Алевтина теперь мучилась новым вопросом: как начать беседу со случайной благодетельницей, если имя ее так и осталось неизвестным?

– Полагаю, все беды, приключившиеся с вами, имеют одну причину. – Алевтина едва не врезалась во внезапно сбавившую шаг спутницу. – Вы говорите, ваш покойный батюшка желал дать вам достойное образование. Очень хорошо. Но зачем он пригласил для этого француза? Ничего путного, как вижу, не вышло, и недаром: русским людям необходимо вернуться к истокам, а не пытаться жить на западный манер. Понимаете?

– Да… – Алевтина ничего не понимала, но не решилась прерывать столь ладную речь. Тут Грегуар начал тихо бормотать: «Хочу спатеньки», – а Трезор тоненько заскулил.

– Вы, верно, устали, – сказала незнакомка и ускорила шаг. – Ничего – повернем во второй переулок и будем дома. Вы же не станете спорить, что у России великое прошлое? Так вот, наше прозябание сейчас – вина тех, кто в двадцать пятом году совершил пагубную ошибку. Под видом гуманизма народ оторвали от земли и лишили истории.

Бедная девушка старательно кивала. Она окончательно потерялась в этом лабиринте улиц и домов с колоннами, полностью доверившись внезапной компаньонке.

– Смотрите, мы живем здесь. С собакой нельзя, у нас кошка. Пойдемте внутрь, там все и решим.

Алевтина привычно кивнула, но тут до нее дошел смысл слов, и она тихо ойкнула:

– Как?! Трезора нельзя здесь оставить, он же потеряется.

Благодетельница раздраженно поджала губы:

– В таком случае, сударыня, извольте ждать здесь сами. И с псом вам все равно придется попрощаться, если будете у моей матушки…

– Отчего же? – раздался приятный мужской голос за спиной Алевтины. – Какой красавчик! Больно лохматый только…

Сказавший это незнакомец имел отросшие волосы и бороду, как у попа, и лицо благородное и молодое.

Губы женщины с косами непроизвольно расплылись в улыбке, но тут же она опять собрала их в упрямую нитку:

– Вот именно: лохматый. Там блохи, Андрюша. И потом, Котофей Патрикеич. Ты хочешь, чтобы его хватил удар?

– Сонюшка, величие и философский склад души Котофея Патрикеича всегда будут ему защитой. К тому же, зачем пса именно в дом, вон, у дворника пустует будка. Давай я поговорю с дворником, а ты – с Варварой Степановной, я полагаю, ей еще не доложили о гостях?

– Ты прав. Кстати, – благодетельница бросила строгий взгляд на Алевтину, – я, кажется, не успела представиться. Софья Желябова, урожденная Перовская. А это мой муж Андрей. Он тоже из крестьян, как и вы. Идемте в дом, думаю, моя матушка не откажет приютить бедную девушку с ребенком.

…Варвара Степановна Перовская занимала в доме второй этаж. При всем благородстве происхождения, жила она небогато, изредка даже посылала служанку продавать английский фарфор на толкучке. Целыми днями вязала, поминутно роняя разноцветные клубки. Огромный белый Котофей Патрикеич провожал их глазами прирожденного хищника, но ни разу не соизволил сойти со спинки дивана.

Отца Софьи Алевтина ни разу не видела, только слышала от служанки, что тот большой начальник. Только странным казалось, что дочь его при этом давала уроки, а жена нуждалась. Впрочем, наверное, не уж так сильно, раз поселила у себя нахлебников и куском не попрекала, хотя и особенной любезности не выказывала.

Впрочем, Грегуара матушка Софьи даже полюбила, видимо, мечтала о внуке. И сказки ему рассказывала, и грамоте учила. С ним вместе пыталась постигнуть «Биржевые ведомости», которые зачем-то выписывала ее дочь.

А вот Алевтине не повезло. Не единожды говорилось ей, как нужно беречь честь смолоду. Да что там. Стоило в окно засмотреться, как Варвара Степановна бурчала:

– Опять за свое? Прошлого не воротишь, милая, полно. Когда уже за ум возьмешься?

Девушка и правда продолжала искать Пьера, в надежде, что он не узнал ее тогда в трактире, – но тщетно. Месье больше не встречался. Да и понятно – как найдешь человека без адреса в таком большом городе? Но она упорно каждый день бродила, всматриваясь в лица прохожих, заглядывая через мутноватые стекла витрин в лавки, гордо носившие слегка потрепанные вывески. Любила проходить мимо английского ювелирного салон Brindley Jewelry. Там на деревянных крючочках покачивались нежные тонкие витые колечки и сережки с голубыми прозрачными камушками. Они завораживали, заставляя остановиться. «Вот бы купить, – думала она и тут же осаживала себя. – Какие еще бирюльки, сына воспитать надо…»

…По ночам орали пьяные – не так, как в деревне, когда песню горланят, а как-то особо надсадно и безнадежно. Однажды под утро Алевтина проснулась от дальнего многоголосого шума – что-то грохотало, визжали женщины, потом звуки переместились ближе, по Средней Подьяческой пронесся топот и затих где-то в подворотнях.

Когда рассвело, Алевтина вышла осмотреться. В конце улицы стучали молотки – редкий звук для города, переставшего быть столицей. Из любопытства она отправилась на звук – рабочие починяли вход в ее любимый ювелирный салон. Богатую входную дверь с медной табличкой «Brindley Jewelry» кто-то разнес в щепки, витрина тоже была разбита.

– Погром-с, сударыня, обыкновенное дело. – Один из рабочих обратил внимание на девушку. – Кто их пойметь, чего они хочут… вроде ж бы за землю нашу родную, а зарплату платить вовремя никак… – Он вытер кулаком нос, раздосадовано махнул рукой и принялся прилаживать дверь.

Алевтина потопталась у салона, пожалев, что нельзя посмотреть колечки с сережками, и побрела на работу. Завтракать дома она избегала, по утрам Варвара Степановна обыкновенно пребывала в особенно дурном настроении.

Бурчание квартирной хозяйки угнетало бедную сироту. Она изо всех сил старалась быть полезной, но своим рвением в хозяйственных делах только вызвала недовольство служанки, которая начала опасаться за свое место.

Алевтина осмелилась немного пожаловаться Софье, когда та в очередной раз навестила мать.

– Вздор все эти ваши страдания! – ответила Желябова в своей обычной резкой манере. – Матушка столько денег отнесла пьяным мошенникам на паперть, пусть теперь делает настоящее доброе дело, кормит обездоленных. Впрочем… – она задумалась. – Вы же читаете с матушкой «Ведомости»?

Девушка робко кивнула.

– И вас не убивает это… это наше пресмыкание перед Западом?

– Ну да… еще один английский клуб открыли, – вспомнила Алевтина недавнее объявление, – и французскую пекарню еще… – тут у нее пронеслась здравая мысль, что надо сходить туда, поискать Пьера.

На Софью эта простая речь возымела неожиданное действие. Бледные щеки ее вспыхнули румянцем, и она бросилась жать руку своей протеже:

– А вы хорошая! Честное слово! И вы знаете что? Вам нужно непременно посетить наше собрание. Сегодня же! Я напишу вам адрес. Только прошу, не сказывайте моей матери, что я вас позвала.

…В ранних сумерках, нервно ощупывая в кармане юбки клочок бумаги с адресом, Алевтина шла к Кузнечному переулку. Дом выходил одной стороной на Владимирский собор. Когда она взялась за дверную ручку парадного, начал бить колокол, и в небо с криком взмыла воронья стая. Девушка вздрогнула, но заставила себя войти.

Дверь на втором этаже открылась, едва она протянула руку, чтобы постучать. Молодой человек в очках справился, как ее зовут, и тут же повел в комнату, где тихо гудели голоса. Алевтина удивилась, что не пахнет табаком, как на студенческой сходке, куда она недавно попала в поисках возлюбленного. Но еще больше ее удивил внешний вид собравшихся. Мужчины обросшие, в холщовых одеждах, женщины – в платках, подколотых булавками под подбородком. И ни одного франта или модницы, которых полон Петербург. Так выглядели калики перехожие, странные люди, которые иногда в конце лета появлялись в алевтинином родном селе.

Девушка протиснулась на свободное место в уголке на дощатой скамье, и тут же, стуча башмаками, вошла Желябова и резко бросила сидевшему во главе стола:

– Приступаем!

– Помолиться нужно сначала, Софья Львовна, – поправил ее юноша в очках.

Какой-то лысеющий мужичонка в косоворотке встал, за ним все остальные. Нестройным хором прочитали «Отче наш». Алевтина заметила, что руки складывают как-то необычно и крестятся двумя перстами вместо трех.

Потом, грохоча лавками, уселись обратно, и Софья начала речь:

– Мы все обливаемся слезами, видя сокрушительное поражение России в войне с турками. Мы не только оставили без помощи братьев наших болгар и греков, но вынуждены платить унизительную контрибуцию. Но разве доблесть наша ушла в прошлое? Нет! Всему виной враги, разодравшие нашу бедную родину на пятнадцать держав и сделавшие царя чиновником! Что это за император, который заперт в своей империи без права ее покинуть? Насмешка над божественной властью!

Алевтина слышала где-то про контрибуцию, но не задумывалась, насколько это плохо. А Желябова продолжала, все больше распаляясь:

– Как солдатам проявить эту доблесть, когда нет больше ни единства, ни помазанника Божьего? Когда законы месяцами не могут принять, а примут – так еще хуже станет.

– Но все это началось не с переворота, навязанного нам «Северным обществом», – воскликнул юноша в очках, – но раньше, гораздо раньше. С богомерзских преобразований никоновских! Конституция Муравьева произросла на благодатной почве.

– И-ме-нно! – похвалила его Софья. – Взять хотя бы крестный ход против часовой стрелки, совершаемый столько лет кряду. Я уже не говорю о более важных вещах. Что вы хотите после этого?

Она картинно развела руками и замолчала. Поднялся шум. Люди спорили. Слышались реплики: «Дальше только хуже!», «Продали Россию!», «Это англичане все!».

– Надо ж делать что-то! – выкрикнул лысеющий мужик.

– Конечно, – звучным голосом отозвалась Желябова, – нужно идти будить сознание народа. С вами мне говорить просто, вы – мои единоверцы, но таких осталось теперь мало. А как достучаться до обычного петербуржца?

– Кстати, – вспомнил молодой человек в очках, – у нас в университете тоже есть дореформенный кружок. Только не понимаю я, кто за ним стоит. Они будто сказки рассказывают и по деревням их развозят. Но там русской идеи больше, чем христианства, как мне показалось.

– Нет русской идеи без христианства, – отрезала Софья.

Она открыла дверь в соседнюю комнату и позвала:

– Андрей Иванович, будь мил, принеси открытки.

Алевтина узнала господина Желябова, так удачно устроившего судьбу Трезора. Он аккуратно положил на стол две стопки – в одной цветные открытки, будто бы рождественские, но младенец Иисус на них горько плакал. А на листах было написано: нам нужен царь-батюшка, а не «верховный чиновник».

– Вот. Постарайтесь разложить на ярмарках и в церквах, – сказала Софья, а муж ее добавил:

– В Английский клуб надо бы.

– На мой взгляд, это невозможная цель, – отозвался молодой человек в очках, – надо быть членом этого клуба, либо…

– Либо устроиться туда прислугой, – усмехнулась Желябова, – ну? Кто готов пойти в Английский клуб лакеем или посудомойкой?

Все молчали. Алевтина с трудом разлепила пересохшие губы и хрипло пискнула:

– Я! Я готова!

Андрей Иванович посмотрел на нее с уважением, а Софья поджала губы.

– Ну что ж, завтра же и пойдете, раз вызвались. Не забоитесь?

– Нет, – твердо сказала девушка. – Вот только костюм мой для этого не подходит.

– Какой же вам нужен для мытья посуды? – удивилась Желябова.

– Я думаю, туда кого попало не возьмут, даже в прислугу, – объяснила Алевтина, – надо сразу показать, что я из приличного дома.

– Она правильно говорит, – поддержал Андрей Иванович. Его жена хмыкнула:

– Ну что ж, справим ей одежку, раз ты так считаешь. В конце концов, смелость надо награждать.

…Так бедная сирота оказалась в модной лавке. Сколько там было изумительных нарядов! Более всего поразила ее накидка из розового атласа, расшитая жемчугом. Алевтина невольно протянула руку – потрогать – и вздрогнула от язвительного замечания Софьи:

– Вы вроде бы в судомойки готовитесь, а не на императорский бал!

– Ты уж слишком строга к ней, Софьюшка, – вступился Андрей Иванович, – бедняжка столько перенесла.

Желябова молча поджала губы.

Купили, конечно, самое простое платье, но все-таки с пышными рукавами и даже с маленьким турнюром.

– Теперь еще корсет ведь к нему надо, – раздраженно пробурчала Софья – ладно, дам свой, все равно не ношу.

В квартире на Кузнечном произошла генеральная примерка. С корсетом платье село очень ладно. Андрей Иванович даже языком прищелкнул:

– В таком и посуду мыть жалко!

Жена сурово одернула:

– Что за вздор? Для работы в старое переоденется.

«Хоть бы меня взяли в этот клуб, – думала Алевтина. – Жаль только, что он не французский, но, может, другие иностранцы там тоже бывают?»

Ей повезло: в открывшемся Английском собрании как раз искали работниц. Но разочарование настало в первый же день: публика в залах собиралась сплошь русская. Как настоящая крестьянская дочь, она решила все равно работать, чтобы не сидеть на шее у Варвары Степановны и, может быть, даже накопить на гимназию для Грегуара.

Жизнь стала утомительнее, но веселее. Вставать приходилось рано, зато к завтраку Алевтина теперь всегда покупала себе французскую булку и съедала ее в своей комнате, чтобы лишний раз не встречаться с Варварой Степановной. Правда, та бурчать стала меньше, получая гостинцы от своей постоялицы. Но главная радость состояла в собраниях на Кузнечном. Даже не в них самих, а в Андрее Ивановиче, который проникся к сироте большой симпатией и трогательно заботился о ней, угощая сладостями и спрашивая о ее делах. Софья, наоборот, с каждым днем все более мрачнела. Супруг объяснял ее состояние поражением России в недавней войне. Алевтина стыдилась своей бесчувственности, но не могла понять, в чем беда. Никто же не убивает друг друга на улицах, и от голода вроде бы народ не гибнет. А что так много попрошаек из Греции, да и вообще всяких иностранцев – это даже интересно, можно, не путешествуя, разных людей повидать.

…Если привстать на ступеньку, ведущую в помещения кухни, в крохотном окошке, будто в рамочке, виднелась ограда Синего моста. Алевтина любила мельком замечать это, как будто у нее была маленькая симпатичная вещица, о которой никто не знает. Нареканий в работе судомойкой она не вызывала – пригодился покладистый характер. Только вот листовки удавалось оставить в залах лишь изредка, из-за боязни выдать себя.

Так за трудами незаметно пришла зима. Варвара Степановна расщедрилась и подарила свою цигейковую шубу Та была чуть великовата, но это даже нравилось девушке: можно было залезть в одежку, как в домик. И толкать на улицах перестали, наверное, видели, что дама идет, а не какая-то пигалица.

Однажды днем она спешила на очередное собрание. Как обычно, повернула в Кузнечный переулок и онемела от удивления: прямо на нее бежал Пьер, подгоняемый тучным городовым:

– Стой, кому говорять! Держите его!

Блюститель порядка припустил быстрее, но поскользнулся и рухнул в сугроб на обочине, дав жертве шанс.

В голове у Алевтины пронеслось сразу столько мыслей, что она беспомощно остановилась. По глазам француза было видно, что на этот раз он точно узнал свою бывшую ученицу.

– Пьер! Скорее сюда!

Месье, поколебавшись мгновение, вбежал в парадное, Алевтина – за ним, они вместе помчались по лестнице. «Только бы открыть успели!» – мысленно взмолилась девушка, и мольбы возымели свое действие. На шум вышла Софья, лицо ее выражало крайнее неудовольствие.

– Простите, за Пьером гнался городовой, позвольте ему укрыться здесь на небольшое время! – протараторила Алевтина, заталкивая возлюбленного в квартиру.

– Боже, Твоя воля! Вы снова за старое?

– Барышня! Откройте! У вас скрывается преступник! – грубый голос из-за двери опередил извинения.

Резким движением кисти Желябова определила молодых людей в комнатку у входа, а сама открыла городовому:

– Доброго дня! О каком вы преступнике?

– Как о каком! Бежал вот за ним… уф… нерусский он… что-то с прилавка унес, не заплатив!

– Простите, уважаемый, но у нас преступников здесь не держат. Постыдились бы честных жильцов обижать!

Служитель порядка даже икнул от удивления:

– Да как же так! К вам цельный день всякие субъекты подозрительные ходють!

– Не к нам, а к господину Достоевскому, возможно. Он напротив живет, вы у него спросите. Он человек известный, а мы люди простые и чужих к себе не пускаем. До свиданья! – и она решительно захлопнула дверь.

Пьер сидел на краешке стула, под образами, от волнения постукивая носками башмаков друг о друга. Когда вошла Софья – он бухнулся перед ней на колени, повторяя:

– Спасьиба, спасьиба…

– Ne vaut pas la peine d’être remercié[5], – сухо ответила та, отдернув руку, которую он пытался поцеловать. Несчастный месье, услышав родную речь, впал в восторженное состояние и начал говорить, что есть на свете équité![6] Злые люди оговорили его и выгнали на улицу, а добрые – приютили, и теперь он среди друзей, чтобы уже не расставаться с ними никогда.

В этот момент в комнату вошел Желябов.

– Софья, кто это и чего он хочет от нас?

Она хмыкнула:

– Я так понимаю, что это – отец ребенка, и он собирается жить здесь.

Андрей Иванович посмотрел на Алевтину странным взглядом и сказал жене:

– Выйдем на минутку.

Пьер начал нервно ходить из угла в угол:

– Они не выгнать меня? Нет? – вдруг выкрикнул он срывающимся голосом.

Алевтина прижала палец к губам. Она изо всех сил вслушивалась в обрывки разговора, доносящиеся из-за тонкой перегородки, но не могла уловить смысла, кроме того, что ее благодетели почему-то сердились друг на друга, и атмосфера с соседней комнате накалялась с каждой фразой.

Конечно, это из-за нее. Сама села с ребенком добрым людям на шею, да еще и городового в дом привела! Но как было не спасти Пьера?

Если бы Алевтина знала истинную причину ссоры между супругами, то расстроилась бы еще больше.

– Соня, нам тут только французских воришек не хватало! – журчал воркующий бас Андрея Ивановича. – Кроме того, жалко Алю, чистая такая девочка…

– Твоя девочка уже шесть лет как мамаша, – саркастично возражала Софья.

– Ну ошиблась, с кем не бывает. Наш долг – спасти ее сейчас от этого француза. И лучше вообще ей сейчас не думать о мужчинах. Она может принести много пользы в нашем деле.

И снова напряженный голос Желябовой:

– Если мы сейчас выгоним его, то толкнем ее ко греху. Нет уж. Их надо срочно обвенчать, причем по нашему обряду, а не по никонову. Я добьюсь этого.

– Соня! – муж повысил голос. – Ну они же свободные люди, в конце концов! Ты их спросила? Что ты такое говоришь?

И снова она, подчеркивая каждый слог, будто читает урок детям:

– Здесь нет никакой свободы. Они скованы обстоятельствами, и кандалы их тяжелее свинца.

К тому же, это не я, а ты только что решал за нее, о чем ей следует думать.

– Соня, отстань от бедной девочки!

– Я защищаю ее. В отличие от… иных людей. Я вижу, какие взгляды ты кидаешь на нее. И она тебе тоже улыбается.

– Соня! Что ты вообразила? Аля чиста, как ангел.

– Искренне надеюсь. Пьер останется пока у нас. И давай больше не будем об этом.

– А городовой?

– Я послала его к господину Достоевскому.

– Ты умна, как всегда… – Андрей Иванович басовито закашлялся.

…Пьер умоляюще посмотрел на Алевтину:

– Я боюсь тюрьма… и рюсски зима….

Девушка робко улыбнулась:

– Софья добра. Я надеюсь, она поможет. И вообрази, ты скоро увидишь… сейчас вспомню, как это по-французски… ton fils. Oui[7]!

– Mon fils?[8] – месье вздрогнул. – mon Dieu…

– Ты увидишь, он прехорошенький и уже читает en framais[9]… – торопливо начала объяснять девушка, но тут появились хозяева. Софья, брезгливо оглядев француза, сказала Алевтине:

– Ваш эээ… друг, может остаться здесь до завтра. Извольте сходить в лавку и купить ему что-нибудь на ужин.

Алевтина бросилась искать портмоне и корзинку, но вдруг остановилась и нерешительно подошла к Пьеру:

– Ты… хочешь все же увидеть ton fils?

Он закивал:

– Да, да. Я хочу mon fils, хочу видьеть…

– Я покажу тебе его, – обрадовалась она, – это недалеко тут, Средняя Подьяческая, и можно…

– Нельзя, – оборвала Желябова. – Во-первых, не хватало ему снова встретиться с городовым. А во-вторых, я не желаю, чтобы матушка думала, будто я с иностранцами дружбу вожу. Даже и не думайте приводить его туда.

Вздохнув, Алевтина поплелась в лавку. Выбрав хороший большой крендель за две копейки, она опасливо приценилась к сыру с огромными дыркам, и тут ее осенило: ведь никто не запрещал ей прийти с Грегуаром в Кузнечный переулок. Можно сделать это прямо сейчас – ведь не терпится же увидеть, как отец и сын встретятся.

Размахивая корзинкой, она поспешила в сторону Подьяческих улиц. На подходе к дому увидела знакомую, сгорбленную от болей в пояснице, фигуру Варвары Степановны.

– Аля! Ну где тебя носит? Гриша пропал!

Девушка чуть корзинку не выронила от неожиданности. По дороге сюда у нее закрадывалась мысль: вдруг вернется с сыном на Кузнечный, а Пьера нет? Но такого внезапного поворота событий она и предположить не могла. И сразу начала укорять себя, что совсем забросила ребенка.

– В полицию сообщить надо. – Варвара Степановна тоже расстроилась не на шутку. – Ты знаешь, у нас здесь опять цыгане детей воруют, мне как раз сегодня булочник говорил! А он черноглазенький у тебя, вылитый цыганенок.

– В полицию? – Алевтина задумалась на секунду. – Может, вы сами им скажете?

– Ты же его мать!

– Они не поверят, что он мой сын. Вообще прогонят. А вас послушают. А я пока сама его с Трезором поищу.

Она подбежала к будке, пес радостно бросился навстречу.

– Трезорка, не подведи!

Хотела отломить ему от кренделя, но отдернула руку, сначала изучила содержимое кошелька. Звякнули копейка и полушка.

– Вот тебе крендельку… а теперь ищи. Где Греуар? Ну-ка искать!

Лохматый друг начал усиленно нюхать утоптанный снег во дворе, потом призывно тявкнул и унесся на улицу. Алевтина – за ним. Она бежала и думала, что цыгане, должно быть, не обидят Грегуара, раз он похож на них.

Начало смеркаться, и повалил снег. Трезор то убегал, то снова возвращался. Улицы пошли совсем незнакомые, и люди попадались все больше подозрительные – в основном, компании греков в ужасных лохмотьях. Днем их почти не было видно. Они шумели на своем языке, хохотали, пытались даже увести девушку с собой. Хорошо, Трезор вовремя зарычал.

Встретилась старуха, везущая санки с кучей хлеба. Нищий мальчишка схватил у нее две булки. Бабка заругалась, а какая-то мещанка, замотанная в платок до бровей, мрачно заметила:

– Он тебя спасает, дура старая. Булки-то поди у хранцузской булошной подобрала? Их есть нельзя, хранцузы да англичане народ русский травят, не слышала? Оттого и громят их теперь по всему Петербургу, да и в Новгороде уже начали, говорят. Что будет-то…

Алевтина остановилась, вслушиваясь, но пес снова помчался куда-то, пришлось догонять.

Лай прозвучал вдали и затих.

– Трезор! Трезор! – кричала девушка. Попыталась свистеть, но получилось плохо. Некоторое время она шагала наобум, с трудом пробираясь через свеженаметенные сугробы. Вдруг ей почудился силуэт сына на перекрестке под тусклым фонарем.

– Грегуар!!! – она бросилась бежать, обломанный крендель выпал из корзинки, утонул в снегу. Мальчик оглянулся и побежал в противоположную сторону. Может, обиделся на горе-мать?

– Верни-иись! – закричала она что есть силы, выбегая на перекресток, но ребенок помчался, виляя между прохожими. Алевтина тоже прибавила скорости. Нагнав, схватила сорванца за кушак, и тут кто-то бесцеремонно взял ее за шиворот:

– Стой, кому говорять!

Это был давешний городовой. Алевтина похолодела от ужаса, но продолжала крепко держать сына за кушак, подумав мимолетом, что шубка его сильно поистерлась. Тут вдруг он захныкал незнакомым голосом:

– Тетенька, отпусти меня. Дядя городовой, зачем она меня поймала? Гналась за мной…

Мальчик был вовсе не Грегуар. Да и летами явно старше. Как она могла обознаться?

Страж порядка строго шевельнул заснеженными усами:

– Вы что же это, барышня? Преступников скрываете, да еще и детей воруете?

Взяв двумя пальцами за рукав шубейки, он повел Алевтину в участок так важно, будто избавил от страшной опасности целый город. Скоро показалась Сенная площадь с пустеющими прилавками рынка. Оказывается, не так далеко она и зашла.

…Околоточный увлеченно рисовал чертиков на полях какой-то бумаги. Он посветил девушке в лицо керосинкой и зевнул:

– Украла чего?

– Нет…

– Ребенка украсть она пыталась, – охотно объяснил городовой, – а еще преступника укрыла.

– Я не знаю никакого преступника, – начала оправдываться Алевтина, – я сына своего ищу.

Зашел еще один полицейский:

– Как раз сегодня парнишку привели. Не ее ли будет?

– Да где ж ее, большой уж мальчонка, – возразил начальник.

– Темненький? – с надеждой спросила Алевтина. – Покажите, будьте добры.

– Не смеши. Сколько тебе годочков-то? Пятнадцать будет ли? А ему семь на вид. В куклы играючи родила его, что ль?

– Покажите, он узнает меня, ну что вам стоит! А мне двадцать уже, я просто такая… небольшая ростом.

– Ну приведи, так и быть, – лениво велел околоточный своему подчиненному, – может, и не врет. Нам-то его кормить тоже мало радости.

– Мама! – закричал Грегуар еще с порога.

– Ну вот и славно. Идите домой… мамаша, – начальник снова принялся за чертиков. В этот момент снаружи послышались громкий лай и возня.

Дверь распахнулась. Вместе со снежным облаком влетел высокий рыжий господин в бобровой шубе, а за ним – рычащий Трезор.

– Ньет, ньет, mad dog[10]!!! – пришелец яростно топал и пинался, пытаясь не пустить пса в помещение, но тот проскочил, стрелой примчался к Алевтине и Грегуару и затих, виляя хвостом.

– Вечер встреч у нас в участке нынче, – резюмировал околоточный, не переставая рисовать, – с чем пожаловали, мистер Бриндли?

Англичанин, не отрываясь, смотрел на Алевтину.

– Это она! Была приходить каждый день. Стоять у моей лавки. Я говорил.

Полицейский начальник хмыкнул:

– Если бы я замыслил разгромить лавку – то уж точно бы загодя глаза хозяину не мозолил.

– Но воришку-то она укрыла на Кузнечном, – встрял городовой, – я сам свидетель буду!

– Вы должны делать ей тюрма! – не отставал мистер Бриндли. – Она должен сказать своих сотрудников!

Околоточный оглядел Алевтину с жалостью:

– Документ какой у тебя при себе есть?

Та испуганно помотала головой.

– Придется оставить вас тут, пока не разберемся, – вздохнул начальник, – только без собаки, разумеется. Ну, кыш на улицу!

Трезор глухо зарычал.

– Трезорка, миленький, – зашептала девушка в лохматое ухо, – ты не обижайся, а лучше домой иди.

Пес скулил и повиливал хвостом, явно не понимая, почему хозяйка его прогоняет. Но все же позволил вывести себя на улицу. Следом ушел городовой вместе с хозяином разгромленной ювелирной лавки. Второй полицейский собрал бумаги и откланялся.

– Ну тюрьма не тюрьма, а запереть мне вас теперь положено. – Околоточный порылся на столе и протянул своим пленникам по печенью. – Сынок, говоришь… хм… неужели ты его правда родила? И не похож он на тебя.

– Это моя maman! – возмутился Грегуар.

– Может, и твоя, только теперь допросить ее по форме нужно и личность выяснить, а служебное время уже закончилось. Придется вам здесь ночку провести, скажи спасибо, что в камеру к разбойникам и пьяницам не попали.

Он лично сопроводил их в маленькую комнатку позади своего кабинета.

Там стоял потертый кожаный диван и обшарпанный круглый столик на одной ноге, а на нем – графин с водой.

– На окне у меня хлеб с сыром лежит, можете брать. И это… ведро еще вам оставлю. А запереть – запру, не обессудьте уж.

Щелкнул замок, шаги затихли. Алевтина решила объявить ужин.

Конечно, оба печенья получил Грегуар, как и весь сыр. Нет, не весь. Последний кусок она решила все-таки оставить околоточному. Себе девушка позволила только хлебную корку. Мальчик наелся и быстро заснул, свернувшись на диване, а «татап» погрузилась в нерадостные мысли.

Непонятно, сколько их продержат здесь. И почему она не пошла оформлять паспорт, как ей давно советовали? Что теперь делать? Конечно, в церкви в родном селе есть записи в книгах. Но село далеко, и как тогда выяснять личность? Сказать адреса благодетелей означало бы подставить их под удар. А ждать, пока в село кто-нибудь съездит, – не меньше недели пройдет. За это время Пьер опять куда-нибудь денется, так и не увидев сына. Значит, надо попытаться убежать отсюда.

К счастью, первый этаж, хоть и довольно высокий, и решеток на окне нет. Вряд ли у доброго околоточного случатся из-за этого побега неприятности, он же начальник, сам себя не накажет.

Алевтина с жалостью посмотрела на сладко посапывающего Грегуара и тихонько потрясла его за худенькое плечико. Он захныкал:

– Ну кто-о-о там…

– Пойдем, сынок, – зашептала она, – нам с тобой домой ведь надо.

С трудом распахнув замерзшее окно, она обнаружила, что до земли не так уж и близко. Подумав, решила прыгнуть первой, чтобы поймать ребенка. Приземлилась на дрова, заметенные снегом, слегка подвернув ногу. Нельзя было подавать виду, что больно, и она начала весело звать Грегуара. Но тот перепугался окончательно – сидел на подоконнике и плакал, не желая прыгать.

И тут Алевтина вспомнила, что оставила портмоне в кабинете околоточного. А там, помимо полутора копеек, лежала еще визитная карточка Варвары Степановны. Если убежать сейчас, то начнут разыскивать, и матушка Софьи станет укрывательницей.

Девушка начала складывать дрова в поленницу, чтобы по ней забраться в окно. Смогла достать до подоконника, но подтянуться никак не получалось. От подпрыгивания поленья разлетелись, и она упала в сугроб.

– Мда. Я много чего повидала, но еще не видела, чтобы ночью лезли в полицейский участок, – раздался знакомый резкий голос над ухом. – Зачем вам туда? Думаете, прыгать с ребенком безопаснее, чем поймать его, стоя тут. Не так уж и высоко, право!

– Софья Львовна, как вы меня нашли? – Алевтина смущенно отряхнула цигейковую шубу о снег и заметила за спиной благодетельницы Трезора, отчаянно виляющего хвостом. Софья, однако, взяла все лавры себе:

– Матушка сказала, что ребенок ваш пропал. Логично было бы обратиться в полицию. Но на вашем месте я бы сейчас велела мальчику закрыть окно и подождать до завтра, пока заведение откроется.

– Ой… но они же меня хватятся… – сбивчиво пробормотала незадачливая маман.

– Вас, простите?! В чем же вы успели провиниться?

– Я… гналась, думала, что это Грегуар, а это был другой мальчик, и городовой сказал, что я детей ворую, а потом еще англичанин из лавки…

– Англичанин из лавки? Вы еду что ли хотели украсть?

Алевтина шмыгнула носом и выпалила скороговоркой:

– Я не воровка, я просто на украшения ходила смотреть, а потом на лавку напали ночью, и хозяин сказал полиции, что видел часто меня там.

Софья сердито посопела и сказала раздельно по складам:

– Какой вздор. У-ди-вительно. Ну так в чем же дело? Велите, наконец, сыну спрыгнуть, я сама его поймаю, если боитесь.

– Я там портмоне забыла, а в нем карточка вашей матушки, – девушка с трудом сдерживала слезы.

– Ну так пусть Гриша найдет его и скинет. Крикните ему, куда он ушел?

– Я в другой комнате забыла, а там… там не попасть сейчас…

Желябова оглядела Алевтинино лицо с большим интересом, хотя зачем, казалось, тем более, в темноте-то.

– У-ди-вительная сообразительность вкупе с невероятной предприимчивостью! Ну что ж, – она нагнулась и начала складывать поленья, – придется подсадить вас на это чертово окно. Хорошо, что в вас лишь кожа да кости.

– А… как же? – девушке хотелось спросить о Пьере, но она опасалась навлечь на себя еще больший гнев.

– Приду вызволять вас завтра, что ж с вами делать.

Желябова была довольно худощава, но на деле оказалась сильной. Встав на ее плечи, Алевтина смогла без особого труда залезть на подоконник.

В комнате она обнаружила, что Грегуар уже мирно посапывает на диване. Закрыла окно и уселась рядом с ним. Так, сидя, она и заснула. Разбудил ее голос сына:

– Ма-а-а-м, ты мне бочок совсем придавила…

Она вскочила, не успев проснуться, ойкнула от резкой боли в подвернутой ноге и снова упала на диван. В тот же момент в замке заворочался ключ.

– Как почивали, мамаша? Понравилось у нас? – околоточный, бодро постукивая сапогами, обошел комнату, задержал взгляд на подоконнике, хранящем следы неудавшегося побега – кусочки оконной замазки и лужицы от растаявшего снега, – но ничего не сказал и удалился в свой кабинет.

За стеной уже вовсю переговаривались – в участке начался рабочий день. Алевтину с Грегуаром не трогали, они тоскливо сидели на краешке дивана, посматривая на оставшийся кусочек сыра. Наконец заглянул писарь:

– Пожалте к начальнику.

Околоточный снова рисовал что-то, не глядя ни на кого. Потом вдруг сказал:

– Ну-с. Начнем. Откуда прибыли?

Слава Богу, вопрос был не каверзный.

– Мы из деревни Волковицы, Волховской державы.

– С какой целью?

Вот тут Алевтина задумалась. Сказать, что на заработки, – сразу спросят про трудовое разрешение. А она только недавно узнала о его существовании и в Английском клубе работала, получается, нелегально.

– Родственников искать.

– Каких родственников?

– Отца его, – она кивнула на Грегуара.

– Мужа вашего, стало быть?

Она покраснела и потупилась.

– Понятно. Запиши: без определенных занятий. Мистера Бриндли давно знаете?

– Кого?

– Хозяина ювелирной лавки, у которой вы прогуливались каждый божий день.

«Ну где же Софья? А если она вообще не придет?» – пронеслось в голове.

– Я не знаю его…

– Тогда объясните, зачем ходили к нему?

– Да не к нему я ходила, а просто колечки и сережки на витрине смотрела…

– Каждый день?

Бедная девушка изо всех сил обняла сына. Если посадят в тюрьму, она больше не увидит его.

Тут вошел еще один полицейский:

– Господин околоточный, к вам госпожа… виноват-с, забыл фамилие.

– Я занят.

– Оне, похоже, как раз про эту барышню.

«Слава Богу», – Алевтина вытянула шею, надеясь увидеть Желябову, но в кабинет входила совершенно незнакомая дама в дорогом шелковом платье и шляпке с вуалью.

– Доброго дня! О, вот она, моя несчастная кузина! – только оказавшись в дружеских объятьях, Алевтина смогла признать Софью. У той даже голос изменился, став неожиданно певучим:

– Господин околоточный, я уже весь Петербург обыскала! Моя дорогая кузина совсем недавно из деревни, еще не изучила город, заблудилась с малышом. Мы уж с маменькой извелись все, пока я догадалась в полицию пойти. Какое счастье, что они у вас, спасибо вам!

Околоточный отодвинул рисование на край стола:

– А вы сами-то кто будете, сударыня?

– Я – Софья Львовна Перовская.

– Начальник полиции даже привстал, изучая ее:

– Не губернатора ли дочь будете?

– Да, Лев Николаевич – мой батюшка.

– Не изволите ли кофею?

– Благодарствую. Нам бы с кузиной домой, малыш ее утомлен, разве вы не видите?

– Я не имею причин более вас задерживать.

* * *

– А скоро мы придем, мама? Я кушать хочу…

Алевтина успокаивала сына как могла, однако самым коротким путем до квартиры в Кузнечном переулке было еще минут десять пешего хода. К тому же маленькие ножки не поспевали за стремительной походкой благодетельницы.

– Не хотите ли мне чего-либо рассказать? – Софья первая нарушила напряженное молчание, сохранявшееся между ними по выходе из полиции.

Ее протеже подняла глаза от мостовой, точно опомнившись:

– А Пьер в безопасности? Вы видели его, когда уходили?

– Да-а…. – протянула Желябова, в сердцах махнув рукой. – Все эти ваши нежные мечты. А осознаете ли вы груз ответственности? Помимо вашего ребенка, у нас с вами большое дело, вы, надеюсь, не забыли? – она окинула взглядом разбитые витрины кондитерской на углу Стремянной улицы и Поварского переулка. – И чем меньше помех мы встретим на пути, тем лучше.

Прекрасные французские сладости лежали, втоптанные в снег. Грегуар потянулся было к ним, но отдернул руку, видимо, вспомнил строгое воспитание Варвары Степановны. Софья пошевелила растоптанное пирожное носком башмака:

– Вот чего добиваются эти мародеры, как вы полагаете?

Алевтина рассеянно посмотрела ясным взглядом на благодетельницу, и та окончательно убедилась в бесполезности своих слов. Дальше они снова шли молча, незадачливая мать, прихрамывая, крепко сжимала ручку сына, но думала лишь о том, сможет ли застать Пьера.

Месье никуда не делся, он отдыхал все в той же комнатке, куда его спрятали от городового. Алевтина втолкнула туда ребенка и приготовилась наблюдать трогательную сцену воссоединения семьи.

– Mon papa… – нерешительно произнес Грегуар.

– О, mon fils… – отозвался Пьер без особого энтузиазма. «Маман» решила оставить их одних и поковыляла в соседнюю комнату. Там Софья, уже переодевшаяся в свое обычное суконное платье, сердито уничтожала остатки модной прически у себя на голове.

– Эх, жаль! – вздохнул Андрей Иванович. – Как тебе наряды к лицу!

– Вздор, – отрезала Желябова, – пустое это.

Вечером супруги позвали Алевтину на важный разговор. Оказалось, что листовки больше раскладывать не надо, и Боже упаси ей теперь рассказывать о своей связи со славянофилами. Девушка про эту свою связь слышала впервые и не очень хорошо понимала, кто такие славянофилы, но решила помалкивать и лишь старательно кивала. Две другие новости порадовали ее значительно больше. Софья собиралась поискать Пьеру работу гувернера. А главное – сказала, что негоже родителям ребенка жить не в браке, и она будет договариваться об их венчании в самое ближайшее время.

Андрей Иванович при этом тихо пробурчал:

– Соня, ты, конечно, имеешь большое влияние на отца Трофима, только это уж, право, слишком. Француз ведь навряд ли никонианец, уж не говоря о нашей вере…

Девушка не слышала его, не хотела слышать. Невзирая на боль в подвернутой ноге, она вскочила и бросилась обнимать свою благодетельницу так горячо, будто получила сейчас Пьера от нее в подарок.

На следующий день Алевтина не могла сдерживаться и все время напевала от наполнявшей ее радости. Иногда мелодичное мурлыканье прерывались ойканьем – нога болела еще сильнее, лодыжка опухла и не влезала в башмак. Варвара Степановна заметила это, уложила бедолагу в постель и начала лечить мазями, а в Английский клуб послала служанку с запиской. Напрасно девушка делала вид, что уже все прошло, на улицу ее не выпустили, лишив возможности лицезреть любимого.

Месье же, как можно догадаться, не слишком горевал от разлуки. Он с удовольствием пробовал домашние наливочки, которые приносили Софье благодарные крестьяне из ближних сел. Они искали работы в Петербурге и охотно учились у нее грамоте – она брала дешевле всех. А так как супруги Желябовы не жаловали пьянство, бутылок в квартире на Кузнечном накопилась целая полка. И стояли они как раз в комнатке, где находился Пьер.

Андрей Иванович вошел туда за книжкой и невольно поморщился от сивушного запаха. Спросил медленно, чтобы было понятно иностранцу:

– Как ваш сын? Вы подружились?

– О, дьети, это цветы… – неопределенно ответил месье. Желябов, пожав плечами, пошел к жене:

– Соня, ты нашла нашему… гм, гостю работу?

– Не так-то это просто, – ответила она недовольным тоном, – сам бы попробовал.

– Я просто поинтересовался.

Жена помолчала, раздумывая, говорить или нет.

– Видишь ли, я очень надеялась на Лизоньку Разумовскую, они ведь мои родственники. Спросила у нее. И вообрази: оказывается, он как раз работал у них, и они же его и выгнали – он пытался соблазнить Мари.

– И ты хочешь связать Алю с таким человеком?

– Она уже и так связана с ним навеки. Теперь либо эта связь останется греховной, либо мы поможем заблудшим стать на путь истинный.

Андрей Иванович промолчал, а Софья озабоченно прибавила:

– Я хотела его пристроить во французскую пекарню, что здесь рядом, договорилась даже, да разгромили ее.

Через несколько дней Алевтина спешила на Кузнечный переулок – нога ведь уже почти не болела. Пьер встретил ее в прихожей, галантно помог снять шубейку.

– Как здоровье mon fils? Я скучаль. Очьень люблю тебя и mon fils!

– Аля, можно тебя на минутку? – высунулся из двери Андрей Иванович.

С нехорошим предчувствием она поплелась в комнату. Лодыжка почему-то опять заныла.

– Ну как бы это тебе сказать… – вполголоса начал Желябов. – Ты такая чистая, так веришь людям…

– Скажите, как есть, – прервала Алевтина.

– Не любит он тебя. Даже если ему венчаться с тобой позволят, в чем я сомневаюсь, это ничего не значит. Наше венчание даже нововерцы никонианские не признают, не то что латиняне.

– Что ты ей голову морочишь! – прошипела невесть откуда взявшаяся Софья. – Как не признать венчание во имя Христово!

– Я морочу? – горько возразил Желябов. – А кто грозил упрятать француза в тюрьму, если не согласится к алтарю идти? Я уж боюсь представить, чем ты уговорила отца Трофима. Алечка, не надо! – он попытался погладить девушку по плечу. Та с яростью отшвырнула его руку:

– Я не верю вам!!! – и, рыдая, выбежала из комнаты. Пьер начал утешать ее, нежно говоря по-французски, как когда-то, много лет назад, когда еще был жив батюшка. Она затихла, боясь спугнуть счастливый момент.

Венчание все-таки чудом разрешили, с условием, что француз отречется от латинской веры, и даже назначили срок – после Рождества. И работа Пьеру нашлась, причем без протекции Софьи, через газету. Он стал уходить рано, а возвращаться поздно, говоря, что теперь денег нужно вдвое больше, чем раньше, и Алевтина радовалась тому, какой он заботливый, думает об их будущем. Она тоже много работала, чтобы накопить на хорошие рождественские подарки ему, сыну и благодетелям.

Однажды утром переулок, ведущий к Английскому клубу, оказался оцеплен полицией. Алевтина обогнула квартал, намереваясь выйти к Синему мосту с другой стороны, но снова столкнулась с оцеплением.

– Пустите, мне на работу, заругают! – взмолилась она.

– Где работаете, барышня? – спросил усатый полицейский.

– В Английском клубе.

– Тогда не заругают. Идите домой, нету больше вашего клуба, разнесли в щепки.

Алевтина шла по городу, раздумывая, что делать. Жалованье ей заплатить не успели. И даже если она сейчас устроится куда-нибудь еще, к Рождеству деньги не успеют.

Недалеко от Подьяческих улиц сидели в конторе ростовщики. Ей было очень страшно, но желание купить подарки оказалось сильнее, и она зашла внутрь. Из-за конторки выглянул старик с синим носом и в круглых очках с золотой оправой.

– Мне надо пять рублей, – храбро сказала она.

– Под залог?

– Нет, просто так.

Старичок затрясся от смеха:

– Гы-гы-гы, ты откуда такая взялась? Просто так!

– А у меня паспорт есть, – гордо сказала Алевтина и положила на конторку документ, который как раз вчера получила с помощью Софьи. Ростовщик хмыкнул:

– Паспорт на рынке не продашь. – Тем не менее, внимательно изучил его, повертел в руках вкладыш, приписывающий Алевтину к дому Софьиной матушки, и поинтересовался:

– У Варвары Степановны проживать изволите?

Девушка кивнула. Старик выдвинул ящичек и достал оттуда купюру с орлом.

– Держи. Через три месяца принесешь пять с полтиной.

– Я… я принесу. Но вы же не скажете Варваре Степановне?

– Зачем же? Такая молодая красавица всегда сможет вернуть долг сама.

Похолодев, Алевтина долго стояла, не решаясь взять купюру, потом все же схватила ее, выскочила наружу… и сразу увидела среди прохожих любимое лицо, обрамленное черными кудрями.

Месье смотрел в другую сторону, не замечая свою невесту. Он был не один, а с барышней благородной внешности, шел, полуобняв ее, и шептал на ушко. Алевтина закричала что-то нечленораздельное, бросилась наперерез и швырнула ему в лицо скомканной купюрой. Дальнейшее она плохо помнила. Вроде бы побежала куда-то в переулок, потом вернулась и пыталась найти деньги, но на улице уже не было ни пяти рублей, ни Пьера.

В сумерках она добрела до квартиры на Кузнечном. Открыл Андрей Иванович, она уткнулась в его сюртук и горько заплакала, не в силах ничего объяснить. Он взял ее на руки, понес в комнату и сел с ней на кровать, укачивая будто ребенка. В этот момент в комнату вошла Софья.

– Гхм…

– Алечке плохо, – объяснил муж, осторожно укладывая девушку на кровать.

– И что же на этот раз? Рука? Или голова?

– Я не буду жить! Не могу! – рыдая, выкрикнула Алевтина. Потом вдруг вскочила и бросилась к ногам благодетельницы:

– Софья Львовна, милая! Не оставьте Грегуара! Он ведь ни в чем не виноват. А я… я правда не смогу дальше… не уговаривайте… лучше уксусу дайте… а нет – я сама найду!

– Встаньте. Да возьмите ж себя в руки, наконец, – схватив девушку за плечи, Желябова сильно тряхнула ее. Та сразу перестала кричать и опустилась на кровать, глядя в одну точку. Сказала почти спокойно:

– Все равно я жить не буду. Пожалуйста, не оставьте Грегуара.

– Да как ты можешь! – воскликнул Андрей Иванович, а Софья села рядом с Алевтиной и сжала ее руки в своих:

– Самоубийство – грех великий, но уж вовсе недопустимо лишать себя жизни впустую, только из-за слабости недостойной.

– Я верила… все эти годы ждала и верила… только этим жила, – голос девушки будто утратил тембр, став бесцветным, – а теперь у меня будто душу вынули. Не уговаривайте, не смогу.

Желябова задумалась:

– Все время вы из крайности в крайность… Если уж совсем жить невмоготу – можно своей смертью пользу принести. Мы затеяли большое дело. Быть может, двум поколениям придется лечь на нем, но сделать его надо. А вы с нами же? Или не так говорю?

– Зачем ты, Соня, девочка вообще не ведь не понимает… – начал было муж, но Алевтина перебила:

– Я хочу! Хочу принести пользу. Может, будь все по-другому устроено – и батюшка был бы жив…

– Именно, – кивнула Софья, – это я и пытаюсь объяснить вам уже полгода. Мы расскажем вам, что нужно будет делать, если, конечно, вы не передумаете.

– Не передумаю. Только… Грегуар…

– О вашем сыне позаботятся, я вам обещаю.

– Но… – Андрей Иванович выразительно посмотрел на жену. Та обняла девушку:

– Не волнуйся. Она умеет молчать. Это видно.

…Не так уж много нового она и узнала. Помимо крестьянского кружка и общества славянофилов, о которых не велели говорить, есть настоящее тайное общество. Там совсем мало народу, и они вообще никогда не проводят собрания, боясь выдать себя. Скрываются в подвалах на окраине города и делают взрывчатку для бомб.

– Зачем бомбы? – спросила Алевтина. – Французов убивать? То есть… англичан?

– Разумеется, нет, – терпеливо объяснила Софья, – убивать нужно тех, кто довел нашу страну до позора. Думаете, отчего иностранцев так много стало? Не оттого ведь, что досадить нам они приезжают, но правительство наше сняло с них все налоги на торговлю и ремесла. А свой народ теперь побирается. Крестьяне землю бросают, армия наполовину распущена, люди скоро начнут бросаться друг на друга. А сейчас еще и славянофилов, тех, кто хоть как-то борется за Россию, пытаются запретить.

– Пахнет гражданской войной, – кивнул Андрей Иванович, – чиновники наши мечутся, пытаясь исправить то, что натворили в двадцать шестом, но только запутываются еще больше.

– Так и есть, – кивнула жена, – а добавь еще к нашим бродячим крестьянам беженцев из Болгарии и Греции… уличная резня может начаться очень скоро. И тогда всем матерям будет трудно защитить своих детей. Нужна бомба, очень точно брошенная для… мира. Отзвук ее взрыва должен разбудить сердце русского народа.

– Бомба мира… – повторила Алевтина, будто пробуя слова на вкус. – Разве так бывает? Но скажите точно, что мне нужно делать?

В этот вечер ей ничего не сказали. Она не смогла спать и просидела до утра с крупинкой надежды, что вдруг обозналась, вдруг явится Пьер и объяснит, в чем было дело. Но месье, как следовало ожидать, не пришел.

На следующий день супруги Желябовы внимательно посмотрели на девушку и, найдя, что ее решимость только окрепла, посвятили в суть дела. Оказывается, все российские несчастья случились из-за рода Романовых, который чем-то прогневил Бога. И спасение могло прийти только от более древнего рода Рюриковичей. Но для нового истинного царя, который почему-то носил фамилию Гагарин, нужно было подготовить место. Бомба, о которой говорила Софья, предназначалась Александру II.

– Так а мне куда идти? – с трудом дослушав, спросила Алевтина. – Давайте вашу бомбу, я готова.

– Большие дела быстро не делаются, – охладил ее пыл Андрей Иванович. – Кроме того, ты не одна металыцица в нашей организации. Жребий будут бросать. Может статься, вообще не в Петербурге это случится. Столица-то теперь в Славенске, царь там чаще бывает.

– Вы что, тоже обманываете меня? – в глазах девушки прочиталось такое отчаянье, что даже Софья смягчила свой обычный тон:

– Потерпи, дорогая. Всем сейчас несладко. Если суждено – то выпадет тебе.

…Такого печального Рождества Алевтина не помнила. Не порадовало ее и жалованье, которое все-таки выплатил ей хозяин разгромленного Английского клуба. Она даже думала не идти на службу в церковь, но, конечно, пошла. Сквозь слезы, застилавшие глаза, огоньки свеч, казалось, плыли куда-то.

На выходе из Казанского собора случилась драка. Начали все греки-беженцы, попытавшиеся в борьбе за праздничным подаянием оттеснить русских нищих, но какие-то мужики вступились за соотечественников и сильно побили грека. Тут же явились его товарищи – человек пятнадцать здоровых парней. Свалка быстро охватила площадь перед храмом и выкатилась на Невский. Завизжали женщины, засвистели полицейские, кто-то выстрелил. Андрей Иванович взял Алевтину за руку, пытаясь вытащить из бурлящей толпы. Она совершенно спокойно шла за ним, спросив только:

– Это уже гражданская война?

– Типун тебе на язык! – шикнула Софья. – Молчи!

После Рождества потянулись никчемные одинаковые дни. Алевтина работала теперь в дешевом трактире, где по вечерам время от времени ей приходилось уворачиваться от пьяных посетителей, обращавших внимание на ее молодость и красивые голубые глаза. Да и Андрей Иванович постоянно отпускал девушке комплименты, невзирая на молчаливое недовольство жены. Все это тяготило Алевтину, она просила Софью послать ее в Славенск, но та отказывала: там уже имелись свои метальщики.

Зачастил к Желябовым молодой человек в очках, который когда-то впервые открыл Алевтине дверь квартиры на Кузнечном. Он учился в университете на доктора и вдобавок руководил студенческим кружком славянофилов. Юноша этот тоже возмущался медлительностью заговорщиков.

– Вы теряете время! – говорил он шепотом таким яростным, что казалось, будто сейчас плюнет в собеседника. – Пока будете мямлить – царя уберут никонианцы! У них своя партия в этой игре, и она располагается, черт подери, ближе к трону!

– Но генерал Скобелев… – возражала Софья, а Андрей Иванович объяснял:

– Тут ведь мало одного цареубийства, его еще суметь использовать.

– Кстати, об «использовать», – вдруг задумчиво сказал очкарик, – помните, я говорил об университетском дореформенном кружке? Боюсь, они еще удивят нас всех.

– Без хорошей поддержки никого нынче не удивишь, – равнодушно отозвался Желябов.

– А вот не скажите! – юноша подпрыгнул, словно ужаленный. – Они опираются не на ваших зажравшихся Скобелевых, а на бездомных крестьян, которых отлучили от земли в двадцать шестом году. Они взывают к их корням, и, поверьте, эти корни отзовутся!

– Вздор! – отмахнулась Софья. – Выпейте лучше чаю, Семен. Ваши язычники не имеют никаких перспектив. И эта их, прости Господи, праправнучка святой Ольги, просто смешна.

– Как бы потом нам плакать не пришлось, – пробурчал Семен.

Прошло больше месяца. Однажды в субботу Варвара Степановна, поглаживая Котофея Патрикеича, как обычно читала «Ведомости». Вдруг она скомкала газету и отшвырнула ее с такой яростью, что кот прижал уши и скатился с дивана.

– Совсем разум потеряли! – горестно воскликнула Перовская. – Это что ж теперь, пол-Сибири англичанам отойдет?

Алевтина развернула смятые листы и прочитала: «Принят закон о совместной с английскими промышленниками разработке недр и окультуривании Зауральских земель».

– И это тоже царь разрешил? – поинтересовалась она.

– А куда ему деваться, власть-то вся у чиновников, – посетовала мать Софьи, – к тому же и сам он с их королевой Викторией в родстве. Эх, начнется теперь…

Следующие несколько дней Алевтина ходила настороженная, словно постоянно прислушиваясь к чему-то. Она чувствовала, что непоправимые перемены уже близки, ей было от этого неприятно и странно: как так? Жила себе в деревне, а теперь вот царя собралась убивать. Но при этом даже мысли у нее не возникало отказаться, а больше всего страшило, что жребий падет на кого-нибудь другогоили вообще все произойдет не в Петербурге.

Поэтому, увидев вдруг в своем трактире Таню, служанку Варвары Степановны, Алевтина разволновалась не на шутку. Та подошла с серьезным лицом и сказала вполголоса:

– Софья Львовна просили прийти на Кузнечный.

– Доработаю и приду…

– Нет, сейчас велели.

Сказавшись больной, Алевтина поспешила в знакомый дом у Владимирской церкви. Помимо Желябовых, у ярко горящего камина сидели двое незнакомых мужчин и одна женщина, брюнетка с выразительными черными глазами.

Увидев свою протеже, Софья небрежно кивнула и объявила:

– Есть известие от генерала Скобелева. Двадцать пятого февраля царь прибудет в Петербург на неофициальную встречу с родственниками королевы Виктории. А первого марта по старой традиции он проведет войсковой развод в Михайловском манеже. Оттуда поедет в карете до Зимнего, где будет английское чаепитие. Итак, друзья, честь вершить историю выпадает нам.

– Давайте, господа, уж к делу, – поторопил ее Андрей Иванович, который сегодня выглядел особенно мрачно, – кинем жребий и поймем, кому что предстоит делать.

Софья принесла ту самую шляпку с вуалью, в которой ходила в полицейский участок, положила в нее несколько свернутых бумажек. Извинилась:

– Кстати, не познакомила вас. Игнатий Гриневицкий, – кивнула она на молодого человека, благостно взирающего на всех. – А это – Николай Рысаков.

Лицо второго было напряженным, бегающий взгляд под низко посаженными бровям только усиливал гнетущее впечатление.

– И дамы, – продолжила Желябова, – Верочка Фигнер и наша новая помощница, Алевтина Задонская. Ну что же, тянем? Кто первый?

– Я! – крикнула Алевтина и, выхватив бумажку, торопливо ее развернула. – У меня «да» написано!

– Это безобразие! – возмутился Рысаков. – Молоко на губах не обсохло, и вперед всех…

– Постыдились бы Николай, – оборвала его Софья, – мои ученики так себя не ведут. Будете в наказание теперь тянуть последним. Пожалуйте сейчас вы, Игнатий Акимыч.

Гриневицкий со спокойной полуулыбкой запустил руку в шляпу и объявил:

– Тоже «да», – и улыбнулся Алевтине, – везунчики мы с вами, милая барышня.

– Отлично. Оба метальщика назначены. – Софья вытрясла содержимое шляпки в камин, бумажки весело вспыхнули. – Гриневицкий главный, Задонская – в запасных.

– Я протестую, – желчно сказал Рысаков. – Вы забыли про мой карточный долг? Может, вы его еще и заплатите?

– Вы что позволяете себе, сударь? – взорвался Желябов. – Да я вас сейчас с лестницы спущу!

Рысаков нехорошо усмехнулся:

– Давай. А я прямиком в полицию.

– Ну о чем речь, друзья, – вмешался Гриневицкий, – я могу уступить Николаю свою роль. Общее же дело делаем.

– Хорошо, – Софья что-то быстро писала в пухлой тетради, – теперь четко распределим обязанности. Верочка посторожит у манежа, а как только придет время, я пойду по Михайловской улице и махну платком. Тогда метальщики должны направиться на Екатерининский канал.

– Лучше я буду у манежа, – хмуро сказал Андрей Иванович.

– Андрюша, нет. Скобелев сказал, что на тебя уже обратили внимание. Так, а Задонская, как выйдет на набережную, не должна приближаться к Рысакову, но и глаз с него тоже не спускать, вам понятно, сударыня? Вы, Гриневицкий, тоже, будьте добры, останьтесь дома, незачем лишний раз на глазах показываться.

…Алевтину дважды проэкзаменовали и отпустили, пообещав выдать смертоносный груз первого марта в полдень. От волнения она долго не могла найти рукавицы в прихожей. Уже уходя, услышала голос Желябова:

– Но странно все же, что ты так быстро сожгла бумажки, уж не спрятать что хотела?

Первого марта Алевтина проснулась затемно, тщательно прибрала постель и умылась. Положила в кроватку Грегуару игрушечного медвежонка, которого сын давно просил купить. Оставила на столе у Варвары Степановны банку ее любимого вишневого варенья. Потом спустилась во двор, дала дворнику целых три рубля на косточки для Трезора. Вроде все. Вдруг вспомнила о долге ростовщику и побежала в лавку.

– Три месяца не прошли еще, – сказала она, выкладывая перед ним пять рублей и пятьдесят копеек мелочью, – но я уезжаю, поэтому раньше отдаю.

Старик сверкнул очками:

– А чего так мало? Восемь целковых с тебя.

– Как?.. – переспросила она, не веря услышанному.

– Процент поднялся по причине беспорядков. Я тебя предупреждал, что может случиться такое.

– Нет, – твердо сказала девушка, – не предупреждали.

– Да ты забыла просто, волновалась, видать, шибко.

Алевтина покивала, соглашаясь:

– Да, верно и впрямь забыла. Но я хорошо помню другое: ты умрешь скоро. А черви денег не едят!!!

Последние слова она выкрикнула и убежала, хлопнув дверью.

Алевтина стояла у ограды Екатерининского канала, как ей велели. Нужно было совершить важное дело… вот только какое именно – постоянно ускользало от ее понимания. Она крепко держала завернутую в тряпки бомбу. «Что если бросить ее в воду?» – пронеслось в голове. Вдалеке замаячила фигура Желябовой, единственная слабая привязка к реальности.

Когда царский экипаж повернул из-за угла, все произошло согласно схеме, тщательно продуманной заговорщиками. Взмах платка Софьи как будто разбудил Алевтину, и она двинулась по направлению к углу улицы. И тут дома содрогнулись от взрыва. Она увидела, как упал Гриневицкий, который почему-то тоже оказался здесь, а Рысаков, бросивший бомбу, помчался в сторону ближайшего двора.

Спустя мгновение Алевтина механически, согласно заученному плану пошла в сторону кареты, но ноги слушались плохо. Без эмоций она смотрела на покореженную карету, кровавые пятна на снегу, нескольких лежащих людей. Двое казаков помогали императору выбраться из кареты. Алевтина сжала в руках бомбу, готовясь бросить ее. Но вдруг увидела лицо Александра Второго, с ссадиной на лбу и кровоподтеком на щеке. «До чего на батюшку покойного похож», – подумала она и замерла, снова не понимая, где находится. И даже напряженная фигура Софьи вдалеке уже не побуждала к действию.

– Батюшка царь! – вдруг изо всех сил закричала девушка. – Тут еще взорвется сейчас, бегите скорее!

Император резко обернулся, сделал шаг и остановился, разглядывая ее.

– Ну почему вы не бежите… – прошептала она с досадой.

В этот момент подскочили двое казаков, аккуратно забрали у Алевтины бомбу, взяли под руки и повели куда-то. Она шла в странном восторженном состоянии, почти счастливая, будто все невзгоды отступили.

В этом благостном покое она доехала до Петропавловской крепости и позволила увести себя в камеру. Там она легла на жесткие нары и сразу заснула. Ей приснился отец, он был трезвый и деловитый, как в те благословенные времена, когда Пьер еще не появился в их деревне. «Не плачь, Аля, а то овцы разбегутся», – сказал он ей и дал пряник.

…Проснулась она от не вполне любезного потряхивания. Человек в мундире велел немедленно идти с ним. Были какие-то лестницы, а потом кабинет, где глаза слепило солнце и задавали много вопросов. На все Алевтина отвечала одинаково: приехала из деревни на заработки, бомбу дали, кто, не знает, сказали нести, обещали денег, если бросит. Мундиры шевелили усами, переставляли слова в вопросах. Она терпеливо повторяла свой ответ. И вдруг появилась Софья. Она выглядела очень измученной и постоянно кашляла.

– Вы знаете эту женщину? – спросил усатый мундир.

– Нет.

– Однако ваша реакция говорит обратное. А вы? Знаете ее? – обратился он к Желябовой. Та кивнула, снова закашлявшись.

– Разумеется. Я ввела это невинное дитя в искушение, не сказав, что именно ей поручили нести. Помилуйте ее! Наказание должна понести я.

– Слышите, что говорит дама? Вы знаете ее?

– Нет.

– Она сама пришла в полицию, сказав, что послала вас на погибель из ревности.

– Я вижу эту женщину в первый раз, – равнодушно сказала Алевтина и прикрыла глаза рукой от солнца.

Больше на допрос ее не вызывали. Про нее будто забыли. Андрей Иванович, помнится, говорил, что казнь могут заменить пожизненным заключением. Может быть, это оно? Но суда же вроде не происходило. Постепенно она потеряла счет времени, только следила, как постепенно покрывалась листвой тополиная ветка – единственное, что, кроме неба, можно было увидеть из окна камеры.

Однажды ее вывели наружу и посадили в карету с наглухо задрапированными окнами. Там уже сидела Софья, бледная и ужасно похудевшая, а рядом с ней усатый жандарм. Алевтина сложила скованные наручниками руки на коленях и уставилась на них со всем вниманием.

Карета остановилась на Семеновском плацу, дверцы распахнулись, и Алевтина увидела на огороженном пространстве две виселицы, а рядом с ними несколько полицейских и священника в черной рясе. «Интересно, понравился ли медвежонок Грегуару? Жаль, уже не узнать», – промелькнуло в голове.

Площадь полнилась народом. Возмущенный гул усиливался, с разных сторон слышались голоса:

– Гляди, совсем ребенок!

– А эта, вторая, говорят, губернаторская дочка!

– Неужели не помилуют? Они ж не убили даже никого!

Появились конные казаки с нагайками и начали разгонять толпу, но как-то вяло, будто ожидая чего-то. И «что-то» появилось. Со стороны Гороховой улицы начали выезжать один за другим гвардейцы в парадных мундирах.

– Император, император… – пронеслось по толпе. Девушка завертела головой. Ей захотелось в последний раз увидеть человека, так сильно похожего на ее отца. Но где же он?

Послышались звуки духового оркестра. На лошадях, покрытых золототкаными попонами, медленно проехали мужчина и женщина, а когда они остановились в полукруге гвардейцев, музыка смолкла. Алевтина вглядывалась в лицо всадника и не понимала. Вроде бы никто другой из присутствующих императором быть не мог, а этот совсем не походил на ее покойного батюшку! Неужели тогда, на Екатерининском канале, ей просто показалось? Но она же видела его совсем близко!

Она оглянулась на Софью, ища поддержки, та взирала на происходящее с крайним удивлением, почти с ужасом:

– Это же Василий Щербатов… как так? Где Гагарин?

…А на помост у виселиц поднялся какой-то человек с бумагами. Он начал громко, с завыванием кричать о русской земле, дающей силу поколениям, об исконных заступниках, о святой княгине Ольге. И о том, что негоже крестьянам отделяться от земли, и новая императрица, Ольга Вторая, как настоящая мать, милостью своей искоренит эту несправедливость.

– Уди-ви-тельный вздор… – прошептала Желябова.

Оратор продолжал вещать о том, что бывший император и вся его семья – преступники, а теперь начинается эпоха милосердия. И первым добрым делом станет избавление от смерти этих двух невинных женщин. Алевтина поняла, к кому относятся эти слова, только когда жандармы подошли к ним с Софьей, сняли наручники и велели идти по домам.

Они пошли, проталкиваясь сквозь толпу. Повсюду люди передавали друг другу листовки с портретом новой императрицы, обсуждали, удивлялись.

И тут раздались выстрелы. Императрица Ольга схватилась за грудь и упала с лошади. Откуда-то вылетели еще всадники в мундирах и поскакали прямо на людей, прорываясь к помосту. Софья остановилась, вглядываясь, вдруг страшно закашлялась и сплюнула кровью.

– Софья Львовна, вам нехорошо, пойдемте, – Алевтина взяла ее абсолютно ледяную руку и повела в сторону Подьяческих улиц.

– Нет, нет! – запротестовала Желябова. – Матушка не должна видеть меня такой.

Алевтине безумно хотелось обнять Грегуара, но она послушно повела Софью на Кузнечный. Зайдя в квартиру, Желябова повалилась на кровать и попросила принести все одеяла, какие есть. Ее трясло. Не найдя одеял, Алевтина рискнула зайти к квартирной хозяйке.

– Вернулись? – обрадовалась старуха. – А Андрея Ивановича, наверное, уже после коронации отпустят. Его недавно забрали.

– Его-то за что? – простонала Софья.

– Ну вы ж тут все вместе… собирались. Я уж отказать вам хотела, да не успела, вишь как оно все повернулось. А последние дни и газеты читать боюсь – каждый день ужасы. То император ушибся и умер, то наследника похитили, а то вообще выяснилось, что вся их семья – предатели.

Что-то бахнуло вдалеке так сильно, что зазвенели стекла. Потом еще раз и еще.

– Потешные огни, наверное, – сказала хозяйка, – императрица Ольга сегодня ж коронуется.

– Какие огни, это корабельные орудия с Невы, – слабым голосом произнесла Софья. – Боюсь, война все-таки началась.

– Батюшки-светы! – всплеснула руками старуха, – за что же нам такое?

Алевтина попросила ее:

– Приглядите, пожалуйста, за Софьей Львовной. Мне очень нужно сына увидеть.

Она бежала по Невскому, который менялся от дома к дому. То безлюдье, то вдруг кричащая толпа выбегала из какого-нибудь переулка. Еще пару раз стреляла корабельная пушка. Недалеко от Средней Подьяческой Алевтина услышала глухие равномерные удары. Два мужика с топорами крушили дверь лавки того самого ростовщика. Из-за двери слышались возмущенные вопли. Подъехали казаки и начали с интересом наблюдать за происходящим. Девушка прибавила ходу, и вот он – знакомый двор! Трезор увидел хозяйку и заплясал на цепи, повизгивая от счастья.

…В доме Варвары Степановны ничего не изменилось. Все так же лежали на диване разноцветные клубки, все так же лениво взирал на них Котофей Патрикеич. Госпожа Перовская всплеснула руками:

– Алечка, вас выпустили? А Сонечка?..

– Она у себя. А как Грегуар?

– Гришенька? Да спит уже, наверное. Но ты сходи, сходи к нему.

Он лежал в кроватке, шепча что-то игрушечному медведю. Заметил, ее, замолчал, внимательно всматриваясь.

– Я же тебе говорил, к нам скоро мама придет, – серьезно и важно объяснил он своему плюшевому другу. – Мама, спасибо тебе, ты такого хорошего медведя подарила, но… но все-таки…

– Что «все-таки»? – спросила она, улыбаясь.

– Ты все-таки лучше медведя, вот что.

Она присела на краешек кроватки и почувствовала, что вся обида на Пьера куда-то делась. Надо же: из-за какой-то глупости она чуть было не оставила своего малыша одного. Показалось даже, что батюшка и царь Александр грозят ей пальцем с неба, но не сердито, а так, для порядку.

* * *

Шел август 1893 года. На Сенной площади надрывался мальчонка-газетчик:

– Спешите узнать! Народ поднимает землю, данную императором! Бродяжничество, наконец, искоренено! Свежие новости! Русская армия взяла реванш на Босфоре! Русские идут войной на Японию! Столица теперь Москва, там строят храм святых покровителей Руси!

Варвара Степановна, повиснув на Алевтининой руке, подслеповато щурилась и прислушивалась:

– Эх, не дожила Сонечка! Она бы порадовалась этим переменам.

– Может быть, – уклончиво ответила Алевтина, – как теперь узнать…

– И как с отцом ее мы помирились, жаль, не увидела, – продолжала горевать Варвара Степановна.

– Не переживайте, она все видит с небес.

Алевтина бережно вела матушку Софьи домой. Ей не хотелось расстраивать старушку. За эти годы она полюбила ее, как родную мать.

Варвара Степановна ничего не знала о страшном разочаровании своей дочери. Лев Николаевич Перовский, ее отец, был одним из тайных вдохновителей партии, приведшей на трон князя Щербатова. Софья даже считала, что именно он организовал кровавую резню с убийством несчастной, так и не коронованной Ольги Второй. Ей досталась незавидная роль – подготовить своей смертью восшествие на престол императора Василия.

Алевтина так и не научилась разбираться в политике, но ей хватило ума понять, что власть пришла вовсе не та, о какой мечтала Софья. Как говорила сама Желябова, «не крестьяне получили землю, а земля получила крестьян».

Во всех городах нелегальных рабочих разыскивали и отправляли пахать целину. По бумагам они оставались свободными людьми, но на деле не могли сменить занятие, а царские чиновники время от времени перебрасывали их из края в край. Всеобщей стала воинская повинность, а попытки уклонения карались смертью. Но больше всего огорчал Софью вопрос веры. Вроде бы победили раскольники, но не те. Когда она узнала, что в Казанском соборе освятили икону Перуна, то разрыдалась, целый час ее не могли утешить. А ведь раньше всем казалось, что она вообще не умеет плакать.

И когда их с Алевтиной назвали героями и назначили солидное содержание, она возмутилась и, вероятно, наделала бы скандалу, если б смогла встать и дойти хоть куда-нибудь.

А Андрей Иванович… возможно, он просто устал быть хорошим мужем. Он и ходил за лекарствами, и звал докторов, но все же избегал сидеть у постели умирающей жены. А когда ее не стало, на другой же день сделал предложение Алевтине. Та отказалась наотрез и не сказала об этом ни одной живой душе.

Делали ей предложения и другие, даже один солидный граф-вдовец. Она отказывала всем, самозабвенно занимаясь здоровьем Варвары Степановны и образованием сына Григория. Звать его на французский манер было теперь запрещено законом. Как и учить французскому языку. Но он увлекся медициной, которая нужна при любой власти, и Алевтина радовалась этому.

Когда Григорию Задонскому исполнилось восемнадцать, он сильно изменился. Стал постоянно пропадать где-то, а на вопросы все больше отмалчивался. «Влюбился», – говорила Варвара Степановна мечтательно. Алевтина молча вздыхала.

Однажды на рынке у Сенной она встретила сына, а он не заметил ее в толпе. Зато Алевтина ясно увидела, как он выронил листок, на котором было напечатано: «Мы хотим законного православного царя, а не язычника-ирода, уничтожающего свой народ».

Сердце ее будто остановилось на секунду. Забыв, что хотела купить, она поспешила домой, раздумывая, как завести неприятный и опасный, но необходимый разговор.

Дождавшись сына, который, как обычно, вернулся за полночь, Алевтина принесла ему еды и сказала, будто невзначай:

– А я вот в юности, когда листовки раскладывала, всегда смотрела, чтоб никто не видел.

Он не ответил, только резко повел плечами. Начал есть, как ни в чем не бывало. Потом сказал:

– Вкусный ужин, мам. А ты правда листовки раскладывала?

– Да, как и ты.

– Кто тебе сказал?

– Никто. Ты неосторожно себя ведешь.

Он помолчал.

– Спасибо. Я буду осторожнее.

– Послушай… – нерешительно спросила она. – Но зачем это тебе? Нас же с тобой защищают, жалованье платят.

Григорий засопел раздраженно:

– Мама. Помимо брюха, для которого важно жалованье, у человека еще есть душа. И совесть. Мне казалось, ты это понимаешь.

– Конечно, понимаю, – согласилась она, – просто один ты у меня. А кто у вас главный? Не Андрей Иванович, случайно?

Сын усмехнулся:

– Он уже старый. Да и к тому же раскольник. У нас главный – Володя Ульянов. Такой умище, просто ходячая энциклопедия. У него брата недавно казнили… сейчас многим достается, ты знаешь. Но народ устал терпеть. И если сейчас удастся освободить из Петропавловки законного наследника – все его поддержат.

Он скатал две колбаски из хлебного мякиша, положил их крест-накрест, полюбовался и решительно смял все в шарик:

– Мама, я все равно буду бороться. За свободу, православие и конституцию. Ведь если бы не она, ты была бы крепостной крестьянкой, никто бы не позвал тебе гувернера, и я не появился бы на свет.

Алевтина вздохнула:

– Помоги, Господи…

Александр Больных

Пушечный король

В 1714 году император Петр Великий, глядя на стремительное разорение мелких дворян-помещиков, принял закон о единонаследии, попытавшись превратить родовые имения в подобие европейских майоратов – неделимых и неотчуждаемых. В 1730 году императрица Анна указ отменила, решив, что наследство следует делить по-божески и по справедливости. В результате считалось нормальным, если Рюрикович после очередной дележки имеет пару избенок и полторы курицы, зато по справедливости. Хуже того, этот указ на корню зарубил возможность создания в России промышленных империй. Все эти Путиловы, Морозовы, рябушинские – не более чем короли урюпинской водокачки. «Крупп», «Байер», «Дженерал Электрик», «Армстронг» в России так и не появились.

Царь Петр Алексеевич был хмур, болела голова после вчерашнего шумства, нелегко давались ему битвы с Ивашкой Хмельницким. Впрочем, пока железное здоровье царя позволяло справляться, только голова с утра трещала, поэтому поднесенную чашу рейнского он принял вполне благосклонно. И тут вспомнилось.

– Где этот…

– Кто? – поспешил уточнить Сашка Меншиков.

– Ну, этот… Кузнец…

– Какой, мин херц?

– Тот самый… – Но, видя по недоуменному лицу приятеля, что тот совершенно ничего не понимает, Петр уточнил: – Который пистолет обещал сделать.

Меншиков лишь головой помотал, какие там пистолеты. Петр нетерпеливо напомнил:

– Когда в Воронеж ехали, оставил тут пистолет германский. Курок у него отломился и еще что-то случилось. Вот здешний кузнец и посулил отремонтировать, чтобы был, как новенький. Говорили, зело искусен, никто с ним сравниться не может. Вот и отыщи мне его, дьявола чумазого, да чтобы работу представил. А то запорю. – И, глядя бешеными глазами в лицо Меншикову: – Обоих.

Сашка, понимая, что в таком настроении лучше мин херцу не перечить, исчез, как не было. Где и с кем искал – неведомо, только через полчаса представил государю степенного мужика с большими залысинами и аккуратной бородой. Лицо худое, щеки впалые, глаза углями сверкают.

Кузнец даже не успел снять прожженный фартук, видимо, Сашка сдернул его прямо от горна.

– Нашелся, – неприветливо буркнул Петр.

Кузнец степенно, но с учтивостью махнул поясной поклон.

– Никита Антуфьев, государь.

– А помнишь ли ты, Никишка, наш уговор?

– Помню, государь.

– Ну, тогда давай, показывай работу.

Кузнец не то щекой дернул, не то ухмыльнулся кривовато и подал царю тряпицу чистую, в которую было что-то завернуто. Петр отбросил тряпицу, начал вертеть в руках пистолет, курком пощелкал, потом приказал Меншикову зарядить. Покачал в руке, вскинул вдруг и выпалил, да так метко, что сшиб с дерева ворону.

– Хор-рош! Умеют же немцы вещи делать! – Но увидел, что кузнец теперь уже усмешки не прячет, и вызверился: – А ты чего смеешься, морда неумытая?! Вы все, неучи, когда еще научитесь такое делать? Мне нужно, чтобы оружие русское против немецкого не уступало, иначе пропасть нам.

– Так прикажи, государь, и мы не хуже немчинов поганых сделаем, а то и лучше.

– Ан приказываю.

– Ну вот я и сделал.

– Насмехаться?! – Петр побагровел и от души благословил Никиту кулаком в ухо, того шатнуло изрядно, однако устоял. – Да как смеешь?! Сперва сделай, а потом хвались. Языком молоть все вы горазды.

Никита потряс головой, в ухе хорошо зазвенело, оно и пухнуть уже начало, но со всей смелостью ответил:

– Ты сначала правду узнай, потом драться лезь.

И с этими словами вытащил из котомки вторую тряпицу, подав ее царю. Петр развернул и обомлел, увидев второй точно такой же пистолет. Покачал в руках, сравнивая, и спросил:

– Что это?

– Ты приказал, государь, я и сделал. Вот сам возьми и отличи, который из них немчинской работы, а который моей.

Царь недовольно дернул щекой и поворотился к Меншикову.

– Ну-ка, друг Данилыч, попробуй ты.

Но как ни крутил Меншиков пистолеты, как ни разглядывал, как ни нюхал – ничего сказать не смог. Никита же только усмехался в бороду, но скромно, чтобы царь не увидел. Кто ж его знает, что ему в голову ударит. Наконец царь сдался.

– Ладно, говори, – разрешил он Никите.

– Тот, из которого ты стрелял, государь, мой, ежели щечку с рукояти отвинтить, мое клеймо будет. А второй и есть немчинский, которому ты курок сломал. Нет, я ихнюю работу хаять не стану, добрые мастера, пистолет отличный, сталь хорошая. Только мы умеем не хуже делать. Никогда немчину русского не превзойти!

– А если лучше повелю, сделаешь? – хитро прищурился Петр.

– Повелишь, сделаем. Мы царской воле покорные.

– Ну, хуже сказать ты не мог! – вдруг окрысился царь. – Значит, если не будет на то царской воли, так все шаляй-валяй делать будете? Сам-то ты мастер или кто? Гордости нет, желания никакого? Так тогда твое место не в кузне, а под печкой с тараканами, лежи да похрапывай. Кто вперед идти не хочет, сначала на месте загниет, а потом и назад покатится!

Однако Никита не смутился.

– Что мне проку один или два пистолета сделать лучше немчинских или аглицких? Могу, но не желаю! Это все равно что на паперти побираться. Копеечку бросят – и радуйся. Не мое это. Никогда в жизни не крохоборствовал и сейчас не начну.

– Вот ты какой… – удивленно протянул царь – Ну, ладно. Ты, как я вижу, мужик справный, с большим замахом. Смотри, однако, широко шагнешь, больно падать будет. Я ведь много тебе дать могу, но тогда много и спрошу. Вечером буду у тебя, прикажи хозяйке стол готовить, не кого-то, самого царя принимать будете. Вот тогда и поговорим, чего ты можешь и чего хочешь. Поехали, – бросил он Меншикову.

Тот побежал следом за царем, но успел коротко обернуться и погрозил Никите кулаком, смотри, мол, шельма. Если что – не сносить головы. Только не испугался Никита, верил он в себя, в свою судьбу, потому что знамение ему такое было. Не он сам, так потомки его…

* * *

Скобелев мрачно рассматривал присланную из императорской ставки диспозицию, потом долго и тяжело размышлял и спросил у своего начальника штаба:

– Алексей Николаевич, что вы об этом думаете?

Куропаткин помялся, он никогда не отличался решительностью и предпочитал скрупулезно исполнять приказы командира, по возможности не высказывая собственного мнения, а может, и не имея его. Однако в голосе Скобелева прозвучало такое откровенное недовольство, что он решился:

– Не нравится мне это.

– А мне очень сильно не нравится, – сказал Куропаткину Скобелев. – Что это за ерунда? Сначала стрелять, потом молчать, потом снова стрелять и опять молчать… А наступление начать только в три часа пополудни. Ерунда какая-то.

Дождь не перестает, и по такой грязище люди быстро вымотаются, не успев дойти до турецких редутов. Пишите: «Людей не позже одиннадцати часов накормить горячим обедом с мясом. Движение начать в полдень». Я буду с Владимирским полком.

– Да, Михаил Дмитриевич, имеется еще одна новость, к которой я, честно говоря, просто не знаю, как отнестись. Не то хорошая, не то плохая…

– В чем дело?

– Нам прислали две батареи новых пушек производства уральских заводов господина Демидова. Говорят, неслыханной скорострельности пушки.

– Так это же хорошо! – улыбнулся Скобелев.

– Не спешите, Михаил Дмитриевич, не спешите. Дело в том, что с ними пожаловал и сам господин Демидов. Желает увидеть лично, как его пушки покажут себя в бою.

– Господи, еще один штатский повоевать лезет! Воистину, каждый мнит себя стратегом… Или орден с мечами возжелал?! Не бывать тому! – вспыхнул Скобелев. – Гоните его взашей!

– Не получится, у него приказ от главнокомандующего, как бы не вышло чего. К тому же я думаю, что не полезет он никуда с батарей, а вот от пушек его отогнать не получится. По мне так пусть любуется. И не толстопузый он, – уже тихо добавил Куропаткин.

– Черт с ним! – махнул рукой Скобелев. – Пусть сидит, где хочет, только чтобы на глаза не попадался, иначе прикажу казакам на аркане в ставку отволочь. Ладно, мы будем штурмовать Зеленые горы в промежутке между редутами Юнус-бей табия и Омар-бей табия. Пройдем прямо к Плевне, и если господину Демидову охота, пусть его новомодные пушки обстреливают эти редуты, прикрывая движение нашей колонны. Не позволит туркам шевельнуться, так лично доложу государю, пусть и его наградят, – усмехнулся генерал.

Утренний туман еще плыл над Плевной, когда вдалеке глухо грохнул пушечный выстрел, и снаряд со сверлящим визгом разрезал воздух. Взрыв прогремел глухо, на Гривицком редуте взлетел столб черного дыма и тут же рассеялся. Спустя некоторое время раздался второй выстрел, и снова он оказался точным. Встревоженные турецкие аскеры забегали, словно тараканы, но быстро успокоились, потому что особого вреда разрывы не принесли, и русские пушки после долгой и беспорядочной канонады замолчали.

Генерал Бернгард фон Вердер криво усмехнулся, глядя на разворачивающуюся перед ним картину. Вообще-то недовольство было постоянным состоянием генерала в последнее время. Король Пруссии Вильгельм I еще в 1869 году назначил его военным атташе в Петербург, этот пост вполне можно было бы считать почетным, если бы не одно маленькое «но». Это назначение на корню подрезало карьеру генерала, превратив его в буквальном смысле в тыловую крысу. Во время Австро-прусской войны он отличился, и сам Вильгельм вручил ему заветного «Голубого Макса» – орден «Pour le Mérite», поэтому будущее виделось тогда еще полковнику фон Вердеру в самых радужных тонах. И тут случилось это самое проклятое «но».

Генерал застрял в Петербурге всерьез и надолго, в то время как его товарищи отличились на полях Франции, превратив скромное королевство Пруссию в могучую Германскую империю. Фон Вердер был вынужден любоваться на это из заснеженной России, скрежеща зубами от зависти. Ордена и слава поманили и пролетели мимо, даже новенькие генеральские эполеты не утешили. Правда, имперский генеральный штаб в секретном послании поставил перед ним важную задачу: точно оценить потенциал русской армии. Французский вопрос можно было считать решенным, но Германской империи по-прежнему не хватало жизненного пространства, и искать его можно было только на востоке. «Drang nach Osten»! Война русских с турками случилась очень кстати, только вот опять генерал был вынужден любоваться на чужие успехи и подвиги, что совсем не приносило радости. Из военного атташе он превратился в наблюдателя при императорской ставке, что было бессмысленно изначально. Ничего умного здесь увидеть было нельзя, фон Вердер несколько раз намекал, что хотел бы побывать в передовых частях, желательно у генерала Скобелева, которого считали восходящей звездой. Однако каждый раз он получал невнятные отговорки и неискренние извинения. И сейчас тоже он был вынужден наблюдать за штурмом Плевны из безопасного далека, откуда ни черта не было видно. А генералу обязательно нужно было лично ознакомиться с новыми русскими пушками, которые прислал из дикой Сибири некий Демидофф, вот только при ставке их не было. Нет, он не сомневался, что пушки герра Круппа лучше, однако германский офицер не должен верить, он должен знать. Поэтому фон Вердер дал коню шенкеля и постарался как можно незаметнее отъехать от собравшихся вокруг императора генералов.

Туман еще не до конца рассеялся, чем и воспользовался Скобелев. Он приказал Владимирскому полку начать выдвижение вперед под прикрытием этой завесы, но артиллерии огня не открывать, чтобы не встревожить турок раньше времени. Пусть они думают, что снова наступление будет вестись только на Гривицу. Полк успел бесшумно занять исходную позицию всего в нескольких сотнях шагов от третьего хребта Зеленых гор, благополучно миновав опасный промежуток между редутами Юнус-бей табия и Омар-бей табия. Впереди была Плевна!

Скобелев не собирался отставать от своих солдат, и подъехал к стоящим в колоннах солдатам. Кто-то вдруг громко сказал:

– Никак сам Скобелев?!

– Точно, он.

Солдаты вытянулись было по стойке смирно, но генерал махнул рукой.

– Не надо. Что, ребята, пообедали?

– Так точно, ваше превосходительство.

– Готовы? Турка не боитесь?

– Да с вами мы всех опрокинем!

– Ну, тогда с богом!

Туман начал рассеиваться, и сзади загремела артиллерия, над турецкими позициями вспухли клубки шрапнельных разрывов. Скобелев привстал на стременах, выхватил саблю и крикнул:

– За мной! Ура!

– Ур-ра-а!!! – раскатился грозный клич, и Владимирский полк ринулся вперед.

Ошеломленные турки не сумели оказать серьезного сопротивления и бежали, оставив хребет в руках русских. Немногие задержавшиеся аскеры были безжалостно переколоты. Солдаты видели зверства турецких таборов в болгарских селах, и пленных брать никто не собирался. Но впереди была главная цель Скобелева – редуты Исса-ага табия и Кованлек табия. Если взять их, Плевна сама упадет в руки, и главные силы турок, сосредоточенные возле Гривицы, окажутся в окружении.

Однако это понимал и турецкий командующий Осман-паша, поэтому он сразу бросил на русских одиннадцать таборов, загремели пушки с редутов Юнус-бей и Омар-бей.

– Ну, что, Василий Федорович, выдержим? – обратился Скобелев к командиру владимирцев.

– Выдержим, Михаил Дмитриевич. Вот только дальше наступать моего полка точно не хватит, – ответил полковник Аргамаков.

– Тоже верно. – Скобелев достал часы и посмотрел на них. – Ничего, время у нас еще есть, общее наступление начнется нескоро. Алексей Николаевич, – повернулся он к верному Куропаткину, – пишите приказ Суздальскому и Ревельскому полкам: подтянуться на гребень и вместе с Владимирским полком идти на штурм.

– Смотрите, Михаил Дмитриевич, – вдруг прервал его Куропаткин. – Смотрите! – Он указал влево.

Там, на вершине холма, виднелись валы редута Юнус-бей, но вот что происходило внутри самого редута, разобрать было совершенно невозможно. Холм превратился в настоящий вулкан, то и дело в небо взлетали языки красного пламени, облако густого черного дыма, колеблясь, поднималось вверх и постепенно расползалось в стороны.

– Господи, что же это такое? – не понял Аргамаков.

Скобелев и Куропаткин переглянулись.

– Кажется, я понимаю, – медленно произнес Скобелев. – А ведь не обманул господин Демидов, действительно, его пушки куда как скорострельные. Глядите, одна батарея, а целый редут раздавила. Придется и мне тогда свое обещание держать, хоть я не лично Демидову его давал. Владимир с бантом купчине, понятно, не по чину, а вот Станислава с мечами для него испрошу. Кстати, а что там у нас справа?

– Омар-бей также приведен к молчанию, – доложил Куропаткин.

– Здорово, здорово, – покачал головой Скобелев. – Похоже, Анну третьей степени с мечами Демидов заслужил.

– Не многовато для купца? – усомнился Куропаткин.

– Если до конца дня его пушки не хуже будут действовать – в самый раз, – ответил Скобелев. – Ага, вот и суздальцы с ревельцами. Господа, приготовьтесь к атаке! Ужинать мы будем в Плевне. Барабанщиков и знамена вперед! С нами бог, ура! – Он дал шпоры коню, Скобелев всегда шел в атаку впереди своих солдат.

Затворы громко лязгали, выплевывая дымящиеся гильзы. Заряжающий тут же подскакивал к пушке и ловким движением вбрасывал патрон в открывшееся жерло замка, замковый заученно поворачивал рукоять, запирая ствол. Наводчик оглядывался на командира батареи, но видя, что поручик ничего не говорит, дергал шнур. Пушка выплевывала очередной снаряд, который с воем улетал в сторону турецких укреплений. Несмотря на промозглый осенний ветер, солдаты давно скинули гимнастерки, оставшись голыми по пояс, и все равно их спины лоснились от пота. Такого темпа стрельбы старые пушки никогда не давали, солдаты устали, но злость и боевой азарт поддерживали их. Поручик, оглохший от выстрелов и покрытый пороховой копотью, не пытался управлять огнем батареи, он получил приказ – подавить редут Юнус-бей – и исполнял его. Немного нервировало присутствие серьезного господина в черном пальто с бархатным воротником. Однако это был сам господин Демидов, владелец завода, на котором делались новые пушки, поэтому приходилось мириться с присутствием штатского на батарее во время боя. Впрочем, за такие чудо-пушки Демидову можно было простить многое.

– Вашбродь, глядите! – вдруг крикнул наводчик первого орудия, тыча рукой куда-то вдаль. – Поперли, бусурманы!

Поручик вскинул бинокль – увесистая штука, но как помогает! Спасибо дядюшке, прислал из Парижа – и увидел толпы аскеров, повалившие из-за холма с редутом Юнус-бей. Они вот-вот ударят во фланг наступающим полкам Скобелева и вполне могут смять их. Даже если Скобелев удержится, атака будет сорвана. Внутри похолодело, и поручик с надеждой глянул на Демидова.

– Ваша светлость, а шрапнели у нас есть?

Ему было стыдно, что за недосугом он даже не ознакомился с подвезенным боезапасом, но что было, то было. Заводчик исподлобья посмотрел на оплошавшего офицера и угрюмо кивнул. Поручику показалось, что в глазах у него полыхнуло багровое пламя.

– Имеются, вскрывайте ящики с красной полосой на крышке.

– Быстрее, дьяволы, быстрее! – заорал поручик. – Слышали, что их светлость говорит!

Демидов скривился, точно хлебнул уксуса.

– Не нужно меня титуловать, поручик, я не князь какой-нибудь. Я просто Демидов!

Но поручик уже не слышал его, он сам подцепил саблей крышку указанного ящика и, крякнув, сорвал ее. Солдаты быстро расхватали снаряды и понесли к пушкам. Прицел поправлять почти не требовалось, и после небольшой заминки батарея снова загремела. Облачка разрывов вспухли над толпой бегущих аскеров, и даже невооруженным глазом было видно, как те падают на землю.

– Так их, крой мать-перемать! – неожиданно крикнул один из солдат.

Поручик недовольно глянул на него, но промолчал. Рыча от восторга, наводчики давали выстрел за выстрелом. Турки замялись. Поручик в бинокль видел, как офицеры избивают солдат саблями, но те только разбегаются в стороны. Еще несколько минут – и турецкая атака захлебнулась, остатки таборов побежали назад.

Демидов все это время лишь недовольно морщился, прикрывая уши руками. Наконец он не выдержал, повернулся и уже готов был отойти подальше, туда, где стояли упряжки, но остановился, точно вкопанный. К батарее подъезжал всадник в отглаженном синем мундире с тяжелыми золотыми эполетами, в кожаной каске с торчащей наверху пикой. Его лицо украшали огромные усы, грозно торчащие в стороны, точно две острые пики. Мундир был незнакомый, но если глядеть на эполеты – точно генерал.

Фон Вердер был доволен, даже очень доволен. Сам того не ожидая, он попал на батарею секретных пушек этого самого Демидоффа. Увиденное впечатляло, несмотря на весь свой опыт, генерал даже не представлял, что пушки могут стрелять так быстро. Он торопливо выхватил записную книжечку и принялся зарисовывать пушки, стараясь как можно точнее изобразить детали.

Однако то, что последовало дальше, изумило генерала до чрезвычайности. Господин в дорогом черном пальто подскочил к нему и бесцеремонно вырвал книжечку из рук. Судя по всему, он даже был готов ударить генерала, только пешему это было сложно.

– Что вы себе позволяете?! – взвизгнул генерал, от неожиданности сорвавшись на фальцет. За восемь лет, проведенных в Петербурге, он научился сносно говорить по-русски.

– Нет, это вы что себе позволяете, господин хороший?! – огрызнулся штатский. – Поручик! Задержите этого негодяя, наверняка шпион турецкий.

– Как вы смеете?! Я прусский военный атташе генерал фон Вердер! – завопил оскорбленный генерал.

– Поручик! Что вы стоите столбом?! Задержите его!

Растерявшийся командир батареи растерянно переводил взгляд с Демидова на фон Вердера и никак не мог решиться. Задержать генерала, пусть даже прусского, было выше его сил. Но ведь Демидов был прав, секретные пушки не следовало показывать кому ни попадя. В результате поручик просто стоял, глупо открыв рот, и молчал.

Наконец фон Вердер успокоился и сказал:

– Отдайте мне мою книжку, и я, так и быть, уеду.

– Как бы не так, – оскалился Демидов. – Много хотите, господин хороший. Уезжайте побыстрее.

– Das ist… – сбился от растерянности генерал. – Дипломатический скандал!

– Ништо, перебьетесь! – отрезал Демидов, и фон Вердер заметил, как в его глазах замерцали раскаленные угли, по слухам, такое можно видеть только у колдунов.

Генерала пробил озноб, и, немного поколебавшись, он повернул коня и поскакал обратно к императорской ставке. В конце концов, он увидел достаточно и вечером спокойно все зарисует и запишет. А еще пожалуется великому князю, и этот русский хам горько пожалеет, что посмел так дерзко разговаривать с ним.

Тем временем Скобелев во главе Ревельского полка под сильнейшим ружейным огнем турок ворвался на редут Исса-бей табия. С генерала сбило фуражку, правый рукав кителя был в двух местах разорван пулями, хотя сам генерал остался невредим. «Заговоренный, как есть заговоренный», – шептались солдаты. Оставалось сделать одно усилие, захватить редут Кованлек табия – и путь на Плевну будет открыт. Однако понимал это и Осман-паша, который бросил в атаку все имеющиеся у него резервы. Мужество русских солдат позволило отбить эту атаку, но Скобелев должен был признаться сам себе, что если бы не помощь батарей с демидовскими пушками, турки могли бы добиться своего.

Но русские полки тоже понесли тяжелые потери, и исход боя заколебался, повис на волоске. Нужно было во что бы то ни стало захватить редут Кованлек, пока турки не опомнились, и их боевой дух поколеблен. Но что дальше? Сил наступать на Плевну у Скобелева уже просто не осталось, требовались подкрепления.

– Алексей Николаевич, – обратился он к Куропаткину, – готовьтесь лично ехать в ставку. Требуйте, просите, делайте что угодно, но приведите мне два полка, хотя лучше три, и тогда я возьму Плевну.

Куропаткин тяжело вздохнул.

– Я опасаюсь, Михаил Дмитриевич, что вы не получите ни одного солдата. Великий князь Николай Николаевич намерен лично взять город, только для этого он штурмует Гривицу. Если помните диспозицию, наш удар только отвлекающий, главнокомандующий не согласится.

Скобелев прикусил губу, начальник штаба был прав.

– И все-таки постарайтесь. Победа – вот она, только руку протянуть. Неужели они этого не понимают?

В этот момент к генералу подбежал взмыленный посыльный.

– Ваше превосходительство… – задыхаясь промолвил он. – Велено вам передать… Новые батареи израсходовали почти все снаряды, осталось не более чем по десятку на ствол… Укажите цели, они еще поддержат атаку, но завтра участвовать в бою не смогут, расход боеприпасов оказался выше любых ожиданий.

– Беда не приходит одна, – мрачно кивнул Куропаткин. – Хотя, надо признать, сегодня эти пушки действовали просто отменно.

– Согласен, – кивнул Скобелев. – Воистину, этот Демидов настоящий пушечный король, только все одно – лучше бы он сидел при своих заводах. Алексей Николаевич, поспешите. Будь у нас не две демидовские батареи, а десять, мы бы вошли в Плевну церемониальным маршем. Ладно, по дороге заскочите на батареи, весь огонь на редут Кованлек, стрелять до последнего снаряда. Через полчаса я атакую вместе с Владимирским полком! И да поможет нам бог.

Куропаткин козырнул и поскакал в тыл. Скобелев вытер пот со лба и незаметно перекрестился, а потом повернулся и пошел к ожидавшим его офицерам.

– Солдаты! Владимирцы! Сейчас мы снова пойдем в атаку на турок. Это наше последнее усилие, потом подойдут резервы, и мы возьмем Плевну. Майор Горталов! Назначаю вас комендантом редута Кованлек! Сейчас мы возьмем его, а вы будете удерживать и не отдадите неприятелю этот редут – ключ к воротам Плевны.

– Слушаюсь, ваше превосходительство, – козырнул немолодой майор. – Я останусь на редуте до конца.

Вдали снова зачастили пушечные выстрелы. Скобелев еще раз перекрестился и взмахнул саблей.

– Вперед!

К вечеру 11 сентября оба «городских» редута Плевны были в руках Скобелева, но, как и предсказал Куропаткин, никаких подкреплений он не получил. На следующий день под натиском огромных сил турок он был вынужден отступить. Майор Горталов выполнил приказ, с горсткой добровольцев он прикрывал отход и был поднят на штыки озверевшими турецкими аскерами, так и не успев получить заслуженного Георгия.

* * *

Пламя свечей судорожно трепетало, хотя в зале не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка, такова была странная особенность этого помещения. По стенам метались черные тени, от этого глаза Акинфия Никитича зловеще поблескивали в темноте красным, губы его кривила злая усмешка. Локоны пышного парика ниспадали на плечи, но позади клубилась тьма, старый дракон всегда предпочитал полумрак, поэтому, по традиции, все совещания правления так и проводились – при свечах.

Председатель правления мрачно оглядел собравшихся и произнес:

– Господа, сегодня нам предстоит решить несколько наиважнейших вопросов, поэтому прошу отнестись к ним со всей серьезностью, причем вопросы эти касаются не только производства, но и всего будущего «Ведомства Демидова».

– Помилуй бог, Акинфий Никитич, вы нас попросту пугаете, – слегка дрогнувшим голосом произнес казначей.

– Действительно, вроде дела компании идут нормально, прибыль о прошлом годе даже превысила ожидаемое. Чего же опасаться? – не понял вице-председатель.

– Ладно, – недовольно дернул щекой председатель, – давайте начнем с самого простого. Николай Августович, – обратился он к начальнику ружейного производства, – как у нас обстоят дела с новой винтовкой, которую должны спроектировать эти братья… Как их там?

– Братья Маузеры, – подсказал Николай Августович.

– Да, кстати, стоят они тех денег, которые мне пришлось заплатить вюртембергскому королю Карлу, чтобы он не давал им привилегию на производства винтовок? Обошлось это мне, знаете ли, в большую копеечку, но особой отдачи от них я пока не вижу.

– Это не их вина, просто мы немного опоздали. Братья сделали прекрасную винтовку, только проклятый американец Бердан успел раньше, и сделать было уже ничего нельзя. Однако братья не опустили руки и продолжили работу. Как известно, сейчас рассматривается вопрос об уменьшении калибра винтовок, четыре линии повсеместно признаны ненужными и излишними. Это ведет к утяжелению оружия и сокращению носимого солдатом запаса патронов. Так вот, новая винтовка братьев, «Маузер К85»…

– Стоп! – резко оборвал его председатель, вскинув ладонь. – Какой такой «Маузер»?! Все, что производится на заводах Демидова? должно носить его имя, и никак иначе. К85 – это, как я понимаю, потому, что создана в 1885 году?

– Точно так, Акинфий Никитич.

– Значит, она будет называться «Демидов К85»! – хлопнул по столу председатель, и в глазах его замерцали багровые огоньки. – А братья… В конце концов, кто-то продал первородство за чечевичную похлебку, мы их кормим отнюдь не чечевицей. Петр Фролович, – обратился он к казначею, – разработайте проект дополнительного соглашения с Маузерами, по которому они будут получать отчисления за каждую проданную винтовку. Вам виднее, в каких именно размерах будут эти отчисления, чтобы довольны остались обе стороны, повторяю – обе! – надавил председатель. – «Ведомство» тоже не должно понести никакого урона.

– Сделаем, Акинфий Никитич, – кивнул казначей.

– И нужно начинать продажи новой винтовки так, чтобы она успела прославиться и показала себя лучше не только всяких там немецких или американских, но главное – лучше проклятого Бердана, тогда в дальнейшем мы станем поставщиками российской армии, и никто другой! Не дело, когда русский солдат ходит со всякими берданками да крынками!

– Но чтобы винтовка показала себя, нужна война, – сказал Николай Августович.

– Господин начальник ружейного производства, занимайтесь своим делом! Вы обеспечиваете винтовки, я обеспечу вам войну, – отрезал председатель и резко встал.

Теперь все собравшиеся увидели, насколько Акинфий Никитич Демидов-второй похож на своего прадеда, усмехавшегося с портрета. Точь-в-точь старый дракон! И у них невольно по спине холодок пробежал, потому что о нраве основателя компании они были хорошо наслышаны, но правнук вполне мог превзойти своего пращура в жестокости.

– Генрих Рудольфович, – обратился Демидов к начальнику торгового отдела, – сейчас, насколько мне известно, в Южной Америке опять какая-то заварушка началась.

– Совершенно верно, – с явственным немецким акцентом ответил Генрих Рудольфович. – Началась гражданская война в Колумбии.

– Так это просто чудесно! – обрадовался Демидов. – Постарайтесь продать винтовки обоим противникам, кто бы ни победил, в выигрыше будем только мы. Глядишь, потом они всю армию нашими винтовками вооружат, да и соседи будут впечатлены. Может, и получится потеснить американцев, особенно если пообещать им некоторые скидки.

– Еще сейчас идет война Франции с Китайской империей, – доложил Генрих Рудольфович.

– Нет, это бессмысленно. Французы у нас ничего не купят, а китайцам продавать… Да их чем угодно вооружи, все одно проиграют. Нам не нужна дурная слава. Хотя… – Он ненадолго задумался. – У нас ведь еще остался некоторый запас старых винтовок этих братьев?

– Остался, но совсем небольшой. Мы ведь их почти все продали, – Генрих Рудольфович рассмеялся. – Вюртембергу!

Тут заулыбались и остальные члены правления.

– Это вы ловко! – согласился Демидов. – Господа, не следует обвинять меня в чем-либо, как вы все прекрасно знаете, великие империи строятся железом и кровью, а не жалкими словами. Нам пращур наш Никита Антюфеев заповедовал: не крохоборничать, работать по-крупному! «Ведомство Демидова» постепенно превращается в настоящую стальную империю, поэтому у нас просто не выбора. Мы должны действовать так, как того требует ситуация. Любая империя, остановившаяся в своем развитии, обречена на гибель. Вспомните, чем закончилась история великого Рима. Мы просто обязаны двигаться вперед!

– Но ведь вы сами отказались от титула князя Сан-Донато, который вам достался бы от дядюшки Анатолия, – осторожно заметил Петр Фролович.

– Совершенно верно! Царем я быть не могу, князем не желаю! – отрубил Акинфий Никитич. – Я Демидов, и этого достаточно. А что до титулов… Меня сам Скобелев пушечным королем короновал. Теперь о других делах. Мы должны увеличить выплавку стали для того, чтобы окончательно раздавить всех соперников внутри страны. Тем более, что ситуация нам благоприятствует, они цепляются за устаревшие методы. Подумать только, большинство из них никак не может отказаться от древесного угля! – Собравшиеся понимающе заулыбались, что такое древесный уголь, на демидовских заводах давно забыли. – Наша цель сейчас – это разорение братьев Баташевых. Они хвалятся тем, что построили самую совершенную пудлинговую печь. На здоровье! Сами роют себе могилу, а мы их туда столкнем. Николай Аристархович, – обратился он к начальнику сталелитейного производства и вице-председателю по совместительству, – каково сейчас состояние дел в вашей епархии?

– Мы уже девяносто пять процентов стали получаем от бессемеровских конвертеров. Оставшиеся пять процентов, – он весело ухмыльнулся, – приходятся на старые печи, сохраняемые, скорее, как экспонаты кунсткамеры, а не ради производства. Тем более, что наши люди сумели достать в Англии рецепт выплавки стали без вредного фосфора. Более того, мы усовершенствовали футеровку мистера Томаса, и теперь наша сталь на голову превосходит любую английскую.

– Но на Златоустовском заводе тоже плавят отличную сталь, – возразил казначей.

– Совершенно верно, – кивнул Николай Аристархович. – Нужно учитывать только одно принципиальное различие. Тигельная сталь, которую плавят там, никогда, повторяю – никогда! – не будет производиться в больших количествах. Пусть господин Аносов балуется своими булатными саблями, на здоровье, он нам не помеха. Рельсы из булата никто отливать не будет. Да что там рельсы, он армию этими саблями не обеспечит, офицерам не хватит, не говоря уже о солдатах. Нет, он нам не конкурент и никогда им не станет, мы должны добиться разорения Баташевых, а там посмотрим, кто станет следующим. Хотя, имеется еще одна проблема.

– Какая? – недовольно спросил Демидов.

– Сейчас появляется все больше и больше железного лома, который можно и нужно перерабатывать и переплавлять в новую сталь. Конвертер для этого не годится. Во Франции и Германии уже начали строить так называемые регенеративные печи по методу Сименса и Мартена. Если мы не желаем отстать от них, то обязаны развернуть аналогичное производство.

– Почему этого не было сделано до сих пор? – нахмурился Демидов.

– Потому что реальная потребность появилась буквально в последнюю пару лет. Пока еще ничего не потеряно, но работы следует вести полным темпом. Кроме того, придется разделить мой отдел на два департамента – конвертерный и плавильных печей.

– Хорошо, – кивнул Демидов. – Представьте свой меморандум по этому вопросу в самом ближайшем времени, и мы начнем работу в этом направлении. Но это означает расширение наших заводов, для чего потребуются новые люди. Как нам их привлечь? Очень просто, подсказку нам дал наш злейший друг Альфред Крупп. Нам удалось достать важнейший документ, так называемые «Общие правила» – «Generalregulativ», которые подписывают все работники компании Круппа. В ней прописаны права и обязанности всех работников, да-да, всех, включая господ директоров, – повысил голос Демидов, видя, как зашушукалось правление. – Мы будем строить дешевые дома для рабочих наших заводов, введем страхование от несчастных случаев. Более того, проработавшим определенное количество лет на заводах, скажем, лет сорок пять, к примеру, будет выплачиваться пенсия.

– Но это неслыханно! – воскликнул Петр Фролович. – Мы развратим и разбалуем рабочих незаслуженными милостями! Такие меры разорят наши заводы.

– Интересно, почему герр Крупп считает иначе? – ехидно спросил Демидов. – Нет, господа, подачек или милостыни рабочие от нас не дождутся. Они отработают каждую копейку, потраченную на них. Льготы будут действовать до тех пор, пока человек работает на «Ведомство Демидова», как только он уволится, то все моментально потеряет. Более того, будет введена разветвленная программа штрафов за любые упущения, причем штрафы будут налагаться не только на рабочих, но и на мастеров, инженеров, начальников! Кстати, самый распространенный российский грех – пьянство – мы будем выжигать каленым железом! За появление на рабочем месте в пьяном виде кара одна – немедленное увольнение с выплатой штрафа.

– Рабочий не согласится на такие условия, – с сомнением протянул Николай Аристархович.

– Даже за возможность переехать из земляного барака на сто семей в свою квартиру? – усмехнулся Демидов. – Согласится, мало того, за такое глотку любому перегрызет. Тем более, что получать льготы будут лучшие. Вот вам еще один стимул рвать жилы на работе. Нет, господа, герр Крупп не дурак, и нам не стыдно перенять его опыт. Мы еще посмотрим, кому будет принадлежать европейский рынок. Кстати, такие условия быстро прекратят всякие шатания и мысли среди рабочих, революционисты и народники потеряют почву под ногами. Надо еще подумать о выплате от завода специальных премий тем рабочим, которые скрутят и сдадут агитатора полиции, стоящее дело, господа. Эту заразу следует вырывать с корнем! Революционисты и агитаторы опасней хана Батыя. Ладно, хватит об этом. Круппа, как вы знаете, кроме всего прочего, непонятно кто назвал пушечным королем, так что у нас на пушечном производстве, Павел Германович?

– По результатам турецкой кампании были сделаны определенные выводы, крайне нелицеприятные для нашей армии. Организация артиллерии оказалась совершенно неудовлетворительной, орудия тоже плохи. Младшие офицеры говорят об этом открыто, но генералам, особенно же генерал-фельдцехмейстеру, кажется, что все нормально.

– Великому князю? – скривился Акинфий Никитич.

– Ему. Выяснилось, что наша артиллерия не способна разрушать полевые укрепления здесь и сейчас. Для разрушения верков крепости можно подтянуть тяжелые орудия, хотя это требует времени, но в поле это невозможно. Самое скверное, что именно успешные действия наших пушек при штурме Плевны убедили генералов в этом. Скобелев, Вельяминов, князь Шаховский были так впечатлены расстрелом турецких резервов около редута Исса-бей, что сразу решили – кроме шрапнели, никакого другого снаряда к полевым пушкам не требуется. Взрыватель можно поставить на удар, и тогда-де она будет действовать, как граната.

– Да-а… – протянул Николай Августович. – Подкузьмили сами себя.

– А что думаете вы сами и ваши инженеры? Вы ведь были под Плевной, – спросил Демидов.

– Мы считаем, что войскам совершенно необходима легкая гаубица с новыми снарядами.

Старые гранаты слишком слабы, собственно, при снаряжании снарядов черным порохом иного и быть не могло. Но с тех пор прошло почти десять лет, появилась новая взрывчатка – мелинит. Имеются сведения и о других взрывчатых веществах, но пока что эти сведения не являются совершенно достоверными. Новая граната должна действовать не осколками, как старая, и ударной силой взрыва! Но господа генералы против, их даже изобретение динамиты бог знает сколько лет назад, ни на что умное не подвигло.

– Это будет очень выгодно: начать изготовление принципиально нового орудия и новых снарядов к нему, – предвкушающе улыбнулся Петр Фролович.

– Осталась сущая мелочь – убедить наших генералов согласиться с поступлением в армию нового оружия. Они готовятся даже не к прошедшей, а к давно прошедшей войне. По мнению генералов, Драгомирова в первую очередь, винтовка есть не более чем стреляющее копье. Он бы с удовольствием вообще отобрал у солдат патроны на том основании, что «пуля дура, штык молодец». Даже опыт последней турецкой войны, в которой он сам участвовал, ни в чем Драгомирова не убедил. Есть такое редкое свойство у человека: смотреть, но при этом ничего не видеть. Дай ему волю, он бы солдат дубинами вооружил, потому что в бою на дубинах русские, вне сомнений, непобедимы. А ведь мы имеем опыт последней зулусской войны, в которой англичан только и спасли новые винтовки и картечницы Гатлинга. Если бы не они, зулусы перебили бы весь английский корпус, одно сражение при Изандлване чего стоит. Но Драгомиров, как тетерев на току, долдонит: скорострельное оружие нам не потребно, незачем противника убивать пять раз подряд, одного хватит. Тьфу! – не выдержал Акинфий Никитич. – Такие генералы нам страшнее всех пруссаков вместе взятых!

– Но пушки-то он терпит? – спросил Павел Германович.

– Именно что терпит, – скривился Демидов. – Не более того.

– Государь благоволит Драгомирову, он сделал его начальником академии Генерального штаба, – мрачно произнес Петр Фролович. – И Драгомиров теперь имеет возможность заразить всю армию своими бреднями.

– Значит, нам надо повлиять на государя в нужном направлении. Император должен понять: что хорошо для Демидова, то хорошо и для России, – с напором сказал Акинфий Никитич. – Мы были, есть и будем, а всякие драгомировы – не более чем временные проходящие фигуры, которым нельзя давать слишком много воли.

– И как мы можем это сделать? – спросил Генрих Рудольфович.

– Так же, как в свое время повлияли на императрицу Анну, когда потребовалось помешать ей отменить указ о единонаследии. Как сказал древний мудрец, осел, груженый золотом, возьмет любую крепость, – скривился Демидов. – Если бы вы знали, сколько тогда пришлось заплатить братьям Биронам, вы бы ужаснулись, однако эти траты окупились сторицей, пусть далеко не сразу. Хотя все знают: строительство империи – дело не одного дня.

– Я понимаю, попытаться заплатить напрямую императору – это плохая идея, – вздохнул Николай Аристархович. – Но кому?

– Знаете, как говорится: жалует царь, да не жалует псарь. Зато псаря или конюха купить можно всегда, а уж он нашепчет царю на ушко все, что нам требуется. У нас имеются предварительные соображения, с которыми мы вас знакомить не будем. Есть в окружении императора люди, которые просто обожают звон золота, – улыбнулся Петр Фролович.

– Однако император известен, своей… своим… упрямством, – продолжал сомневаться вице-председатель.

– Что ж, если император не согласится… – медленно произнес Акинфий Никитич Демидов-второй, – можно ведь и поменять императора. В конце концов, разве был царем тот сопляк, которого притащили в Москву из Костромы?

– Господь с вами, Акинфий Никитич, – ужаснулся Николай Августович. – Разве можно так?!

– Ничего личного, – пожал плечами Демидов. – Дело должно развиваться, любая остановка смерти подобна, и препятствия должны быть устранены твердой рукой. Если не остается иного выхода.

– Действительно, когда король становится на пути развития страны – горе королю, – кивнул Генрих Рудольфович. – Мы это видели уже не один раз. Есть ведь прекрасная формула: король царствует, но не правит. Посмотрите на Англию, много ли может королева Виктория? И ведь ничего, живут себе, полмира подмяли, никакая королева этому не помеха.

– Вы абсолютно правы, – одобрительно кивнул Демидов. – Что это с вами, Николай Августович? Вы аж побелели. Очевидно, в голове у вас проносятся словеса в духе «помазанник Божий» и «державный слуга Господень». Вот что я вам скажу: в какой-то момент надо решать: либо эффективность, либо Боженька. Вы, очевидно, опасаетесь, как бы власть заводчиков и, скажем, финансистов не вылилась в диктатуру гораздо более безжалостную, чем власть самодержца? Что ж, все на свете – вопрос цены. Либо вы нечто приобретаете, либо потом до гробовой доски жалеете, что не приобрели.

Его собеседник потрясенно молчал.

– Теперь о новых заграничных перспективах. Кроме Южной Америки, нам следует обратить внимание на Южную Африку. После войны 1881 года, а особенно после нахождения золота в Трансваале, война Англии с буэрами просто неизбежна. Никаких «если», вопрос стоит: когда именно? Поэтому мы должны начать поставки оружия буэрам, причем одновременно следует любой ценой не допустить туда герра Круппа, имеются сведения, что он пытается влезть в Трансвааль. Пушки, винтовки… Если буэры с нашей помощью покажут англичанам, где раки зимуют, это будет прекрасно. Хотя что Англия, так, пустяки. Мы утрем нос Армстронгу и Виккерсу, это важнее.

– Удивляюсь я вам, Акинфий Никитич, – покачал головой Николай Августович. – Как вы успеваете следить за всем миром?!

– Для империи весь мир – поле деятельности, мы не должны замыкаться на своем заднем дворе.

* * *

– Господа офицеры, командующий! – звонкий голос адъютанта заставил собравшихся в штабной палатке встрепенуться.

Лорд Метуэн вошел, заметно прихрамывая. Глупая рана, полученная две недели назад во время сражения на Моддере, все еще сказывалась. Майор фон Хейде усмехнулся про себя. Положительно, эти англичане до сих пор живут во временах герцога Веллингтона, не дело командира корпуса водить в атаку солдат и вообще крутиться в пехотных цепях. Генерал должен командовать, а не саблей махать. Впрочем, германский военный агент при штабе корпуса генерал-лейтенанта Метуэна мог сделать очередную очень полезную запись в свою книжечку. Фон Хейде не заблуждался, Германской империи еще предстоит схватка за место под солнцем с одряхлевшими державами, не способными удержать захваченное. С той же Англией. Молодая и динамичная Германия нуждается в жизненном пространстве!

Работу военного агента несведущие представляют себя, как вульгарное шпионство. Вздор! Главное – наблюдать и видеть то, что хозяева не желают и не могут скрывать, анализировать факты, вычленять самое важное и делать выводы. Вот и сейчас в Южной Африке он следит за неумелыми действиями британцев, но ничуть не менее важно ему оценить оружие противника. Проклятые русские поставляют буэрам пушки и винтовки, и фон Хейде предстоит удовольствие наблюдать натурный эксперимент, за который Германия не заплатит и пфеннига. А ползать темной ночью по сейфам, замотавшись в черную пелерину до бровей… Пфуй, глупость какая.

Метуэн строго оглядел собравшихся, откашлялся и внушительно произнес:

– Господа, сегодня нам предстоит нанести решающий удар грязным буэрам, разгромить их и открыть дорогу на осажденный Кимберли. Сегодня победа будет на остриях британских штыков. Для этого требуется лишь взять холм Магерсфонтейн. Главный удар нанесет Шотландская бригада, наше свежее соединение. «Черная стража», гайлендеры Сифорта и Аргайла – это отборные солдаты, которые сметут буэров. По нашим оценкам, на холме находятся не более 1200 буэров с двумя орудиями. Развивать успех наступления будут гайлендеры Гордона и гвардейские гренадеры.

Фон Хейде постарался не усмехнуться. Генерал Метуэн уже дал в течение недели три сражения буэрам – Белмонт, Граспан, река Моддер – и потерял более тысячи «британских штыков», но напоминать об этом сейчас было бы бестактно. Особенно тяжелые потери совсем недавно во время форсирования реки Моддер понесла Морская бригада, сформированная из матросов, причем погибли последовательно два ее командира. Стрельба буэров оказалась на удивление меткой, никто не ожидал от них такого. Нет, лучше помолчать и посмотреть, во всяком случае, на лице командира Шотландской бригады генерала Уошопа он не заметил и тени радости. Наоборот, Уошоп был мрачен, под глазами появились черные тени, и фон Хейде неожиданно подумал, что, наверное, именно так выглядит тень близкой смерти.

– Мы поднесем буэрам неприятный сюрприз, наступление начнется ночью, когда эти дикари мирно спят. Батальоны выдвинутся на исходный рубеж и развернутся, а с первыми лучами солнца мы атакуем. Мы захватим их врасплох, и они не успеют даже открыть огонь.

– Однако ночное передвижение вне дорог сопряжено с большими рисками, – осторожно заметил генерал Бабингтон, командовавший кавалерией Метуэна. Сам он был доволен тем, что ему-то подобное испытание не грозило, по ночам кавалерия не воюет нигде и никогда. – Колонны могут легко потерять направление.

– Не беспокойтесь, мы учли это и приняли все необходимые меры, – отрезал Метуэн. – Маршруты колонн тщательно размечены, и каждая получит специально подготовленного провожатого. Сегодня же наша артиллерия проведет предварительную подготовку, обстреляв позиции буэров. Вполне допускаю, что они не выдержат и отойдут, тогда бой просто не состоится.

– А вы уверены, что оборону буэров удастся «размягчить» в достаточной степени? – кисло спросил Уошоп. – Мне не хочется положить там половину своей бригады, пиррова победа – это страшная вещь.

– Совершенно уверен, – твердо ответил Метуэн. – Три пушечные батареи и одна гаубичная сметут все, что буэры успели выкопать на этом холме. Господи, ведь эти дикари даже не представляют, как следует правильно строить полевые укрепления. Вы представляете, они по своей дурости пытаются зарыться в землю, вместо того чтобы насыпать брустверы! Будьте уверены, мы встретим новый 1900 год в Кимберли!

Фон Хейде с трудом удержал едва не вырвавшийся смешок, притворившись, что на него напал приступ кашля. Нет, совершенно точно, британские генералы навсегда застряли в блаженных временах Ватерлоо. Они не имеют ни малейшего представления о принципах современной фортификации. Майору на мгновение даже стало жалко солдат, которых обрекал на смерть этот напыщенный индюк. Ответом ему стал приглушенный звук первого артиллерийского залпа.

Услышав этот грохот, фон Хейде пренебрежительно скривился. Воистину, если бог хочет наказать кого-либо, первым делом он лишает его разума. Судя по всему, с лордом Метуэном это произошло давно, в чем же он так сильно провинился перед всевышним? Даже первокурснику военной академии известно, что артиллерийскую подготовку следует начинать перед самой атакой, так зачем сейчас палят английские пушки, если атаку собираются начать лишь через несколько часов? Дают буэрам знак, что готовится нечто, чтобы они были настороже? Это тоже следует занести в книжечку, при неизбежной встрече с англичанами офицеры императорской армии учтут их такую более чем странную привычку.

С наступлением темноты бесполезная пальба прекратилась, иначе весь этот спектакль фон Хейде назвать не мог. Мелкий противный дождь к полуночи превратится в настоящий ливень, это еще больше увеличивало трудности предстоящего ночного марша, однако лорд Метуэн оставался непреклонным. Если план составлен, его должно исполнять любой ценой, на этом стоит весь армейский порядок! Генерал Уошоп попытался было переубедить командующего, однако Метуэн был непреклонен. Помрачневший генерал подозвал к себе прусского майора, который не без интереса наблюдал за суетой в английском лагере, но при этом зябко ежился, если холодные струйки просачивались за воротник пелерины.

– Майор, я хочу обратиться к вам с необычной просьбой, – немного поколебавшись, тихо проговорил Уошоп.

– Я всегда к услугам вашего превосходительства, – в лучших прусских традициях щелкнул каблуками фон Хейде.

– Я хочу, чтобы вы, в случае чего, передали это послание моей… семье, – с трудом выговорил генерал. – Я не хочу передавать его через штаб лорда Метуэна, потому что… Хотя нет, неважно, – резко закончил он.

Сказать, что фон Хейде был сильно удивлен, это значит не сказать ничего. Майор буквально потерял дар речи, однако, присмотревшись, он вдруг понял, в чем дело. Над головой Уошопа вилось маленькое серое облачко, которое было дурным признаком. Фон Хейде не мог похвастаться большим военным опытом, он был слишком молод, чтобы участвовать в славных войнах, которые привели к созданию Германской империи. Однако ему все-таки привелось недолго повоевать, когда доблестные германские войска уничтожали мятежных кафров в Германской Восточной Африке, ничего особенного, маленькая колониальная экспедиция. Впрочем, майор, тогда еще лейтенант, помнил приказ генерала: «Все кафры должны покинуть эту землю. Любой кафр, обнаруженный в пределах немецких владений, будь он вооружен или безоружен, со скотом или без него, будет застрелен. Я больше не буду принимать ни женщин, ни детей».

Жестоко, но что поделать, Германии нужно жизненное пространство, требовалось освободить территорию для колонистов. Однако даже в маленькой войне стреляли и убивали, и фон Хейде пару раз замечал такое же серое облачко над головой того, кому предстояло умереть в скором времени. Хотя, может быть, это были лишь его фантазии, поручиться было трудно.

– Генерал, можете полностью на меня положиться, – коротко поклонился фон Хейде.

Уошоп передал ему небольшой пакет, который фон Хейде тут же спрятал за отворот кителя. Генерал посмотрел на него, хотел, видимо, сказать еще что-то, но лишь вздохнул тяжело и отошел. Фон Хейде посмотрел ему вслед и покачал головой, для профессионального военного все стало предельно ясно – генерал завтрашнего боя не переживет. Теперь следовало решить, где будет место самого майора. Пару раз офицеры Аргайла намекали, что лучше всего будет прогуляться вместе с ними, полюбоваться, как они разгонят грязных дикарей, однако фон Хейде это казалось несколько… легкомысленным, что ли. К тому же место военного агента никак не в передовой колонне, поэтому он вежливо, но твердо отказался. Оценивать действия обоих противников лучше всего с хорошей возвышенности, откуда видно все поле боя, хотя в темноте это не имело решительно никакого смысла. Фон Хейде надеялся, что когда рассветет, он сможет все-таки разобраться в результатах затеи Метуэна, а пока что он постарается немного вздремнуть, все равно до рассвета не произойдет ничего интересного.

Едва минула полночь, как под проливным дождем колонны шотландцев двинулись в путь. Ночь была, хоть глаз выколи, поэтому интервалы держали минимальные. Только вдали призрачным светом мерцал бледно-фиолетовый луч прожектора Кимберли – цели Метуэна. Фон Хейде лишь скептически усмехнулся, глядя на это. Да, англичане, похоже, окончательно разучились воевать, в Европе такое не пройдет – пара батарей, ведя огонь шрапнелью, сметет всю бригаду с лица земли в считанные минуты. Хотя ночь, конечно, помогает скрыть переход.

Дождь все усиливался, постепенно перейдя в жестокую грозу. Темноту ночи прорезали частые вспышки ветвистых молний, тяжело раскатывали удары грома. Ливень превратился в сплошную стену воды, падающую с неба. И без того плохая видимость превратилась вообще в никакую. Песчаный вельд буквально на глазах превращался во влажное болото, в котором вязли ноги. Тут и там торчали щетки жесткой травы и обожженные солнцем камни, жесткий безлистный кустарник, но что хуже всего – островки колючей мимозы. Она была невысокой, не выше, чем по пояс, потому влететь в такое природное заграждение было проще простого.

Фон Хейде нервно передернул плечами, стараясь укрыться получше под дождевиком и все-таки увидеть хоть что-то. Он расположился недалеко от Метуэна на холме, гордо названном Командирским, хотя он не заслуживал даже названия холма, так, незначительная возвышенность. Майор напрягал глаза, но плохо помогал даже знаменитый цейссовский бинокль. Впрочем, основной спектакль должен был развернуться уже после рассвета, поэтому фон Хейде не слишком сильно огорчался, нужно было только набраться терпения.

Имперский генеральный штаб поставил перед ним двоякую задачу. Оценить боеспособность английской армии – ну, с этим, пожалуй, уже все стало ясно. Но имелось ничуть не менее важное поручение. Как стало известно, перед самым началом войны генерал Жубер посетил Европу, пытаясь закупить оружие для буэров. Самым ловким оказался русский делец Демидофф, который ухитрился продать ему большое количество новых винтовок. Немецкая разведка полагала, что на самом деле это хитрый ход русских генералов, которые желали проверить этот самый К98 в боевых условиях, перед тем как окончательно принять на вооружение своей армии. Вот ведь эти русские свиньи! Сумели в свое время переманить к себе братьев Маузеров, и те сделали, судя по отзывам, отличное оружие. Только одно дело – проверка на стрельбище, и совсем другое – в настоящем бою. Поэтому фон Хейде предстояло следить за происходящим во все глаза, тем более что, по слухам, тот же Демидофф ухитрился поставить буэрам некоторое количество пулеметов и новейшие скорострельные пушки, однако это не было точно известно.

Фон Хейде протер линзы бинокля и снова ничего не увидел. Зато, несмотря на звуки ливня, были отчетливо слышны ругательства и проклятия солдат, хотя командиры и пытались заставить их молчать. Но разве это возможно? Фон Хейде с трудом удерживался от того, чтобы не расхохотаться в голос, это могло обидеть хозяев. Пристрастия к традициям сыграли очень злую шутку с англичанами. Ну не могла шотландская бригада отказаться от традиционных килтов, никак не могла. Красные мундиры поменяли на зелено-коричные цвета хаки, а отказаться от юбок традиционных клановых расцветок оказалось выше сил шотландцев. И попытайтесь вы с голыми коленками ночью влететь в заросли колючек! Причем, похоже, офицеры матерились ничуть не хуже солдат.

Это тоже следовало записать для памяти, победа складывается именно из таких незаметных мелочей, поэтому заскорузлую традиционность англичан тоже следует учитывать, как важный фактор.

Дождь начал понемногу стихать, как будто решил, что уже достаточно поиздевался над шотландцами, которые продолжали свое мучительно медленное продвижение вперед. Фон Хейде мог лишь пожать плечами, нормальный немецкий офицер давно отменил бы намеченную атаку, потому что к вражеским траншеям солдаты не придут, а приползут на четвереньках, падая от усталости. Ну что ж, как говорится, «Wer es nicht im Kopfe hat, hat es in den Beinen» — дурная голова ногам покоя не дает. Небо понемногу начало сереть, и вдалеке обрисовались очертания того самого холма Магерфонтейн, однако определить, сколько еще предстояло пройти солдатам, было невозможно.

Майор никак не мог понять, что же происходит. По всем канонам, шотландцам давно пора было развернуться из колонн в цепи, но, похоже, Уошоп решил до последнего задерживать развертывание. Но ведь это смертельно опасно! Если противник начнет обстреливать колонны, да еще из пулеметов, то атака завершится, не успев начаться. Нет, положительно, английские генералы – это нечто странное. Времена Веллингтона закончились сто лет назад, а они все еще за них цепляются.

Насколько мог видеть фон Хейде, именно в этот момент батальон «Черной стражи» влетел в особенно густые заросли мимозы и был вынужден повернуть вправо, потому что продраться сквозь естественное заграждение было просто невозможно. Однако, сделав это, батальон столкнулся с гайлендерами Сазерленда, и образовалась беспорядочная куча, разобраться с которой офицеры не могли. И ведь все это происходит совсем недалеко от позиций буэров. Неужели они упустят такой благоприятный момент?

Но те оправдали ожидания фон Хейде – впереди засверкали огоньки сотен выстрелов. Майор даже замер от удивления, не веря собственным глазам. Оказалось, что буэры выкопали траншею не на вершине холма, как полагалось бы по немецким уставам, а у его подножия! Совершенно неожиданно! Новый и очень опасный тактический прием, который проклятые дикари никак не могли выдумать сами, наверняка кто-то из европейских офицеров посоветовал поступить именно так. Но ведь это означало, что вся вчерашняя стрельба английских пушек – не более чем безвредный фейерверк и пустая трата снарядов, никак не повредившая буэрам.

Зато шотландцы сразу оказались в безнадежном положении. Они попали под перекрестный огонь, смертоносные пули летели справа и слева, буэрам даже не требовалось целиться, перед ними беспомощно топталась на месте одна огромная мишень. Выстрелы гремели так часто, что майору показалось, будто огонь ведется сразу из нескольких пулеметов. Нет ничего приятнее, как стрелять из современной винтовки в беспорядочную толпу, каждая пуля находит свою цель, более того, благодаря огромной скорости она поражает сразу двух, а то и трех человек. Люди валились, как снопы, солдаты беспомощно озирались, не понимая, что происходит, что им делать. Фон Хейде даже померещилось, что он слышит истерические крики: «Отступаем!» И это хваленая шотландская гвардия! Нет, точно померещилось.

Остатки головных батальонов поспешно залегли и начали отстреливаться, даже не видя, куда следует стрелять. Тусклый серый рассвет не позволял им видеть, где скрывается противник, и шотландцы пытались стрелять по вспышкам вражеских выстрелов. Фон Хейде гадал, что же будет делать Уошоп, даже не подозревая, что генерал был убит буквально в самом начале боя, и шотландская бригада обезглавлена. Именно этим объяснялась медлительность и нерешительность потрепанных батальонов, которые вдобавок потеряли большинство офицеров. Нет, эта новая русская винтовка – поистине страшное оружие, найдется в арсеналах кайзера что-нибудь подобное?

Тем временем к залегшим батальонам подтянулись гайлендеры Сифорта, они тоже пострадали от меткого огня буэров, однако батальон пока оставался в относительном порядке. Огонь буэров немного ослабел, и какой-то не в меру храбрый офицер попытался поднять остановившиеся батальоны. Фон Хейде видел, как он размахивал саблей и что-то кричал, кажется, он даже пытался зарубить кого-то слишком оробевшего. Нехотя солдаты вставали, примыкая штыки, и начали было строиться для новой атаки. Фон Хейде едва не схватился за голову. Боже, какой идиот! Штыковая атака на противника, находящегося в траншее! Да в немецкой армии за такое немедленно отдают под трибунал.

Окровавленная и растерзанная толпа, которая уже ничуть не напоминала щеголеватых гвардейцев, бросилась было вперед. Но, как немедленно выяснилось, буэры раскрыли не все свои козыри, первым из которых были адские русские винтовки. Траншея превратилась в линию мигающих огоньков, и пули снова начали косить шотландцев. Тут генерал Кронье выбросил на стол второй козырь. Откуда-то сбоку лихорадочно затрещали два или три максима. Фон Хейде знал, что пулеметов у буэров немного, хотя здесь много и не потребовалось. Кинжальный огонь срезал вчистую атакующих, лишь нескольким солдатам удалось бежать из-под огня.

Фон Хейде оглянулся на стоящего неподалеку Метуэна. Судя по всему, генерал окончательно растерялся, иначе он не отдал бы очередной нелепый приказ. Нет, внешне это было разумно, он попытался поддержать захлебнувшуюся кровью атаку огнем артиллерии, но безнадежно опоздал с этим. Откуда-то справа на рысях вынеслась батарея конной артиллерии. Ведь никак не напоминал приглаженные европейские поля, но расчеты пытались держать дистанцию. Впереди скакал командир в сопровождении трубача. Он выхватил саблю и взмахнул ею над головой, повинуясь неслышному приказу, батарея развернулась, орудия были молниеносно сняты с передков. Все-таки выучкой англичане могли похвастаться. Первое орудие сразу дало выстрел, следом за ним заторопились остальные. На склонах Магерсфонтейна вспухли облачка разрывов, вот только фон Хейде был совершенно уверен, что там никого нет, разве что горстка наблюдателей. Оставалось ждать, чем ответят буэры, почему-то майор ни секунды не сомневался, что ответ последует незамедлительно. И он последовал.

Раздался сверлящий визг приближающегося снаряда, и на позиции английской батареи взлетел огромный черный столб разрыва с красными проблесками внутри. За ним последовал второй, третий, четвертый, и вскоре всю позицию батареи заволокло дымом и пылью. Стрельба буэров прекратилась так же внезапно, как началась, а когда дым рассеялся, то стало видно, что английская батарея уничтожена. Оставшиеся в живых артиллеристы торопливо катили назад два уцелевших орудия, остальные валялись разбитыми и искореженными.

Ошеломленный фон Хейде опустил бинокль. Его поразила не скорость стрельбы буэров и не их меткость. Самым ужасным было действие снарядов, ничуть не напоминавших применяемые англичанами шрапнели, это были какие-то бомбы страшной силы. Майор не сомневался, что их тоже привезли из России. Воистину, проклятый Демидофф по заслугам носит титул пушечного короля, не приведи бог столкнуться с таким на поле боя. Фон Хейде нервно передернул плечами и впервые подумал, что ему совершенно не хочется участвовать в «Drang nach Osten», который всегда был девизом германской нации. Русские солдаты обучены гораздо лучше буэров, которые, по сути, и не солдаты вовсе, а простые ополченцы. Поэтому встреча с русской регулярной армией, вооруженной Демидоффым, может кончиться очень плохо.

Майор вспомнил отчет генерала фон Вердера о турецкой войне и зло усмехнулся. На генерала пушки Демидоффа произвели сильное впечатление, и сегодня они опять себя отлично показали. Но даже самое совершенное оружие становится бессильным, попав в руки глупца. Вывод напрашивался очевидный: русскую армию могут победить только истинные русские генералы, такие как Реннекампф, Бильдерлинг, Штакельберг. Немецкому генералу фон Шлиффену это будет не под силу.

Тем временем Метуэн с каменным лицом повернулся к стоящему рядом трубачу, и фон Хейде услышал, как генерал хрипло, через силу, приказал:

– Трубите отбой.

Да, небольшая справка, после очередного поражения в 1902 году генерал лорд Метуэн попал в плен к буэрам.

Александр Музафаров

Путь горы

«Восходя дорогой горной прямо к бездне голубой, не печалься, брат мой добрый, будет нам еще с тобой…»

М. Щ.

000

Строго, совершенно секретно.

Высочайший Приказ по Морскому Ведомству.

Ея Императорское Величество Императрица-Регент Елена Александровна в присутствии своем в Санкт-Петербурге 30 июля 1936 года соизволила отдать следующий приказ:

«Флота старшего лейтенанта Лебедева-второго, пребывающего ныне в запасе, возвернуть на действительную службу по Морскому Ведомству с переименованием его в капитаны по адмиралтейству».

На подлинном рукой Ея Императорского Величества написано

Елена.

001

Хмурое августовское утро. Серое небо и карниз крыши дома напротив. Это все, что я вижу в широкую щель между шторами. Окно выходит на небольшой балкон, что нависает над Большим проспектом. Гудки автомобилей, визг покрышек лихачей, гудок энергопоезда с расположенной неподалеку станции метро – типичная музыка столичного утра…

Серое небо. Серое – как состояние души – может, тучи еще разойдутся и засияет солнце, но, так будет вернее думать, тучи потемнеют, и пойдет серый мелкий дождик…

Нет! Нельзя так начинать утро! Надо закрыть глаза и не видеть небо, пока не прозвонит будильник, что гулко тикает на столике в изголовье, надо закрыть глаза…

Резкий стук в дверь нарушил мои утренние размышления.

– Константин Сергеевич! Константин Сергеевич! – и снова стук.

Это Володенька. Студент первого года, с которым мы делим эту квартиру. Рекомендовал его мне Петя, Петр Семенович, что в прошлом году закончил курс и отбыл к новому месту службы. Он был спокойный, солидный человек, этот Петя, шутил редко, но если уж шутил, то его шутки не забывались надолго. Свою шутку со мной он сыграл год назад – съезжая с квартиры, рекомендовал на свое место «мальчика тихого, скромного, даже застенчивого, очень скучающего по дому». Володеньке же был обещан сосед веселый, «один из первейших гуляк университета»…

Мне, чтобы понять сущность Володеньки, потребовалось около часа, он же, похоже, и по сию пору питает какие-то иллюзии. Сегодня-то что стряслось? И ведь не угомонится. Весь сон согнал. Все мысли, какие были, – разлетелись.

Пришлось встать, сунуть ноги в войлочные комнатные туфли, надеть халат и приоткрыть дверь.

– Доброе утро, что случилось?

– Утро?! – Володенька был полон изумления или полон до изумления…

– Утро, Володя, если точнее – семь часов четырнадцать минут санкт-петербургского времени.

– Утро… – он выдохнул, потряс головой, как спаниель после купания. – Утро и…

– И что?

– Вот, – он протянул мне зажатый в кулаке прямоугольник картона, – радость у вас, Константин Сергеевич!

Я аккуратно взял открытку из его влажных пальцев, а студент пустился в бормотание.

– Всю ночь, всю ночь читал стихи я в «Бродячей собаке»! И вот иду я…

– Володя, «Бродячая собака» не открыта ночь напролет, да и сейчас лето, она и вовсе закрыта.

– Вспомнил, в «Большой собаке» читал, нет, не читал, но слушал… слушал, рейнское, нет, вроде бы водочки с гвардейским поручиком…

– Гвардейцы в притоны вроде «Черного пса» не ходят.

– Да это неважно! – Володенька всплеснул руками. – Неважно, Константин Сергеевич, ведь радость у вас! Я утром увидел в почтовом ящике и почел своим долгом немедленно донести сие радостное известие вам!

– Прочитали?

– Конечно! Это же открытое письмо, понимаете, открытое! Всяк может читать. И вам радость!

Тут меня осенило.

– Володя, а если я дам вам рубль?

– Благодетель! Рубль, рубль! А то во рту все пересохло!

– Да, сейчас вам горячительного никто не продаст!

– Благодетель вы мой, почтенный Константин Сергеевич! Конечно, продадут, надо только знать подход!

И сказано сие было столь убедительно, что никаких сомнений у меня не осталось. Я протянул студенту белую бумажку, и он исчез, тихо напевая древний мотив матчиша – скорей виляйте торсом, с канальским форсом…

Открытка с изображением крымского майка Ай-Тодор и в самом деле несла радостное известие – мой дядя Иван Николаевич Лебедев сообщал о рождении правнучки, младенца Валентины.

Я на мгновение представил себе почтенного моряка, контр-адмирала в отставке, узревшего первого представителя третьего поколения своих потомков.

Как он наливает бокал «Меганома» и пишет открытки всем многочисленным родственникам, что живут в самых разных концах необъятной Империи…

Только этот образ неунывающего на девятом десятке лет старика был лишь фантазией, ибо 14 мая 1905 года крейсер «Дмитрий Донской», которым командовал мой бесстрашный дядя, вступил в неравный бой против шести японских кораблей у острова Дажелет, что находится у северного края рокового для нашего флота Цусимского пролива.

А через пять дней капитан первого ранга Лебедев был погребен врагами-японцами на военном кладбище в Сасебо, с отданием всех воинских почестей.

002

«Валентина» была одной из недавно вошедших в моду в столице плавучих рестораций. Бывшая лесовозная баржа, украшенная ложным рангоутом и замысловатой надстройкой, стояла на швартовах у новой набережной Малой Невы. В пятом часу вечера посетителей было еще немного.

– Что угодно-с? – ловкий молодец в квази-морской форме встретил меня у трапа. – Обед, закуску или просто чай с видом на Елагин остров?

– Обед…

– На верхнюю палубу пожалуете? У нас очень хороший вид, и тент прочный от ненастья имеется. Или угодно в залу? В седьмом часу музыканты придут…

– Скорее, в залу а лучше в отдельный кабинет, ежели таковые имеются.

– Есть таковые, как же-с не быть-с им.

– Вот и славно, проводите меня туда, подайте закуску, а обед чуть позже, когда гость мой подойдет. Он назовется Борисом Карловичем, солидный такой господин.

Половой молодцевато щелкнул каблуками и провел вниз по трапу с полутемную уютную залу, усадил на бархатный диван и удалился. Я достал из медного портсигара папиросу и закурил. Борис Карлович… Когда я в последний раз его видел? Два, нет, уже почти три года назад. А точнее – два года и одиннадцать месяцев. Табачный дым навевал воспоминания.

В июле в разведочной школе Департамента статистики Морского Ведомства, что размещалась в бывшем царском дворце Лангинкоски, шли выпускные экзамены. Помимо обычной тайны, которая вообще окружала все наши занятия здесь, в них была особая, своя, сугубая и весьма мучительная неизвестность. Во-первых, мы никогда не знали, какое испытание предстоит нам сегодня. Никакой предварительной подготовки, никакой зубрежки. Приходя в класс, мы могли ожидать чего угодно. От приказа раздеться до исподнего и проплыть 2 мили в холодном Финском заливе до задания в десять минут при помощи отвертки взломать английской дверной замок. От бега на пять верст по пересеченной местности прямо в городском костюме до написания делового письма на испанском языке от имени торгового представителя Аргентинской республики. От стрельбы в цель из пистолета Браунинга до устного подробного изложения системы офицерских чинов и знаков различия флота Микадо, где ни в коем случае нельзя забыть о разделении офицеров на обычных и специальной службы.

Во-вторых, о результатах испытаний ничего не было известно. Экзаменаторы сидели с каменными лицами и ни словом, ни жестом не выражали своего отношения к ответу.

Спустя десять дней нас собрали в классе и стали по одному вызывать в низкий одноэтажный флигель, где некие высокие чины объявляли каждому его судьбу. Персонально, знать о результатах товарищей тоже не полагалось. Мы сидели, болтали и перебрасывались шутками, демонстрируя друг другу хваленное шпионское хладнокровие, подобно героям популярных кинолент. Не знаю, как другим, а мне эта беззаботность давалась непросто.

Напускной стоицизм пусть на мгновение слетал с лиц тех, кого вызывали в серый дощатый флигель. И кое-что можно было понять по выражению лиц его покидавших. Они не возвращались к нам, но мы видели, как они, кто радуясь, а кто не очень, шли по направлению к воротам лагеря и своей будущей судьбе.

Вот бравые весельчаки Павел Дмитриев и Алексей Бусуркин, которым, казалось, все нипочем, бодро идут к мостику, на ходу что-то обсуждая. Оба сияют так, будто их повысили в чине. Впрочем, отчего же «будто»? Может, и в самом деле повысили? За отличные успехи…

Меня вызвали одним из последних. Пожилой секретарь сочувственно посмотрел и протянул белый лист бумаги.

– Пишите, господин старший лейтенант, прошение…

Я прекрасно понимал, какое именно, но очень не хотел верить.

– …прошение об отставке, по семейным обстоятельствам.

Среди учащихся ходили легенды, что провалившихся на испытаниях не просто не берут на службу в Департамент, но увольняют со службы вчистую. Оказалось, так оно и есть.

Вот где пригодилось умение власть собой – написать такое прошение, как будто не судьбу свою перечеркиваешь, а товар по журнальному каталогу заказываешь.

Поставить подпись. Число. Спокойно, очень спокойно отложить в сторону перо и с легкой улыбкой протянуть лист бумаги (весящий как будто четырехдюймовый снаряд) пожилому секретарю. Взять с вешалки шляпу, сделать шаг к двери. Очень спокойный и уверенный шаг.

– Константин Сергеевич! – дверь за спиной секретаря открылась, и на пороге возник человек, которого мы уважали и боялись больше всего – директор Департамента капитан 1-го ранга (хотя мундир он носил не часто) Борис Карлович Изгорный.

– Константин Сергеевич, – голос звучал доброжелательно и даже сочувственно, – зайдите на минутку.

Я вошел и сел, не снимая шляпы, в кресло напротив. Больше ничего в этой комнате не было – два кресла и небольшое окно.

– Написали заявление? – сказал директор и кивнул. – Вот ведь оно как выходит.

И что прикажете на это отвечать?

– Да, – он сделал небольшую паузу, – таковы наши правила. Но не волнуйтесь, мы отвечаем за судьбы всех прошедших через Лангинкоски. Как вы смотрите на то, чтобы получить университетское образование?

– Университетское?

– Вы ведь поступили в Морской корпус из пятого класса гимназии?

– Совершенно верно.

– У вас есть месяц, чтобы подготовиться к экзамену по латыни. Остальные предметы и так имеются в вашем аттестате, нужно сдать только латынь.

Он говорит так, как будто все уже решено, не сомневаясь, что я поступлю именно так, как мне советуют. Или приказывают? Приказывают? Но ведь минуту назад я перестал быть офицером Российского Императорского Флота… А с другой стороны, что мне еще делать?

– Ваше обучение будет оплачено, равно как и ваша жизнь на протяжении трех последующих лет, – мне протянули плотный серый конверт с банковским значком. – Ваш троюродный дядя оставил небольшое наследство. На счету в Российско-Датском банке.

– Значит, университет? – спросил я и снял шляпу.

– Да, – ответил Борис Карлович все тем же доброжелательным голосом, – и помните, мы никогда о вас не забудем.

003

– Добрый день, Константин Сергеевич, вас почти не узнать, был худощавый, строгий моряк, а теперь – почтенный и солидный ученый.

– Здравствуйте, Борис Карлович, – ответил я и подумал: «А вот вы ничуть не изменились».

Половые подали обед, и мы отдали дань уважения закускам, супу, жаркому, во время которых говорили лишь о чем-то неважном и постороннем. Например, о намерении нового городского головы искоренить плавучие рестораны вроде «Валентины».

Наверху пришедшие музыканты врезали лихой фокстрот.

Принесли кофе, и мой собеседник резко, без всякого перехода перешел к серьезному разговору:

– Константин Сергеевич, мы хотим поручить вам одно небольшое историческое исследование.

– Исследование?

– Да. Скажите, вы помните, что произошло в Северном море в ночь с 8 на 9 октября 1904 года?

1904-й… Русско-японская война… Северное море… Злосчастная 2-я эскадра Тихого океана, а, конечно!

– Гулльский инцидент, столкновение броненосцев Рожественского и британских рыбаков.

– Именно.

– И что же вас интересует?

– Видите ли… – Борис Карлович затянулся папиросой и выпустил струю дыма к потолку. – Это дело так и не было толком расследовано.

– Но ведь было, кажется, международное расследование, суд в Париже…

Борис Карлович пренебрежительно махнул рукой.

– Это игры дипломатов, для успокоения общественного мнения Владычицы морей… Реальные обстоятельства там почти не изучались.

– Но потом…

– Потом большинство участников и свидетелей с нашей стороны погибли в бою, а тем, кто вернулся, было не до выяснения мелкого эпизода. Нашего Департамента тогда еще не существовало. Вот и вышло, что мы так и не знаем, что и почему там произошло.

– Почему это стало важно сейчас?

– Во-первых, потому, что Государыня Императрица-Регент подписала приказ о воссоздании Флота в Тихом океане, и будущей весной туда уйдет большая эскадра. Сами знаете, что происходит между Японией и Китаем и как это затрагивает наш Дальний Восток. Во-вторых, в последнее время стали всплывать новые версии этих событий. Вот, к примеру, почтенный кораблестроитель Полиевкт Владимирович Васильев, товарищ начальника Главного управления кораблестроения (ГУК) Морского Ведомства. В апреле этого года в большом интервью в газете «Новое время» он помимо прочего упомянул Гулльский инцидент. Вспомнил, так сказать, молодость. И, по его мнению, миноносцы у Доггер-банки были, но не японские, а немецкие. Так кайзер Вильгельм II пытался спровоцировать войну между Россией и Англией.

А вот еще один почтенный господин – отставной коллежский асессор Павлов из Министерства иностранных дел – написал даже не статью, а целую книгу «На пути к Цусиме», в которой довольно толково рассказал про деятельность наших разведочных служб по защите эскадры Рожественского от японских шпионов. Вот он тоже уверен, что миноносцы были, и были именно японские.

Вот вы бы, как историк и морской офицер, разобрались в сей тайне прошлого.

«Бывший морской офицер», – поправил я мысленно собеседника.

– Сколько у меня времени?

– Мы не хотели бы мешать вашей учебе, ведь в этом году вы должны представить научную работу, по итогам которой будет решаться вопрос об оставлении вас в университете для подготовки к профессорскому званию. Мы не хотели бы чинить препятствия вашей научной карьере. Было бы славно, если бы вы управились до начала следующего семестра.

– Три недели.

– Да, отличный срок. Напишите подробную большую статью и пошлите ее заказной почтой в «Морской сборник». Совершенно не обещаю, что ее когда-нибудь напечатают, хотя и такое может быть. Но будьте уверены, у нее будут весьма внимательные читатели.

Я не спеша шел по набережной. Далеко позади осталась шумная «Валентина», на темно-синем небе зажигались первые звезды. Рассекая воды Невы, шел паровой катер, полный веселой публики.

Вот обо мне и вспомнили. Как раз тогда, когда я сам стал уже привыкать к новой жизни, без ночных авралов, собачих вахт и строгого Бориса Карловича.

А ведь мне это, пожалуй, нравится. Что там говорил Володенька? Радость у вас? Он не ошибся. Почувствовать себя нужным – редкая радость.

004

Следующие два дня я провел в большом читальном зале Императорской публичной библиотеки. Постепенно из источников вырисовывалась следующая картина:

1 октября 1904 года 2-я эскадра Тихого океана под командованием Свиты Его Величества вице-адмирала Рожественского покинула Либавский порт и начала свой поход к театру военных действий.

До берегов Дании и в датских проливах безопасность кораблей от возможных японских диверсий обеспечивала миссия коллежского советника Аркадия Михайловича Гартинга, опытного агента зарубежного отделения Департамента полиции. Он отнесся к своей работе весьма добросовестно – набрал некоторое число агентов и взял под наблюдение наиболее удобные бухты у датских берегов. Нанятые им суда патрулировали зону проливов и должны были сообщить в случае появления там японцев. Гартинг установил хорошие отношения с датскими властями, весьма доброжелательно относившимися к России.

Работа была проделана большая, хотя практический результат был невелик – удалось раскрыть и выслать из Дании двух переодетых офицеров японского флота. Датские проливы эскадра прошла без малейших проблем. Далее зона ответственности Гартинга заканчивалась, поэтому многочисленные обвинения наших публицистов в том, что именно его донесения посеяли панику в штабе Рожественского, не имели под собой оснований.

Утром 8 октября эскадра выступила от мыса Скаген, разделенная на несколько эшелонов. Замыкающим шел отряд самого флагмана – четыре броненосца типа «Бородино» и транспорт «Анадырь».

Под вечер от эшелона адмирала Энквиста отстала плавучая мастерская «Камчатка». Неожиданно она разразилась целым потоком радиограмм, в которых сообщалось об атаке миноносцев.

В сгустившейся темноте эшелоны эскадры подошли к Доггер-банке, где встретились с флотилией английских рыбаков. Головной эшелон – корабли контр-адмирала Фелькерзама – осветили рыбаков прожекторами и прошли мимо.

Но через час к тому же месту подошел отряд Рожественского. Сигнальщики флагманского броненосца «Князь Суворов» доложили о пересекающем курс миноносце. Флагман включил прожектора и открыл огонь. Его тут же поддержали «Бородино», «Император Александр III», «Орел» и даже транспорт «Анадырь». Море закипело от снарядных разрывов. Один рыбачий траулер был потоплен, пять – повреждено. Три рыбаки погибли, многие были ранены.

Неприятельские миноносцы ни повреждены, ни обнаружены не были.

Правда, поначалу рыбаки говорили о некоем миноносце, который простоял среди них до утра, а потом исчез. Но на суде от этих показаний отказались.

Скандал вышел нешуточный – классический Casus Belli – боевые корабли российского флота открыли огонь по мирным рыбацким судам под британским флагом, за тысячи миль от ближайшего неприятеля. Британское общественное мнение требовало решительных действий. До войны не дошло. Россия согласилась передать дело на рассмотрение международного суда и компенсировать убытки невинно пострадавшим. На том дело и кончилось. Французский адмирал Фурнье так ловко провел международное следствие, что по его итогам получил Андреевскую ленту от Российского Императора и Орден св. Михаила и Георга от британского короля. Вопрос о наличии на месте происшествия каких-либо миноносцев судом даже не рассматривался.

Но что же все-таки было? Взяв лист бумаги, я выписал пять вопросов, на которые предстояло найти ответ:

5. Как велась радиосвязь на эскадре – кодом или открытым текстом? И, соответственно, что же именно передавала «Камчатка» и правильно ли ее понимали на «Суворове»?

4. Почему Фелькерзам просто осветил рыбаков, а Рожественский приказал открыть огонь? Что изменилось на Доггер-банке за час?

3. «Утренний миноносец» – откуда взялся и куда делся?

2. Почему Васильев и Павлов вспомнили о Гулльском инциденте именно сейчас?

1. И главный вопрос – почему Департамент статистики Морского ведомства или, называя вещи своими именами, разведка Флота заинтересовалась событиями тридцатилетней давности?!

Три вопроса я написал на бумаге карандашом, два последних – силой мысли.

Неожиданно в читальном зале потемнело. Что случилось? Ведь всего-то второй час дня. Я поднял голову от бумаг и увидел, что почти все читатели столпились у окон, а с Невского проспекта донеслись звуки военной музыки. Отложив карандаш, я присоединился к смотревшим. По улице парадным маршем с развернутым знаменем и оркестром маршировал славный лейб-гвардии Сибирский стрелковый полк.

Ах да, об этом писали в газетах – после торжественного молебна на Дворцовой площади гвардейцы проследуют на вокзал, откуда их эшелон отправится на Дальний Восток. Сибиряки маршировали браво. Ряды солдат в знаменитых серых папахах, с автоматическими винтовками с примкнутыми штык-ножами, смотрелись грозно. Оркестр грянул «славное море, священный Байкал» – музыку совсем уж дикую и неуместную, особенно если вспомнить слова, но по традиции заменявшую гвардейским сибирякам медленный марш.

Как и все в читальном зале, я был заворожен видом марширующего войска. Самый молодой полк гвардии отправлялся туда, где на границах Империи сгущались грозовые тучи.

005

Для коллежского асессора Павлова Русско-японская война была частью не только государственной, но и семейной истории. Его батюшка – Алексей Иванович Павлов – был в те времена чрезвычайным и полномочным посланником при дворе корейского императора (в те времена была страна Корея и там был даже свой император). Сын также служил в МИДе, но по архивно-исторической части, и был хорошо известен как историк и публикатор редких документов. Его новая книга оставила двойственное впечатление. С одной стороны, автор проделал большую работу, подробно описав дипломатический скандал вокруг Гулльского инцидента, как боролись между собой наши и британские дипломаты и что писали в европейских и русских газетах.

Но, с другой стороны, почтенный дипломат-историк очень мало что понимал в морском деле и действиях флота. Он на полном серьезе допускал возможность появления японских миноносцев в европейских водах, а также тайной покупки таких кораблей в Англии. Здесь его рассуждения были весьма наивны. Да, конечно, большие японские истребители типов «Кагеро» или «Сирануи» могли совершить плавание до Европы. Но совершенно невозможно представить, чтобы адмирал Того ослабил свой блокадный флот на столь ценные корабли, а главное – чтобы они совершили сей переход совершенно незаметно для русских и нейтральных дипломатов и разведчиков.

Постройка миноносцев в Англии была, конечно, возможна (хотя корабли такого класса японцы с 1902 года строили исключительно у себя), но тайная – невозможна совершенно. И уж совсем абсурдным выглядело утверждение, что уцелевшие после неудачной атаки кораблей русской эскадры миноносцы тайно доплыли до Японии и… тайно в ней исчезли. Ибо списки японского флота, участвовавшего в Русско-японской войне, в наши дни известны до последнего корабля. И таинственные миноносцы там не значатся.

Зато в моих заметках появился транспорт «Баклан». Этот небольшой корабль был построен в последние годы минувшего века и служил на Белом море, выполняя казенные поручения, главным образом – обеспечивая пограничные посты и противодействуя многочисленным браконьерам.

Утром 8 октября 1904 года транспорт подошел к якорной стоянке второй эскадры, и его командир явился с рапортом к адмиралу Рожественскому. Он будто бы доложил, что лично видел четыре миноносца подозрительного вида.

И тут снова посыпались вопросы:

1. О докладе командира «Баклана» упоминает в своей книге «Расплата» капитан 2-го ранга Семенов, который на «Суворове» был, но при докладе не присутствовал (или не счел нужным о том написать). Почему столь ценного свидетеля не привлекли к расследованию в 1904-м?

2. Что вообще делал «Баклан» в Северном море, если его порт базирования – Архангельск?

3. Если он действительно видел некие подозрительные миноносцы, то по почему не выяснил, чьи они?

4. Кто командовал этим кораблем?

Эти вопросы на бумагу я записывать не стал.

006

Статью его превосходительства Инспектора кораблестроения Полиевкта Владимировича Васильева я нашел в подшивке «Нового времени». Бывший корабельный инженер броненосца «Орел» о прошлом говорил мало. Главное, что его беспокоило, – судьба новых российских линейных кораблей. В декабре прошлого года Государственная дума при негласной поддержке Регента Великого Князя Михаила Александровича отвергла предложенную Морским министром чрезвычайную судостроительную программу. Моряки и авиаторы потерпели тогда неприятное поражение, зато сухопутные генералы добились ассигнований на создание невиданного формирования – автобронетанковой дивизии.

В январе нынешнего 1936 года великий князь Михаил Александрович скончался. Что именно произошло в Зимнем после его смерти, осталось неизвестным широкой публике, но неожиданно для всех новым регентом была провозглашена мать юного Государя Императрица Елена. Либералы были недовольны, а консервативные круги воспрянули духом.

В мае, как раз накануне публикации статьи, сменился морской министр – вместо адмирала Непенина им стал вице-адмирал Михаил Смирнов, друг и преемник великого Колчака. А пост министра авиации снова занял Великий Князь Александр Михайлович.

И главный кораблестроитель флота очень надеялся, что осенью моряки и летчики сумеют победить собственный парламент. По его словам, на чертежных досках его сотрудников уже обозначены контуры сильнейших линейных кораблей мира, и только от воли русского общества зависит, воплотятся ли они в сталь. Он напоминал, в июле заканчивается действие Лондонского договора, и все мировые державы приступят к постройке новых линкоров. «Японцы уже строят огромные корабли и пытаются сохранить их подлинные размеры и мощь от всего мира, но если Государственная дума поддержит наши новые программы, мы новой Цусимы не допустим».

Упоминание о Цусиме и позволило корреспонденту спросить о прошлом. Тут-то и всплыла тема Гулльского инцидента:

«О событиях печальной памяти цусимского похода я неожиданно вспомнил в победном 1918-м. Мне довелось состоять в комиссии по приему трофейных судов кайзеровского флота, доставшихся России.

На одном из кораблей я встретил некоего немецкого офицера, который поведал мне, что впервые видел русские корабли в бою в 1904 году.

– Но где же? – недоуменно спросили его.

– Совсем близко от родных берегов, у Доггер-банки, – ответил он, после чего рассказал нам, что кайзер Вильгельм приказал трем своим миноносцам выйти в атаку на русские корабли среди скопления британских рыбаков. Немцы рассчитывали, что неизбежные жертвы среди последних вынудят Англию объявить войну России, но просчитались».

Я отложил газету и задумался. Закурить бы, но в библиотеке не положено. Что-то в этом пасьянсе не складывалось…

Статья Васильева дала ответ на первый вопрос. Не переброска кораблей на Тихий океан волнует Департамент, а прохождение через весьма задиристый российский парламент новых кораблестроительных программ.

Отсюда и сроки задания – полученную информацию надо успеть подготовить до начала осенней сессии Государственной думы. Информацию не о призраках японских миноносцев тридцатилетней давности, а о новых линейных кораблях, что тайно строят подданные Микадо.

А Гулльский инцидент – лишь некий ключ к возможности добраться до сокровенных тайн японской империи. Но как?

Некий немецкий офицер, который что-то странное заявил в 1918 году? Кто он? Жаль, что корреспондент не поинтересовался. Спросить бы самому у Васильева, но как получить аудиенцию у столь занятого человека?

«Ваше превосходительство, бывший офицер, а ныне студент просит вас принять его для беседы о событиях тридцатилетней давности…» Несерьезно!

Я снова взял газетный лист. На одной из фото Васильев был в окружении группы офицеров и чиновников, одно из лиц под белой флотской фуражкой показалось знакомым….

007

13 июля 1930 года миноносец «Сибирский стрелок» шел десятиузловым ходом, периодически оглашая укрытые туманом серые воды Балтики коротким гудком. Корабль был старый, вступивший в строй флота еще в 1906 году, и когда я получил назначение на него вахтенным начальником, то испытал жестокое разочарование. Все в выпускном классе Морского корпуса мечтали о службе на новых кораблях. Пределом моих желаний были эсминцы типа «Могучий» – 37 узлов полного хода, пять пятидюймовых орудий, три строенных торпедных аппарата для новых «толстых» 533-мм торпед… Длинный узкий корпус с косым форштевнем и двумя слегка изогнутыми трубами.

Под стать кораблям был и их командир – капитан 1-го ранга Гарольд Граф, о подвигах которого в годы Великой войны ходили легенды. За время последнего учебного плавания мы, гардемарины, буквально влюбились в лихого начальника отряда.

Имея высокие баллы и предварительное согласие командира, я с нетерпением ждал приказа в 1-й минный отряд.

По сию пору помню, как не верил своим глазам, читая предписание – явиться к командиру миноносца «Сибирский стрелок», чуть ли не самого старого корабля Балтийского флота! Правда, был еще учебный крейсер «Громовой», но он хотя бы учебный, а тут – старый, угольный (даже не эскадренный) миноносец… С мрачным чувством отправился я в Ревель.

Но в 1930-м, спустя два года после выпуска, воспоминание об этом разочаровании вызывали лишь снисходительную улыбку. Оказалось, что самый старый эсминец флота был прикомандирован к Специальному техническому комитету (СТК) и выполнял задания, связанные с испытаниями новых видов вооружения и техники.

Вот и сейчас мы шли в тумане, а на берегу наше место пытались определить с помощью новой радиоустановки.

– Вашбродь, – буй слева по носу.

– Откуда здесь буй? – проговорил старший офицер корабля, лейтенант Ларионов.

Мы навели бинокли на оранжевое пятно среди волн.

– Малый ход, – приказал лейтенант, – что это может быть?

– Похоже на аварийный буй подводной лодки, – я вспомнил, как нам показывали в корпусе такой прибор.

– Уверены, мичман?

– Точно так, господин лейтенант.

– Лево на борт, стоп машина, приготовить к спуску шлюпку!

Через самое малое время я на небольшой шлюпке подошел к бую. Точно! Черные буквы на оранжевой крышке не оставляли места для сомнений – подводная лодка «Ерш».

Осторожно подведя шлюпку к бую, мы нашли в нем телефон.

– Здесь миноносец «Сибирский стрелок».

– Слава Богу! – голос на другом конце провода показался знакомым. – У нас большие проблемы.

Оказалось, что в процессе учений произошло непредвиденное открытие крышек минных коридоров, лодка приняла воду и, погрузившись, не смогла всплыть, и вся надежда 40 человек теперь висела на тоненьком проводе аварийного буя.

Подводникам повезло дважды – во-первых, «Сибирский стрелок» нашел буй, а во-вторых, уже к вечеру к месту аварии подошел спасательный катамаран «Волхов», и на следующий день «Ерш» всплыл на поверхность.

Голос и вправду был знакомый, одним из офицеров субмарины был мой однокашник по Корпусу Дмитрий Кочетов. Двухдневное сидение на дне не прошло даром – через год врачи списали его вчистую на берег.

Именно его лицо я разглядел за плечом Васильева. Значит, списанный на берег подводник ныне служит кораблестроителем. Справочник «Весь Петербург» подтвердил догадку – шт. – кап. по адмиралтейству Дм. Ан. Кочетов, Галерная ул., д. 57.

008

Встретиться с однокашником удалось следующим вечером. Неподалеку от его дома было кафе с забавным названием «Счастливый Пушкин». Оказывается, наш великий поэт проживал на Галерной, 53 сразу после свадьбы. Теперь же на первом этаже изрядно перестроенного дома стояли круглые мраморные столики, за которыми днем щебетали барышни из расположенной неподалеку женской технической школы (политешки – как называли их в городе), а по вечерам – кого только не было.

Ожидая товарища, я обратил внимание на портрет над стойкой. Раньше ведь все просто было – царский портрет, он и есть царский портрет, разве что размер отличается да мундир. С распространением фотографии возможности подданных по выражению чувств к монарху расширились. Помню, детстве в нашем Сокольском клубе висело фото, на котором Государь Николай II и Наследник Цесаревич сидели на велосипедах. А с недавних пор выбор фотографии или портрета стал предметом политическим.

Люди либеральных взглядов помещали на стену портрет Великого Князя Михаила Александровича, консерваторы – портрет Императрицы Елены. Хотя официально министерство Императорского двора распространяло только совместные фото Императрицы и юного Государя, но в ход шли старые запасы, которые легко было узнать по белому цвету платья. Хозяин «Счастливого Пушкина» принадлежал к узкой группе легитимистов – на стене был портрет юного Государя Федора Алексеевича в сопровождении лишь любимой собаки – известного всей России спаниеля по кличке Тобиас.

– Костя! Как я рад тебя видеть, – Дмитрий был в рабочей тужурке, очевидно, прямо со службы.

После взаимных приветствий и расспросов я постарался сразу перейти к делу.

– Ты теперь в ГУК?

– Да, офицером для поручений у Васильева. Поначалу думал, что временно, а потом – втянулся. Очень интересная оказалась работа.

– Потому и переименовался?

– Да, а еще, – он с гордостью показал серебристый значок, – окончил инженерные курсы при политехническом институте.

– Поздравляю.

– Спасибо, да это уже давно. А ты… – он замялся. – Совсем со службы ушел?

Вот потому и не люблю встречаться с однокашниками. Смотрят так с сожалением, а то и вовсе с жалостью – офицер, надевший студенческий мундир… Страх, да и только.

– Да. Так сложилось…

Впрочем, неловкость возникла лишь на минуту. Уже через четверть часа Дмитрий стал восторженно рассказывать о нынешней службе. Какие у нас люди работают! Какой гений Васильев! Какие чудеса мы творим на бумаге и в металле! После такого рассказа моя просьба устроить встречу с Васильевым была принята весьма благожелательно.

009

– Так, значит, вас, молодой человек, интересует Гулльский инцидент?

– Точно так, Ваше Превосходительство.

– Зачем же так официально? Вы не на службе, зовите по имени отчеству.

– Слушаюсь, Полиевкт Владимирович.

– Мало снять форму, – он улыбнулся, – чтобы перестать быть военным моряком. Ну, к делу… Знаете, а ведь меня совсем недавно об этом расспрашивали. Вы не поверите, кто расспрашивал. Бывший баталер с нашего «Орла», Новиков! Представляете, бывший унтер стал теперь известным литератором и пишет роман о Цусиме! Чего только не бывает в новые времена. Вы, молодой человек, не понимаете, чему я удивляюсь? Так ведь еще тридцать лет назад сама мысль, что крестьянин, нижний чин, может стать литератором, многими считалась крамольной. Хотя по закону и тогда никаких препятствий не имелось, а сознание людей еще не поменялось. Высшие считали себя высшими, а низшие – низшими, и изменить такое положение могла только революция. Так думали многие. Очень многие. Вы не помните, что творилось в России в 1905 году…

– Я тогда еще не родился.

– Видите, а тут баррикады строили и красными флагами махали, да и сам я по молодости лет… Впрочем, мы ушли от вопроса. Что именно вас интересует? Ведь все давно записано и известно.

– В вашем интервью «Новому времени» вы упомянули о некоем немецком офицере…

– А, вот что вас зацепило! Вы правы, совершенно необычная история. И весьма глупая версия о провокации Вильгельма.

– А кем был этот немецкий офицер?

– Извольте, его звали Теодор Фридрих фон Лампе, кстати, подводник. Я бы, конечно, давно забыл его имя, да недавно напомнили…

– Напомнили?

– Прошлой зимой в Лондоне во время очередных переговоров по поводу ограничений морских вооружений, переговоров, которые, как вы наверняка знаете, кончились полным провалом, один английский капитан напомнил мне эту историю. И знаете, что интересно? Не только мне, но и контр-адмиралу Левшину. Мы тогда решили, что этот англичанин немножко не в себе. Версия эта – полная чушь. Если бы Вильгельм хотел войны в 1904-м, он бы ее развязал и без глупых провокаций. И каким бы опытным моряком ни был бы фон Лампе, но найти нашу эскадру ночью он мог только случайно. Так что – сказки битого немца, о которых почему-то помнят англичане. Ничего серьезного.

Ничего серьезного… Дым папиросы помог сосредоточиться. Полдня поисков в библиотеке позволили узнать, что Теодор Фридрих фон Лампе в 1916–1918 годах командовал подводной лодкой германского флота, был судим союзниками за военные преступления, но оправдан то ли за недостатком улик, то ли еще по каким-то причинам.

Чтобы потянуть эту ниточку, было необходимо отправиться в охваченную революционной смутой Германию, или, как она теперь официально называлась, Фольксрепублик Дойчланд.

Есть ли на это время? Придется воспользоваться новейшим видом транспорта – пассажирским самолетом.

010

Седоусый бортмеханик закрыл узкую дюралевую дверку и быстрым уверенным шагом прошел через пассажирский салон в кабину пилотов. Через самое малое время левый мотор юнкерса чихнул раз, другой и, наконец, заработал. За ним последовал правый, за правым – носовой, и наш самолет, наполненный их мощным гудением, сдвинулся с места и покатил по зеленой траве аэродрома.

Было интересно следить сквозь квадратное окошко, как все ускоряется бег огромных колес, как мелькают аэродромные постройки, вот мелькнула фигура техника с флажком, шум моторов перешел в оглушительный рев, и самолет устремился в небо.

Удивительная вещь – полет. Быстрота движения и одновременно какое-то неизъяснимое чувство парения в эфире. Тонкий металлический пол – все, что отделяет тебя от бездны. Пропеллеры сияющими дисками рубят пространство, в окошко видишь, как мелькает земля в трех сотнях саженей под тобою, и разум отказывается принимать путешествие с такой скоростью.

Один мой знакомый полагал, что самолет – это не способ путешествия, а дыра в пространстве: ты вошел здесь, ты вышел там, а что посередине – лучше не видеть. Поэтому, отправляясь в полет на аэроплане, он всегда затыкает уши заранее приготовленными затычками, завязывает глаза черным платком и успешно притворяется спящим весь полет до самой посадки.

А мне интересно. Я всегда смотрю в окно, где зеленым ковром расстилается земля, мелькают игрушечные домики, паровозики, автобусы, моторы и очень маленькие люди.

Но в чем мой приятель прав, так это в том, что самолет здорово экономит время. Если все пойдет нормально, то я буду в Берлине к вечеру. Причем не к самому позднему. Будет время выпить кружку светлого пива с фруктовым сиропом в каком-нибудь бирштубе на Унтер ден Линден. Да, конечно, скорее всего, не выйдет. Но помечтать-то можно. О кружке светлого пива…

Если стоянка в Кенигсберге будет дольше плановой, то выпить пива можно и там, но лучше бы обойтись без задержек.

Через полчаса смотреть в окошко стало скучно – те же деревни, те же поля и леса. Улыбчивый служитель в отутюженной голубой рубашке одарил меня бумажным стаканчиком с дымящимся кофе, оказавшимся весьма недурным на вкус. Голова после полубессонной ночи прояснилась, и мысли снова вернулись к загадке тридцатилетней давности.

Проблема «Камчатки». Из-за проблем с машинами плавмастерская отстала от своего эшелона. Заметка на полях – почему контр-адмирал Энквист этого не заметил и не остановил эшелон целиком, как обычно поступали другие флагманы эскадры? Положим, на море была дымка, темнело, шли без огней, не заметили. Теперь посмотрим, что творилось на мостике отставшего судна, – зачем вообще выходить в эфир и спрашивать «где все?». Неужели маршрут эскадры держался в секрете от капитанов, и те, отстав от флагмана, не знали, куда плыть? Нет, так быть не могло. Хотя бы потому, что, так и не получив ответа на свои радиозапросы, «Камчатка» не потерялась, а благополучно эскадру догнала.

Какой смысл спрашивать местоположение кораблей эскадры, если до следующей точки рандеву тихоходный транспорт все равно не сможет их догнать? Сообщая об атаке предполагаемого противника, логичнее было бы уточнить свое местоположение и позвать на помощь. Неудивительно, что в штабе Рожественского решили, что под видом «Камчатки» в эфир выходит кто-то другой.

Но если даже так, то кто и с какой целью мог это делать? Японский разведчик? А зачем? Зачем ему знать координаты эскадры ночью, когда днем она у всех на виду пройдет английским каналом? Навести на нее загадочные эсминцы? Но уровень связи и навигации тех лет не позволял этого сделать. Координаты вычислялись с погрешностями, а ночью достаточно пройти в миле от реального положения эскадры, чтобы ничего не найти.

Единственный спасшийся офицер «Камчатки» – лейтенант Вальрод (именно его отправили свидетелем на процесс в Париж) – сообщил о том, что радиопередачи с транспорта действительно велись, но о координатах флагмана не запрашивали. Он же подтвердил, что по неизвестным миноносцам плавмастерская выпустила более 300 снарядов… «Он убил их великое множество, и они куда-то отправились умирать». Англичане на суде утверждали, что обстрелу подверглись шведский и немецкий каботажные пароходы, но попаданий в них не было.

Шифров в те времена в нашем флоте не употребляли, но коды были, а при неопытности радистов вполне возможно, что и на «Камчатке» ошибались с запросами, и на «Суворове» не понимали, что же от них хотят. Кстати, сами радиоаппараты были производства немецкой фирмы Telefunken… Опять германский след?

Тем временем самолет приземлился для дозаправки в Кенигсберге. Немцы все сделали быстро, и выпить пива не удалось.

011

– Цель вашего путешествия в Германию?

– Работа в библиотеке, товарищ пограничный инспектор.

Год назад я бы сказал «господин инспектор», но сейчас над берлинским аэропортом рядом с немецким развевается обязательный красный флаг, а за спиной у пограничников висел огромный портрет нового «вождя» Германии – Эрнста Тельмана. Удивительно, как быстро новое правительство успело поменять язык – genosse вместо Herr, фюрер вместо канцлер, фольксрепублик вместо привычного райх, сжатый кулак вместо отдания воинской чести. И неизбежные портреты Тельмана.

Победа коммунистов на выборах в рейхстаг в 1933 году привела страну в состояние перманентного хаоса. Во-первых, новый вождь, а называть он себя предпочитал именно вождем немецкого народа и мирового пролетариата, объявил об отказе страны от соблюдений условий Версальского мирного договора, во-вторых, в Германии приняли тридцатилетний план перехода к коммунизму и начали его выполнение с множества внешних изменений, появился красный флаг вместо трехцветного, рабочие комиссии на заводах и предприятиях, параллельно рехсверу была создана красная народная армия (Rotevolksarmee) и красная полиция. Было запрещено говорить «господин», стало обязательно говорить «товарищ».

В-третьих, далеко не всем немцам новый режим понравился, в Баварии объявился свой фюрер – некто Адольф Гитлер, бывший ефрейтор кайзеровской армии. Он создал свою партию, тоже рабочую, но социалистическую. Франция и Австрия ввели на территорию Баварии войска и не дали Тельману устроить там «красный блицкриг». Но сейчас поговаривали о том, что и во Франции на выборах могут победить левые, и тогда судьба Германии может измениться.

Чиновник прервал мои размышления и протянул мне паспорт.

– Уведомляю вас официально, – произнес он строгим тоном, – что вы обязаны в суточный срок встать на учет в Аусландер бюро и только с его разрешения можете приступить к своей учебно-научной работе.

– Яволь, – вырвалось у меня в ответ.

Берлин поразил какой-то грязью на улицах. Лозунги, красные флаги и неубранный мусор. Как будто неотъемлемой частью коммунистического учения является отказ от услуг дворников. Говорят, когда в феврале 1917 года в Петрограде власть захватили восставшие дезертиры и социалисты, город тоже зарос грязью. Сам я того не видел, до нашего медвежьего угла в Тверской губернии все новости о мятеже и подавлении его бронечастями дошли с запозданием.

Бардак был не только на улице. В гостинице рядом с гумбольтовским университетом заседал какой-то комитет свободной немецкой молодежи, пришлось идти в другую.

В «Старом Керле» комитеты не заседали. Но было не прибрано в коридорах и весьма посредственно убрано в нумерах. Господи, и это Германия! Да даже Бежецкие «Номера Сабашникова» содержатся чище.

В берлинском пиве явно чувствовалась вода. Я не преминул указать на это кельнеру, и он с грустью покачал головой.

– Увы, товарищ, путь к мировому коммунизму не прост.

– Неужели при мировом коммунизме не будет мирового пива? – пошутил я в ответ.

Лицо кельнера омрачилось еще больше, неожиданно он наклонился ко мне и прошептал: – Боюсь, что тогда в пиве останется одна вода, майн герр.

012

И еще одно изменилось – иностранцы теперь воспринимались как весьма подозрительные типы, в чем я убедился, посетив утром Аусландер бюро. Мне пришлось заполнить около десяти анкет, и теперь я должен был ждать трое суток, прежде чем бюро даст мне разрешение на пребывание в Германии. Столь долгая задержка в мои планы не входила. Пришлось вспомнить некоторые приемы из арсенала Лангинкоски. Я украл у подходящего по внешнему виду немецкого студента аусвайс и после долгой возни сумел заменить фотографию на свою. Вместо русского студента Константина явился немецкий коммерсант Карл Ломан.

Поиски Лампе не составили труда. Бывший подводник был авторитетным членом Немецкого морского союза и проживал в городе Ульм, на самой границе мятежной Баварии. Осталось найти способ войти с ним в контакт. Вряд ли старик станет подробно беседовать с неким русским студентом.

На этом месте мои размышления были прерваны самым бесцеремонным образом – трамвай остановился, и все пассажиры дружно направились к дверям. Оказывается, широкую Лейпциг-штрассе перекрыли ради очередного митинга коммунистов. Реяли красные знамена. В оцеплении стояли крепкие парни с красными звездами на рукавах и черными пистолет-пулеметами на груди. Из репродукторов доносился голос Тельмана. Говорил, в общем-то, правильные вещи – что сила Германии зависит от каждого немца, что покорить мир Германия может не силой солдат, а силой идей, что немецкий народ велик, ибо подарил миру гений Карла Маркса, что глобальный экономический кризис 1932 года – свидетельство правоты Маркса и неизбежного краха капитализма.

Слушатели вскидывали сжатые кулаки. «Рот фронт!» – гремело над площадью.

Я повернул на перекрестке и, пройдя пару кварталов, неожиданно увидел еще одно оцепление из бойцов RVA. Перед цепочкой солдат собралась толпа зевак. Оказывается, представители свободной немецкой молодежи не только заседали в штабах, но и занимались реальным делом. Шел погром редакции газеты «Народный обозреватель». Громили по-немецки основательно – вся Циммерштрассе была покрыта листами белой и газетной бумаги. Внезапно из здания послышался яростный визг, а потом из окна третьего этажа вылетела маленькая человеческая фигурка, человек нелепо раскинул руками в воздухе и с глухим стуком упал на усеянную бумагами мостовую. Искрами брызнули стекла очков, и по бумагам стало расползаться красное пятно.

– Никак самого Йозефа кинули, – заметил один из зевак. – Умолкнет коричневый соловей.

Вслед за главным редактором из окна на улицу вылетел огромный письменный стол. При падении один ящик открылся, и я увидел, как на мостовую просыпались небольшие кусочки картона с диагональной красной полосой – пресс-карты.

Вскоре из окон здания повалил дым, а довольные представители свободной немецкой молодежи стали группами выходить из дверей и с веселым гомоном рассаживаться в ожидавшие неподалеку грузовики. Некоторые вели с собой пленных. Трое, весело ухмыляясь, тащили за руки тоненькую блондинку в разорванной у плеча белой блузке и тесной серой юбке. На лице девушки застыло выражение ужаса и отчаяния. Она подняла голову и… и зачем я не отвел глаза в сторону? Она просила, нет, умоляла о помощи. И что должен сделать бывший русский офицер и порядочный человек?

А действовать надо быстро. Я незаметно огляделся по сторонам и увидел стоящий у тротуара серый грузовичок «Опель». Водитель куда-то отошел – видимо, пропустить стаканчик, пока улица перекрыта. Конечно аккуратный немец не оставил в замке зажигания ключей, но замкнуть проводки под торпедой было несложным делом. Мотор завелся с полоборота. Теперь главное – проявить выдержку и не рвать с места в карьер. Постоять с заведенным двигателем минуту-другую. Есть время надеть лежащие в кабине шоферскую курточку и кепку, а свой пиджак, предварительно обчистив карманы, бросить глубоко под сиденье. Обрати внимания, что девушку везут в последнем грузовике колонны. А вот и оцепление стало меняться: на место краснозвездых бойцов явились обычные полицейские, а к зданию уже подъезжали пожарные машины, чтобы горящее логово врага не привело к городскому пожару. Все-таки немецкий порядок действовал и при новой власти. Вот теперь можно и поехать. Аккуратно, на параллельную улицу. А грузовичок неплохо управляется, и довольно быстрый, недаром носит название «Молния». Теперь резко вправо и встать на перекрестке, если все сделал правильно, то… так и есть, по пересекающей улице ехала колонна революционной молодежи. Авангардисты будущего мира ехали стоя и, кажется, что-то пели. «Встань в ряды, товарищ, к нам!»

Вот сейчас и встанем – я выжал сцепление, воткнул первую и до конца утопил акселератор. Грузовичок прыгнул вперед, как торпеда из аппарата, и врезался в кабину замыкающего грузовика. Тот чуть завис в воздухе и опрокинулся набок. Я сбросил на сиденье шоферскую курточку, кепку, надел свою шляпу и выскочил из машины. Передние грузовики колонны остановились далеко не сразу – там бодро пели. Около лежащего на боку кузова копошились люди, раздавались крики раненых. Помочь встать одному, второму – и вот она, ошеломленно стоящая среди обломков барышня.

– Фройляйн, с вами все в порядке?

Возможно, я допустил ошибку, если нельзя говорить «господин», то, наверное, и «фройляйн» тоже нельзя? Интересно, как немцы называют своих подруг? Геноссин?

Она обернулась и сделала несколько шагов мне навстречу, сильно хромая на одну ногу. Послышался вой полицейской сирены. Прохожие помогали пострадавшим подняться, поэтому никто не обратил внимания, как я подхватил барышню на руки и быстрым шагом направился в сторону стоянки такси.

– Клиника Шарите, срочно!

Шофер кивнул, и серый «кадет» рванулся с места.

Таксист знал свое дело, мелькнули в окне Бранденбургские ворота, мост через Шпрее, и вот мы уже тормозим у приемного покоя клиники.

И лишь через подчала, когда все формальности были улажены, я щелкнул рычагом автомата и купил пачку сигарет. Увы, и вкус немецкого табака при новой власти тоже испортился. Мысли тоже были не лучшими – в Берлине я уже второй день, а в деле практически не продвинулся. И все же эпизод с погромом «Народного обозревателя» подтолкнул к некоторым идеям.

013

В клинику я вернулся вечером. Теперь вместо шляпы и испачканной белой сорочки на мне рубашка в нежно-голубую полоску и модный американский ворсистый пиджак. От шляпы пришлось временно отказаться – не нашлось подходящей. В руке у меня был объемистый бумажный пакет.

– Могу я видеть доктора Гольдшмидта?

– Вам назначено?

– Моя сестра находится на его попечении, ее сегодня доставили после автомобильной аварии, наши родители весьма волнуются.

– О, конечно, я немедленно его вызову.

Разговор с профессором был кратким. Он очень хорошо понимал, что здоровье его пациентки требует срочной выписки, и сам провел меня в небольшую палату с окном, занавешенным светло-зелеными шторами.

– Добрый вечер, фройляйн Киршбаум, как ваше самочувствие?

– Спасибо, доктор, мне уже лучше.

– Ваш брат Карл приехал к вам, у него важные известия для вас.

Сказав это, профессор вышел, а я внимательно посмотрел на девушку. В голубой больничной пижаме она оказалась весьма хорошенькой, и, что важнее, нога не выглядела опухшей, она сможет идти.

– Добрый вечер, Линда.

– Это снова вы? Зачем вы здесь?

– Чтобы спасти вас.

– Спасти?

– Вы же понимаете, что люди из FDJ перевяжут раны и отправятся вас искать. До полуночи они успеют прозвонить все берлинские клиники, а самое позднее к утру будут здесь.

– Что же мне делать?

– Спокойно вернуться в родной Ганновер.

– Но… кто вы вообще такой?

– Меня зовут Карл Ломан. Человек, который может вам помочь.

– У меня нет одежды.

– В этом пакете Вы найдете все необходимое.

Она с интересом заглянула внутрь. Правильно. Пусть рушится мир, но новая одежда всегда будет привлекать женщин. И это хорошо.

– Выйдите, я переоденусь.

– Я не выйду, я отвернусь и даже закрою глаза.

Мы вышли из клиники и со всей возможной (т. е. небольшой) скоростью перешли на другую сторону улицы и остановились в тени мрачного серого дома.

– Дайте сигарету, – попросила она.

Вспышка зажигалки на мгновение осветила ее лицо.

– Где вы достали одежду?

– Купил в берлинских магазинах.

– У вас неплохой вкус и наметанный глаз. Вы, наверное, иностранец?

– Почему вы так думаете?

– Потому что только иностранцы в Берлине курят немецкие сигареты. Немцы предпочитают доставать американские или русские.

– Увы, мои закончились, пришлось купить в уличном автомате.

– И все-таки, – спросила она настороженно, – зачем я вам?

– Потом, – сказал я, – надо ехать.

И махнул рукой, тормозя такси. В салоне довольно большого «аутоуниона» было душновато. Я открыл окно и тут же отпрянул в сторону – по противоположной стороне улицы мчался грузовик, в кузове которого сидели парни в сине-серых блузах FDJ.

– Это за мной…

– Да, дорогая, не волнуйся, мы успеем, – перебил я спутницу, показывая глазами на спину таксиста.

Он высадил нас у Оперы на Унтер ден Линден. Темнело. Яркие фонари и огни реклам освещали улицу. Контраст между темнотой неба и яркостью огней был столь поразителен, что создавал впечатление какой сюрреалистичности происходящего, может, потому этот вечер так мозаично запечатлелся в моей памяти?

Ресторан. Стакан виски со льдом. Музыка, кажется, какой-то народный хор. Она все еще смотрит удивленно.

– Линда, вы и в самом деле можете мне помочь, – я достал из кармана пиджака одну из пресс-карт, подобранных на Циммерштрассе, – мне очень хочется иметь такой документ, а заполнять его я не умею.

Она поглядела на меня снисходительно, а потом попросила у кельнера автоматическую ручку и быстро и уверенно заполнила все графы.

– Поздравляю, – ее улыбка была очаровательной, – теперь вы корреспондент газеты «Берлинский наблюдатель».

– А такая есть?

– Конечно. Только читателей не много.

Стакан рома в руке. Мы сидим в каком-то баре. Она пьет коктейль с большими кусками лимона.

Ночное такси, опять огни фонарей и рекламы. Ее рука в моей. Ее голова на моем плече. Запах лаванды и чего-то еще.

Ночной вокзал. Шипение паровоза и темные синие вагоны.

– Прощайте, Линда, удачи, она вам еще понадобится.

– До свидания, Карл, мы с вами должны увидеться снова.

– Где-нибудь, когда-нибудь, под цветущей вишней…

– До свидания, Карл.

Ее поезд давно ушел, хмурый служитель начал подметать перрон (надо же, где-то здесь все-таки убирают грязь). Надо возвращаться в реальность.

014

Ульм напоминал прифронтовой город, да, собственно говоря, и был таковым – расположенная за Дунаем часть города – Новый Ульм – контролировалась Баварией. В городе множество вооруженных людей – красноармейцы в новехонькой светло-зеленой форме, солдаты рейхсвера в традиционном фельдграу и архаичных пикельхаубе, на другой стороне реки занимали позиции национал-социалистические штурмовые отряды, облаченные в коричневые мундиры.

Солдаты старой немецкой армии держали под контролем приречные форты крепости и мосты через Дунай. Нигде в Германии столь остро не ощущалась угроза гражданской войны, как здесь.

Лишь под сводами огромного старого собора чувствовалось некоторое спокойствие. Эти стены видели слишком многое, чтобы волноваться по поводу новых смут.

Теодор Фридрих фон Лямпе не отказался принять у себя молодого корреспондента берлинской газеты, тем более, что речь шла о подвигах старого морского волка в минувшей войне. На эту тему обладатель Пур ле мерит был готов говорить бесконечно. Союзные транспорты и боевые корабли десятками тонули под ударами его торпед, и лишь коварство предателей в штабах помешало окончательной победе. После описания потопления русского крейсера «Громовой» (в реальности атакована была однотипная «Россия», не получившая серьезных повреждений) я спросил:

– Говорят, что вы сражались с русскими еще за десять лет до начала войны.

– Кто это говорит? – на лице почтенного ветерана отразилось изумление и даже испуг.

– Ваш боевой товарищ Вальтер фон Швингер рассказал нам, что вы атаковали русские корабли еще в 1904 году. По личному, секретному приказу Кайзера…

– Вальтер всегда был болтуном и тупым прусским зазнайкой! Не кайзера, ему такое и в голову не пришло, а лично гросадмирала фон Тирпица. Но это секрет, молодой человек, секрет…

«Вот ты и проболтался, немчура, – злорадно подумал я, – Тирпиц не мог отдать такого приказа – военные корабли подчиняются своим адмиралам и кайзеру, но никак не государственному секретарю имперской морской части».

– Но ведь прошло уже больше тридцати лет, это очень интересно для моей газеты.

– Гм… Тогда, если вам это интересно, приходите завтра.

– Завтра?

– В это же время, я приготовлю вам интересный подарок. Очень интересный для ваших читателей.

015

За кружкой пива в Биракадеми – самом старом и известном кабаке Ульма – я пытался понять, где же допустил ошибку. Старик явно занервничал после упоминания событий 1904 года. Более того, сразу же понял, о чем идет речь. Вальтер фон Швингер, на которого я сослался, очень удачно умер месяц назад в Потсдаме и вполне мог служить источником информации. Но что-то насторожило и напугало старика. И сразу изменился тон разговора. До этого он без колебаний и в прекрасном расположении духа вещал сказки о своих великих подвигах, а потом вдруг заговорил так, будто я своим вопросом разоблачил себя. Но почему?

Пиво, кстати, в Ульме не разбавляли. Я взял вторую кружку и почувствовал на себе чей-то взгляд. Так… В углу за столиком сидел нескладный человек в дорогом, но дурно сидящем костюме и больших роговых очках. Год назад он читал в Геттингенском университете курс по истории немецкой литературы XVII века. Джордж Лафли, или веселый Георг, как звали его немецкие студенты, изучал не только прошлое, но и настоящее и состоял на службе не только в родном Оксфордском университете, но и в другом британском ведомстве.

Раз он меня заметил, то надо было идти ва-банк. С кружкой в руке я направился к его столику.

– Вот это встреча! Георг! Ты не узнаешь меня?

Он поднял на меня свои умные глаза.

– Я Карл, Карл Ломан, филология, Гетти, теперь узнал?

– Добрый вечер, Карл, – голос Джорджа был, как всегда, спокоен и тих, – весьма рад вас видеть, но, – тут он поднялся из-за стола, – я спешу. Увидимся завтра.

И он быстро зашагал к выходу. Мне ничего не оставалось, как вернуться на свое место и заказать еще одну кружку пива. «Ты мечтал о немецком пиве? Ну вот, пей его и думай, что тут вообще происходит».

016

Ночь была неспокойной. За окном гостиницы слышались моторы грузовиков, лай собак, короткие немецкие команды. Но не стреляли, а значит, война решила помедлить еще один день. Светало. По брусчатке мостовой шел взвод солдат в пикельхаубе. Усталые лица, старые винтовки Маузера на плечах, мокрые от утреннего тумана шинели. Сколь долго они смогут стоять между желающими свести счеты соотечественниками?

На этот раз стучать в дверь фон Лямпе пришлось долго.

– Кто там?

– Это Карл Ломан, журналист, мне назначено.

Толстая деревянная дверь чуть приоткрылась, удерживаемая цепочкой. В щель я увидел старую горничную в неизменно белом фартуке.

– Немедленно уходите отсюда, – сказала она почему-то громким шепотом.

– Но…

– Слышите! Немедленно уходите! Герра Лямпе арестовали сегодняшней ночью. Он взят в заложники по приказу комиссара города.

Вот, оказывается, зачем шумели ночные грузовики.

– Спасибо.

– Уходите!

Около угла переулка кто-то неслышно нагнал меня сзади и крепко взял за локоть. Я резко обернулся и увидел роговые очки Джорджа Лафли.

– Доброе утро, Карл, если оно, конечно, доброе.

– Небо хмурое, но сегодня тепло.

– Да, тепло, а может стать жарко.

Мы шли рядом, и он все так же сжимал мой локоть. С виду тщедушный, Лафли, как и всякий настоящий английский джентльмен, был недурным спортсменом.

– На следующем перекрестке направо, – прошептал он.

После пришлось остановиться – по Фрауен-штрассе шла большая колонна бойцов с красными звездами. Где-то впереди гудел оркестр. «Друм линкс, цвай, драй», – пели солдаты.

– Похоже, только в этой песне и можно официально произносить слово «герр», – заметил я, вслушавшись в текст.

Мы пересекли Ольгаштрассе и вошли в ворота кладбища. Здесь англичанин отпустил мою руку.

– Только среди мертвых и можно спокойно поговорить, – сказал он.

– Что вам угодно?

– Мы же на «ты», Карл. Помнишь – филология, Гетти, фрау Марта.

– Марту не помню.

– Я тоже. – Лафли улыбнулся. – Приходил к фон Лямпе за обещанным подарком?

– Ты о чем?

– Знаешь, какая история была связана с этим Лямпе? В 1916-м году он, командуя U-56, потопил английское госпитальное судно «Примикум». Потопил днем, из надводного положения, прекрасно видя на бортах лайнера красные кресты. Всадил торпеду, а потом добивал обреченный пароход из пушки. Погибло тысяча триста шестьдесят два человека.

В 1919-м он предстал перед Королевским морским судом по обвинению в военном преступлении. Но доказательств его вины суд почему-то не нашел.

– Сделка с правосудием, а вернее…

– Именно. Нехорошая сделка, плохая сделка. Но иначе мы бы здесь не встретились.

– А когда встреча состоялась, вы отдали Лямпе в руки красных?

– Отложенное возмездие. Мы подарили ему полтора десятка лет жизни. Он того не стоил, – Лафли протянул мне конверт из толстой серой бумаги, – это подарок, который он обещал вам.

Я осторожно взял пакет, судя по ощущениям, внутри была книга.

– Спасибо.

– А вот еще один подарок, уже лично от меня. – Он протянул мне серую книжечку с британским гербом на обложке.

– Карла Ломана местный контролленкомитет уже ищет, а русскому студенту Константину здесь появляться небезопасно – его разыскивает берлинский криминаль комиссариат. А вот Джона Лейкока никто не ищет. Пока не ищет.

– Пока?

– Да, до сегодняшнего дня искать не будут. А завтра вечером этот паспорт станет недействительным.

Я раскрыл книжечку и посмотрел на срок действия – британцы всегда ловко продумывают такие мелочи. В паспорт был вложен билет на дирижабль в Копенгаген. Вылет из аэропорта Штутгарта через шесть часов.

– В Копенгагене вас встретят, – сказал Лафли, – и там вы получите вторую часть подарка, куда более важную, без которой первая теряет смысл.

– В этом году Рождество наступило в августе?

– Кто знает, будет ли Рождество в этом году вообще. – Джордж грустно улыбнулся. – Один мой друг пишет сказку для детей. Мрачную сказку, в которой злая колдунья похитила Рождество и обрекла целый мир на вечную зиму…

– Должно быть, печальная история.

– Да. Я надеюсь, он сочинит ей хороший конец. У северного выхода с кладбища вас ждет автомобиль. Синий «ганомаг», ключи и документы в перчаточном ящике. Желаю удачи, Карл.

017

Огромный цепеллин «Карл Либкнехт» медленно набирал высоту. Это не стремительный взлет самолета с ревом, тряской и скоростью. Взлет дирижабля напоминал отход океанского лайнера – легкий шум подрабатывающих на малом газу моторов и плавное увеличение расстояния до земли. И поднимался воздушный корабль куда выше, чем стандартные 300 метров высоты гражданских аэропланов. Весь Штутгарт, причудливо раскинувшийся среди холмов, был как на ладони.

Вот шум моторов усилился, и корабль степенно начал движение на север. Я последний раз затянулся сигаретой (курить разрешалось только на обзорной палубе) и затушил ее в специальной пепельнице. Пассажиров было немного: почтенная немецкая дама, два офицера ротенлюфтваффе в темно-синих кителях с неизменными красными звездами на рукавах, пожилой старичок еврейского вида и два молодых азиата, скорее всего, японцы, один из которых, прикрывшись полой пиджака, занимался фотографированием аэродрома. Можно было уйти в каюту и отдохнуть – путь до датской столицы занимал около десяти часов.

Тщательно заперев дверь, я удобно устроился на мягком кожаном диване и вскрыл конверт Лафли. К моему удивлению, там оказалась книга в твердом картонном перелете с типографским названием на обложке «Вахтенный журналъ», чуть ниже следовала надпись пером – «Транспорта «Бакланъ»» и дата – «начат 4 сентября 1904 года, завершен 14 октября 1904 года».

Через несколько минут я понял, что журнал подлинный. Присутствовали все мелочи, которые не указываются ни в одной инструкции и известны только своим, так как передаются заведенным обычаем. Через час я закончил чтение – записей о встрече с неизвестными или подозрительными миноносцами в журнале не было.

Не было и еще одной важной вещи – на последней странице кто-то аккуратно вырезал ножницами подпись командира корабля. Осталось только имя – капитан 2-го ранга Карл….

«Карл Либкнехт» плавно покачивался на волнах воздушного океана. Хотелось спать, глаза слипались, стоило нажать кнопку и вызвать стюарда, заказать крепкий кофе. Я надавил эбонитовую пуговку и стал ждать. Если задремлю – не страшно, стук в дверь разбудит.

Но сон не шел. Отключив внешние источники информации, мозг начал заново собирать факты в единую цепочку.

Почему броненосцы Рожественского открыли огонь по рыбацким пароходам? Мемуаристы и историки во всем винят адмирала – мол, настолько испугался слухов о японцах, что начал, как та ворона, кустов бояться. Но из всего, что известно о Зиновии Петровиче Рожественском следует, что трусом он точно не был. Да, был вспыльчив, саркастичен, но головы не терял. Два года он служил военно-морским агентом в Лондоне, а на такой пост дураков не назначали. Стать без связей и протекций начальником Главного морского штаба – такое было возможно только благодаря недюжинным способностям и железной воле.

Но к вечеру 8 октября 1904 года Рожественский и в самом деле ожидал столкновения с японскими миноносцами.

Снова всплыла надпись, сделанная женским почерком на моих заметках, – транспорт «Баклан».

Доклад его командира слышал только адмирал, и было в этом докладе нечто, что заставило его поверить в невозможное – японские миноносцы в европейских водах. Конечно, важен был и сам факт доклада – когда о миноносцах сообщают разного рода агенты и газетные слухи, от этого еще можно отмахнуться. Но нельзя пренебречь докладом кадрового офицера и командира боевого корабля Российского Императорского флота. Ему-то зачем вводить своего флагмана в заблуждение.

Или…

Кто больше всего был заинтересован в расширении войны и вовлечении в нее Великобритании? Германия? В какой-то степени да, но в первую очередь – Япония. Осенью 1904 года Порт-Артур еще держался, и никто не знал, когда будут исчерпаны пределы его обороны. Японцы очень боялись появления на театре военных действий эскадры Рожественского, а потому были готовы на все. В том числе и рискнуть своим лучшим агентом в России.

Вахтенный журнал «Баклана», который мне передал Лафли, не содержал упоминания о встрече с «подозрительными» миноносцами. Там вообще нет упоминаний о встречах с военными кораблями. Значит, командир транспорта намеренно вводил адмирала в заблуждение. Не случайно в журнале оказалась вырезана его фамилия. Кто же такой этот капитан 2-го ранга Карл?

И где же, черт возьми, стюард? Краем глаза я увидел, как защелка на двери шевельнулась и стала медленно открываться. Попробовал вскочить, но не смог поднять руки. И только тут уловил слабый аромат, уже давно наполнивший каюту.

018

Рядом говорили на каком-то незнакомом языке. Голоса звучали гортанно и как-то необычно для слуха. Наконец, я уловил слово «бака» – японцы!

Открыть глаза не получалось – на них давила тугая повязка, руки и ноги были стянуты плоскими лентами, весьма прочными на ощупь.

– Бака, бака, – один японец явно был чем-то недоволен. Скорее всего, своим товарищем, который что-то отвечал на упреки виноватым голосом. Неожиданно первый заговорил по-немецки.

– Ты перестарался с газом, Окамото, он теперь не очнется до самой Дании, остался всего час полета.

– Он реагирует, – также по-немецки ответил Окамото и сорвал с меня повязку.

Так и есть – два японца в безупречных европейских костюмах, то ли великовозрастные студенты, то ли коммерсанты, а на деле – офицеры разведки. Им-то что здесь надо?

– Добрый вечер, мистер Лейкок, – сказал по-английски тот, что только что ругался, – вы можете говорить?

– И что же в нем доброго?

– То, что вы все-таки живы. Ведь если бы вы не пришли в себя до посадки, нам бы пришлось вас убить.

– А теперь вы изменили намерения?

– Теперь мы убьем вас не сразу. Вы примете смерть, зная, что умираете, а не просто потеряв сознание в дурмане. Успеете покаяться в грехах и обратиться к своему Богу с молитвой. Видите, как много.

– Да, уж альтернатива привлекательная.

– Достойную жизнь надо завершить достойной смертью.

– И какую же плату вы хотите взять у меня за право умереть достойно?

– Не так быстро. – Он сел в кресло, Окамото занял позицию у двери, застыв в стойке «вольно» японской императорской армии.

– Вы согласны с тем, что изменять своей присяге не хорошо, мистер Лейкок?

– Для офицера это и в самом деле дурно.

– Для любого японца это невозможно. Но… – он перевел дыхание. – Среди потомков презренных Сацума нашлись отдельные отщепенцы, намеренные подло изменить великому Императору.

– Осмелюсь спросить, а я тут при чем?

– Вы скажете нам, где прячутся эти жалкие черви, а за это я дарую вам достойную смерть.

Пока усатый японец произносил свою пафосную речь, я попытался понять, что же хотят от меня представители японской императорской армии. Во-первых, существовала вероятность, что я был не первым пользователем паспорта Джона Лейкока, а предыдущий его обладатель имел какое-то отношение к самурайским раздорам. Если так – то я погиб, ибо ничего из информации моего предшественника я не знаю. Но вряд ли англичане допустили такой промах. Лафли совершенно определенно собирался снабдить меня некой информацией, и моя гибель в его планы вроде бы не входила. Одно слово, произнесенное воинственным самураем, все прояснило – Сацума. Во времена оны так называлось небольшое княжество на юге Японии, которое оказало важные услуги Микадо в борьбе с сегунами Токугава и по традиции исправно поставляло офицеров для Императорского флота Японии. Было хорошо известно, что отношения между армией и флотом в стране восходящего солнца крайне напряженные. Именно флот сыграл решающую роль в подавлении прошлогоднего мятежа гвардии в Токио. Японский флот создавался по английскому образцу и по сию пору сохранил тесные связи с туманным Альбионом. В конце концов союзный договор, подписанный между двумя островными империями в 1902 году, продолжал действовать. Так что вполне возможно, что «вторую часть подарка» в Дании должны мне передать именно японцы.

– Был бы рад оказать вам такую услугу, но…

– Бака! – и я получил сильный удар под ребра.

– Я буду рад оказать вам такую услугу

– Имена! Нам нужны имена изменников!

– Настоящие мне неизвестны.

– Нам нужны имена.

– Скажите, если бы вы задумали предать императора…

– Это невозможно!

– Представим, что вы бы на такое решились, стали бы вы использовать подлинное имя?

– Тогда назовите место встречи.

– Копенгаген.

– Вы насмехаетесь над нами.

– Нисколько. Эти люди должны найти Джона Лейкока, прилетевшего в Копенгаген из Штутгарта, и встретиться с ним.

– Это коварно с их стороны.

– Обычная шпионская практика.

– Возможно. Императорская армия презирает шпионство.

Затем они о чем-то заговорили по-японски. После резкой команды усатый Окамото извлек из кармана острый нож («Вот он – момент достойной смерти», – мелькнула мысль) и перерезал ремни на руках и ногах.

– Мы уходим, но отныне не спустим с вас глаз. И после того как изменники встретят свой заслуженный конец… – усатый не договорил и вышел за дверь.

Руки и ноги дико болели от веревок, от остатков газа кружилась голова. Надо было заставить ее работать. Ну и переплет! Если меня кто-то встречает в аэропорту, то с таким хвостом поклонников «достойной смерти» проблем не оберешься. В дверь постучали.

– Да?

– Ваш кофе, товарищ.

Вошедший служитель и в самом деле принес кофе. Он внимательно посмотрел на меня, и мне показалось, что он полностью в курсе того, что произошло в каюте. Но, конечно, только показалось.

019

Цеппелин плавно снижался над аэропортом датской столицы. В окна смотровой палубы были хорошо видны шпили Копенгагена, плывущие по заливу корабли, толстые сосиски дирижаблей у соседних причалов и маленькие на их фоне светлые крестики самолетов. Еще немного, и наш «Карл Либкнехт» займет свое место среди них. Вот он развернулся против ветра, снизился, сбросил причальные канаты, к которым тут же бросились маленькие люди, и в этот момент…

Раздался гул, потом крик, хвост воздушного гиганта стремительно пошел вниз, послышался звон и треск ломающегося металла, трава аэродрома озарилась каким-то красным цветом.

– Пожар, пожар, – кричали уже все.

Я стоял у самого окна и видел, как земля несется на встречу. Рванул рукой кольцо аварийного выхода, вышиб стекло наружу и прыгнул сам. Высота была не более двух саженей, и мне удалось благополучно приземлиться. Вокруг рушились пылающие обломки дирижабля. Натянув на голову пиджак, я что было силы бежал прочь. Водород горит сильно, но недолго, и вот уже можно вдохнуть свежего воздуха.

Дикий крик заставил обернуться – из огня и дыма вырвался мужчина в пылающей одежде, мне удалось сбить его наземь и, несколько раз перекатив, сбить пламя пиджаком. Подбежали пожарные и куда-то повели его. Я взглянул на свой дымящийся и прожженный в нескольких местах пиджак, потом скатал его в комок и кинул в сторону огня. Подбежал какой-то датчанин в форме, не то полицейский, не то пожарный, схватил меня за руку и повел в сторону от пылающих и распадающихся на части обломков прекрасного воздушного корабля.

На следующий день я прочитал в газете, что благодаря счастливому стечению обстоятельств жертв оказалось весьма немного – 15 человек. Среди них был и Джон Лейкок.

020

– Мое имя Мейдзин Сюсаи, господин, – пожилой японец низко поклонился, – как я могу вас называть?

– Григорий Александрович Печорин.

– Что же, значит, сегодня поговорят два литературных героя, – мой собеседник не счел необходимым скрывать улыбку.

Мы сели за столик небольшого кафе на набережной, откуда открывался чудесный вид на гавань. Большие и малые пароходы, буксиры, катера своим постоянным передвижением вносили в картину элемент постоянно меняющегося разнообразия. Все течет, все меняется – как говорил почтенный Гераклит, наблюдая, должно быть, такую же суету в гавани родного Эфеса.

– Здесь неплохая рыбная кухня, но тут нет рыбы фугу. Вы что-нибудь слышали об этой рыбе?

– Слышал, что примерно каждая двухсотая рыба оказывается ядовитой, и есть блюдо из нее – значит испытывать судьбу.

Сюсай усмехнулся.

– Все-таки вы, европейцы, плохо знаете Японию. Ядовита каждая рыба фугу без исключения. Но умелый повар может приготовить ее так, что она станет безопасной. Понимаете – все дело в умении повара правильно приготовить рыбу. Удалить все опасное и не испортить остальное. Конечно, случается, что и повара ошибаются, но все-таки редко, не больше двух-трех раз в год. Работа хорошего повара стоит дорого, поэтому блюдо из рыбы фугу стоит десятикратно дороже, чем сама рыба, выловленная из моря.

– Поэтому находятся желающие приготовить ее сами?

– Да, и вместо денег расстаются с жизнью. Рыбак стоит перед выбором – отдать рыбу задешево в знакомый ресторан или приготовить самому и продать смертельное блюдо.

И к чему этот восточный колорит? Японец отыскал меня сегодня утром, на третий день после катастрофы злосчастного дирижабля. И он не спешил. С аппетитом ел рыбу. Не фугу, конечно, обычную балтийскую камбалу с печеным картофелем.

– Скажите, – Сюсай глотнул вина из бокала, – кто поступает мудрее, воин, который прячет свое оружие, или воин, который носит его на виду?

– Не совсем понимаю, о чем вы?

– Простите великодушно, мне сложно приспособиться к западному образу мыслей, а у нас в Японии считается важным говорить о делах как бы исподволь. И это плохо.

– Почему же?

– Потому что нас не понимают. Весь шум вокруг китайского конфликта идет оттого, что мы никак не можем внятно объяснить, чего хотим. Чтобы понять это, мне пришлось приехать в Европу. Но, увы, Non cuivis contingit adire Corinthum.

– Что вы хотите сказать?

– Не будьте столь нетерпеливы, молодой человек. Случалось ли вам видеть, как знаменитый мастер играет в шахматы на нескольких досках?

– Я слышал о таком.

– Мы тоже ведем разные игры. Например, кто-то рассчитывает, что после недавней смены регента в Российской Империи произойдет и смена других политиков. И не только политиков. Смена правителя – всегда повод подумать о таких вещах. Присмотреться к чиновникам. Как говорит русская пословица – новая метла по-новому метет. А еще есть пресса, которая следит за репутацией чиновников и всегда готова раздуть скандал.

– Скандал?

– Представьте себе, что отец человека, занимающего важный пост на русском флоте, когда-то совершил предательство по отношению к своей стране. И чуть не развязал большую войну. В Японии сын такого человека счел бы себя опозоренным и совершил бы сеппуку.

– Вы многое знаете о русской истории, господин Мейдзин. Скажите, вы помните, что произошло в Петербурге 14 декабря 1825 года?

Мой собеседник на мгновение задумался, а потом вспомнил – мятеж гвардейцев?

– Да. Вошедший в историю как заговор декабристов. Пять человек были казнены, более сотни – сосланы в Сибирь. В царском манифесте, который оглашал приговор бунтовщикам, категорически запрещалось как-либо бесчестить и обвинять их родственников. «Родство с изменниками вменять в вину – измена», – написал Император Николай I. Есть и русская поговорка – сын за отца не отвечает.

– Значит, наши друзья с туманного острова ошибаются. Что же, тем лучше. Вернемся к нашему разговору о двух воинах. Я вспомнил латинскую поговорку – Si vis pacem, para bellum. Как вы думаете, надо ли скрывать свою готовность от окружающих?

– И да, и нет.

– Видите. А у нас считают, что тайна важнее всего. Мы, японцы, очень любим тайны. Мы любим все прятать. В том числе, и свою силу. Вы знаете, что та война, 1904 года, могла бы и не состояться, если бы в Петербурге знали о реальной силе Японии.

Я хотел ответить, но он остановил меня жестом.

– Нет, я скажу все и прямо. Мы передадим вам два документа – один ядовит, как жабры рыбы фугу, второй – вкусен, как ее хвост. Глупцы говорят о предательстве там, где я скажу об осторожности. Когда один боец на татами показывает силу, другой ответит тем же. И тем вызовет осторожность у первого. Вот почему я рад, что Россия восстанавливает свой флот в Тихом океане. Это остудит некоторые горячие головы. Мир только тогда будет прочен, когда каждый будет опасаться его нарушить. Нет ничего опаснее для мира, чем мечты о легкой победе. Согласны?

Я кивнул.

– Вот видите, как мы хорошо поговорили. Дозвольте откланяться.

Он встал, отвесил низкий поклон и ушел, оставив на соседнем кресле толстый альбом, на обложке которого значилось – «Соборы и монастыри Дании». Из книги как закладка торчала пожелтевшая бумага. Вынув, я узнал вырезку из судового журнала транспорта «Баклан» с фамилией командира корабля – Карл Федорович фон Бергер.

021

Фон Бергер – теперь все стало на свои места. Головоломка сложилась, шахматная партия перешла в эндшпиль.

Первым ходом стала смена регента в Российской Империи, которая привела к довольно заметному изменению политики нашего любезного Отечества. Позиции русских на доске поменялись, новый регент, новый морской министр… Очень неудобный для других игроков офицер – начальник Департамента статистики Морского Ведомства – оказался в уязвимой позиции для атаки.

Англичане решили разыграть домашнюю заготовку – компромат на отца моего бывшего шефа. В годы Великой войны многие русские немцы русифицировали свои фамилии. Так фон Бергеры стали Изгорными.

Как поведет себя русское общество, если узнает, что отец высокопоставленного офицера морского ведомства был в свое время замешан в шпионской истории?

А как поведет себя новый морской министр?

Чтобы приманка была вкуснее, подключили союзников японцев, у которых вся эта идея восторга не вызвала – о чем и пытался меня предупредить почтенный Сюсай Мейдзин.

У подданных Микадо возникли свои проблемы – военные попытались помешать флотским (интересно, кстати, откуда они-то обо всем узнали). Выходит, и взрыв злосчастного цепеллина был совсем не случайным – англичанам самодеятельность самураев не понравилась.

Голова идет кругом. Однако главное было сделано – помимо пожелтевшего отрывка из судового журнала, в альбом были вложены тоненькие листы рисовой бумаги с силуэтом грозного корабля.

022

Из новостной колонки газеты «Новое время».

Катастрофа с самолетом Дерулюфт.

Шестого сентября сего года в 6 часов 30 минут вечера самолет Русско-германского акционерного общества «Дерулюфт» АНТ-9 Б-311, совершая рейс из Кенигсберга в Москву, по невыясненным причинам потерпел катастрофу в 90 верстах от места назначения рядом с Волоколамским шоссе. При катастрофе погибли пилот первого класса общества «Дерулюфт» г. Кобзев, бортмеханик Акимов и семь пассажиров, среди которых два подданных Японии гг. Каппо Ясудзе и Фурусова Кугуноне, и пятеро российских подданных гг. Некрасов, Чулков, Данилов, Классен, Малинов.

Для расследования катастрофы к месту происшествия выехала специальная комиссия во главе с начальником московского отдела управления Гражданского воздушного флота коллежским асессором Чекаловым. Корреспондент НВ также направился к месту событий.

Похоже, два самурая все-таки нашли достойную смерть.

023

– Прекрасная работа, – морской министр адмирал Михаил Алексеевич Смирнов поднял глаза от разложенных на столе документов, – прекрасная, Борис Карлович. А что скажет Полиевкт Владимирович?

– Скажу, что перед нами эскизный проект линкора, который никогда не будет построен.

– То есть фальшивка?

– Не совсем. Сами знаете, что при создании проекта крупного корабля прорабатываются несколько вариантов его композиции, вооружения и т. д. Перед нами – один из таких вариантов, очевидно, отвергнутый японцами в пользу иного, но все равно очень важный. Он позволяет судить об общих параметрах новых японских дредноутов.

– Эдакий красавец, – адмирал усмехнулся, – три башни в носу как на британском «Нельсоне», но корпус гармоничнее, и возможностей для стрельбы артиллерии больше.

– Скорость хода явно выше, не менее 27 узлов, – подхватил инженер, иначе не нужен носовой бульб, – бронирование очень толстое, и потому цитадель постарались сделать короткой. Обратите внимание на разделение противоминной и противовоздушной артиллерии, тут японцы игнорируют британский опыт. И еще одно – развитое авиахозяйство на корме: не менее 6 гидроаэропланов…

– На наших парламентариев этот монстр произведет должное впечатление. Название известно?

– Этот проект обозначен шифром А-140-В, название обычно дают на стапеле. Разрешите высказать предположение?

– Давайте.

– Японские линкоры называются в честь древних провинций страны. Этот будет самым мощным из когда-либо построенных. Значит, и название должно соответствовать.

– И какое же?

– «Ямато», это слово многозначно – с одной стороны, это древнее название японского народа, с другой – провинция на юге острова Хонсю, с третьей стороны, слово можно прочитать как Яма-До – путь горы, для японцев священное понятие.

– «Ямато», – адмирал произнес название чуть нараспев, – звучит красиво и достаточно грозно. Думаю, наши гласные голос на некоторое время потеряют и без лишних разговоров откроют путь «Императору Николаю II» и его собратьям.

– Дай-то Бог.

Выйдя из здания Адмиралтейства, Полиевкт Владимирович поправил очки и обратился к стоявшему рядом Изгорному:

– Борис Карлович, вы располагаете некоторым временем на предмет прогуляться в столь солнечный сентябрьский денек?

– Для вас у меня время есть всегда.

Они вышли на Конногвардейский бульвар и неспешно пошли по аллее.

– Я понимаю, что глупо спрашивать, как вам удалось добыть эти японские чертежи, но…

– Отчего же глупо? Охотно могу сказать, что мы задействовали нашего лучшего агента, человека необыкновенных дарований и способностей.

– А нельзя ли задействовать его еще раз?

– Der appetite commt zum essen, как говорят немцы. Так?

– Да, было очень любопытно взглянуть на другие варианты этого самого «Ямато». Мой коллега Фукуда Кейдзи весьма оригинально мыслит. Очень хотел бы подробнее познакомиться с его творчеством.

– И это все?

– Обратите особое внимание на проекты, которые будут длиннее А-140-В.

– Почему?

– В прошлом году японцы удлинили стапель своей верфи в Нагасаки. Ваш вариант влез бы туда и без всякого удлинения, а значит, настоящий «Ямато» будет больше.

– Сами понимаете, Полиевкт Владимирович, в нашем деле ничего обещать нельзя, но мы попробуем. Не знаю, что означает путь горы для японцев, но если гора не идет к Магомету, то Магомет отправляется к горе.

Дмитрий Федотов

Пять шагов за окоем

Шаг первый

Галич

Туман стелился по косогору, будто огромный неведомый ратай пролил крынку со сливками – тягуче, медленно стекал в долину Днестра. Хан Кетэн придержал коня на вершине пологого холма и оглянулся: небосклон уже окрасился первыми рыжими бликами близкой зари. Но здесь, на торной дороге, пока еще властвовали сизые сумерки, окрашивая людей, лошадей и повозки в мертвенные, серо-синие цвета.

Хан против воли передернул могучими плечами – может, зря он это затеял? Ну, приедет завтра в Галич, зять, конечно, не откажет в гостеприимстве – накормит, приветит, а что дальше? Почему Кетэн решил, что галицкий князь, хоть и родственник, станет ему помогать в столь необычном и рискованном деле? Да еще и родичей своих северных на это склонять? Какая ему со всего выгода? Сам Кетэн вряд ли согласился бы, довелись ему оказаться на месте Мстислава.

Ну, да куда теперь деваться!.. Попытка – не пытка, как говаривал зять.

Хан тихо тронул поводья, и верный конь медленно, шагом начал спускаться с холма в залитую туманом долину. Остальные кыпчаки и обоз осторожно двинулись следом…

* * *

Враг появился внезапно. Лето стояло в разгаре. Стада полнились на обильных выпасах, реки и ручьи щедро одаривали кочевников рыбой и раками, а степная охота исправно приносила богатую добычу – олени, туры, разная птица. Весть пришла из-за Дона. Неведомые всадники быстро продвигались по степи с юго-востока, из-за хребтов Кав-Казылик[11]. Добрые соседи, аланы, прислали своих сыновей с просьбой: помогите, раскосые пришельцы никого не щадят, бьют и старого, и малого, жгут становища, режут скот.

Кетэн посоветовался с братьями и зятьями и вместе решили помочь аланам, даже однажды побили пришлых на каменистых берегах Кобана[12]. Но потом, в одну из осенних ночей, в становище прибыли непрошеные гости…

Они сумели улестить хана, красочно расписав благости и радости, которые тот получит непременно из рук самого Великого Чингиза, – ведь кыпчаки Кулунды и Барабы уже стали его младшими братьями и верными союзниками. А если могучий Кетэн-хан поступит так же и не станет больше мешать верным нукерам Великого Чингиза наказывать непокорных горцев, он тоже будет назван младшим братом. И Кетэн поверил!..

Он даже приказал отправить конные дозоры вдоль высокого берега Улысу[13], чтобы беглецы с востока не укрылись в его землях. А когда солнце повернуло на лето, один из дозоров доставил в стойбище Кетэна оборванного и измученного человека, в котором хан с трудом признал Аслана, младшего сына аланского владыки. Онто и рассказал кыпчакам о том, что сотворили с аланами раскосые пришельцы. «Но теперь-то их нет? Ушли обратно, в свои степи?» – усмехнулся Кетэн, радуясь собственной прозорливости. «Ошибаешься, предатель! – гордо вскинул голову алан. – Их войско отправилось зимовать в Таврию. А весной они придут и за твоей головой!..» Кетэн в гневе приказал казнить пленника, как его ни отговаривали братья.

Пленник умер, не моля о пощаде. А червь сомнения и беспокойства отныне поселился в груди хана. Кетэн стал плохо спать, утратил аппетит и даже начал терять интерес к женам. А спустя две луны с юга примчался полуживой гонец и принес страшную весть: большой отряд мунгалов внезапно напал на стойбища хана Арыслана, двоюродного брата Кетэна. Они убили всех мужчин, сожгли городок Кэентэш – родовое гнездо Арыслана, угнали скот, лошадей, надругались над женщинами!..

Кетэн сначала вознегодовал, даже приказал родне собирать нукеров – коварство сладкоречивых пришельцев требовало немедленного отмщения. Но потом, по здравому размышлению, хан сообразил, что верно, мунгалы только и ждут от него каких-нибудь резких и необдуманных действий и тогда обрушатся всей мощью уже на его стойбища и городки. Теперь Кетэн лишь корил себя за доверчивость и лихорадочно искал выход из смертельно опасного положения, в котором оказался сам и втянул всю родню. Ведь дураку должно было быть ясно: не простят мунгалы ему поражения на берегах Кобана, как не простили аланам!.. Выход напрашивался один, самый очевидный, но и самый непредсказуемый. И после долгих ночных размышлений Кетэн наконец решился, велел собираться в дальний путь – объявил, что едет навестить любимую дочь, жену галицкого князя Мстислава Удатного…

* * *

Зять встретил тестя приветливо и с надлежащими почестями. Приказал всех половцев обиходить, не обижать и вниманием не обделять. Сам же пригласил Кетэна к себе в хоромы. Ели-пили долго, вкусно и весело. Однако все застолье Кетэн постоянно ощущал на себе тяжелый и внимательный взгляд князя. Наконец трапеза закончилась, холопы быстро убрали столы и лавки и оставили владык одних.

– Ну, тестюшка родимый, выкладывай, с чем пожаловал? – Мстислав встал у покрытого морозными узорами оконца и сложил на груди могучие руки. Его светлые глаза буквально пронзили, будто сулицами, лицо хана.

Кетэн, однако, спокойно выдержал взгляд, подошел к оконцу, провел узловатым пальцем по ледяным завиткам и заговорил по-русски, хотя и с сильным акцентом:

– Беда в степь пришла, князь. Большая беда. Мунгалами зовется. Говорят, они явились аж из-за Хвалисского моря[14]…

– Ну, мало ли кочевников шляется по Великой степи?..

– Они не похожи на кочевников степи! Хотя в их войске есть и кыпчаки, и кумы, и хвалисы. Но это именно войско, а не орда.

Средневековое название Каспийского моря.

– Поясни! – нахмурился Мстислав.

– С ними нет ни женщин, ни детей. Даже обычного скарба. Зато по два-три коня на каждого воина! – Кетэн сам не заметил, как повысил голос, спохватился и продолжил тише: – У них очень строгие и умелые воеводы, а воины повинуются им беспрекословно и мгновенно!

– Но победить-то их можно?

– Можно. Если выступить миром. Всем миром!..

– Брось! Неужто моей дружины да твоей орды не хватит? – усмехнулся в бороду Мстислав.

– Нет, – покачал седеющей головой Кетэн. – Их слишком много, князь. Мы пытались отбиться вместе с аланами… Мунгалы одолели, перебили почти всех аланов… Нас спасла зима. Эти южане не любят холодов. Сейчас они ушли на зимовку в Таврию. Но, думаю, весной они придут сначала в наши степи, а потом непременно заглянут и к вашим городам.

– Ох, чую: недоговариваешь чего-то, хан!.. – погрозил пальцем Мстислав. – Ну, да бог тебе судья… Что же ты предлагаешь?

– Созови снему[15], князь. Ты имеешь такое право, тебя послушают. Призови всех родичей – и ближних, и дальних…

– И что же я им скажу?

– Правду. А я подтвержу Если выступим вместе, одолеем ворогов.

Мстислав долго молчал, медленно ходил по горнице, заложив руки за спину, останавливался то у одного окна, то у другого, хмурил брови, головой качал, даже будто бормотал что-то себе в бороду. Кетэн терпеливо ждал, присев на лавку у дальней стены и вертя в пальцах коготь льва, оправленный в серебро, – оберег, сделанный и подаренный ему любимой женой Улэлек.

– Добро, Котян Сутоевич, – наконец произнес Мстислав, останавливаясь перед ханом и глядя ему прямо в глаза. Тот медленно поднялся и сжал в кулаке оберег. – Верю тебе! И не только потому, что ты мой тесть. Знаю тебя много зим, и в поход с тобой хаживал… Будет тебе снема!

– Благодарю, князь! – с облегчением выдохнул Кетэн.

– Но придется тебе со мной в Киев ехать. Все же Мстислав Романович – самый старший из нас, ему и снему объявлять. А уж я его уговорю по старой памяти. – Мстислав впервые улыбнулся и сразу будто помолодел.

– Еще раз благодарю, князь! – Кетэн тоже улыбнулся. – А теперь и с дочерью повидаться можно…

Шаг второй

Киев

За хлопотами по созыву снемы минул месяц. Гонцов Мстислав разослал сразу после того, как из Киева вернулся его воевода Ярун. Не мог галицкий князь доверить столь щекотливое поручение никому другому: сообщить Мстиславу Романовичу о возникшей угрозе и просьбе половцев. Старый князь уж больно подозрительным стал, всюду заговоры да предательства ищет, родных братьев в измене уличить пытался. Только и осталось у него отрады – моление в лавре да соколиная охота – как-никак седьмой десяток разменял, не до походов и подвигов!..

Но Ярун, сам седой и в шрамах, помнил киевского князя молодым, заносчивым да прытким. Не раз они бок о бок рубились то с половцами, то с торками, а бывало – и с родичами черниговскими. Много крови было пролито, много меда на пирах выпито… Потому и поверил на слово Мстислав Романович гридню бывшему, принесшему тревожную весть от двоюродного брата и тезки.

Немедля разослал великий князь Киевский в соседние пределы гонцов с грамотами. Откликнулись, конечно же, далеко не все. Иные просто отписались, дескать, недосуг, дел других по горло – каких-то степняков гонять, впервой, что ли? Сами, родственнички, справитесь!..

Мстислав Романович только головой качал: нет боле Большого Гнезда, разлетелись кулики по своим болотам!..

Но кое-кто все ж дал слово – снеме быть!

Едва ли не первым откликнулся молодой князь Волынский Данил Романович. Узнав, что собирается большой поход против неведомых пришельцев, побивших ясов и почти одолевших половцев, Данил встал из-за пиршественного стола, где его застала весть, поднял свой кубок и воскликнул: «К оружию, други!..» По крайней мере, именно так доложил Мстиславу Романовичу усталый гонец.

Мстислав Святославич Черниговский также не заставил себя уговаривать. У него, конечно, был на то свой резон: в случае удачного похода черниговский князь рассчитывал прихватить у ослабевших половцев богатые земли в верхнем течении Великого Дона[16].

За старшими князьями потянулись в Киев и удельные правители – князь Овручский Владимир Рюрикович, князь Курский Олег Святославич, князь Козельский Василий Мстиславич, князь Туровский Андрей Иванович, князь Путивльский Изяслав Владимирович, князь Луцкий Мстислав Ярославич, князь Дорогобужский Изяслав Ингваревич, князь Дубровицкий Александр Глебович, князь Трубчевский Святослав Всеволодович – со своими дядьями, братьями и побратимами. Всего на снему собралось больше двух десятков Романовичей, Ольговичей, Мстиславичей и прочих Рюриковичей помельче. Откликнулись Киеву почти все южные города Руси.

И совет начался.

– Я созвал вас ныне, братья и други, из-за тревожной вести, – заговорил Мстислав Романович. Он по праву старшего сидел во главе длинного стола в пиршественном зале. Одесную от него расположились оба младших Мстислава. Прочие же князья заняли ошуюю сторону стола. Перед ними не было привычных блюд с угощениями, лишь стояли кувшины с горячим сбитнем да кубки. – В Великую степь пришла беда. Большое воинство свирепых и сильных иноземцев. Они явились из-за южных гор, побили сначала ясов, а потом и наших соседей-половцев…

– Ну, так что ж? – перебил его молодой и заносчивый туровский князь. – Нам-то что за дело? Мало ли по степи войн гуляет?..

– Осади, княже, – мягко, но грозно урезонил его Мстислав Галицкий, – прояви уважение и дослушай до конца!

– Это не обычные кочевники, что ищут новые пастбища и охотничьи угодья, – спокойно продолжил старый князь. – И не захватчики неведомые. Это… очень похоже на дальнюю разведку. Они явно не намерены нигде задерживаться, идут налегке – только припасы, оружие и кони. Много лошадей…

– А как они выглядят? – настороженно спросил Данил Волынский.

– Не ведаю… Но пусть о них расскажет нам гость степной, – Мстислав Романович хлопнул в ладоши. – Позовите половца!

В зал вошел медленной, но уверенной походкой коренастый, широкоплечий и кривоногий степняк в обычной зимней одежде. Только расшитая золотом меховая шапка с волчьим хвостом да большая круглая, тоже золотая, байса[17] на груди выдавали в нем знатного вельможу. Половец остановился у дальнего конца стола, напротив киевского князя и слегка наклонил голову, приложив правую руку к сердцу.

– Это князь половецкий, Котян Сутоевич, – громко, чтобы все услышали, представил его Мстислав Галицкий, – и мой тесть. Ну, поведай снеме, хан, что за лихомань к вам пожаловала. Все без утайки и прикрас рассказывай!

Кетэн молча поднял с пола принесенный с собой походный мешок и вытряхнул из него на стол несколько предметов – странной формы шлем, без бармицы, но с наушниками и оглазьем, конский хвост с вплетенными в него цветными шнурами, закрепленный на обломке древка, серебряную квадратную пластину с непонятными знаками и то ли длинный нож, то ли короткий меч в необычных, плетеных из кожи ножнах. Хан указал на трофеи пальцем:

– Это их вещи… Они называют себя мунгалами, говорят, что служат какому-то Великому Чингизу, который уже завоевал полмира и теперь хочет покорить оставшуюся половину. В их войске много кыпчаков, кумов, даже хвалисы есть! Командуют ими два воеводы – молодой Джебэ и старый Субэдей. Мунгалы не только сильны на поле брани, они еще хитры и коварны! Если не могут победить сразу, присылают велеречивых послов, обещают золотые горы и покровительство своего Чингиза… Так они поступили с аланами и с нами…

– Не мудрено! – громко хмыкнул Андрей Туровский. – Половцы всегда были заносчивыми и жадными! Да и ясы не лучше!..

– Помолчи, княже! – повелительно махнул рукой Мстислав Романович. – Продолжай, Котян Сутоевич…

– Мунгалы воюют конно, бьются саблями, стреляют из луков прямо на скаку. Есть у них и бронные воины с длинными пиками. Их немного, но они очень опасны! Прошлым летом на берегах Кобана мои нукеры не смогли выдержать их удар, побежали… Если бы не князь Беслан, аланский предводитель, нас бы мунгалы одолели еще тогда… А еще мунгальские воины беспрекословно и мгновенно повинуются приказам своих воевод, которые сами в битве не участвуют, а находятся позади войска и внимательно следят за сражением… – Кетэн помолчал с минуту, глядя куда-то поверх голов князей. Те терпеливо ждали. – И вот я решил обратиться за помощью к вам, добрым соседям, чтобы вместе одолеть незваных пришельцев, ибо по одному никому против них не выстоять! Сейчас, зимой, мунгалы остаются в Таврии, но по весне они возобновят поход…

– Почему ты так думаешь? – нахмурился молчавший до сих пор князь Черниговский. – Может быть, мунгалы добились, чего хотели? Может быть, их целью была как раз Таврия?

– Нет, к сожалению, это не так, – покачал седой головой Кетэн. – Они уже начали набеги! Всего десять дней назад их большой отряд напал на зимний городок моего двоюродного брата Арыслана! А когда ко мне приходили их послы, они среди прочего упомянули и о цели… Чингиз послал войско искать пути для последнего похода – к Закатному морю. Это его цель!

– К Закатному морю?!..

Невольное удивление прокатилось по залу. Князья заговорили наперебой друг другу, высказывая недоумение, посмеиваясь, а то и вовсе отмахиваясь от слов половца. Мстислав Романович некоторое время невозмутимо наблюдал за ними, потягивая из кубка теплый сбитень. Мстислав Галицкий что-то тихо обсуждал с сидевшим напротив него Данилом Романовичем – молодой князь Волынский говорил жарко, постукивая кулаком по столу. Мстислав Черниговский внимательно вертел в руках переданную ему иноземную байсу, разглядывал выбитые на ней диковинные знаки. Кетэн же продолжал стоять у края стола, опустив тяжелые руки и слегка ссутулившись. Глаза его были прикрыты, а губы под седыми длинными усами едва заметно шевелились – должно быть, хан молился своим богам.

Наконец Мстислав Романович с громким стуком поставил кубок на стол, и сразу в зале стало тихо.

– Ты поведал нам удивительные вещи, Котян Сутоевич, – заговорил князь Киевский, – и если даже в твоих словах только половина правды, этого достаточно, чтобы понять: враг действительно серьезный и опасный. Потому снеме теперь предстоит принять нелегкое решение. А тебе, поскольку ты гость, придется набраться терпения и ожидать в гостевых палатах…

Кетэн выслушал Мстислава Романовича в почтительном полупоклоне, затем так же молча приложил руку к сердцу и вышел из зала неспешной, вразвалочку, походкой бывалого всадника.

* * *

По настоянию большинства снемы обсуждение решили перенести на вечер – многие просто были не готовы сказать ни «да», ни «нет» в ответ на предложение Мстислава Галицкого: выступить против мунгалов вместе с половцами хана Котяна. Но рассказ хана впечатлил всех.

Пока холопы накрывали столы в трапезной к обеду, старшие и младшие князья кучками по двое, по трое шушукались по углам. Три Мстислава, не сговариваясь, покинули зал и расположились в малой горнице, где обыкновенно князь Киевский отдыхал после обеда.

Трое уселись за стол, и Мстислав Черниговский разлил по кубкам сбитень, потом заговорил: – Дело, други, нам предстоит нешуточное, долгое и трудное. Я верю половцу, потому как знаю Котяна давно. Этот старый лис ни за что бы не рискнул просить о помощи и тем более приехать в Киев, если бы не был напуган до смерти. А значит, мунгалы эти и впрямь опасные и сильные. Так что я – за поход. Причем за дальний! Нужно непременно встретить ворога не у своих ворот, а подальше, в глубине степи.

– Это почему же? – покачал головой Мстислав Романович. – Ты не забыл, что у мунгалов в основном конные воины, а значит, степь им – мать родная. И если Котян не приврал насчет количества, то их перед нами встанет столько же, а то и поболе, чем сможем собрать. А конных-то дружин и половины не наберется! Как тогда нам с ними управиться?

– Степь, она ведь тоже разная, – возразил Мстислав Галицкий. – Есть ровная, как стол, а есть и холмистая, как сердитое море. Вот в холмах и надобно встретить мунгалов, там от конных будет мало толку. Лучше всего – запереть бы их в Таврии! Но… не поспеем мы туда до весны. А вот где-то в низовьях Дона – в самый раз будет.

– Согласен, – хлопнул ладонью по столу черниговский князь. – Но есть еще один вопрос – самый главный, по моему разумению: кто войско поведет?

Все трое разом замолчали и насупились, задумавшись. Действительно – кто? Время общих походов под водительством великих князей, внуков и правнуков Рюриковых, давно кануло в Лету. Нынешние привыкли быть себе на уме, ссорились и дрались друг с другом без конца, иной раз из сущей пустяковины могли запросто города и веси соседа пожечь. Да и большой беды уже не одну сотню зим не было. Дрязги с половцами – не в счет. Угры и ляхи, что на закате живут, сами промеж себя разборы ведут, не до Руси им сегодня. И вот – на тебе! Мунгалы… Здравый смысл подсказывал: всем миром на ворога навалиться надобно – тогда одолеем. Не раз так бывало. Но кто ж из нынешних удельных владык захочет колено преклонить? Спеси и бахвальства у каждого – хоть отбавляй! У иного и удел-то – с собачий хвост, а все одно: я, мол, праправнук самого Рюрика!..

– Я так мыслю, други мои, – тяжело начал Мстислав Романович, – вести войско должен кто-то из нас, согласно старшинству в родстве.

– На себя намекаешь? – усмехнулся черниговский князь. – А может, я захочу? Чем ты лучше меня?

– Успокойся, брат, – укоризненно оборвал его Мстислав Галицкий. – Нельзя нам сейчас ссориться да выяснять, кто знатнее. Вместе надо быть! Если снема тебя выберет, я подчинюсь. Главное, ворога одолеть, разбираться после будем.

– Снема никого не выберет, – вздохнул Мстислав Романович. – Ругань будет, обиды всякие, потом и вовсе разбегутся по своим уделам… Нам надобно здесь и сейчас решить – кто? Тогда снема не рискнет нам перечить. Увидят, что старшие договорились, и примут как должное. Хотя бы на время похода!

– А хватит ли у нас духу? – прищурился черниговский князь. – Вот ты, например, готов ли свою немалую дружину под мое начало отдать?.. То-то! А ты, княже Удалый, как тебя мужи и гридни величают?.. Вот! По глазам вижу – нет.

Так и я никому своих ратников не доверю, сам поведу!

– Зачем же ты на снему приехал, княже? – Галицкий князь поднял на черниговца потяжелевший взгляд. – Людей мутить? Поход сорвать?.. Если так, сразу уезжай. Немедля!

– Ну-ну, други мои, перестаньте! – повысил голос Мстислав Романович. – Молодых костерим, а сами-то не лучше.

– И то верно, – посветлел лицом Мстислав Галицкий. – Предлагаю на время похода составить военный совет, вот как сейчас, из нас троих. Все же втроем проще договориться, нежели с двумя десятками. Как ты на это посмотришь, Мстислав Святославич?

Черниговский князь долгую минуту молчал, переводя пронзительный взгляд с одного Мстислава на другого, потом вздохнул, улыбнулся и протянул правую руку над столом, сжал кулак:

– Вместе победим, други!

Два крепких кулака присоединились к первому, и князья почти хором уверенно повторили:

– Вместе победим!..

* * *

Они вошли в зал, улыбаясь и приятельски похлопывая друг друга по плечам. Остальные князья, с нетерпением ожидавшие хозяина хором, чтобы приступить к желанной трапезе, разом удивленно замолчали и не проронили ни слова, пока Мстислав Романович, занявший свое место, не встал и не объявил:

– Походу быть, други! Принуждать никого не станем, но помните: каждому воздается по делам его.

С минуту все молчали – кто озадаченно, кто сердито, кто с недоумением во взоре. Потом Андрей Туровский, оглянувшись на остальных, откашлялся и спросил:

– То есть вы уже все решили за нас, князья светлые?.. Вот так вот запросто поверили россказням степняка, вчерашнего лиходея и грабителя наших уделов?!.. А может, он нарочно все затеял, вместе с мунгалами этими – выманить наши дружины в чистое поле, да и прикончить всех разом? А потом без помех разорить наши города и веси!..

– Никто за вас ничего не решает! – загремел в полный голос Мстислав Романович, грозно нахмурившись. – Но если ты, Андрей Иванович, еще не понял: ворог идет дюже сильный. Я Котяна не первый год знаю: уж если он сам к нам пришел помощи просить, значит, его кто-то здорово напугал!

– Я видел страх в его глазах, когда он в Галиче рассказывал о мунгалах, – подтвердил Мстислав Мстиславич.

– А может, и не придут сюда мунгалы вовсе? – вступил в спор Олег Курский. – А мы зря свои дружины гонять по степи будем. И где искать тех мунгалов – степь-то на сотни верст раскинулась!..

– Нет у нас времени на споры и препирательства, други, – вмешался Мстислав Черниговский. – Еще раз скажу: дело добровольное и весьма трудное. Потому на счету, конечно, будет каждый гридень, каждый холоп, способный держать в руках топор или рогатину! Чем нас будет больше, тем ближе будет победа над ворогом. Но даже не это главное… – Он повернулся к киевскому князю и кивнул.

Старый князь снова поднялся, огладил седые усы и веско произнес:

– Мы, Мстислав Романович Киевский, Мстислав Святославич Черниговский и Мстислав Мстиславич Галицкий, решили принять на себя главенство над общим войском, но лишь на время похода, дабы не допустить в предстоящей битве досадных и губительных промахов и победить непрошеных гостей, прогнать их обратно за Хвалисское море! И чтоб даже дорогу к нам забыли!

– Только соединив наши дружины и полки, мы сможем одолеть ворога, – подхватил речь Мстислав Галицкий. – К оружию, други! Бог и правда на нашей стороне!

– А теперь – ешьте и пейте, сколь душе угодно!.. – закончил старый князь, сел и первым поднял кубок, подавая пример остальным. Однако не все и не сразу князья приступили к трапезе. Некоторые продолжали переглядываться, вздыхали, качали головой. А насупившийся и упрямо глядевший на старших князей исподлобья Андрей Туровский вдруг вскочил с лавки и стремительно вышел из зала.

– Поторопился ты, Мстислав Романович, – тихо произнес Мстислав Галицкий ему на ухо. – Снема все-таки. Надо было просто предложить…

– А пусть обижаются, – хмыкнул тот в усы. – На обиженных воду возят! Вот мы и посмотрим: кто гоношится, а кто дело делать приехал. Хуже будет, если такой вот, как мой зять, поначалу приведет дружину, а как припечет – раз, и в кусты, мол, без меня воюйте.

– Андрей-то как раз выдюжит. Молод, горяч, но храбр и честен!.. А все же снема есть снема…

– Я верну его! – подхватился было слышавший их разговор Данил Волынский.

– Оставь, сам вернется. Остынет малость…

Мстислав Галицкий поднялся и громко, чтобы услышали все, сказал:

– Снема не окончена, други! Прошу всех, выскажитесь сейчас, что думаете. Обиженные и обойденные в походе – хуже лазутчиков. А правда – она завсегда душу очищает.

После его слов гомон поднялся нешуточный и не стихал аж до сумерек, пока холопы не внесли и не расставили по залу большие треноги с зажженными свечами. Но в конце концов споры утихли, и по предложению Галицкого князя был составлен и подписан договор-скрепа на согласие единоначалия Совета Трех Мстиславов над общим войском южных княжеств, а также половцев, пожелавших выступить совместно с русскими против злонамеренных мунгалов. Подписали скрепу все участники снемы, даже своенравный Андрей Туровский.

Сбор дружин и ополчения был назначен в первый день месяца травня в Зарубе у брода через Славутич[18].

Шаг третий

Заруб

Монастырь стоял на высокой излучине Славутича, прямо напротив брода. За рекой на восход до самого окоема расстилалась степь, лишь кое-где припущенная небольшими рощами и перелесками. На покатой, сажени в три, бревенчатой стене виднелась одинокая темная фигурка, застывшая, словно изваяние.

– И чего он там торчит? Полдня торчит бесперечь!.. – проворчал воевода Черниговского князя Добромысл, расседлывая коня возле походного шатра.

– Так поди ни разу не видел такого могучего войска, – весело откликнулся его помощник, молодой гридень Илья, снимая со своего коня переметную суму – Эвон сколько славных воинов собралось! – Он широко махнул свободной рукой на обширную луговину, сплошь покрытую теперь разновеликими и разноцветными шатрами и палатками.

Этот огромный лагерь возник здесь буквально в одночасье. Еще пару дней назад по луговине лениво прогуливались монастырские коровы и козы, пощипывая первую в году, нежную зелень. Теперь же большая часть просторного поля ушла под военный лагерь – в центре его уже развевалась белая с золотом хоругвь великого князя Киевского. Остальные княжеские стяги числом до двух десятков широким кольцом окружали ее.

– Что-то не видно до сих пор волынцев и галичан, – покачал головой старый гридень Вакула, принимая поводья у воеводы. – Кабы не случилось чего?

– Не боись. Они по воде идут с полудня, у Порогов нас ждать будут, – пояснил Добромысл. – И правильно. Чего зря людей гонять? Все одно – туда же и мы двинемся, коли уж решили ворога в степи побить. Завтра вот последний совет князья соберут – и сразу отправимся…

К монаху на стене неслышно подошел собрат, тронул за плечо. Первый чуть вздрогнул, будто очнулся.

– Молишься, брат?

– Я… нет… Как думаешь, брат Федор, неужто снова война со степью надвинулась?

– Вряд ли, брат Серафим. Отец Михаил говорит, мол, большой и сильный ворог объявился, всех в степи побил, а теперь и на нашу землю зарится. Вот князья и порешили упредить его – побить в собственном дому. Молвят, что половцы сами к нам пришли помощи просить!

– О как!.. Неисповедимы дела твои, Господи!.. Вчерашние враги дружбы ищут!.. Видать, сильно половцев припекло.

– Не нам об этом судить, брат. Пойдем-ка лучше, помолимся за успех дела ратного и праведного.

– И то верно, брат!..

Оба неспешно спустились со стены во двор и направились раскрытым дверям церкви. Уже входя под ее тихие своды, услышали, как за стеной, в лагере пропела труба – княжеский совет начался.

* * *

Мстислав Романович внимательно оглядел собравшихся князей – их лица были сосредоточены и суровы, все прекрасно понимали, насколько серьезное дело им предстоит совершить. В походных условиях не до условностей – расположились кто как: сидя, стоя, даже полулежа.

Киевскому князю было немного неловко – из утвержденного зимой военного совета Трех одного не хватало. Мстислав Галицкий решил провести сводную дружину галичан и волынцев южным путем – по Днестру и морю до устья Славутича, а затем уже пешим порядком идти навстречу главным силам. Теперь же нужно было решить несколько важных вопросов, и первый из них – где враг?

– А какая разница? – беспечно спросил Андрей Туровский. – Появится – побьем! Эвон силищу какую собрали! Ни один степняк не выстоит!

– Твои слова – да богу в уши, – усмехнулся Мстислав Святославич. – Нешто не знаешь: кто предупрежден, тот вооружен. Мунгалы ясов побили, Котяну холку намылили – и все им нипочем. Больно шустрые! Так что я предпочел бы знать, где они сейчас и что поделывают?

– Я тоже за разведку, – степенно кивнул Мстислав Романович. – Вот только кого посылать будем?..

– Думаю, надобно от каждой дружины по десятку гридней, самых молодых и проворных, выделить, дать им провожатого из половцев и разослать на все четыре стороны, – предложил всегда спокойный и невозмутимый курский князь Олег Святославич.

– Своих гридней не дам! – резко вскинулся туровский князь и дерзко посмотрел на старших Мстиславов.

– Негоже так, Андрей Иванович, – нахмурился Мстислав Романович, – ты скрепу сам подписал, никто тебя не неволил! К тому же ты – зять мой… Изволь теперь подчиниться. Совет решил: разведке быть! Позовите сюда Добромысла!..

После полудня отряды спустились к Зарубному броду. Восемь ушли за Славутич, в степь, еще три отправились вниз по реке по правому берегу, последний же воевода услал на запад, наказав двигаться расширяющимися полукружьями.

– А зачем искать на закате, дядька Добромысл? – недоумевал Илья. – Ворог-то из Таврии идет?

– Береженого бог бережет, – улыбнулся воевода. – Сдается мне, у мунгалов тоже разведка хорошая.

Как в воду глядел. Уже к ночи прискакал гонец от закатного отряда: за Росью замечены чужие всадники, по виду похожи на мунгалов, как их описывал хан Котян.

Добромысл немедленно направился в великокняжеский шатер.

– Добре, воевода, – кивнул Мстислав Романович, выслушав доклад. – Мунгалам не показываться, следить издалека. Подождем вестей с восхода…

* * *

Еще день спустя произошло сразу два события. С полуночной стороны к броду на левом берегу подошла большая дружина владимирцев во главе с сыном ростовского князя Василько Константиновичем. Мстислав Романович вздохнул с облегчением, потому как уже и не рассчитывал на помощь северных соседей, застрявших в Черноземье из-за весенней распутицы. Однако не успел Василько явиться в княжеский шатер, от брода примчался очередной гонец.

– Едут, великий князь! – выкрикнул он, отбивая поклон.

– Кто?! – удивился Мстислав Романович.

– Мунгалы едут!.. По всему, послы это…

Князья вышли из шатра и воззрились в сторону реки. Оттуда вверх по косогору медленно ехали верхом на низкорослых мохнатых лошадках полтора десятка диковинных людей. Плоские лица, черные раскосые глаза, разноцветные долгополые кафтаны с меховой оторочкой. Поверх кафтанов – кожаные, покрытые железными пластинами доспехи. На боку каждого длинный изогнутый меч в чеканных ножнах. Впереди чинно восседали трое – седоусые, смуглолицые, с серебряными квадратными байсами на груди. Первый держал на вытянутой руке странный стяг: три разноцветных конских хвоста – белый, черный и рыжий – под навершием в виде солнечного диска с расходящимися лучами.

Послы неспешно приблизились и остановились напротив трех князей, застывших в ожидании, – двух Мстиславов и Василька. С минуту стояла почти полная тишина, пространство перед шатром киевского князя постепенно заполнялось любопытствующими.

Мстислав Романович и Мстислав Святославич разглядывали пришельцев с плохо скрываемым презрением, а Василько, видать, по молодости лет – с восхищением.

Наконец киевский князь пошевелился и сделал приглашающий жест, указав на шатер за спиной.

Мунгалы прекрасно поняли его, легко спрыгнули со своих удивительных лошадок и подошли к князьям на расстояние вытянутой руки. Василько явственно услышал позади себя тихий лязг вынимаемого из ножен меча. Скосил глаза и заметил сосредоточенное, но спокойное лицо воеводы Добромысла.

Однако мунгалы не проявили ни малейшей враждебности – наоборот, все трое широко улыбнулись и развели руками, мол, мы пришли с миром. Тогда оба Мстислава тоже слегка улыбнулись и первыми вошли в шатер. За ними прокосолапили послы, оставив остальных мунгалов снаружи. Василько и Добромысл замыкали процессию, и молодой князь успел шепнуть воеводе:

– Проследи, чтобы никто мунгалов не обидел! Это мирное посольство…

– Сделаем, княже! – кивнул тот и бесшумно исчез за пологом шатра.

Мстислав Романович сел на свой походный престол и снова жестом предложил сесть послам. Те дружно опустились на лавку ошуюю от престола, одесную расположился черниговский князь, не перестававший пристально следить за каждым движением пришельцев. Василько осторожно присоединился к нему.

– Позови толмача из половцев, – приказал киевский князь одному из неподвижно стоявших позади гридней.

– Нет нужды, – произнес вдруг старый мунгал со странным акцентом. – Я понимаю ваш язык. Ваши родичи, что живут у моря, научили меня, когда наше непобедимое войско отдыхало всю зиму в их землях.

– Добро!.. Я – великий князь Киевский Мстислав Романович, это вот князь Черниговский Мстислав Святославич, а рядом – молодой ростовский княжич Василько Константинович. Ну а вы кто?..

– Я – Байдалур, правая рука великого Субэдея-багатура, а это – мои кровные братья, Саймак и Джейбелэк. Мы пришли с миром!

– Слушаем вас…

– Дошли до нас худые вести, великий князь, будто поддался ты на хитрые слова лукавого кыпчакского хана Кетэна, поверил ему и теперь идешь на нас войной! А ведь мы вашей земли не трогали, ни городов, ни весей не грабили. Мы пришли бить холопов наших нерадивых да конюхов за дерзость и непослушание. А до вас у нас никаких дел нет. Все кыпчаки – от века холопы наши. Слыхали мы, что и вам они не однажды беду приносили, грабили да жгли. За это тоже с них ответ возьмем. А вам, урусам, мир вечный предлагаем, пока солнце на небесах луну сменяет. Мечи наши не на вас заточены…

– Складно поешь, иноземец, – заговорил в ответ Мстислав Романович, сурово глядя на посла. – Да только яду в твоих речах больше, чем слов! Половцы – соседи наши давние, всякое меж нами бывало, но те дела прошлые и не ваши! А вас мы не знаем, да и знать не хотим. Вы на половцев злобу затаили за то, что они помогли своим соседям-ясам от вас отбиться. Так нетто ты думаешь, что и мы так поступим – оставим вам половцев на растерзание?! Убирайтесь обратно, в свои степи заморские, уходите за море Хвалисское и больше не показывайтесь! Иначе познаете силу меча русского!

– Я слышу гнев в твоем сердце, великий князь, – невозмутимо произнес старый мунгал. – А гнев – плохой советчик в переговорах. Поэтому я забуду сам и прикажу моим братьям забыть все обидные слова, что ты здесь произнес. Сейчас мы уйдем, а вы подумайте над нашим предложением. Наш стан на левом берегу. Завтра в полдень мы придем за ответом.

Трое мунгалов дружно встали и с легким поклоном вышли из шатра. Следом шагнул один из гридней, держа руку на рукояти меча.

– А они – смелые! – усмехнулся Мстислав Святославич. – По всему, смерти не боятся. И зря!

– Что ты предлагаешь, друже? – удивленно воззрился на него киевский князь.

– Предлагаю не ждать утра, а перерезать всех этой же ночью!

– Господь с тобой, Мстислав Святославич! – вскричал пораженный Василько. – Так нельзя! Послов нельзя убивать!..

– Не послы они никакие! – резко оборвал его черниговец. – Послы государей представляют, верительные грамоты привозят, подарки правителю… А эти что? Явились ниоткуда, грязные, вонючие, наглые!.. Холопов своих, видите ли, наказать пришли!.. Что-то я не слышал от хана Котяна, сколько его знаю, чтобы он чьим-то холопом назвался? Предлагаю прибить оборванцев и идти в степь. Найдем их становище и так всыплем, чтоб бегом до Хвалисского моря улепетывали!

Мстислав Романович поднял руку, успокаивая разбушевавшегося тезку:

– Охолонись, друже! А то на Андрея стал похож… Мне тоже они не нравятся, но убивать?.. Негоже так великому князю поступать.

– Вот и я говорю! – снова вскинулся Василько. – Не по-людски это! Нечестно!.. Скажем им наш ответ, мол, уходите или побьем. Пусть этот… Байдалур так и доложит своему господину. А мы меж тем тайно за ними догляд пошлем – так и узнаем, где у них становище!

– А что, княжич дело говорит! – рассмеялся вдруг Мстислав Черниговский. – Может, и его в наш совет примем?

– Добре, други! – посветлел старый князь. – Так и порешим. И закон соблюдем. А как отъедут в степь, снимаем становище и выступаем вниз, к Порогам! Небось, галичане да волынцы уже там?..

Шаг четвертый

Калка

К Порогам русское войско подошло на десятый день. Погода, казалось, встала на сторону русичей – за весь переход только раз прошел дождь, и то непривычно теплый для весны. Степь и по ту, и по эту сторону Славутича уже вся укрылась ярко-зеленым пушистым платом.

Почти каждый день на левом берегу мелькали вдали фигурки быстрых всадников – мунгальские дозоры, – но близко к реке не подходили. Мстислав Черниговский предложил было отправить на тот берег половецкие отряды – попугать ворога, но Мстислав Романович с ним не согласился, справедливо заметив, что мунгалы не считают половцев за противника и могут внезапно напасть, а помочь им, в случае чего, не зная бродов через Славутич, русичи не смогут.

– Вот дойдем до Порогов, соединимся с галичанами и волынцами, тогда и погоним степняков…

Однако, выйдя к излучине реки напротив острова Хортица, они не увидели долгожданных костров и палаток южан.

– Если Мстислав и Данил не объявятся за три дня, идем в степь одни! – решил киевский князь. Мстислав Черниговский и княжич Василько с ним согласились.

На второй день к становищу на Хортице с востока подошел большой отряд мунгалов. Они вынырнули из предрассветного тумана бесшумно и неожиданно. Половецкая стража у брода ничего не успела понять и была вся перебита.

Однако на крики и шум схватки всполошились дозорные на острове, зажгли сигнальные костры. С острова на берег полетели горящие стрелы и запалили прошлогодний тростник. Стало светло, как днем. И тут выяснилось, что русские луки бьют намного дальше, чем мунгальские.

Прежде чем нападавшие сообразили это, дружинники черниговского князя дали два или три метких залпа, да таких, что вражеские всадники посыпались с седел, как горох! Картина сильно воодушевила половцев, так что Кетэну с трудом удалось удержать своих воинов не броситься опрометью на врага через брод. Конец такой атаки был бы очень печальным.

Но и мунгалы не стали больше испытывать судьбу и растворились в тумане так же быстро и бесшумно, как и появились. Лишь с восходом солнца Добромысл с отрядом гридней перешел брод и осмотрел поле ночной битвы. Все половецкие воины оказались обезглавлены, но ни убитых, ни раненых мунгалов русичи не нашли. Зато наткнулись на мертвую мохнатую лошадку без упряжи, и стало ясно, почему не было слышно конского топота: копыта лошади были плотно обмотаны пучками травы!

А на следующий день к Хортице подошла с юга галицко-волынская дружина.

* * *

На совете в шатре киевского князя разгорелся жаркий спор. Мстислав Романович стоял за продолжение похода вниз по Славутичу, но только по левому берегу.

– Заманим мунгалов к затонам у Олешья, прижмем к воде и утопим!

– А с чего ты решил, что мунгалы непременно пойдут к Олешью? – возражал ему Мстислав Черниговский. – Может, они на полночь двинутся, к Переелавлю?

– Нет, други, пока у них за спиной наше войско, они на Русь не пойдут, – рассуждал Мстислав Галицкий. – Но и к Олешью им идти незачем. Что там брать? Ладьи к грекам уже ушли, товара нет, а сам город им вовсе ни к чему. Нужно в степь идти – самое верное! Они же в степи, как у себя дома. Потому решат нас заманить в удобное для них место…

– Ну а мы что? Как овцы за ними поплетемся?

– Зачем? Мы будем двигаться туда, куда еще в Киеве собирались.

Все недоуменно посмотрели на галицкого князя, включая Василька, приглашенного на совет, как предводитель союзной рати. Мстислав Мстиславич с веселой иронией оглядел их:

– Да в холмы у Великого Дона! Там, где их коннице не развернуться толком.

– Они разгадают нашу задумку, – покачал головой Мстислав Черниговский.

– Как? Они же с нами еще не бились толком и знать не знают, на что мы способны. А мы, наоборот, благодаря Котяну Сутоевичу кое-что про их хитрости разведали.

– А если они решат сами нам бой дать и встретят где-нибудь на равнине?

– Ну, там видно будет. – Мстислав Галицкий уверенно посмотрел князьям в глаза. – Чтобы такого не случилось, нужно: первое, идти двумя рукавами, а не одним, но в виду друг друга; второе, иметь постоянно впереди и по сторонам дозорные отряды. Для этого лучше всего подходят половцы Котяна. Ну а третье, в голову войска поместить небольшую, но сильную дружину с опытным и решительным воеводой или даже князем. Он в случае чего сумеет и первый отпор ворогу дать, и главные силы предупредить.

– Верно говоришь, друже, – похвалил Мстислав Романович. – Вот только кто передовой полк возглавит? Добромысл?..

– Нет, пожалуй, староват он для такого дела, – с сомнением покачал головой Мстислав Черниговский. – Может, Ярун твой? – повернулся он к галицкому князю.

– Э, нет! Яруна я предлагаю над половцами поставить, так нам всем спокойнее будет. А в передовой полк рвется мой зять Данил – молод, горяч, храбр и, главное, удачлив в битве. Дружина в нем души не чает!

– Добро, други! – повеселел Мстислав Романович. – На том и порешим!

* * *

С утра половецкие сотни, одна за другой, переправлялись на левый берег Славутича и исчезали в дрожащем мареве просыпающейся степи. С последней ушли и Ярун с Кетэном. В нее собрали самых сметливых, быстрых и верных хану воинов, дабы в случае обнаружения противника вовремя предупредить передовой полк и собрать остальные отряды для нанесения отвлекающих ударов.

– Не ссорьтесь там, – напутствовал их Мстислав Мстиславич. – Ты, тестюшка, так и остаешься ханом, а Ярун при тебе – воевода, твои глаза, уши и голова! Слушай его, он худого или глупого не посоветует!..

К полудню через броды потянулись русские дружины. Первым, конечно, ушел в степь Данил Романович. За ним двинулись галицкие и черниговские полки, замыкали первый рукав дружины Мстислава Романовича и его удельных князей.

К трем часам пополудни реку перешли и владимирские полки. Они торили путь южнее, в четырех-пяти верстах от главных сил.

Поначалу поход проходил спокойно. Время от времени вдали мелькало что-то, но даже зоркие глаза половцев не могли точно сказать: всадники это или просто мельтешение ветра по степи.

Но к вечеру второго дня к шатру великого князя, уже собравшегося было немного поспать, прискакал на взмыленном коне гонец от Данила Романовича.

– Идут! – выкрикнул он, буквально падая из седла. – Навстречу идут!..

– Много? – насторожился Мстислав Романович.

– Три-четыре «червя»[19], князь говорит, может, и больше!.. Все – верховые!..

– Молодец!.. Добромысл, поднимай дружину!..

– Вряд ли мунгалы будут нападать на закате, – усмехнулся Мстислав Черниговский, входя в шатер. – Нужно скрытно провести дружины вперед главного войска и поставить не на виду, где-нибудь в балке. А на рассвете, когда мунгалы пойдут в атаку, ударить им в тыл, ну, или в бок!

– А если они не пойдут в атаку? – засомневался Мстислав Романович. – Вдруг это – всего лишь проверка? Хотят выяснить, сколько нас и куда идем?..

– Куда идем – и так ясно! А вот сколько – им знать не нужно. Завтра, при первых проблесках зари, мунгалов нужно атаковать, лучше с трех сторон сразу!

– Ты прав, княже. Очень важно – для наших воинов, в первую очередь, – чтобы уяснили: ворога можно и нужно бить! Бить сильно, без пощады. Никаких поблажек! Я понимаю, может, и не надо этот отряд мунгальский громить – зря только, мол, силы на них тратить. Но ведь они – пришлые, помощи им ждать неоткуда. Так что для нас победа даже над этим отрядом – уже хорошее дело!..

* * *

Ударили при первых лучах зари. Дружины киевского и черниговского князей обрушились на стан мунгалов в распадке, у слияния двух степных ручьев, молча, вопреки устоявшейся традиции – пугать неприятеля дикими криками. Так поступали варяги, нападая на веси и города кривичей и полян; так же делали и половцы, совершая свои набеги на порубежные поселения северян и радимичей.

Пуще того, почти все дружинники не поленились – обмотали копыта коней травой, по примеру самих степняков. Так что нападение оказалось для мунгалов полной неожиданностью. И все-таки они проявили себя смелыми и опытными воинами.

Их замешательство, хотя и было сильным, но кратковременным. К тому же черниговцы, которым ставилась задача не дать мунгалам отступить за ручей, неоправданно замешкались сами, переправляясь на его другой берег. Степняки же моментально разделились: большая их часть успела вскочить на своих низкорослых, но очень проворных лошадок и отважно бросилась навстречу конной лаве киевлян. Но один небольшой отряд во главе с командиром – судя по взвившемуся бунчуку, ханом – преодолел неширокое русло и выметнулся на косогор буквально из-под носа черниговцев.

Удар дружинной конницы был страшен. Первые ряды мунгальских всадников оказались буквально втоптаны в жирный чернозем вместе с лошадьми. Но затем скорость атаки резко упала, и началась кровавая сеча.

Мунгалы и не думали сдаваться или отступать. Они шершнями крутились среди тяжеловооруженных русичей, норовя рубануть саблей если не седока, то уж коня обязательно. И если бы не добрая броня – и дружинников, и лошадей, – одолели бы, нехристи, непременно!

В какой-то момент Добромыслу показалось: еще немного, и его бронники дрогнут, начнут отступать перед неистовой яростью мунгальских всадников. И тогда он подал тайный знак – трижды коротко протрубил в рог.

Спустя несколько мгновений со стороны разливающейся утренней зарницы послышался далекий, быстро приближающийся знаменитый «волчий вой», многоголосый и жуткий в своей неотвратимости. Это с восхода на ханский бунчук ринулись затаившиеся до поры дружинники Данила Романовича с князем во главе.

Такого мунгалы выдержать не смогли и бросились врассыпную – подальше в степь, кто куда. Русские преследовали их небольшими группами. Пленных почти не брали.

Волынский князь лично срубил мечом бунчук вместе со всадником, его охранявшим, и метнул последнюю сулицу в мунгала, облаченного в расшитый золотом и серебром кафтан с броневыми пластинами на груди и в золотом островерхом шлеме с меховой опушкой. Бросок был настолько мощным и стремительным, что мунгал не успел увернуться и рухнул навзничь с коня.

Победа была полной.

В становище дружины возвращались строем с развернутыми стягами, будто на празднике. Среди трофеев Данил Романович выложил перед киевским князем и большую, квадратную золотую байсу – ханский знак – с выбитыми на ней письменами и изображением парящего орла.

Кетэн, тоже приехавший в становище – посмотреть на своих обидчиков, немногих попавших в плен, – повертел байсу в руках, пошевелил губами и с улыбкой произнес:

– Молодец, Данил Романович! Хана Ганибека одолел!

– А кто он такой? – весело поинтересовался ВОЛЫНСКИЙ князь.

– Правая рука нойона Джебэ!.. Он – его сводный брат. Был… Теперь ты – кровник самого беспощадного Джебэ! Не завидую!..

– Не бери в голову, Котян Сутоевич, и на твоего Джебэ аркан найдется!

– Сколько, по-твоему, там было мунгалов?

– Точно не могу сказать, но не меньше трех «червей… Убитых мы насчитали около полутора «червей». Остальные разбежались по степи.

* * *

Назавтра они все вновь сидели в шатре киевского князя, за походным столом и неспешно обсуждали план главного сражения.

– Итог вчерашнего боя считаю неутешительным! – озадачил всех Мстислав Черниговский.

– Поясни, друже! – нахмурился Мстислав Романович. – Ведь знатно мунгалов разбили, даже вон хана ихнего прикончили!

– А сколько дружинников полегло?..

– Восемьдесят два, – хмуро ответил Данил Романович. – Да еще почти полторы сотни поранено… Но главное, други, – он посветлел лицом, – мунгальский меч слишком легок, не берет дружинный доспех!

– Тогда почему столько раненых? – посетовал киевский князь.

– От стрел. Ранения в руки и ноги…

– А если им кожаные юбки приторочить с двух сторон? – загорелся юный Василько. – Стрела в ненатянутой коже увязнет обязательно!..

– Хорошая мысль! – поддержал его Данил Волынский.

– Друга мои, – перебил их Мстислав Романович. – Эти хитрости потом обсудим, сейчас же потребно решить, как главные силы мунгалов одолеть?

– Ясно одно, – заговорил молчавший до сих пор Мстислав Галицкий, – в открытом сражении да в чистом поле они нас перебьют. Стрелами закидают, поранят, а потом порежут или в полон уведут. Наши мужи да гридни – сильны, но неповоротливы. Чтобы силушку свою сполна использовать, им нужно ворога в угол загнать или щель какую. Следовательно, действовать надо смекалкой да хитростью. Котян Сутоевич, напомни-ка, как мунгалы тебя провели у Кобана?..

– Главная хитрость мунгалов, – неохотно заговорил половец, – ложное отступление, они заманивают противника вглубь своих боевых порядков, а потом бросаются со всех сторон. В лоб же у них бьют бронники, оружные с длинными пиками… я рассказывал про них еще в Киеве. В битве у Кобана мои нукеры увлеклись погоней за побежавшими мунгальскими лучниками… и сами попали под удар их бронников… А еще у мунгалов в войске строжайший порядок…

– Об этом ты тоже рассказывал! – перебил нетерпеливо волынский князь. – Что предлагаешь?

– Предлагаю побить мунгалов их же оружием. Сделать засаду, заманить туда их бронников, а потом ударить со всех сторон. Отдельную дружину спрятать до поры, а в разгар сражения скрытно отправить в их становище и попытаться захватить главных военачальников. Или убить их…

Воцарилось молчание. Наконец Мстислав Галицкий сказал:

– Хороший план! Вот только он тоже потребует от нас строгого порядка и единоначалия над войском…

– У нас же есть совет?! – удивился Мстислав Черниговский. – Разве этого недостаточно?

– Для похода – да. А для серьезной битвы – нет. Сам подумай, княже: как может совет быстро принимать решения, когда вокруг – кровавая сеча, когда на обсуждения просто нет времени?..

– Ну, и кто же возглавит наше войско, по-твоему?

– Нам нужно выбрать его среди нас, – убежденно произнес Мстислав Галицкий. – Самого опытного, а главное, решительного! Именно от его решимости будет зависеть исход битвы.

– А если дружины не захотят ему подчиняться? – прищурился Мстислав Черниговский.

– Тогда мы все сложим головы здесь, в степи, – пожал плечами Мстислав Галицкий. – У нас просто нет другого выхода… Необходимо убедить, прежде всего, остальных князей, а они, в свою очередь, должны будут все растолковать своим воеводам и сотникам. В единоначалии наша сила и будущая победа!

– Твои слова да богу в уши, князь! – согласно кивнул Мстислав Романович. – Я всецело на твоей стороне. Однако же, когда завтра выйдем к дружинам, молитесь, чтобы найти нужные слова, чтобы каждый услышал и понял их правильно! А главное, чтобы выбор мужей и гридней был единым. Иначе – разброд, и тогда походу конец!..

– Я расскажу всем о нашем плане, тогда они поверят…

– Нельзя! Мало ли чужих ушей вокруг?..

Совет еще долго так и эдак обсуждал детали главного сражения, разошлись князья за полночь.

На душе Мстислава Мстиславича было неспокойно: а ну как выберут вождем не его? Или хуже – начнется тот самый разброд, бесконечный и бессмысленный спор, чей князь достойнее?.. Да и черниговский князь не прочь стать вождем! У него сильная и многочисленная дружина, почитай, сотен шесть-семь мужей, да гридней раза в полтора больше! А еще – пешцы черниговские, да несколько удельных князей со своими дружинами… Больше войско только у Мстислава Киевского. У самого галицкого князя дружина тоже немалая, а вместе с волынцами под командованием любимого зятя, так и вовсе внушительная сила. Получается, что три четверти русского войска – это три дружины из Киева, Чернигова и Галича. Кого же выберут?.. Проворочавшись полночи с боку на бок, Мстислав не заметил, как уснул.

* * *

К полудню следующего дня дружины построились на широкой луговине за становищем, встав огромным серпом вокруг небольшого кургана, на который поднялись старшие князья. Весеннее солнце щедро расплескало свои тепло и свет по плечам и непокрытым головам воинов, вызолотило наконечники копий и пик, брызнуло радужным дождем, отразившись от княжеских доспехов.

Мстислав Романович поднял правую руку, и многоголосый шум стих. Киевский князь заговорил, и голос его, мощный и раскатистый, был слышен даже в задних рядах.

– Братья во Христе, други мои! Вчера мы с вами одержали первую настоящую победу над грозным врагом. Победа эта стала возможной лишь потому, что мы действовали и бились сообща, дружно, вместе! Вчерашняя битва показала, что враг очень силен и упорен, и одолеть его непросто. А ведь побили мы лишь один из их отрядов. Впереди – главное сражение! Наши союзники-половцы утверждают, что у мунгалов не меньше двух десятков «червей» воинов. Это почти вдвое больше, чем нас!.. И все же мы вчера убедились, что врага можно побить! Так давайте сделаем это! Русь!..

– Русь!.. Русь!.. – понеслось над полем.

Вперед, на место киевского князя шагнул Мстислав Черниговский. Его дружина при виде любимого князя взревела сотнями глоток: «Кречет!.. Кречет!..» Мстислав улыбнулся и вскинул обе руки со сжатыми кулаками.

– Други мои! Мужи и гридни верные! Потребно нынче нам выбрать на время похода и битвы вождя, самого смелого, решительного и мудрого, того, кто сможет привести всех нас к победе над ненавистными мунгалами! Без единоначалия такого сильного врага не одолеть – вы все теперь это знаете. Потому не станем откладывать решение, выберем вождя здесь и сейчас. Я предлагаю… князя Галицкого Мстислава Мстиславича! Он смел, опытен и удачлив, не проиграл ни одного крупного сражения!..

– Поддерживаю выбор! – пророкотал Мстислав Киевский, становясь рядом с черниговцем.

– За Мстислава Удатного! – звонко и весело крикнул Данил Волынский, тоже выходя вперед.

За ним, один за другим, вышагивали на край кургана другие удельные князья. Последним, помедлив, присоединился к остальным упрямец Андрей Туровский. Повисла напряженная тишина. Князья сделали свой выбор, теперь слово было за дружинами.

Первой ударила в щиты старшая дружина Галицкого князя, за ней – младшая. А дальше все поле потонуло в мерном грохоте тысяч щитов, быстро сменившемся не менее громовым «Русь!.. Русь!..»

Выбор состоялся. Князья на кургане расступились, и перед замершими воинами появился их новый вождь, князь-надежа, Мстислав Мстиславич Удатный. Он молча выхватил из ножен и вскинул над головой свой меч, потом повернул клинок на восток и мощно выкрикнул:

– К оружию, братья! Слава или смерть!..

Ответом ему был могучий, грозный рев, от которого, казалось, вздрогнула степь, а в полуденную синеву метнулись десятки вспугнутых полевых птиц и мелких птах.

Спустя час русское войско двинулось прежним порядком – двумя рукавами – дальше на восток, выслав вперед и в стороны летучие дозоры. Но теперь Мстислав Галицкий знал, куда идти: пленные мунгалы недолго молчали, когда узрели печальную участь упрямых соплеменников – тех разорвали лошадьми на куски.

* * *

К концу второй седмицы русское войско достигло холмистой, прорезанной глубокими балками и оврагами местности со множеством ручьев и мелких речушек. Теперь шли с особой осторожностью – Мстислав увеличил количество конных дозоров и половецких разъездов, каждый снабдил связками тростника для подачи дымового сигнала в случае обнаружения противника. Мелкие отряды мунгалов мелькали в степи всю последнюю седмицу, потому галицкий князь справедливо полагал, что и основные их силы недалеко. Вопрос был лишь в том, кто обнаружит врага первым?

– Местность для боя подходящая, – докладывал на совете воевода Ярун, поставленный, как и ранее, над половецкими отрядами. – Широким лбом биться не получится, а значит, и преимущества у мунгалов не будет. Ну а там уж – как Бог даст, сила силушку сломит!..

Южный рукав русского войска вышел на берег небольшой речки, которую половцы называли Кал-су – «вода, поросшая тростником». И действительно, оба пологих берега сплошь заросли рогозом, оставляя свободным только узкий проток посередине русла. Тут-то и появились мунгалы.

Они пришли с юга по правому берегу речки и с ходу атаковали пешую рать галичан, но те не зевали и мгновенно развернулись навстречу неприятелю, выставив вперед воинов с длинными пиками и укрывшись за высокими щитами из того же тростника. Мунгальские стрелы градом ударили в них и безнадежно увязли в тесном переплетении гибких стеблей, не причинив сколь-нибудь существенного вреда. Зато ответный залп княжеских лучников и пращников возымел действие.

В передних рядах мунгальских всадников возникло замешательство, многие вылетели из седла – раненные или оглушенные, кони без седоков заметались в стороны, и тут же, откуда-то сбоку, из-за ближнего холма выметнулась старшая дружина галицкого князя и пошла на степняков железной лавой.

Удар бронников, как и раньше, был страшен. Их клин рассек мунгальский отряд надвое за считанные минуты, прошел как нож сквозь масло. Тем из нападавших, что оказались между бронниками и пешей ратью, не повезло – их почти всех перебили. Остальные были прижаты к реке и под градом стрел и сулиц кое-как убрались на левый берег. Не многим удалось укрыться в холмах.

Мстислав с великим трудом удержал дружинников, рвавшихся в погоню.

– Не время, други! Мунгалам только это и нужно – заманить к себе и побить числом, а то и в полон взять. Мы их сами теперь заманим!..

План предстоящей битвы уже полностью созрел в его голове, и Мстислав не замедлил поделиться им с остальными старшими князьями. Мысль – заманить главные силы мунгалов в узкий распадок недалеко от реки и ударить сразу с двух сторон, с холмов тяжелой конницей черниговцев и пешим бронным полком младшей дружины киевского князя – понравилась всем. Ярун с половцами должен был сыграть роль приманки, а Данил Волынский со своими дружинниками – зайти в тыл мунгалам и попытаться захватить или убить их вожаков, пресловутых Субэдея и Джебэ. На том и порешили.

* * *

Рано утром следующего дня половцы под водительством воеводы Яруна переправились на левый берег речки Калки, как ее назвали промеж себя русские, и медленно двинулись на восход, куда накануне бежали остатки разбитого отряда мунгалов. За ними перешла речку владимирская рать с воеводой Ингваром, князь Василько со старшей дружиной остался на правом берегу, готовый поддержать и прикрыть отход смельчаков.

Данил Волынский еще ночью тихо поднял свою дружину и бесшумно ушел на север, намереваясь пересечь реку подальше от неприятельских дозоров.

Киевляне и черниговцы также изготовились к битве. Оставалось только ждать. Ждать и надеяться, что мунгалы клюнут на приманку, не поймут задумки русских.

Тишина повисла над рекой и ближними холмами. Долго с востока не было слышно ни звука. Наконец Василько и присоединившийся к нему Мстислав Галицкий увидели на той стороне медленно приближающееся облако пыли, сейчас же до них долетели и звуки сечи – глухой стук и лязг, какие-то трубные выдохи, барабанная дробь… Потом они увидели первых всадников.

Половцы двигались назад крупной рысью, постоянно оглядываясь, и Мстислав на мгновение подумал, что мунгалы взаправду разбили Ингвара и Яруна и теперь гонят их остатки к реке.

Еще через четверть часа из-за ближнего холма показалась основная часть владимирской рати. Пешцы бежали к воде. Они выглядели потрепанными, усталыми, но не напуганными. Наконец Мстислав разглядел среди прикрывавших отступление всадников знакомый шелом с красным конским хвостом на навершии. Ярун в окружении десятка могучих половцев в броне рубил своим знаменитым варяжским мечом наседавших мунгальских всадников, и почти каждый удар его достигал цели.

«Давай же, воевода, не увлекайся, отходи!» – молит про себя Мстислав. И вот уже Ярун мчится к реке, пригнувшись к гриве коня, вот бросается в воду, плывет… вот конь его – видно – нащупал дно и рывками выбирается на топкий берег. И в этот миг мунгальская стрела глубоко вонзается в плечо воеводы.

Но Ярун удержался в седле и добрался до сухого места. Его тут же подхватили дружинники Мстислава и на руках умчали в становище за спинами галицких ратников.

А вопящая в азарте мунгальская орда уже хлынула на левый берег и набросилась на галичан. Под их бешеным натиском ратники дрогнули и начали пятиться, однако продолжали держать строй. И сколько ни пытались степняки применить свой излюбленный прием – наскоками разрушить, раздергать боевые порядки русских, чтобы потом безнаказанно перебить потерявших веру в спасение воинов, – ничего не получалось.

Мстислав Галицкий наблюдал за усилиями мунгалов с холма, у входа в распадок, поэтому одним из первых увидел подход их главных сил. Это были тяжеловооруженные, все в металлической броне, похожей на рыбью чешую, с длинными копьями, всадники, а за ними выступали плотным строем пешие воины с большими щитами и топорами.

– Ну, друга, вот и пришел наш час! – громко сказал Мстислав своим дружинникам. – Пошлите гонцов князьям: мышеловка вот-вот захлопнется!..

Со стороны мунгальских боевых порядков донесся тяжелый грохот – в дело вступили сигнальные барабаны, задававшие разгон тяжелой коннице.

Мстислав со старшей дружиной выдвинулся позади галицких ратников и, привстав на стременах, напряженно следил за противником. Потому и не пропустил момент, когда бившиеся с галичанами мунгалы вдруг ринулись в стороны, а в образовавшийся коридор устремилась чешуйчатая лава, ощетинившись длинными копьями.

– Пора! – крикнул Мстислав, опуская зерцало и берясь за меч. Сигнальщики тут же трижды протрубили в рога, предупрежденные ратники слаженно расступились, и по открывшимся проходам навстречу мунгальским бронникам устремились тоже закованные в сталь русские витязи.

В миг, когда два железных кулака столкнулись, многим пешим воинам показалось, что содрогнулась сама земля – настолько мощным и тяжелым был удар! Оба строя сломались сразу в нескольких местах, и закипела страшная сеча. Лязг металла то и дело прерывали длинные гортанные крики мунгалов, а в ответ неслось со всех сторон: «Русь!.. Русь!.. Русь!..»

И все же напор мунгалов оказался слишком силен. Мстислав рубился в первых рядах, прикрываемый с боков самыми опытными и верными воинами, и снова первым заметил, что дружина его начинает медленно пятиться. Тогда он обернулся и крикнул крутившемуся позади сигнальщику:

– Пора!..

Снова трижды пропели рога – их могучие голоса, слившись воедино, перекрыли шум битвы и растеклись по склонам распадка, достигли вершин холмов и поплыли дальше над притихшей в ожидании степью.

И вот, будто далекое эхо, в ответ прилетели похожие звуки – зов услышан!

Мстислав быстро оглядел левый склон и с радостью увидел, как на его гребне возникли многочисленные блики, а следом выросла стена червленых щитов с частоколом копий – старый князь не сплоховал! Киевская дружина споро и без лишнего шума двинулась вниз, в гущу битвы.

Мунгалы заметили киевлян, когда те были уже на полпути ко дну распадка. А Мстислав с изумлением разглядел в крайнем справа воине самого киевского князя! «Что ж ты делаешь, Мстислав Романович?!» – успел подумать князь Галицкий, но предпринять уже ничего не смог: дружина ударила мунгалам во фланг, буквально смяв их неровный, спешно собранный строй.

Воспрянувшие духом галичане с удвоенной силой набросились на вражеских пешцев, но мунгалов все еще было слишком много, и они продолжали медленно теснить русские полки вглубь распадка.

У Мстислава отяжелела от усталости правая рука, державшая меч. Тогда он отбросил щит, перехватил клинок в левую и тут же одним длинным косым ударом отсек налетевшему на него конному броннику руку с копьем по самое плечо.

«Где же черниговцы?..» – закралась в голову тревожная мысль. Однако беспокоился он зря.

В третий раз запели рога позади дружины, им тут же ответили с правого склона распадка, и Мстислав с облегчением увидел мчавшихся наискось вниз всадников в бликующей броне. А вел их сам Мстислав Святославич – на любимом сером в яблоках скакуне, под белым княжеским стягом с черным двуглавым орлом.

Атака черниговцев оказалась настолько стремительной и неожиданной, что мунгалы не выдержали. Их левое крыло попыталось встретить новых противников, но было смято в считанные мгновения и побежало, внося суету и неразбериху в тылу своих же бронников. А спустя несколько минут дрогнули и они.

Галичане почувствовали растерянность и страх, охватившие врагов, и бросились в новую атаку с удвоенной силой и отвагой, словно и не бились до этого несколько часов!

«Русь!.. Русь!.. Русь!..» – неслось теперь отовсюду мощно и непрерывно.

И мунгалы побежали. Больше не было непобедимого, могучего войска – была толпа смертельно уставших, перепуганных степняков, желавших только одного: убраться куда подальше от этих безумных, не знающих страха и усталости руссов…

Мунгалов били и гнали по степи до самого заката. Уйти удалось очень немногим.

* * *

Последним в становище прибыл Данил Волынский. Его дружина убавилась больше чем наполовину, у него самого левая рука висела плетью, а на правом бедре заскорузла от крови спешная повязка, сделанная из чьей-то рубахи. Но Данил был весел и горд. Он втолкнул в освещенный большим костром круг оборванного, полуголого седоусого мунгала со связанными за спиной руками, а к его ногам бросил кожаный мешок, тяжело стукнувшийся о землю.

– Кто это? – удивленно спросил Мстислав, прерывая разговор с черниговским князем, с которым обсуждал итог сражения. А итог был печальным: погиб от ран Мстислав Романович, пропал без вести и до сих пор не найден его зять Андрей Туровский, убиты или тяжело ранены еще шестеро князей, погибла почти треть всех дружинников и почти половина пеших ратников. Мунгалы оказались действительно отважными и стойкими воинами. Пленных набралось не более двух сотен. И совсем немногим удалось под покровом ночи уйти в степь…

– Знакомься, князь, – хрипло, но по-прежнему с улыбкой произнес Данил, – мунгальский воевода Субэдей! Вот его личный знак, – он слез с коня и протянул тестю квадратную, тускло блеснувшую золотом байсу с выбитым на ней парящим кречетом – знаком высшей власти.

– А что в мешке? – поинтересовался Мстислав Черниговский.

– Еще один воевода, – усмехнулся Данил Романович, – вернее, его голова.

– Джебэ?!

– Он самый!.. Не хотел никак сдаваться, пришлось зарубить.

– Ай да, волынец! – не удержался от восхищения черниговский князь. – Поздравляю, друже!.. И что с этим делать будем? Котяну отдадим?..

– Почему бы нет? Но сначала отвезем его и остальных мунгалов в Киев – пусть наши люди увидят, кто хотел забрать их земли и увести в полон их жен и детей!..

– Так тому и быть! – хлопнул в ладоши Мстислав Галицкий, и Субэдея увели.

Шаг пятый

Киев

Войско победителей встречал весь город и окрестные веси. Люди высыпали вдоль тракта – и старый, и малый – безо всякого понуждения, радовались, кричали здравицы и бросали под ноги княжеских коней охапки полевых цветов.

Оба Мстислава, Василько Константинович и Данил Романович ехали бок о бок во главе объединенных дружин, изрядно поредевших, но гордых и решительных, как никогда. За ними шли пешие – усталые, но тоже неимоверно счастливые – они победили! Победили сильного и коварного врага, но самое главное – все, от князя до конюха, поняли: сила – в единении!

За улыбающимися победителями на приличном расстоянии двигалась другая процессия – длинная вереница возов с телами павших воинов, а еще дальше в клубах пыли шли, спотыкаясь и затравленно озираясь, с арканами на шеях пленники под бдительной охраной конных половцев.

Сыны степей с полным правом участвовали в победном шествии – ведь именно с их помощью удалось осуществить хитрую задумку князя Мстислава Галицкого. Хан же Кетэн, сославшись на срочные дела в родовом становище, не поехал в Киев, но обещал прибыть на Великую снему, которую предложил созвать Мстислав Мстиславич, а остальные его поддержали.

Черниговский князь, правда, предлагал созвать совет в его вотчине, дабы не причинять неудобство вдове погибшего Мстислава Романовича, но галицкий князь возразил, сказав, что важно закончить великое дело там, откуда начинали, и остальные князья его поддержали.

Павших решено было похоронить на огромном поле под Вышгородом и отслужить по ним молебен по всем городам, откуда они ушли на свою последнюю битву.

Накануне празднества Мстислав Удалый позвал всех оставшихся в живых князей на совет в гостевую палату. Долгую минуту он рассматривал их посуровевшие, усталые лица, отмечая опустевшие места за столом, потом заговорил:

– Други и братья мои во Христе! Мы вместе совершили великое дело – отстояли нашу землю от ворога лютого, уберегли жен и детей наших от полона и позора. И теперь пировать бы нам да радоваться, да жить дальше, как жили. Но нет! То, что мы сделали, – только половина дела!..

По залу прокатился недоуменный шепот, князья невольно переглянулись, лишь один Данил Волынский понимающе кивнул, посмотрев в глаза тестю.

– Да, други, только половина! – прибавил в голос решимости Мстислав Мстиславич. – Потому что этот враг, мунгалы, просто так не отступится, не смирится со своим поражением и позором. Они обязательно придут снова – через год, через два, через десять, но – непременно! И тогда понадобится опять собирать рати по всей земле русской…

– Ну и соберем! – звонко выкрикнул Василько Константинович, стукнув кулаком по столу.

– А если собирать будет некого?..

– То есть как – «некого»?!

– А вот так! Сколько лет усобица между князьями идет?.. – Мстислав Мстиславич пристально обвел взглядом собравшихся, и многие тут же понурили головы. – А где вы видите промеж вас хоть одного из северных князей?.. Василько Константинович не в счет, его дядя прислал, и то с младшей дружиной. Если и дальше драться станем, некому мунгалов встречать будет!

– Что же ты предлагаешь, князь? – с прищуром спросил Мстислав Черниговский. – Уж не великий ли стол занять хочешь?

– Если на то воля Божья будет, займу. Сам же проситься не стану. А стол великокняжеский надобно возродить! И не для виду, но настоящий, законный, которому бы присягнули все русские уделы.

– И кто же, по-твоему, достоин стать великим князем?

– Любой, кого выберет Великая снема!..

В гостевой палате повисла тягостная тишина. Кто вздыхал, кто головой качал, кто просто отвернулся. Но на лицах почти всех князей отразилась одна мысль: «Ничего из этого не выйдет!»

– Ничего не получится, – озвучил наконец общее мнение Мстислав Черниговский, разводя руками. – Пробовали уже. Каждый мнит себя достойным и не соглашается с остальными…

– Вы не поняли, друга! – Мстислав Мстиславич даже встал. – Великокняжеский стол сделаем выборным на срок, например, на год, или два… А выборы поручим Думе!

– Что еще за дума такая?! – Все вновь смотрели на галицкого князя.

Он же молча прошелся туда-сюда вдоль палаты, заложив сильные руки за спину и словно собираясь с мыслями. Вернулся на место и, опершись ладонями о стол, заговорил:

– С самой битвы на реке Калке, когда одолели мунгалов, каждую ночь мне снился один и тот же сон. Русь-матушка наша – снова едина и неделима, все споры миром решаем, по справедливости. Для того Думу великую выбрали – от каждого удела и города по два самых достойных княжича или боярина. А уж Дума открыто выбирает великого князя Всея Руси строго сроком на год или два. Однако, если князь тот мил всем будет и судить по чести, то может быть и на следующий срок избран! А еще – войско на Руси стало единым и сильным, под началом главного воеводы, коего тоже выбирала Дума из самых достойных и опытных. Да, и стражу порубежную набрали, чтобы больше никакой ворог тайно к нам не подобрался!..

Мстислав Мстиславич замолчал, переводя дух, взял в обе руки со стола одну из братин со смородиновым квасом и сделал несколько глотков.

В гостевой палате снова воцарилась тишина – князья обдумывали сказанное, и на их лицах попеременно появлялись то восхищение, то сомнение, а у кого и плохо скрываемый гнев. Галицкий князь, теперь уже неспешно потягивая душистый напиток, зорко следил за сидящими, готовился отстаивать свое предложение, потому что был глубоко убежден в его правоте: без объединения русским княжествам не выстоять против мунгалов, когда они снова явятся из-за Хвалисского моря – отомстить. Непременно явятся!..

* * *

Великая снема – первый за много лет по-настоящему большой совет русских князей – все же состоялась в Киеве осенью 1223 года от Рождества Христова. Приехали все великие князья, «старшие» и «младшие» и даже некоторые из воевод. Всего собралось более сотни человек. Ко времени сбора в Вышгороде построили Думную палату и два больших гостевых терема. Распоряжался устройством снемы молодой киевский князь Святослав Мстиславич, занявший стол погибшего отца.

Не явились на снему лишь посадник и бояре Новгородской республики, ограничившись письменным посланием, в коем высказали большое сомнение в необходимости переустройства Русского государства.

Съезд продолжался целых две седмицы и достиг главного: Дума Великая Княжеств Больших и Малых была избрана сроком на два года. В декабре 1223 года новым Великим князем Всея Руси был утвержден Мстислав Мстиславич Удатный. Он оставался Великим князем вплоть до своей смерти в 1228 году и успел немало сделать для укрепления русского государства, в том числе создал постоянную порубежную стражу, привел к присяге на верность большую часть половецких ханов из междуречья Славутича и Дона. Он добился сбора особой подати со всех городов и уделов на содержание постоянной общерусской дружины – первого объединенного войска Русского государства. Наконец незадолго до кончины Мстислав Мстиславич предложил Думе перенести столицу из неспокойного Киева вглубь русских земель – для большей безопасности и удобства управления. На выбор поставил Смоленск и Владимир-Залесский. После долгих споров и рассуждений Дума отдала предпочтение Владимиру, и Кирилл Блаженный[20] торжественно перенес митрополичье седалище в новый стольный град на Клязьме.

* * *

Зимой 1238 года объединенное войско Русского государства под командованием нового Великого князя Всея Руси Юрия Всеволодовича в жестоком двухдневном сражении на берегах Оки наголову разбило тумены монгольского хана Батыя, что заставило его отказаться планов от Западного похода и уйти обратно в заволжские степи…

Сергей Сизарев

Черная гвардия

«Громадная монархия, которую я видел в 1914 году, с ее административной, социальной, финансовой и экономической системами, рухнула и разбилась вдребезги под тяжким бременем шести лет непрерывных войн…

Сейчас весь мир с содроганием смотрит на то, что поднялось из праха прежней империи, пожрав большевиков и их неокрепшее советское государство – новую форму правления, которой пока нет ни вменяемого объяснения, ни подходящего названия.

Некро-кооптационная нейро-монархия – термин-монстр, как и то, что он пытается описать. Из газеты в газету ходят фотографии того, как Черная гвардия несет на руках свою предводительницу – «Белого ангела контрреволюции», как окрестили ее омские газеты, – через всю Москву в Кремль, чтобы преподнести ей свой кровавый подарок – голову ее злейшего врага – Владимира Ленина – и затем вернуться к бронепоезду для таинственного обряда некро-коаптации.

То, что еще недавно распространило Омск на всю Россию… Не распространится ли теперь на весь мир?»

Герберт Уэллс, «Россия во мгле», 1920 г.

Часть 1

Белый ангел контрреволюции

Май 1919 – разговоры за обедом

Они обедали вчетвером в гостиной личной резиденции верховного правителя. Сидели крестом – Колчак напротив Зиверса, Романова напротив Тимиревой.

Александр Васильевич был в своем ежедневном мундире. Анна Васильевна, гражданская жена его, – в модном платье, которое сшила сама. Отто Карлович, по обыкновению своему, надел костюм-тройку, который весьма шел старому ученому. Татьяна была в простом черном платье, напоминавшем одеяние сестры милосердия. Свою массивную корону из сварного железа она сняла и поставила рядом на табурете, оставив на голове только мокрое полотенце, свернутое наподобие тюрбана, а черкесскую шашку, с которой не расставалась, повесила за спинку стула.

Прислуга расставила блюда и удалилась, чтобы не мешать им говорить, ведь собирались они нечасто.

– Анна Васильевна, – спросила великая княжна, – как продвигается ваша выдача белья раненым?

– Швеи мои едва справляются, сама же я вынуждена отвлекаться на переводы для отдела печати. С союзниками очень много переписки, – Тимирева бросила взгляд на Колчка. Тот молча занимался трубкой, собираясь закурить.

– А что это у вас за книга? – Татьяна приметила на столе рядом с Тимиревой белый томик. – Это с литературных вечеров Сорокина?

Анна Васильевна протянула книгу, и Романова нахмурила брови, силясь разобрать название:

– Что-то немецкое.

Усмехнувшись, Тимирева продекламировала:

– И выражалася с трудом на языке своем родном.

Татьяна закатила глаза:

– Ой, да бросьте, Анна Васильевна. Меня учили только английскому и французскому. Даже татб по-немецки знала плохо.

Александр Васильевич обратился к жене:

– Душа моя, не стоит сердить начальника моего штаба.

– Я не сержусь, – возразила Татьяна. – Хотя и устала от подобных шпилек еще в Царском Селе. Всяк заезжий генерал считал своим долгом поинтересоваться здоровьем «дядюшки Вилли».

– Отто Карлович, – обратился Колчак к Зиверсу. – Кстати, как ваше здоровье?

– Вашим молитвами, – ответил тот, поморщившись. – Практически восстановился после пыток, которым вы приказали меня подвергнуть.

– Я был вынужден. Тому, что вы рассказывали, не так просто было поверить, – пожал плечами верховный правитель, давая понять, что приносить извинения не намерен.

– А я вот быстро восстановилась, – беззаботно заметила Романова. – Правда, и пытали меня меньше.

– Суперструктуры значительно улучшают скорость заживления ран, – ответил ученый. – Хотя объяснить это я пока не могу.

– Верно, раны как-то сами затягиваются, – закончив один десерт, Романова принялась за новый – точно такой же. Он состоял из творога, залитого сверху ягодным вареньем. Татьяна называла его «красное и белое». Перед ней стояло несколько креманок с этим десертом. Никакой другой пищи она не ела.

В дверь постучали, затем в гостиную вошел черногвардеец – вместо фуражки на его голове была конструкция из черного железа, напоминавшая рыцарский шлем, к которому со всех сторон были приварены металлические ребра.

В остальном он выглядел как обычный фронтовик. Отсалютовав верховному правителю, гвардеец направился прямиком к Романовой и, сняв свою корону, склонил к Татьяне наголо обритую голову. Та повернулась к нему, и, сблизив лбы, оба замерли. Два ума пришли в зацепление.

Колчак со смесью зависти и недоверия смотрел на это таинство – нейронный раппорт.

– И почему мы так не можем? – спросила Тимирева у Зиверса.

– Потому что у нас с вами в голове нет ничего такого, что могло бы войти в резонанс, – ответил ученый и развел руками над головой. – А у них там целые структуры. Причем совершенно идентичные.

– Все в Черной гвардии наследуют из одного источника, – подняв голову, сказал гвардеец, и сидевшие за столом поняли, кто именно является тем источником.

Кивнув присутствующим, гость еще раз отсалютовал Колчаку и решительно двинулся к выходу.

На лице великой княжны витала довольная улыбка.

– Очередные успехи на фронте? – нетерпеливо спросил верховный правитель.

– Не совсем, – ответила Татьяна. – Создание авиационного отряда для диверсий в тылу большевиков принесло первые плоды. Они убили Буденного и везут мне его голову в ящике со льдом.

Татьяна подвинула к себе очередной десерт и стала энергично перемешивать творог и варенье ложкой.

– Может, хватит уже этой красной гадости? – поморщилась Тимирева.

– Увы, ничего другого я есть не могу, – пожала плечами Романова.

– Я не про десерт. Я про головы красных командиров, – уточнила Анна Васильевна.

– Так я тоже не про десерт, – невозмутимо ответила Татьяна.

– Но ведь это вредно, – не унималась жена Колчака. – Мы уже видели, как вас корежит, если перебрать красного. В тот раз вы грозились перебить нас, как буржуйскую контру и сволоту белогвардейскую.

– Будьте покойны. Я отслеживаю свое красное смещение, – заверила ее великая княжна. – К тому же, если я стану слишком красной, всегда можно добавить белого.

Она повернулась к Колчку:

– У нас в Белом движении никто выдающийся не погибал на днях?

Александр Васильевич отрицательно помотал головой:

– Бог миловал… Однако, я слышал, большевики начали что-то подозревать. Мне докладывали, у красных вышла новая директива – при гибели командира, если есть угроза захвата тела нашими войсками, следует прострелить мертвецу голову или хотя бы разбить прикладами, потому что все заметнее, что Черная гвардия заинтересована в головах выдающихся командиров, – они буквально охотятся за ними! Не повредит ли это нашему делу, если большевики будут так портить головы?

Татьяна повернулась к Зиверсу, и тот со вздохом пояснил:

– Это малоэффективные методы. Они не учитывают природу сознания, особенно в посмертии… Мозг в голове не главное. Вы же не думаете, что душа человека есть не более чем электрохимическая активность нейронов? Квантовые суперструктуры не прострелить из винтовки и не разбить прикладом. Они простираются далеко за пределы черепа. Смерть не уничтожает их, ну или, по крайней мере, далеко не сразу. Так что пусть глумятся над трупами. Установка скопирует сознание даже из простреленного черепа. Лишь бы не забирали головы целиком. Это будет неприятно, так как структуры привязаны к голове.

– Не могу больше, – Татьяна резко отодвинула креманку и, морщась от боли, прижала руки к груди и животу.

– Татьяна Николаевна, вам надо есть больше, – заботливо напомнил Зиверс. – Многочисленные структуры тратят много энергии. Вы и так вся исхудали.

– Раны болят. Те места, куда били штыком. Особенно желудок, – призналась великая княжна.

– Мы уже выяснили, что никто не колол вас штыком, – сказал Колчак. – На вашем теле ни следа.

– На этом теле – да, – возразила Татьяна. – Но ее – ту, что умерла вместо меня, – закололи. И сестер моих, и родителей – тоже. И они все теперь – внутри меня. Вот здесь. И их раны болят. Раны всех тех, кого я приняла в себя, болят… Даже красных командиров, хоть их мне не жаль.

Татьяна встала из-за стола. Повесила на себя шашку и водрузила на голову железную корону.

– Куда вы? – спросил Колчак.

– К своему бронепоезду, – ответила она на прощанье. – Навещу семью.

Ноябрь 1918 – проверка подлинности

Ноябрь был богат на события. В Германии случилась революция, а в Омске – переворот. Военные скинули бесполезное правительство Директории, и Совет министров предложил Колчаку стать диктатором. Александр Васильевич согласился, потому что это полностью соответствовало его взглядам.

Возвращение Колчака, на тот момент еще бывшего военным министром Директории, с фронта вызвало в Омске ажиотаж. Ведь он приехал на непонятно откуда взявшемся огромном бронепоезде и привез с собой чудом спасшуюся от большевистской расправы великую княжну Татьяну Николаевну. К тому времени интерес общественности к судьбе августейшей семьи по естественным причинам угас – новостей о судьбе бывшего царя было мало, да и других забот хватало – страну лихорадило гражданской войной.

Расстрел царственного семейства не вызвал бы такой переполох, если бы никто не выжил, но на руках Александра Васильевича появился козырь – Татьяна Николаевна претендовала на роль живого символа борьбы против большевизма, за Россию единую и неделимую. Но разыграть этот козырь было непросто, потому что большевики и, по совместительству, немецкие агенты влияния (эти понятия были для Колчака неразделимы) тут же заявили, что товарищи на местах свое дело знали туго и расстреляли всех, а спасенная княжна суть самозванка – не кто иная, как румынская прачка Илинка Петраке, сожительница Колчака, которую он привез из своих многочисленных имений на юге России. Эту дезу про то, что Александр Васильевич – богатый землевладелец и зерноторговец, кайзер-большевики запустили еще в его бытность командующим Черноморским флотом. Тогда он смог втолковать революционным матросам и портовым рабочим, что в собственности у него только чемоданы, а живет он на корабле, но сейчас большевистская пропаганда пошла еще дальше – красные газеты живописали разнузданные оргии, которые Колчак устраивал в Омске, разбрасывая во все стороны золотой запас царской России, который так удачно подвез ему из Казани подлец Каппель…

С дезой про прачку нужно было разбираться, не теряя времени, – пока она не успела въесться в головы. Печальным было то, что сам Колчак знал правду. Пытки, которым он подверг Зиверса и Татьяну, прояснили некоторые моменты, хотя общая картина была слишком фантастична, если не сказать чудовищна.

Содержимое вагона-рефрижератора, входившего в состав «Везучего», поставило все на свои места, впрочем, как и установка в соседнем вагоне.

Тем не менее, Колчак решился. Раз он поставил на чудесное спасение великой княжны, отступать было бессмысленно. Он собрал конференцию, пригласил всех, кто встречался с Татьяной Николаевной до отречения государя и ссылки – чиновников, политиков и военных, – всех, кого смог собрать, включая учителей царских детей – Пьера Жильяра и Сиднея Гиббса. Последний теперь работал в британском Верховном секретариате в Омске. Официальную комиссию возглавил следователь по особо важным делам Соколов.

Комиссия пригласила Татьяну Николаевну и заслушала историю ее спасения. Эту историю днем ранее придумали они втроем – Колчак, Зиверс и сама девушка.

– А давайте скажем, что меня в последний момент подменили служанкой, и ее убили вместо меня, – предлагала Татьяна.

– Это первая ложь, которая приходит в голову, – отмахнулся Александр Васильевич. – Нужно что-то более изобретательное.

– Придумала, – вскоре отозвалась Татьяна. – Скажем, что Григорий Ефимович, незадолго до его убийства, передал мне, как своему духовному чаду, чудотворный складень, который не раз сохранял ему жизнь. И когда меня убивали, складень был на мне, зашитый в подкладку платья, так что потом я очнулась среди трупов невредимой.

– Крайне непопулярного Распутина приплетать не стоит. Да и приписывать спасение иконе – антинаучный абсурд, – всплеснул руками Отто Карлович.

Колчак потер переносицу, потом махнул рукой:

– Сойдет.

Комиссия беседовала с девушкой три часа. Колчак ждал их вердикта. Наконец, к нему вышел Соколов.

– Николай Алексеевич, ну что? – верховный правитель вскочил с дивана.

– Мы сравнили Татьяну Николаевну со всеми фото, что оказались в нашем распоряжении, – начал следователь издалека. – Измерили череп и черты лица, пропорции ушных раковин. Как вы могли слышать, форма уха даже более верное доказательство, чем лицо…

– А результат?

– Сходство с великой княжной поразительное, – уклончиво ответил Николай Алексеевич. – По всем численным параметрам. Оба учителя признали свою воспитанницу, а она их. Назвала по именам всех членов комиссии, хоть они и не представлялись ей ранее.

– К чему эти оговорки?

– Буду с вами честен, Александр Васильевич, – виноватым тоном произнес Соколов. – Это гениальнейшая в своей скрупулезной точности, но все же подделка.

Мучительный вздох вырвался из груди Колчака, и он сел на диван.

– Так вы и сами знали, – догадался следователь.

– На чем она прокололась? – глухо спросил верховный правитель.

– Вопросы. Мы задали ей двести вопросов.

– А она?

– Ответила правильно на все двести.

– Но разве… – не понял Колчак.

– Настоящая великая княжна смогла бы правильно ответить, дай Бог, на семьдесят, – пояснил Соколов. – Людям свойственно забывать мелкие детали, не запоминать мимолетные встречи… Но тут мы имеем нечто немыслимое, – следователь указал рукой на зал, откуда он вышел: – Эта девушка помнит каждое лицо, каждую встречу, в мельчайших деталях… И это не все.

– Что-то еще?

– Краниометрия и форма уха – не единственные верные признаки для опознания. Психологический портрет не менее полезен. Мы знаем, какой была настоящая Татьяна Николаевна. Темперамент, привычки и жесты. Такие вещи не меняются быстро. Даже если человек проходит через тяжелые жизненные испытания, закаляется в них, что-то остается неизменным.

– Вы специалист в таких вопросах?

– Интересовался темой по роду деятельности. Фрейд и Юнг написали весьма занимательные опусы… – со стеснением признался следователь. – Так вот, эта девушка несет в себе черты той Татьяны Николаевны, какой ее помнят очевидцы, но в ней есть что-то еще… Словно несколько личностей разом. Будто она постоянно перескакивает с одной на другую – так, что они сливаются во что-то… не совсем человеческое.

– Николай Алексеевич, увольте. Что вы такое говорите?

– Я не могу объяснить. Словно эта девушка прожила не одну жизнь. В ее глазах и словах мудрость не одного человека, но многих. Таково мое ощущение.

– И что прикажете с этим делать? Так в газетах и напишем?!

– Это не более, чем мои размышления, – произвел демарш Соколов. – Мы официально объявим, что она настоящая княжна. Я понимаю, что она, в некоем смысле, наш символ надежды. Белый ангел контрреволюции, как ее уже успели окрестить. И на роль такого символа она подходит как никто лучше.

Верховный правитель испустил вздох облегчения:

– Вот и славно.

– Только… – следователь перешел на таинственный шепот. – Не могли бы вы сказать мне, откуда вы ее взяли?

– Я и сам бы хотел это знать! – тем же шепотом ответил Колчак.

Май 1919 – колесо, которое будет катиться вечно

Когда Татьяна подошла к «Везучему», ее аж затрясло при виде белочехов, стороживших бронепоезд. Именно стороживших, а не охранявших, потому что на «Везучем» была своя боевая команда, дежурившая посменно у пулеметов и орудий.

Белочехов Татьяна ненавидела по целому ряду объективных причин, но и субъективных тоже хватало – среди красных командиров, которых ей довелось поглотить, был один красночех и целых два красновенгра, то есть сплошные биологические враги белочехов. Единственный чех, которого Татьяна терпела и отчасти даже обожала, был Радола Гайда. Он был красив и такой же закоренелый милитарист и сторонник военной диктатуры, как Колчак. Когда Радола возвращался с фронта и навещал ее в генеральном штабе, они пили чай, и он рассказывал, как успешно повоевал с австро-венгерскими кайзер-большевиками. В его исполнении это выглядело мило и комично.

Благодаря тому, что французы задурили Чехословацкому корпусу голову, чехи считали, что по России перемещаются миллионы пленных немцев, австрияков, венгров и мадьяр, которых большевики, сами являвшиеся германскими шпионами и провокаторами, завербовали для борьбы с чехами, чтобы не дать тем вернуться в родную Чехию самой короткой дорогой – через Владивосток…

Это была крайне спорная умозрительная конструкция, но вся интервенция – английская, французская и американская – крутилась вокруг благородной помощи чехам вернуться на западный фронт, чтобы отвоевать свою родину у Германии. Японцы, пожалуй, были единственными интервентами, не заявлявшими о помощи чехам. Они просто грабили Дальний Восток, пользуясь слабостью погрязшей в гражданской войне России.

Благодаря такой обработке чехи слепо выполняли волю французского правительства, грабили и убивали направо и налево, задним числом объявляя убитых немцами. Вот такая национально-освободительная борьба.

Белочехов к «Везучему» приставил французский генерал Жанен, тоже не очень хороший человек, пусть на словах и союзник. Подходя к пикету, Татьяна крикнула «Добра одполеднэ», чтобы чехи ее опознали. Официально она была комендантом бронепоезда, взамен так не вовремя покончившего с собой Залесского, и жила в его вагоне, но сейчас она прошла к вагону-рефрижератору. Тот был запитан от работающего круглые сутки электрогенератора. Рефрижератор охраняли два черногвадейца с «льюисами». Это была беспрецедентная роскошь – так тратить членов Черной гвардии, каждый из которых мог с успехом командовать крупным войсковым соединением на фронте, но содержимое рефрижератора было очень ценным, а верность Черной гвардии носила глубоко личный характер – как Татьяна уже убедилась, они не могли ее предать.

Ненадолго зацепившись разумом с двумя охранниками для обмена новостями, она прошла в тамбур, где оделась в меховой комбинезон, затем открыла многочисленные замки и вошла в «холодильник». Там было минус тридцать, а воздух – очень сухой.

Справа от двери на полках в целлофановых мешках с бирками лежали головы красных командиров. Слева – полноценные ячейки для трупов, с дверцами и выдвижными поддонами. Тут была ее семья.

Первым она выкатила из ячейки тело отца. Лицо Николая Александровича было трудно рассмотреть, хотя в вагоне горели электрические лампочки, – его покрывали снежинки сконденсировавшейся влаги. Татьяна почувствовала слабость от нахлынувшей душевной боли и склонилась к его голове – в то же мгновение суперструктура в ее голове вошла в резонанс с той, что была вокруг головы покойного императора. Они были идентичны, потому что ее структура была копией его. Из-за этого она переключилась на его личность. Стала им. Позволила отцу смотреть на свое мертвое тело и осознать собственную смерть. Это был шок, но он быстро прошел, ведь отец имел доступ не только к своим воспоминаниям, заканчивавшимся смертью, но и к ее собственным. Она почувствовала, как он пожалел ее, но тут была и гордость, и радость за все, что ей удалось. «Не мучь себя, Танюша, просто живи», – прошептали ее губы, и собственные руки с силой оттолкнули ее от тела отца. Зацепление прервалось. Она снова стала собой, вернув контроль над каруселью личностей в голове. Если она захочет, то снова переключится на личность отца, но уже по своей воле.

Посмотрев на отца еще немного, она задвинула тело в ячейку. Затем выдвинула тело матери. Среди всех дочерей у Татьяны были самые близкие с ней отношения. Татьяна всегда старалась окружить мать заботой и покоем, выслушать и понять ее, и Александра Федоровна отвечала дочери взаимностью. Не желая вступать в зацепление с разумом матери, Татьяна склонилась у ее закрытых саваном ног и прочла заупокойную молитву, затем аккуратно закатила поддон в ячейку. Пришла череда сестер и брата. Первой она выкатила Ольгу. Со старшей сестрой у нее были особенные отношения. Они всегда были вместе, когда могли. Тут она сознательно поднесла голову к голове сестры, позволив принудительному зацеплению случиться. Голова загудела от резонанса. Ей удалось остаться собой – она и сестра словно оказались вдвоем в одной комнате, полной их общих воспоминаний, – как катались на велосипеде-тандеме и на пони, как собирали ягоды, вышивали и читали детские книжки. Как потом, уже взрослые, помогали раненым в госпитале…

Выгнув голову в рвущемся из груди рыдании, Татьяна, сбиваясь на всхлипы, заговорила:

– Помнишь, как мы играли в серсо? Катали обруч палками, и однажды он покатился с холма к реке – он катился и прыгал, все никак не падая, и нам казалось, что он будет катиться так вечно. Он докатится до края земли и даже дальше – за край… Они убили всех вас, забрали у меня, а я, как то колесо, что ты тогда запустила, – все качусь и качусь. И я обещаю тебе, сестра, что докачусь до края земли и за самый край, и по дороге я стану очень большим колесом, просто огромным, и я раздавлю всех тех, кто повинен в вашей смерти. Я размажу их, и клянусь тебе – я не притронусь к их головам, не позволю им оправдаться передо мной, не почувствую себя никем из них ни на секунду. А когда передавлю их всех, то дам покой вам и самой себе…

За Ольгой она повидалась с Марией, Анастасией и Алексеем, оплакав и их. Наступил момент самого трудного решения. Собравшись с духом, она открыла ячейку с Татьяной. Настоящей великой княжной Татьяной Николаевной, убитой наравне со всеми в подвале Ипатьевского дома. Посмертная копия ее сознания стала основой личности для той Татьяны, что стояла сейчас рядом. Как так вышло, новая Татьяна понимала плохо, а зацепляться с оригиналом было себе дороже – в прошлый раз Зиверс смог привести ее в себя только с помощью смеси кокаина и опия. «Множественный реверсивный резонанс», – путано объяснил он тогда. «Какая-то ошибка. Так быть не должно. Нонсенс. Феномен», – вот все, что смог он сказать. Новой кататонии допускать было нельзя.

Смотря на оригинал, Татьяна гадала, почему судьба так насмешлива. Она, будучи подделкой, была стройнее и красивее оригинала и даже больше походила на официальные фотографии великой княжны, чем сама великая княжна, лежавшая перед ней… Идеальная подделка – так назвал ее следователь Соколов. И все же подделке никогда не заменить оригинал – она это понимала. «Я лишь колесо, которое вы тогда запустили», – Татьяна погладила мертвую девушку по заиндевевшим волосам, вновь поразившись, как смерть уменьшает людей, делает их такими… умиротворенными и беззащитными, будто они спят. «Спи спокойно, маленькая моя, – прошептала Татьяна, – я знаю, что мне делать. Я не помню, кем я была до того, как стать тобой, а значит, я стала тобой по-настоящему. Однажды я вернусь и расскажу тебе историю твоей новой жизни, а пока спи…» Татьяна задвинула тело в ячейку и прошла в тамбур.

Ноябрь 1918 – таинственный бронепоезд

После расстрела царской семьи советская власть продержалась в Екатеринбурге недолго. Уже через неделю город заняли чехословацкие войска. В нескольких километрах от города, посреди чистого поля, на одной из железнодорожных веток, чехи нашли бронепоезд-гигант. Если обычный бронепоезд состоял из нескольких вагонов, тут вагонов было не меньше тридцати, включая две «овечки» и два «черных» паровоза, цистерну с водой, тендеры с углем, шесть пушечно-пулеметных бронеплощадок, три десантных вагона, несколько грузовых вагонов и контрольных платформ с размещенными на них рельсами и шпалами для ремонта железнодорожного полотна. Это было как три обычных броепоезда, состыкованные вместе, – в составе «базы» имелся штабной вагон с командирской башенкой, вагон для боеприпасов и мастерская с краном на крыше. Классные и товарные вагоны имели противопульную защиту.

Чтобы собрать такой чудо-бронепоезд, прошлось бы оголить целый фронт, а народу в таком составе могло размещаться сотни три, не меньше.

Чехи посовещались и решили, что бронепоезд немецкий, хотя никакой кайзер-большеистской символики не наблюдалось. Надо было захватывать, благо у чехов была горная трехдюймовая пушка и пулеметы. Ранним утром чехи стали разбирать пути с обеих сторон, чтобы жертва никуда не делась, – на полукилометровом удалении от бронепоезда, из соображений собственной безопасности.

Только начали выбивать костыли, как с бронепоезда опустили рампу, по которой съехало четыре «харлея-дэвидсона» с колясками, в которых стояли «льюисы». Самокатчики с ходу отогнали чехов пулеметным огнем и вернулись на бронепоезд. В тот же день из него выползли два «остина» и заняли позиции с обеих сторон бронепоезда. Появление бронеавтомобилей деморализовало чехов. Они заговорили, что дальше из поезда вылетит «Илья Муромец» и закидает их бомбами. Командирам все же удалось уговорить солдат на атаку, однако при первых признаках обстрела бронепоезд отъезжал на пару километров. Взорвать его фугасом не удалось, так как оказалось, что на крайних платформах к земле опущены лемехи, перерезающие любые провода или шнуры.

Раз с ходу взять не вышло, чехи послали на бронепоезд делегацию и, убедившись, что это не немцы, а русские, и, похоже, даже не большевики, с бронепоездом наладили торговые отношения. У состава организовали небольшой рынок, на котором местные могли торговать с поездными под присмотром чехов, имевших свой интерес со всех сделок, включая амурные. За собой чехи оставили исключительное право на торговлю сахаром, водкой и керосином. Установился хрупкий мир.

Через три месяца, в ноябре 1918 года, Колчак впервые посетил Екатеринбург – в качестве военного министра. Будущий верховный правитель приехал, чтобы оценить дела на линии фронта, которая проходила неподалеку от Нижнего Тагила.

Согласно донесениям, дела были хуже некуда – ударили уральские морозы, в войсках не хватало палаток, теплого обмундирования, еды, оружия и патронов. Спасало от поражения то, что у большевиков ситуация была не лучше.

Нужно было срочно решать проблемы армии, но первоочередные дела пришлось отложить ради банкета. На светском рауте присутствовали представители США, Италии, Франции, Англии, Японии и Чехословакии, обидеть которых было нельзя, ведь Временное Всероссийское Правительство очень зависело от помощи извне. Тогда-то чешское командование и доложило об обнаруженном ими «русском гиганте».

Колчак выслал на бронепоезд адъютантов, и тех приняли как своих – от имени экипажа выступил некий Зиверс, который заверил, что они охотно присоединятся к любому небольшевистскому правительству, но только если Колчак лично посетит их с инспекцией, так как имелся ряд щекотливых вопросов, которые требовали его высокого решения…

Узнав от чехов, что бронепоезд вел мирное существование, а его экипаж не был стеснен в средствах, исправно оплачивая товары золотой монетой, Александр Васильевич решился посетить «русского гиганта» лично – из любопытства.

Бронепоезд назывался «Везучий». Но в этом были сомнения, потому что «Везучий» было написано только на паровозах. На других вагонах было написано «Сидячий», «Лежачий» и, наконец, на вагоне с лошадьми было написано «Конский», а на орудийной платформе – «Меткий», так что, возможно, «Везучий» было только обозначением паровозов и происходило из их назначения – «везти». Политическая принадлежность также оставалась загадкой – на командирском вагоне серебрянкой было написано два слова – «Слава» и еще одно – замазанное. Впоследствии выяснилось, что даже среди экипажа поезда не было общего мнения, чему же именно «Слава». Были версии «Слава Царю», «Слава Отечеству», «Слава труду», но, в итоге, вывели по логике, что, раз «Везучий», значит, «Слава Богу».

На бронепоезде было аж четыреста человек военных, включая двести человек десанта, но никто толком не знал, чей поезд и какова его задача. Всех их нанял за большие деньги бывший царский полковник Кондратий Витольдович Залесский, дезертировавший с Западного фронта. Изначально у него уже был свой бронепоезд, и по дороге в Сибирь он просто докупал нужные ему вагоны. Тут бы Колчаку не поверить, но те, кого нанял Залесский, хором уверяли, что Кондратий Витольдович был очень ловким человеком, обладавшим уникальным даром убеждения. Он мог произвести приятное впечатление на любого, но если надо, легко перевоплощался в грозного тирана и запугивал тех, на кого не хватало лести и уловок. Вот этот Залесский и знал все про «Везучий», но, к сожалению, Колчаку с ним не повидаться – в августе Кондратий Витольдович изволил покончить с жизнью, выстрелив в голову из охотничьего ружья. Полковника схоронили, а его вагон опечатали по указанию его товарища – пожилого ученого, путешествовавшего на поезде в компании некой девушки. Саму девушку видели нечасто – ей последнее время нездоровилось, но зовут ее вроде Татьяной.

Колчака пригласили в штабной вагон, и там он встретил благообразного старика Зиверса Отто Карловича – тот выполнял функции коменданта, но, с его слов, был исследователем. Еще тут обреталась изможденная кареглазая шатенка.

– Опий, – объяснил Зиверс. – У нее хронические головные боли неясной этиологии.

Колчака эта ситуация отчасти позабавила, но, право, тратить свое время более не стоило – бронепоезд отойдет правительству, ученого с барышней отпустят на все четыре стороны, и делу конец.

Девушка сфокусировала на военном министре блуждающий взгляд и сказала:

– О, а я вас знаю.

– Да неужели? Не думаю, что имел честь быть знакомым с вами.

– Вы Колчак, – ответила девушка. – В двенадцатом году вы командовали миноносцем «Пограничник» и бывали на нашей яхте «Штандарт», когда она стояла в шхерах. Мы с вами виделись за завтраком.

– Погодите! – встрепенулся Александр Васильевич. – Вот с этого момента подробнее, пожалуйста!

И понеслось! Вагон-рефрижератор. Замороженные останки царской фамилии, включая мертвого близнеца болезненной девушки. Вагон с огромной электрической установкой, в центре которой – два врачебных кресла с жесткой фиксацией для головы. Прибор по копированию сознания, разработка Зиверса.

– На чьи средства все это? Откуда двойник великой княжны?

Тут объяснения ученого стали сбивчивыми и неправдоподобными, а местами и вовсе фантастичными. Колчак, как человек вспыльчивый и решительный, рассудил, что так языком елозить можно долго. По его указанию Зиверса и «княжну» арестовали и подвергли процедуре дознания.

Выдержки из протокола допроса

К – Колчак Александр Васильевич,

3 – Зиверс Отто Карлович.

К: – Моя электрическая установка – а привез я ее из Америки – не такая совершенная, как та, что вы мне показали, но уверяю вас – свои функции она выполнит. Мы ограничим ток, поэтому вашей жизни пока ничего не грозит.

З: – На самом деле, поражение током «рука-рука» может запросто остановить сердце. Если вы не хотите моей смерти, лучше переставить электроды. На болевых ощущениях это не скажется, а вот риск инфаркта снизит.

К: – Переставьте электроды, как он говорит, и продолжим.

* * *

К: – Итак, вы утверждаете, что существует некая тайная организация, состоящая из представителей мирового финансово-промышленного олигархата?

З: – Да, они называют себя «Инвестиционный клуб», потому что их тайные операции – своего рода инвестиции в их будущее всемирное владычество. Организация весьма обширная и могущественная.

К: – Кто конкретно туда входит?

З: – Я не знаю имен. У меня недостаточный круг посвящения. Но могу сказать, что верхушка организации – это банкиры с Уолл-Стрит, в частности Якоб Шифф и Ротшильды.

К: – Во что именно они инвестируют?

З: – Я бы сказал, что вся мировая война – один их большой проект. На ней они озолотились, хотя и до этого были сказочно богаты. Сейчас они инвестируют в большевиков. Ленин, однозначно, их проект.

К: – Разве Ленин не проект немецкого генштаба?

З: – Я бы сказал, весь немецкий генштаб – их проект.

К: – Что-нибудь еще про их организацию?

З: – Существует девять кругов посвящения. Первый круг внешний – в него попадают новички. Девятый круг – в самом центре. Это основатели и руководители Клуба. Степень посвящения в секреты организации зависит от того, в каком ты круге. В следующий круг принимают по принципу кооптации. За тебя должно проголосовать определенное число членов круга… Но нужно выполнить определенные условия. Без них голосование бессмысленно.

К: – Какие условия?

З: – Основатели Клуба по мировоззрениям своим ницшеанцы. Поэтому каждому кандидату предлагается доказать, что он не тварь дрожащая, а право имеет… Надо совершить выгодное для себя или для них злодеяние. Если в процессе будут страдать и гибнуть люди, тем лучше. И чем больше страдания и смертей, тем вернее шанс прохождения дальше. Бесчеловечность – их идеал, себя же они считают сверхлюдьми. Я смог дойти только до третьего круга. Залесский был четвертого.

К: – И что же вы такое натворили, Отто Карлович? Как по мне, вы вполне безобидны. Отняли конфету у ребенка?

З: – Почти. Только не конфету, а душу. В рамках усовершенствования технологии копирования сознания я проводил опыты с детьми. Их было много, и я отбраковывал тех, кто плохо переносит копирование. Детей, у которых начинались головные боли или развивалось безумие, я отсеивал. Дальше их утилизировали люди вроде Залесского. Я отбраковал много детей… И хотя я лично никого жизни не лишал, это проторило мне непыльную дорожку в третий круг. Я был специалистом в своей области, и организация мной дорожила.

К: – Вы говорите об этом так спокойно.

З: – Вы сами, Александр Васильевич, если трактовать ваш жизненный путь определенным образом, могли бы на белом коне въехать в пятый крут. А Ленин, полагаю, добрался уже до седьмого. Масштаб злодеяний имеет огромное значение.

К: – Я не считаю себя злодеем.

З: – Никто не считает.

* * *

К: – Таким образом, подготовка подмены царских детей специально подготовленными двойниками была одним из инвестиционных проектов Клуба?

З: – Да, была. Внутри Клуба много направлений, внутренних групп по интересам, если хотите. Чтобы пройти в следующий круг, нужны амбициозные проекты. Старт проекта состоялся в 1897, после рождения второго царского ребенка. Тогда Российская империя считалась одним из сильнейших политических игроков, и идея заменить царских детей тщательно подготовленными подделками показалась перспективной. Да и технология подоспела. Рентген изобрел и усовершенствовал свою рентгеновскую установку я же добился поразительных успехов в создании боросиликатных капиллярных линз высокого разрешения, сделав первый шаг в рентгеновскую оптику. Но Клуб не позволил мне познакомить мир со своими открытиями – меня завербовали и определили в первый круг.

К: – В чем была ваша роль?

З: – У Клуба уже была теория квантовой голографии сознания. Ее предложил другой ученый. Моей целью было создание практической установки, которая могла бы скопировать квантовую суперструктуру сознания одного человека в голову другого. Это как мгновенная фотография души, если хотите. В таком снимке с поразительной четкостью сохраняются воспоминания, мысли, чувства, даже темперамент и образ мысли. Все, что делает каждого из нас уникальным.

К: – И что – сразу заработало?

З: – Через несколько лет. Мы начинали опыты на взрослых людях – преступниках, нищих, цыганах, евреях и славянах, которых удалось похитить агентам Клуба.

К: – А вы, простите, кто по национальности?

З: – Немец. Родился и большую часть жизни провел в Германии.

К: – Но у вас чистейший русский.

З: – Это скопированное умение. Оно позволяет мне говорить по-русски так же бегло, как тот русский дворянин, у которого я позаимствовал этот навык.

К: – Ваша установка копирует навыки?

З: – Да, разумеется. Но это позднее мое изобретение. Ему не больше года. Возможно, в Клубе еще не знают.

К: – Поразительно… Однако, продолжайте про историю ваших опытов.

З: – Было много неудач. Люди постоянно умирали. Мы столкнулись с рентгеновской лихорадкой. Рвота, понос, выпадение волос, малокровие и смерть. После того, как снизили интенсивность лучей, ситуация улучшилась, но когда пошли успехи в копировании сознания, оказалось, что обычные люди мало подходят для этого. Головные боли, повышенная температура, делирий – вот результат записи сознания. Лишь один из сотни может нормально переносить множественные записи. Тогда мы перешли к детям. Нам находили похожих на младенцев Романовых. Их нужно было много – часто оказывалось, что дети с возрастом становятся непохожими на оригиналы, хотя поначалу были похожи. Некоторые были подвержены головным болям. Таких приходилось отбраковывать… Думаю, вы понимаете, что никто не выпускал их на волю.

К: – Понимаю. Соображения секретности. Дети были русскими?

З: – Нет, конечно. Мы брали детей из родового гнезда Романовых – Готторпа. Там было проще найти… похожий типаж. В конце концов, к 1916 году остались пять девочек и два мальчика. Самой перспективной была Марта. У нее не было головных болей. Она от природы была спокойна, послушна и глупа. Поэтому ее голова не перегревалась от множественных структур. Перегрев головы – настоящая проблема. Мы стирали ей все, что копировали, пуская лучи в обратном направлении. Она была самой удобной из всех и так поразительно походила на Татьяну Николаевну. Конечно, внешне попроще, чем великая княжна. Все-таки Марта простых кровей.

К: – Так эта девушка с вами – Марта?

З: – Да. Но мы всегда звали ее Татьяной, чтобы она привыкла к будущей роли.

* * *

З: – Когда Николай Второй отрекся, проект был под угрозой закрытия, тем не менее, нам приказали следовать за ссыльным семейством. Залесский, отвечавший за внедрение тайных директив в сознание наших подделок, где-то раздобыл бронепоезд.

К: – Тайные директивы?

З: – Залесский был гипнотизер-месмерист. А также йог-теософ и шаманический факир, якобы получивший личное благословение Блаватской. Ну и шарлатан, каких мало, естественно. Однако он убедил многих в своем четвертом круге и выше, что сможет внедрить в сознание царских подменышей управляющие коды, которые сделают их послушными руководству Клуба, когда подменыши придут к власти. Залесскому дали карт-бланш. Весь проект, если хотите, держался на моей установке и его антрепренерских способностях… Мы проследовали сначала в Тобольск. Была надежда, что зять Распутина похитит царскую семью, чтобы эвакуировать в Харбин, но этот Соловьев оказался довольно бесполезным. Смысл проекта потерялся. Бывшая царская семья была уже неинтересна Клубу. Их занимали большевики – проект, который «выстрелил». У меня забрали всех детей, кроме Марты. Их куда-то увезли и, скорее всего, утилизировали. Марта осталась, как опытный экземпляр. Вслед за семьей Романовых мы переместились сначала к Омску, затем сюда – в Екатеринбург. У Залесского была целая коллекция мундиров и наград, из которых он лепил свои образы, так что для Голощекина он был революционным комиссаром, давним соратником Ленинина и Свердлова, а для членов Уралоблсовета – своим в доску уральским большевиком, потерявшим здоровье на царской каторге. Войков и Белобородов с ним чуть ли не в губы целовались при встрече. Так бронепоезд продвигался без лишних вопросов. Я уже не видел смысла в происходящем. В первых числах июля, когда ситуация накалилась – чехи рвались к Екатеринбургу, – Залесский сообщил, что пришла шифровка из Клуба. Мне следовало незамедлительно отбыть в Москву, чтобы консультировать Ленина по вопросам создания для большевиков других таких установок. Я собрался и поехал, но в дороге меня догнала телеграмма Залесского. Он сообщил, что директивы Клуба изменились. Я должен немедленно вернуться, так что я повернул назад.

К: – Вы получали директивы Клуба исключительно через Залесского?

З: – Он был выше кругом, посему я был в его распоряжении.

К: – Что вы обнаружили по возвращении?

З: – Полный бардак. Пока меня не было, Ура-лоблсовет расстрелял царскую семью, а чехи взяли Екатеринбург. Залесский был тяжело ранен. Он сообщил, что с отрядом самокатчиков отбил у похоронной команды тела расстрелянных, причем Юровский, комендант Ипатьевского дома, оказался посвященным шестого круга, только со стороны большевистского проекта, так что бой был жаркий. Со слов Залесского, спасло его только то, что Юровский и его приспешники – дрянные стрелки, так что, в итоге, сошлись на штыках. В схватке двух комендантов победил Залесский, развалив Юровского шашкой от темечка до поясницы, но сам лишился левой руки выше локтя и одного глаза. Боевая подготовка проконсулов шестого круга – очень серьезная. Выше, чем у ассасинов Клуба, относящихся к пятому кругу. Удивительно, как Залесскому с его четвертым кругом удалось взять верх.

К: – Залесский называл причины, по которым он решил завладеть телами членов царской семьи?

З: – Сказал, ему были видения, что он должен так сделать.

К: – Видения?

З: – Кондратий Витольдович был человеком с большими странностями. Мистиком и эзотериком. Экспериментировал с вытяжками из всевозможных растений. Когда он сказал, что ему было видение будущего, в котором его Кали-Майтрея завоюет весь мир, я больше ничего не стал спрашивать.

К: – Что такое Кали-Майтрея?

З: – Понятия не имею. Для меня в тот момент важнее было внезапно ухудшившееся состоянии Марты. У нее наблюдались сильные головные боли и жаркий лоб. Я заподозрил тиф. Тем не менее, раз уж в моих руках оказались тела расстрелянных, я не преминул воспользоваться шансом и скопировал Марте в голову членов царской семьи. Это оказалось большой ошибкой, так как головные боли усилились до крайности, а жар вырос до такой степени, что мне пришлось охлаждать ее голову льдом. Чтобы убрать боль, я месяц держал ее на маковом молочке, изредка бодря кокаином, чтобы она нашла силы поесть. Сейчас ее состояние улучшилось, хотя она по-прежнему нуждается в охлаждении головы мокрыми полотенцами.

К: – Вы не ожидали такого эффекта от копирования?

З: – Марта была выбрана из сотен благодаря тому, что отлично переносит множественное копирование суперструктур ей в голову. Что-то в ней испортилось. Я не могу объяснить. К моему приезду она успела сильно похудеть. К тому же, первое время она никого из нас не узнавала. Была словно в забытье. Я полагаю, это какая-то инфекция.

К: – А Залесский умел пользоваться установкой?

З: – Он присутствовал при многих копированиях, как куратор, но установка очень сложная – надо быть ученым, чтобы провести процесс успешно.

К: – Картина, в целом, ясна. Хорошо, что вы сами все рассказали, а сейчас мы попытаемся достать из вас то, о чем вы, возможно, умолчали.

З: – Я рассказал все.

К: – Как я могу быть уверен? Было бы ошибкой поверить вам на слово, не испробовав никаких средств проверки. Вероятно, главные откровения еще впереди. Я вынужден применить к вам электричество… Начинайте с минимального тока и повышайте. Я скажу, когда хватит.

З: <страшно кричит от боли>

Продолжение документа засекречено.

Ноябрь 1918 – «Ты станешь моей Кали – Майтреей»

Через пару дней, когда Зиверс и Татьяна более-менее оправились от пыток электричеством, пришла пора продолжить следственные мероприятия. Оставались кое-какие нестыковки.

После самоубийства Залесского Отто Карлович запер комендантский вагон, предварительно забрав оттуда комендантскую кассу, чтобы по-прежнему выплачивать жалование четырем сотням человек, что были в поезде. С его слов, если бы еще в течение месяца он не получил новых директив от Клуба, то направил бы бронепоезд по Китайско-Восточной железной дороге в Харбин, чтобы укрыться там от неразберихи, так как, по слухам, генерал Хорват навел порядок на всем протяжении КВЖД, а в Харбине половина населения русские, так что там практически как царская Россия, только с китайским колоритом. Колчак вспомнил свои недолгий опыт руководства КВЖД и рассудил, что до Харбина бронепоезд бы не добрался – его захватили бы семеновцы, колмыковцы, чехи или японцы, а в самом Харбине ждали китайцы с этим их вечным «русский слабый русский глупый отдай деньги и уходи».

– Ваше высокоблагородие, – отвечал войсковой старшина, помощник прежнего коменданта. – Дык ведь как дело-то было. Кондратий Витольдович велел Митю своего позвать.

– Митю?

– Да, Митю, мальчонка. Он был того – немтырь. Прошлой зимой под лед на реке провалился. Пока достали, воды нахлебался. Не дышал долго, а как ожил, памяти лишился. И не говорил почти. Кондратий Витольдович его как увидал, так к себе в вагон и взял на проживание.

– Зачем?

– Бог его знает. Может, того – приглянулся ему мальчонка. Такой лишнего не скажет, – казак хитро прищурился и продолжил. – Перед тем как из ружья-то застрелиться, призвал он к себе Митю – тот как раз за лошадьми ухаживал. Пошли они куда-то в другой вагон, потом привел он Митю за руку – того рвало, и на ногах еле стоял… Когда Залесский застрелиться изволил, Митя при нем был. Помог нам мозги, значит, с люстры собрать. Очень заботливо с комендантовым телом обращался. Видать, тот его и не обижал – так получается.

– А где этот мальчик Митя?

– Ускакал на следующий день.

– Как это ускакал?

– Да вот так. Купил у казаков коня и винтовку с патронами. И ускакал.

– Куда ускакал?

– Сказал, едет повидать своего старого знакомца – барона Унгерна. Сказал, мы еще о них двоих услышим. Еще велел не скучать.

– Он же немой был. И памяти лишился.

– Стало быть, заговорил. Ваше высокоблагородие, как было, так и рассказываю.

– Что за бронепоезд такой, – Александр Васильевич всплеснул руками. – Одна история ошеломительней другой… Отто Карлович, давайте, отпирайте вагон Залесского.

Внутрь они зашли втроем – Колчак, Зиверс и Татьяна. Сразу бросилась в глаза восточная роскошь. Вагон был завешан коврами и драпирован шелком. По стенам висели картины, изображавшие горы.

– Тибет, – подсказал Зиверс. – Залесский несколько лет провел в Гималаях, в буддистских монастырях. Это он сам рисовал.

Колчак засмотрелся. Он не был ценителем, но картины оказались великолепны. В них было что-то космическое, воздушное.

От Залесского осталось много вещей, но большая их часть – одежда. Мундиры офицеров всех современных армий, национальные и гражданские костюмы.

Остались и записи. Комендант вел бухгалтерские книги и дневники, но стоило Колчаку в них заглянуть, как его ждала загвоздка – они были написаны на непонятном языке.

– Похоже на санскрит, – предположил Отто Карлович. – Не думаю, что мы найдем кого-то, кто сможет прочесть.

На застеленной кровати лежала черкесская шашка в серебряном окладе. Под ней конверт. Александр Васильевич взял его, но тут же передал Татьяне:

– Читайте, это вам.

На конверте значилось: «Великой княжне Татьяне Николаевне».

Та развернула послание и прочла вслух:

– Ты станешь моей Кали-Майтреей. В тебе сочетаются силы разрушения и любви, а значит, ты сможешь разрушить старое и создать новое. Смертельные опасности будут поджидать тебя на пути, но я оставил подарок, который не раз спасет тебе жизнь. Он спрятан на видном месте, но ты обретешь его в самый нужный момент. Прощай и до встречи. С любовью, твой друг. Постскриптум. Зиверс ничего не знает. Я его обвел вокруг пальца. И все же береги его. Он полезный».

– Отто Карлович, как я понимаю, вас спрашивать бессмысленно? – Колчак повернулся к ученому, и тот недоуменно развел руками.

Они перерыли вагон для порядка, но никаких тайников не нашли.

– Думаю, это та самая шашка, которой Залесский зарубил Юровского и его расстрельную команду, – Татьяна взяла оружие с кровати. – Я беру ее себе. Это символ отмщения за мою семью.

– Как вам угодно, – согласился Колчак. – Ладно, тут мы закончили. Вы двое отправитесь со мной в Омск – после того, как навестим фронт.

– А как же наш бронепоезд? – спросил Зиверс.

– Теперь это мой бронепоезд, – ответил Александр Васильевич. – Я переношу сюда свою ставку.

Часть 2

Головы красных командиров

Декабрь 1918 —установка

Зиверс усадил ее в кресло и закрепил голову зажимами. Он был сам не свой.

– Что-то не так, Отто Карлович? – спросила Татьяна.

– Ты ведь помнишь, как росла вместе с другими детьми, и мы вас постоянно тестировали?

– Да, – поморщилась Татьяна. – Но это воспоминания странные. Очень яркие и четкие… И они двойные. Я словно помню их два раза.

– А воспоминания великой княжны Татьяны Николаевны?

– С ними то же самое. Только не два раза, а три. Два раза – очень четко, а третий раз – нечетко, словно в тумане.

– Чертовщина какая-то, – Отто Карлович огладил бороду. – Скажи, Залесский не делал с тобой ничего такого? Он приводил тебя на установку?

– Я не помню… Все, что было со мной во время болезни, – какое-то смазанное.

– Может, он повредил тебя своими шарлатанскими штучками… Впрочем, что гадать? Ты помнишь, как переключаться между личностями, которые в тебя скопировали?

– Нет.

– Нет?

– Честно не помню.

– Черт знает что, – покачал головой ученый. – Ладно, напомню. Есть три оси. Первая ось – горизонтальная, проходит сквозь твои уши. Мысленный поворот вокруг этой оси будет переключать тебя между записанными личностями. Копия сознания – это квантовая голограмма, но для входа в каждую есть своя плоскость поляризации. Плоскости всех личностей проходят через первую ось. Это называется каруселью личностей. Вторая ось – вертикальная – это ось умений. С помощью свинцовых масок, не пропускающих рентгеновские лучи, мне удается изолировать отдельную область мозга, отвечающую за конкретный навык, так что я могу скопировать тебе не всю личность, а только ее часть. Понимаешь?

– …Да.

– Хорошо. Плоскости поляризации для навыков проходят через вторую ось – вертикальную. Поэтому ты одновременно можешь встать сразу на две плоскости – включить себе нужную личность и нужный навык независимо друг от друга.

– Отто Карлович, а третья ось?

– Третья?

– От носа к затылку.

– Это резервная ось. Я ее не использую… Смотри, сейчас принесут тело. Я закреплю его в соседнем кресле, установлю свинцовые маски, и мы скопируем тебе умения.

– Какие умения?

– Залесский был прав, считая, что тебе грозит опасность. Круг наверняка станет на нас охотиться, раз мы помогаем Колчаку. Все-таки Залесский крепко нас подставил со своими выходками… Труп, который мы сейчас используем, я получил от Колчака. Это казачий атаман, погибший в бою с большевиками. Он был известен тем, что маетерски владел шашкой и метко стрелял из нагана. Тебе пригодится. Сможешь хотя бы постоять за себя. Но если Клуб пошлет своих ассасинов, тебе точно капут.

– Будь что будет. Я готова. Давайте копировать.

Январь 2019 – тактический гений

Сегодня должен был состояться ее дебют при генеральном штабе Колчака.

– Я не хочу оставаться просто символом. Хочу быть по-настоящему полезна, – заявила она Александру Васильевичу.

– Как пожелаете, Татьяна Николаевна, – согласился тот. На неделе ему удалось уговорить нескольких штабных офицеров, включая Богословского, Домонтовича и Каппеля, отправиться на «Везучий» – Зиверс заявил, что смог локализовать зоны мозга, отвечающие за полководческие навыки, а также подготовить свинцовые маски, которые позволят скопировать только то, что касается тактики и стратегии. Верховный правитель весьма скептически отнесся к подобному заявлению, но разрешил попробовать. Несколько опытных военачальников прошло через установку, наградив, в итоге, Татьяну трехдневной головной болью. Сам Колчак принимать участие отказался, сославшись на то, что он морской офицер, а в Сибири кораблей нет, так что его навыки Татьяне не пригодятся.

Кое-как оклемавшись, девушка пришла в ставку и попросила поработать с штабными картами. По указанию Колчака, ее ознакомили с актуальной ситуацией на фронтах и дислокацией сторон. Как раз шла разработка наступления на Пермско-Вятском и Самарско-Саратовском направлении против РККА. Колчак предложил Татьяне единолично разработать план наступления и защитить перед членами генерального штаба.

На разработку у нее ушло три дня. В основном, она ориентировалась на знания и опыт самих членов Ставки – оказалось, что заодно с их полководческим опытом она получила и знания о расположении войск, а также их собственные задумки на тему предстоящего наступления. Переключаться между отдельными личностями и навыками становилось все проще и проще – голова болела меньше, но греться стала сильнее.

Татьяна велела принести бадью ледяной воды и каждые пять минут опускала в нее голову, вокруг которой накрутила полотенце. Впоследствии она закажет в мастерской «Везучего» облегающий голову шлем с многочисленными наваренными ребрами – для воздушного охлаждения. А пока что, измучив себя в течении трех дней, она собрала свои записи и понесла на суд колчаковских генералов.

Присутствовали многие – включая Радолу Гайду и любимца Колчака – Каппеля. «Золотой вы человек», – говорил ему при встрече Александр Васильевич, ведь именно Каппель привез ему золотой запас Российской империи, отбитый у большевиков.

– Чтоб вы знали, господа, я командовала уланским полком до революции, – заявила собравшимся Татьяна. Юмор оценили. Тем не менее, шутками дела не сделаешь. Она развернула карты и стала объяснять свой план.

Обсуждение заняло два часа. В конце верховный правитель предоставил слово начальнику штаба Богословскому:

– Борис Петрович, прошу вас.

Генерал-майор, улыбаясь в пышные усы, сказал: – План наступления, представленный великой княжной, без сомнения, говорит о высоком практическом опыте, знании фронтовых реалий и отменной полководческой смекалке. Некоторые его элементы просто «с языка сняли». В целом, план отличный… Но кривить душей не стану, дай мне и моим офицерам те же три дня, мы бы здесь разработали план не хуже, а даже лучше.

Колчак довольно закивал головой и добавил, повернувшись к девушке:

– Не могу не согласиться с Борисом Петровичем. Столько подробный и продуманный план поражает. Никто не ждал от вас чего-то подобного, но правда такова, что армия наша не испытывает кадрового голода в том, что касается опытных полководцев и строевых офицеров. Даже на солдатских должностях унтер-офицеры случаются. У нас слишком профессиональная армия. Одних только генералов – полсотни. Нам бы солдат побольше, а полководцы всегда найдутся. Это у большевиков среди командиров вчерашние солдаты, не имеющие базового военного образования.

– Я поняла, Александр Васильевич. Я вам такая не нужна, – лицо Татьяны пылало. – Я-то надеялась, что послужу Отечеству.

– Готов включить вас в штаб, если и впредь будете проявлять такое рвение. Станете моим стажером. Что скажете, господа?

Среди собравшихся поднялся одобрительный гул. Они стали наперебой заверять великую княжну, что о таком способном офицере, как она, можно только мечтать.

– Чего нам действительно сейчас не хватает, – добавил верховный правитель, – так это разведданных. Без них и планирования нормального быть не может.

– Будут вам разведданные, – воскликнула Татьяна. – Отправьте меня на фронт. Я буду ловить красных командиров и копировать их себе в голову. Тут никаких пыток не надо. Все, что знает и умеет человек, буду знать и уметь я. У вас появятся самые подробные данные.

Колчак поморщился:

– Неужели вы добровольно согласитесь на такую мерзость? Большевиками – этими подонками – себе череп марать?

Татьяна кивнула:

– Готова на все.

– Татьяна Николаевна, будь я не я, если не привезу вам с фронта добрую красную голову, – с жаром воскликнул Радола Гайда.

– А я две красные головы, и обе отменные, – поддержал его Владимир Каппель.

– И аленький цветочек не забудьте, – улыбнулась им Татьяна.

На том и порешили.

Рядом со своим вагоном она оборудовала тренировочную площадку. Расставила мишени и чучела. Обслуга из экипажа поезда всякий раз обновляла лозу и мокрую глину, чтобы Татьяна могла отрабатывать удары шашкой. Поначалу чехи, сторожившие «Везучий», отнеслись к этим тренировкам с насмешкой, сопровождая каждое ее действие комментариями, но Татьяна старалась не отвлекаться, сосредоточившись на навыках. Многие из тех мужчин, от которых она получила или личность целиком, или только навыки, имели некоторый навык стрельбы из нагана и рубки шашкой. И то, и другое было штатным оружием царской армии, а значит, каждый что-то да умел. Так в ее распоряжении оказалось несколько вариантов одного и того же практического навыка – разной степени мастерства.

Когда она началась стрелять, быстро поняла, что навык каждого человека привязан к его телу – габаритам, физическому развитию, каким-то своим особенностям. Сделав несколько выстрелов по мишени – все неудачные, под хохот чехов, – она проанализировала собственные ошибки, как если бы опытный инструктор наблюдал за новичком, только она разом была и тем, и другим. Затем она скорректировала свою стойку, хватку и дыхание. Следующие семь выстрелов она уместила в мишень. А следующие семь – в пределах яблочка. Чехи перестали смеяться. В тот же день она стреляла по мишеням, которые ей подбрасывали, стреляла на звук и на скорость, а уже на следующий день пошла молва о том, что княжне на ярмарках впору выступать. На третью тренировку собралась толпа зевак, которых пришлось удерживать тем же чехам.

С шашкой было не так просто – во-первых, для нее была нужна сила, а во-вторых, чтобы фехтовать, требовался второй человек. Казаки из десанта при бронепоезде составили ей компанию, и скоро она смогла порадовать зевак тем, как тупым тренировочным клинком отбивается от нескольких наседавших на нее противников.

Так крепло ее братство с обитателями поезда, которое еще принесет свои плоды.

Март 1919 – запись в дневнике великой княжны

«Бывает теперь такое, что я просыпаюсь по утрам и еще минут двадцать не могу вспомнить, за кого я – за красных или за белых.

Случается так, что соберется приличное общество, а мне их убить хочется, потому что все как один – буржуйская сволота и белогвардейская контра. А кровопийцы едят себе, смеются и не понимают, какая угроза над ними нависла. Вот такая во мне классовая ненависть. Аж самой от себя противно. Я ведь тоже эксплуататорша…

Иной раз говорят мне: «Татьяна Николаевна, у вас голос чудесный. Романс! Романс!» Я беру гитару и голосом своим томным и чистым затягиваю:

Понапрасну, Колчак, ходишь,

Понапрасну слезы льешь,

Ничего ты не получишь,

Без головы в землю пойдешь.

Конфуз. Сплошной конфуз. А все потому, что бытие определяет сознание… Тьфу! Выполнили товарищи Каппель и Гайда принародно данное мне обещание доставить красные головы, да получше. Самый отборных доставили. Разведданные из них оказались весьма кстати. Проклятый Колчак аж прослезился от радости – все как на ладони красные командиры, любимые товарищи мои – бери их голеньких. Не только дислокация открылась и планы военные – я теперь большевистских шпионов каждый день выглядываю и разоблачаю, потому как знаю их поименно – из воспоминаний, что в тех красных головах нашла. Только вот часто не шпионы это, а так – не определившиеся. Прыгают туда-сюда, лишь бы не расстреляли… Теперь точно расстреляют. Но дальше так длиться не может. Потому как, если красных из меня не удалить, я сама к ним уйду. Срочно попросила гниду Колчака раздобыть беляков для копирования – сил уже моих нет. Надо чем-то монархическим разбавить. А пока что запевай, ребята:

Спал Колчак в порту приморском,

Баюшки-баю.

Захотел идти войною

На Сибирь мою.

Он собрал воров со света,

Начал пировать.

Задушить хотел Советы,

Красных расстрелять».

Март 1919 – сим не победиши

Когда она пришла в резиденцию верховного правителя, тот сразу по лицу ее понял, в каких она настроениях.

Сев на предложенный стул, девушка огляделась и недобрым голосом произнесла:

– А хорошо тут у вас. Уютно. Канализация, водопровод, электричество. Паровое отопление и вентиляция. Телефон даже есть.

– Купец Батюшкин строил этот особняк для себя. Здесь уютнее, чем в вагоне. Если хотите, перебирайтесь с бронепоезда сюда. Комнаты я вам выделю, – предложил Колчак.

– Вот и отлично. Будем оба сидеть в комфорте и ничего не делать. До самого конца так досидим, – девушка широко улыбнулась, но улыбка вышла фальшивой.

– Татьяна Николаевна, никак у вас опять эти дни?

– Какие эти? – недобро прищурилась гостья.

– Красные.

– А… Нет, – отмахнулась Татьяна. – Вчера привели двух монархистов, как просила. Один летчик, Волков. Прилетел от Врангеля – наступление на Москву обсудить. Другой – по танкам «рено» специалист. Мне полезно будет. В общем, отпустило. Снова белая. Утром даже в церковь сходила, к владыке Сильвестру.

– А он?

– Не одобряет. Говорит, бесовство творишь… Некромантию. Но кое-как исповедалась. И причаститься дали.

– Так с чем вы ко мне пожаловали?

Татьяна переставила стул к столу, за которым работал верховный правитель.

– Так, как сейчас, нам красных не победить, – заявила она. – Максимум, еще год-другой покорчимся, но потом все равно они нас задушат.

– Не разделяю вашего пессимизма, – поднял бровь Александр Васильевич. – Хорошо же сражаемся.

– Я посчитала наши силы. Максимум, чем мы располагаем, – это четыреста тысяч. Сюда входят Сибирская армия Гайды, Западная армия Ханжина, Оренбуржская армия Дутова, Уральская армия Толстова. В те же четыреста тысяч входят сорок тысяч чехословаков, двадцать тысяч французов, американцев, англичан и прочих поляков. Отдельно – армии Семенова и Калмыкова. Вы их не признаете, как, впрочем, и они вас, но их пятнадцать тысяч. А за их спинами – восемьдесят тысяч японцев. И японцы нам не друзья. Они грабят Хабаровск и все Забайкалье… А красные скоро поставят под ружье полтора миллиона. Сейчас пока что их миллион.

– Откуда такие данные?

– Не поверите, из головы взяла. И мы оба знаем, почему у них мобилизация проходит лучше, чем у нас. Земельную свою программу красные стырили у эсэров, и она очень хорошо ложится в крестьянское представление о божьей правде – вся божья земля принадлежит крестьянам, а помещики и царь ее у них забрали. Своим декретом о земле большевики сразу дали понять крестьянам, чью сторону им надо занимать. Вы вот, я знаю, обещаете восстановить помещичье землевладение и вернуть землю всем, у кого ее отняли после революции. Так ведь?

– Так это не сейчас, – возразил Колчак. – Вот большевиков победим, мировую войну выиграем, тогда только соберем Учредительное собрание, ну или Земский собор, и там уже решим, какая форма власти у нас будет и как с землей поступить.

– Эта политика непредрешенчества – губительна, – прямо заявила Татьяна. – Придерживаться ее – все равно что командовать собственным расстрелом.

– А иначе нам не объединить свои силы. Слишком уж разношерстный у нас состав. Если сейчас решать начнем – передеремся.

– Вот и получается, что интерес у нас только один – большевиков одолеть, а больше общих интересов нет.

– Но ведь и у красных мобилизация идет плохо. Землю крестьянам они отдали, но города кормить тоже надо. Мы еще в прошлом году видели, что вышло – продразверстка, комитеты бедноты. Крестьянство к нам стало поворачиваться, в особенности зажиточное.

– А нам зерно не нужно? Мы его так же не забираем?

– К чему вы клоните, Татьяна Николаевна?

Та встала и стала ходить по комнате:

– Порядка у нас нет. Сумбур вместо музыки. Лебедь, рак и щука, а не Белое движение. Работаем в интересах интервентов. Стоит только разговор поднять про Россию единую и неделимую, и тут же Вудро Вильсон перестает помощь оказывать, а японцы начинают казаков-разбойников Семенова натравливать и КВЖД перекрывать, через которую все никак оружие не придет, хотя японцам уже давно золотом заплачено. И это вы еще монархических лозунгов «за Веру, Царя и Отечество» не озвучивали! Да и чехи – они ведь не наши. Их французы контролируют. Чехи взяли Самару как граблями сено. Пенза, Челябинск… Вы же слышали, сколько крови. Что если Нуландс и Жанен их на вас науськают? Тогда продадут они и вас, и меня большевикам с потрохами, бузеранты зкурвены, – выругалась Татьяна. – Друг с другом русские воюют, а чехи сахаром торгуют. И паровозы в пивоварни переделывают.

– Пермская операция… – начал было верховный правитель, но девушка его оборвала:

– Я не закончила. На кого мы опираемся? Кадеты. Промышленники и фабриканты. Землевладельцы и торговцы. Буржуазия. Они хотят вернуть все, как до революции. Но их мало. А крестьян – сто сорок миллионов.

– Я никогда не признаю черный передел, – сказал Колчак. – И я за земства.

– Жаль, Корнилов погиб, – вздохнула Татьяна. – Он мог бы вас переубедить. Кто привлечет крестьян на свою сторону, тот победит в этой войне. И я боюсь, это будут большевики.

– Пермская операция закончилась победой. Удача нам сопутствует. Когда летнее наступление завершится успехом, откроется дорога на Москву. Мы сможем соединиться с белым Югом и Севером – Деникиным и Чаплиным. На Юге симпатии казачества теперь на нашей стороне. Чаплин с англичанами Вологду взяли и Ярославль.

– Красные собирают против нас кулак. Все на борьбу с Колчаком! Лучших своих командармов привлекли – Каменева, Фрунзе. Наконец-то наладили подготовку офицеров. У них и политики есть. Тяжеловесы причем, не то что ваш Пепеляев. Они смогут убедить рабочих и крестьян. Наврут им с три короба.

– Генерал Нокс обещал оружие.

– Нокс много чего обещал, – возразила гостья. – Вы вот с Чаплиным соединиться хотите, но вы знаете, как англичане к нам относятся? Спросите офицеров, что из Мурманска – британцы нас за людей не считают. Для них мы колония. Они прибыли сюда грабить и колонизировать. В Архангельске уже чуть ли не бурские концлагеря. Неужели вам нравится такая интервенция? Интервенты всех стран – соединяйтесь! Вот к чему вы Россию ведете, да?

– А тебе-то какое дело до России? – вскипел Колчак и, подойдя вплотную, бросил с ненавистью: – Немка!

Лицо Татьяны побагровело, лоб пошел пятнами.

– Татарин! – выпалила она в ответ.

Колчак смолчал, поиграл желваками, сверля ее взглядом, затем резко отвернулся и прошел к окну.

Татьяна хотела выбежать вон, но удержала себя, осталась посреди кабинета.

– Прошу меня простить. Был несдержан, – сказал Колчак, не поворачиваясь.

Гостья прошла к стулу и снова села.

Не глядя на Колчака, сказала в воздух:

– Бабушка очень не любила маму. И великая княгиня Мария Павловна – тоже. Они говорили, что мама – немецкая шпионка и реакционистка… А ведь мама в Англии выросла, и родным ей был английский. Они с папой на нем да на русском разговаривали. Я вот немецкий и не знаю, хотя пытались учить. А Алешу – даже учить не пробовали. Так что когда вы меня немкой назвали…

Татьяна не договорила.

Отойдя от окна, Верховный правитель взял стул и сел рядом, положил ногу на ногу, сверху сомкнул руки в замок и опустил на них подбородок.

– На горячие источники бы сейчас, в Японию… – сказал он тихо.

– Что?

– У меня суставный радикулит с тридцати лет, как в Арктике был, а сейчас мне сорок четыре. Порой скручивает так, что ходить не могу… Только семья моя это видела да Анна Васильевна.

– Мне жаль.

– Не извиняйтесь, – Колчак тяжко вздохнул и добавил: – Да уж… Вот тебе, бабушка, и Месопотамский фронт.

– Знаете, Александр Васильевич, если подумать, судьба России всегда решалась людьми иной крови. Мы ничем не хуже.

– Что вы предлагаете? Вы тут меня разнесли. Дело моей жизни по кусочкам разобрали. Что мне делать, чтобы мы выиграли?

– Я пока не знаю, – ответила Татьяна. – Но я обязательно придумаю.

– Тогда думайте быстрее. Прошу вас.

Часть 3

Черная гвардия

После разговора с Колчаком Татьяна вернулась на «Везучий». Со дня включения ее в состав штаба Александр Васильевич назначил Татьяну комендантом бронепоезда и основной задачей вменил охранять установку и рефрижератор. Девушка заняла бывший вагон Залесского, а Отто Карлович остался в гостевом. Иногда верховный правитель использовал «Везучий» для поездок на фронт к войскам. Остальное время бронепоезд-гигант стоял напротив Омского железнодорожного вокзала, став местной достопримечательностью.

Зайдя в свой вагон, Татьяна заперла дверь и села работать с картами. Раздался телефонный звонок. Девушка оторвалась от заметок и пошла к телефонному столику, но звонить уже прекратили, тогда она взяла телефон и, разматывая провод, дотянула аппарат до рабочего стола, чтобы успеть поднять трубку.

Позвонили снова.

– Я слушаю, – сказала она.

– Ку-ку, – ответили на том конце, и через пару секунд взрыв сотряс вагон. Древесная щепа прошила пространство. В той стене, где стоял телефонный столик, образовалась дыра, через которую повалил дым – загорелась обивка. Вся в занозах и крови, надсадно кашлявшая Татьяна вытащила из ящика стола наган и спряталась за железной печкой, стоявшей в вагоне. Шашка осталась в прихожей – не добраться. Снаружи послышались торопливые голоса, что-то покатилось по полу.

«Гранаты!» – поняла Татьяна, вжавшись в печку. Та была едва теплая – топили еще утром. Последовали оглушительные взрывы. Осколки ударили по печке. Татьяна раскрутила карусель – мысленно вращала плоскость поляризации, тем самым непрерывно переключая личности в голове. Ей нужен был план. Внутри заныло узнавание – в окопах империалистической войны случалось так же, хотя часть личностей настаивала, что война называлась второй отечественной, но главное – люди в ее голове бывали в таких передрягах.

«Закидали гранатами, пойдут добивать», – подсказывал чужой опыт.

«Подпустим поближе», – убеждал чей-то голос.

«Готовься! Сейчас полезут германцы-беляки-красные!» – каждая личность ждала тех противников, к которым привыкла.

Когда в вагон забрались враги, зашарили среди обломков мебели, Татьяна высунула из-за печки краешек лица и ладонь с револьвером.

Грудь. Голова. Следующий.

Грудь. Голова. Следующий.

Грудь. Голова.

Три мужчины упали на пол вагона. Последний успел пальнуть в ответ, почти прострелив печку, – на стенке, к которой прижималась Татьяна, вздулась шишка. Один противник был еще жив, силясь привести в действие гранату, похожую на жестяную коробочку. Татьяна знала эту модель – морока, тут открути, там нажми, здесь потяни. Очень безопасная, но неудобная. Без особой спешки девушка выстрела выжившему в голову, потратив последний патрон.

Неужели все – только три врага? Татьяна рассматривала тела – с виду это были обычные мещане.

Раздались хлопки. У дыры, уже внутри вагона, стоял высокий здоровяк, простым и круглым лицом напоминавший приказчика. Но глаза выдавали безжалостного убийцу.

Закончив аплодировать, он сказал:

– Совнарком и Владимир Ильич передают вам свой горячий привет.

– Мне говна не надо, – ответила Татьяна, стерев кровь с иссеченного осколками лица, и перехватила наган за ствол, чтобы бить рукояткой.

С извиняющимся видом здоровяк вытащил из-за пазухи длинный тяжелый клинок, в котором Татьяна узнала медвежий нож Самсонова. Отец любил брать такой на охоту.

Дела плохи. Мужчина весил раза в три больше ее – сам как медведь, а таким куском железа он ее за один удар ополовинит.

Раскручивая карусель в своей голове, он судорожно искала личность с опытом окопной рукопашной, чтобы разряженный револьвер против ножа. Был один красный… Карусель замерла. Чужая личность, как перчатка, обтянула Татьянин разум.

– Папироски не найдется? – плавно, как кошка, Татьяна скользнула вперед и с ходу пнула противника в пах, но одернула ногу – это было обманкой. Лезвие ножа просвистело там, где должно было быть ее колено, и тут в руку, сжимавшую нож, прилетел удар рукояткой нагана. Нож выбило на пол, но верзила тоже был не промах – кулак его левой руки врезался Татьяне в грудь, отбросив ее, словно куклу, на стол, за которым она еще недавно работала. Зарычав, убийца навалился на нее, прижимая голову к столешнице здоровенной пятерней. Другой рукой, разбитой наганом, он неловко шарил у себя за пазухой.

Шею Татьяне вывернуло, аж позвонки захрустели – она боролась с его рукой, но уже понимала, что жить осталось секунды, – когда убийца нащупает оружие, он вспорет ее прямо тут, словно жертвенную овечку.

Против воли она заметила картину на стене, оставшуюся каким-то чудом висеть после взрыва. С прижатой к столу головой все, что она могла видеть, – это гималайский пейзаж: синие горы и синее небо, разделенные цепочкой снежных пиков. И было там нечто, что она не замечала раньше, но разглядела теперь, потому что смотрела на картину кверху ногами. Между небом и землей, среди горных пиков, лежала скрытая от взора смертных Шамбала – Татьяна была там, она вспомнила это четко и ясно.

Убийца нашарил наконец свое оружие, а Татьяна обрела свое.

Она отшвырнула от себя здоровяка, и тот рухнул на обломки мебели в другом конце вагона.

Ей было так хорошо и радостно. Она неспешно пошла к убийце, ведя рукой по стене, и ее растопыренные пальцы оставляли в дереве глубокие царапины.

На убийцу было забавно смотреть – он перепугался. В его руках был окопный нож-кастет, но он отбросил оружие, осознав его бесполезность. Вместо этого он задрал штанину и вытащил из голенища карманный револьвер. Не дав ему времени взвести курок, Татьяна произнесла секретную стоп-фразу. Мужчина замер, задрожав всем телом. Револьвер так и остался наведенным на нее. Пока длилось окоченение, Татьяна подошла и пальцами вырвала убийце горло. Под хлюпающие звуки агонии она вернулась к картине и поправила ее. Вот, теперь висит ровно.

– Хватит, Кондратий Витольдович, отпустите, – прошептала она личности, заполнившей ее без остатка. На улице послышались крики, топот ног, дребезг сабель в ножнах.

– Долго же вы реагировали…

Татьяна выбралась из вагона. Ее обступили солдаты и матросы из поездного десанта. Кто с чем – кто с винтовкой, кто с шашкой, кто в одних кальсонах.

– Жива ли, матушка? – спросил войсковой старшина.

– Где Зиверс? – перебила Татьяна.

– В город уехал. Сказал, оперу смотреть будет.

– Собирай людей, Филипп Кузьмич, – Татьяна взяла его за рукав, заглянула в глаза строго. – Всех бери. Цепляйте горные пушки к «остинам». Оружие берите все, что найдете, и патронов побольше.

– Что творится-то?

– Едем к Колчаку.

– Понял, – Филипп Кузьмич кинулся бегом к жилым вагонам, придерживая шашку и папаху. Влетел внутрь, сунул пальцы в рот и засвистел звонко. Матрос Известняк, игравший в карты у входа, нехотя спрятал бутылку самогона.

– Строй своих, – крикнул ему казак. – Всем «льюисы». Кому не хватит, пусть «Федоровых» берут. Патронов и гранат – сколько унесут. Шустрее, братцы. И знамена доставайте!

– Какие именно знамена?

– Наши знамена! Заветные! – Филипп Кузьмич расплылся в блаженной улыбке. – Дождались, хлопцы. Наконец-то. Все, как Кондратий Витольдович покойный завещал. Матушка наша Татьяна Николаевна в свои руки власть брать будет.

– Вот те на! – всплеснул руками Известняк и крикнул вглубь вагона, где с коек смотрели солдаты: – Вы все слышали.

Мужчины радостно вскочили. Из-под коек появились свертки.

Уже через несколько минут, когда штурмовые команды рассаживались по броневикам, мотоциклам и автомобилям, над всем этим затрепетали черные знамена с черепами и скрещенными костями.

– Воля або смерть! – кричали всадники. – Вся власть Танюше.

Зимний Омск был по-своему прекрасен. Ставший с приходом Колчака официальной столицей Российского правительства, он был наводнен чиновниками, военными и иностранцами. Все, кто бежал от советской власти, оседали тут, если, конечно, это было им по карману.

В городе работали цирк и синематограф, постоянно открывались новые кафешантаны, рестораны и лавки, организовывались литературные кружки, выставки символистов и футуристов. Улицы оглашались военными маршами и нестройным пением на разных языках.

Иностранцев было очень много. В Омске обосновались американцы, англичане, шведы, датчане, французы, японцы и китайцы. Дипломатические миссии придавали городу особый интернациональный колорит – в их честь организовывали торжественные приемы, парады и балы. Пестрившие в городе машины с разноцветными флажками и респектабельные зарубежные гости собирали толпы зевак.

Город жил, охваченный лихорадкой развлечений и излишеств. Это был пир во время чумы. В сельской местности не хватало еды. Случались крестьянские бунты, которые жестоко подавлялись казаками. Даже в самом Омске небогатые жители питались скудно – цены на продовольствие постоянно росли. Все понимали – пока Колчак успешно противостоит красным, столица будет процветать, но стоит удаче отвернуться от Верховного правителя – падение города в пучину нищеты и голода произойдет стремительно, неотвратимо. Буквально за считанные дни. «Живи, будто каждый день – последний», – призывали молодые поэты на литературных вечерах в салонах, и публика следовала их совету.

Самым популярным местом стал городской театр, бывший средоточием культурной жизни и местом сбора столичного бомонда. Здесь звучала классика в исполнении российских и мировых знаменитостей, ставились драматические спектакли – «Анна Каренина», «Царь Федор Иоаннович», «Дети солнца». Генерал-губернаторскую ложу, которой Колчак пользовался для своих политических выступлений, облюбовал Отто Карлович, неожиданно оказавшийся заядлым театралом. Татьяна надеялась, что эта его внезапная любовь к Мельпомене не стала, в итоге, для него смертельной ловушкой. Впрочем, если Зиверс еще жив, ему пока что придется рассчитывать только на себя самого и свое везение. У Татьяны прямо сейчас были дела поважнее.

Когда отряд появился на Люблинском проспекте, нарушая променад благородной публики гиканьем и выстрелами в воздух, Мойша Израилевич повернулся к сыну:

– Яша, срочно закрывай лавку и собирай вещи.

– Что это, папа?

– Я не знаю, что это, но я знаю, чем это для нас закончится.

– Как в Кишиневе? – побледнел подросток.

– Возможно, хуже.

– Матушка, может, сначала в Центрально-Азиатский банк? – прокричал матрос Известняк Татьяне, стараясь перекричать шум мотора. – Там царское золото выставлено. Я даже схему зарисовал, на всякий случай.

– Сначала Колчак, – твердо ответила девушка.

Лучи фар выхватывали из вечерней полутьмы испуганных гражданских и обескураженных военных. Никто толком не пытался их остановить, потому что в городе не было единой власти – городская управа практически не вмешивалась, так что всеми делами заправляли военные комендатуры англичан и чехов, а также отряды атаманов Анненкова и Красильникова. Находясь в шатком равновесии друг с другом, они не стремились к открытым конфликтам. Провожая глазами черные флаги с белыми черепами, каждая сторона надеялась, что это – проблема не их, а кого-то еще.

Когда отряд прибыл к коммерческому училищу, в котором был устроен военный штаб Колчака, тот охраняли чехи, японцы и французы. Увидев выруливающие к зданию «остины», «харлеи» и «руссо-балты» в окружении множества всадников, охрана штаба открыть огонь не решилась, а когда увидели, что отряд возглавляет великая княжна, и вовсе растерялись.

– Пропустите, я спешу. Эти со мной, – сказала Татьяна, предъявляя пропуск.

– Держ зобак, питомец еден! – рявкнул Известняк на чешского офицера, оттолкнув того с дороги «ЛЬЮИСОМ».

– Ходь до пичи, блбец! – запоздало нашелся тот, когда первые матросы и казаки уже скрылись в здании.

Дверь в залу заседаний распахнулась от ударов прикладами. Тут же ввалились незваные гости. Впереди – Татьяна Николаевна, за ней – Филипп Кузьмич и Известняк.

Министры, сидевшие за большим столом, повернули головы. В их глазах читались страх и недоумение.

Матрос спросил громко:

– Матушка, можно я в них гранату кину?

– Отставить гранату, – отрезала Татьяна и отдала свой «льюис» войсковому старшине.

Пошла к Колчаку. Александр Васильевич поднялся, прямой и невозмутимый. Она, раскинув руки, крепко его обняла:

– Слава Богу, живой!

– Вы объяснитесь, Татьяна Николаевна? – деликатно отстранил ее верховный правитель.

– На поезд напали ассасины Клуба. Я боялась, что вас тоже попробуют убить, – ответила Татьяна. – Но это не главная новость. Главное скажу без свидетелей. Я послала за Зиверсом в оперу. Если он еще жив, его скоро привезут.

– Господа, – Колчак повернулся к подчиненным. – Боюсь, заседание придется завершить.

– Это что же, расстрелов и грабежей не будет? – потерянным голосом спросил матрос Известняк.

– Рассредоточьтесь по этажам, – приказала Татьяна Николаевна. – Никого, кроме наших и Зиверса, не пускать.

Войсковой старшина взял товарища под локоток и вывел из зала. Известняк шел словно во сне.

Когда привели ученого, они остались в зале втроем. Снаружи их приватность охраняли матрос и войсковой старшина. Стоило дверям закрыться, Татьяна подскочила к Отто Карловичу и радостно заявила:

– Я настоящая!

Тот изобразил непонимание.

– Я настоящая великая княжна Татьяна Николаевна Романова! – воскликнула девушка. – Залесский успел подменить меня на Марту перед расстрелом. Смог подкупить солдат. Вместо меня расстреляли ее.

– Что? – опешил ученый. – Но откуда вы это взяли?

– От Залесского! Он скопировал свою личность мне в голову на вашей установке. Только он не привязал свою копию ни к одной из трех осей, а скопировал ее под углом в сорок пять градусов к каждой оси. Я не могла к ней подключиться, потому что вы не учили, что вне осей может что-то находиться.

– Это невозможно, – помотал головой Отто Карлович. – Начнем с того, что Залесский не умел пользоваться установкой. Да, он присутствовал несколько раз при копировании и видел мои манипуляции, но я не объяснял ему теорию. Для того, чтобы в этом разобраться, нужно обладать задатками математика.

– У него были задатки. Он состоял в переписке с Фробениусом и Планком. Он понял, что настройки установки зависят от взаимной геометрии мозга-источника и мозга-приемника. Он привез меня к бронепоезду и скопировал Марте мою личность, а потом ее личность – мне. При этом от Марты я получила в нагрузку еще и копию собственной личности. От этого у меня в голове все помутилось. Вы застали меня в таком состоянии, но решили, что я больна, а когда скопировали мне личности расстрелянных, включая Марту, я получила от нее вторую копию ее самой, а также второю копию самой себя, что дополнительно ухудшило мое состояние – я уже не могла понять, кто я такая.

– Невероятно, – от волнения ученый сел на ближайший стул. – Он ничего мне не говорил.

– Татьяна Николаевна, – подал голос Колчак, слушавший их все это время. – Но зачем этому вашему Залесскому было делать такую подмену?

– У Залесского действительно были пророческие видения, – сказала она. – Они-то и определяли логику его поступков… Другое дело, что если бы вы принимали те же препараты, что и он, у вас тоже были бы видения не меньшей силы.

– Подтверждаю. Кондратий Витольдович экспериментировал в этом направлении, – кивнул ученый. – Искал божественных откровений, с его собственных слов.

– Допустим, – нахмурился Колчак. – Но почему он тогда убил себя? Тоже следуя видениям?

– Вовсе нет, – ответила Татьяна. – В бою с Юровским он лишился руки и глаза. Он понимал, что те члены Клуба, что поддерживают большевистский проект, рано или поздно убьют его в отместку… Залесский скопировал свою личность в мальчика Митю – того, что потерял память, когда чуть не утонул в зимней реке. Для Мити личность Залесского была единственной доступной, так что, фактически, Митя стал Залесским. Так Кондратий Витольдович обменял сорокалетнее калечное тело на двенадцатилетнее. В этом облике его никто искать не станет. А настоящий Залесский после этого со спокойной душой застрелился. Но перед этим встроил в меня команду, дававшую доступ к его личности в случае опасности. Это и позволило мне победить ассасина Клуба и его приспешников.

– Ассасины очень сильны. Они профессиональные убийцы. Как вам удалось справиться? – спросил Отто Карлович.

– Помогло стоп-слово. Когда Залесский сражался с Юровским, тот решил, что Залесский ассасин, и произнес секретную фразу, которая должна была парализовать Залесского, но на том она не сработала – он был уровнем ниже, чем нужно, и никаких стоп-слов в него не встраивали. Этой фразой я обездвижила посланца Ленина, а потом убила одной из эзотерических способностей, которые Залеский приобрел, когда гостил на Тибете.

– А это еще что такое? – недоверчиво спросил Александр Васильевич.

– Сейчас покажу! – радостно улыбнулась Татьяна. – Смотрите.

Переключившись на личность Залесского, она шагнула к ближайшему стулу и обрушила на него кулак – тот пробил фанерное сиденье. Выдернув руку, на которой не было ни царапины, девушка спросила:

– Ну как?

– Обычная биомеханика, – Зиверс не был впечатлен.

– Эти стулья очень дорогие, а запасных нет, – Колчак и вовсе остался недоволен.

– Ничего вы не понимаете, – нахмурившись, она полоснула ногтями по столу – на полированной столешнице остались глубокие борозды.

– Я прошу вас остановиться, – верховный правитель отвел ее в сторону. – Это единственный стол, за которым было не стыдно собираться министрам. Все остальные меньше и проще.

– Разве вас это не впечатляет? – расстроилась Татьяна.

– Для общего дела это бесполезно, – признался Колчак. – Даже если бы из ваших глаз били смертельные лучи на десять верст, как в «Войне миров», то это все равно не сделало бы погоды, потому что вы одна, а наших врагов – миллион. Сколько бы вы ни копировали в себя талантливых полководцев, вы по-прежнему одна, и ваши гениальные приказы будут выполнять обычные командиры силами обычных солдат.

– Раз я одна, тогда сделаем много копий меня, – решительно заявила Татьяна. – Найдите мне молодых монархистов. Не нужно опытных ветеранов, нужно лишь, чтобы они были преданы Белому движению и ненавидели большевиков всем сердцем. Мы скопируем им мою личность и все остальные личности, что есть во мне.

– Почему именно монархистов? – удивился Колчак.

– А кого еще? Тех, кто принудил моего отца отречься, устроил революцию и приветствовал Временное правительство? А потом растлевал войска на фронте?

– Если мы поднимем знамя монархизма, концерт держав нас не поддержит, – ответил Верховный правитель.

– Как однажды метко выразился на эту тему товарищ Ленин, «устроили, блядь, концерт!» К черту интервентов. Утрутся. У нас найдутся сторонники здесь в России.

Колчак показал рукой на двери:

– Сторонники? Да я погляжу, у вас целый бронепоезд монархистов, просто они букву «м» не проговаривают.

– А вот сейчас проверим! – Татьяна подошла к дверям и открыла их. – Обер-фейерверкер Известняков!

– Да, матушка? – отозвался матрос Известняк, заглядывая в залу.

– Скажите честно, нам царь нужен?

– Не нужен. Обрыдло хуже смерти, – не задумываясь, ответил матрос.

Девушка услышала победный смешок Колчака.

– А вот царица бы нам не помешала! – закончил свою мысль Известняк.

– Слышите? – сверкнула глазами Татьяна.

– Так вот куда вы метите. А как же «Акт о престолонаследии»? По нему женщина едва ли окажется на троне.

– Если нужно, готова узурпировать, – зло ответила великая княжна. – Вот вы за какую власть? Только искренне.

Колчак ответил сразу:

– Я за любую власть, которая прогонит большевиков и интервентов.

– Ловлю на слове, – бросила Татьяна и покинула залу.

Верховный правитель наблюдал из окна за ее отъездом.

Все суставы его тела болели, и он надеялся, что тяжесть на его плечах – тяжесть России единой и неделимой – с ним не навсегда.

«Боевая рукавица» – так переводилась его фамилия с турецкого, и в условиях кризиса Александр Васильевич привычно становился той ежовой рукавицей, что стискивала людей вместе, заставляя сражаться единым фронтом – согласно его воле. Военный диктатор – вот та естественная роль, что была ему понятна и, до определенной степени, приятна.

Татьяна Николаевна была сильна, он это признавал, – самая харизматичная из царских дочерей, она только развила свои лидерские способности под ударами судьбы, а необыкновенно широкий набор навыков и умений, что предоставила ей установка Зиверса, превращал ее в телескопическую фигуру на шахматной доске страны. Фигуру, которая может становиться только выше и выше, раскладываясь каждый раз подобно подзорной трубе…

Но сила не всегда правда, и сила не всегда от Бога. Большевики были сильны, но они были бедствием, толкавшим истерзанную Россию к окончательному поражению в мировой войне и последующей рабской зависимости от союзных государств и Германии, – в этом Колчак был убежден. Прямо сейчас интервенты запускали свои когти в русскую землю со всех возможных сторон. И даже когда удастся победить красных и изгнать иностранные экспедиционные войска, то выжившей России – разоренной и ослабленной – придется иметь дело с великой княжной, чья некогда светлая голова стала пристанищем сонма чужих разумов и чья судьба была заранее срежиссирована полубезумцем-полудемоном Залесским.

Кем она стала теперь и кем она станет в будущем – вот в чем был главный вопрос. Не станет ли она еще большим злом, чем красные? И успеет ли он – Колчак – почувствовать беду заранее и перехватить власть назад, чтобы своей ежовой рукавицей перенаправить историю по менее трагичному для России пути?

Ему хотелось верить, что не придется. Ему хотелось верить в Татьяну. Но если вдруг… не хотелось бы, конечно, чтобы события пошли по плохому пути, но… он будет готов.

Через неделю Татьяна начала формировать костяк будущей Черной гвардии. Первые двадцать добровольцев, получившие копию ее суперструктур, ждали Татьяну в комнате. Она не знала, о чем они говорили между собой. Примут ли они ее? Не возненавидят ли?

Она вошла к ним. Кто-то ходил, кто-то сидел. Некоторые разговаривали. У многих на головах были мокрые полотенца.

Когда они заметили Татьяну, та невольно вздрогнула и попятилась, и тогда они пошли на нее, обступили со всех сторон, а затем подияли на руки и понесли. Она сопротивлялась, не понимая, но заметила, что мужчины улыбаются.

На улице, во дворе здания, они принесли ей присягу, как своему единственному командиру.

Октябрь 1919 – «Чаю воскресения мертвых и жизни будущего века. Аминь»

Тобольское наступление Дитерихса завершилось крайне успешно – полным разгромом Третьей армии красных. Большевики бежали, но попадали в окружение благодаря совместному действию конницы и речного десанта. Попутно атаману Иванову-Ринову казачьими рейдами удалось ополовинить Пятую армию большевиков, наиболее опасную и многочисленную.

Внедрение в войска черных гвардейцев создало эффект «исправного телефона», потому что теперь во всех ключевых узлах находились люди, которые понимали друг друга с полуслова. После взятия Царицына генерал Деникин продолжил успешное наступление на Москву. Состоялось долгожданное соединение сил Юга и Севера.

Линия фронта продвинулась настолько, что для того, чтобы управлять войсками за Уфой, Верховному правителю пришлось перенести свою ставку из Омска в столицу Урала – Екатеринбург. На Архиерейской улице для этого отвели целый квартал. Теперь тут располагалась временная резиденция для взятия Москвы.

После ухода Колчака из Омска по городу предательски ударили японцы и армия атамана Семенова. Чехи дрогнули, чуть было не перейдя на сторону нападавших, но благодаря решительным действиям Радолы Гайды, принявшего черную корону еще летом, удалось выбить врага из пригорода и на подступах к Омску стабилизировать фронт.

«Чехи дрались как лев», – телеграфировал Гайда, но все понимали, как дела обстояли в реальности. Предательство Семенова больно ударило по авторитету верховного правителя, так как «размолвка» с атаманом означала блокаду КВЖД и, как следствие, отсутствие какой-либо помощи с Дальнего Востока. Однако то, что Омск устоял, означало, что катастрофы удалось избежать, по крайней мере, до весны.

В октябре раньше срока ударили морозы. Тобол покрылся льдом на всем протяжении, и в войсках на смену десантным катерам пришли аэросани. С началом зимы продвижение армий замедлилось, так что крупных операций ждать не приходилось.

С фронта в Екатеринбург выздоравливать после ранения прибыл Каппель. Колчак уехал на встречу с Деникиным. Великая княжна, как его заместитель, осталась при генеральном штабе.

Раненый генерал и Татьяна Николаевна встретились в парке на набережной Исети, недалеко от ставки – дорожки тут были расчищены от снега, а на каждом перекрестке стояли электрические фонари и солдаты.

На голове Каппеля была черная корона нового серийного образца – из фрезерованного алюминия, с развитым оребрением, подобным тому, что на стволе «льюиса». Такие короны были легче и выглядели аккуратнее прежних из сварного железа, вызывавших роптание в войсках из-за своего зловещего вида. Новая корона, также покрашенная в черный цвет, выглядела словно футуристическая армейская каска и уже не вызывала столько вопросов.

Сняв корону с головы, гость предложил великой княжне зацепиться разумами, чтобы обменяться новостями, не теряя времени на звуковую речь, но девушка отказалась. Это озадачило генерала, и он сказал:

– Признаюсь, я не верил слухам, что вы давно не зацеплялись ни с кем из наших.

– На то были свои причины, – не стала вдаваться в подробности Романова.

– И как вы тут поживаете, Татьяна Николаевна?

– Вот была на утренней исповеди у владыки Сильвестра.

– Разве он не должен был остаться в Омске? – удивился Каппель. – Тут свой собственный архиепископ – Григорий.

– Владыка Сильвестр, как мой духовник, проследовал сюда вслед за мной.

– Вот оно что, – задумчиво потянул генерал.

Перемены во внешности великой княжны бросались в глаза. Она была одета еще скромнее, чем раньше, и на ее головы не было черной короны – только повязан пуховой платок. В глаза собеседнику великая княжна не смотрела, а все больше себе под ноги.

– Владимир Оскарович, как проходит объединение армий? – спросила девушка, пока они шли вдоль набережной.

– В целом, хорошо, хотя остаются трения.

– Какие трения?

– Бело-зеленые из Сибирской армии все еще довольно враждебно относятся к Народной армии Поволжья. Случаются даже столкновения между офицерами.

Княжна вздохнула:

– Сибиряки всегда отличались таким вот ощущением собственной исключительности – словно они не русские, а какой-то отдельный от нас народ, во всем нас превосходящий.

– Теперь, когда с нами соединились ВСЮР Деникина, их полку особенных прибыло – донские казаки тоже не прочь заявить о собственной исключительности. Все эти три лагеря объединяет только одно – ненависть к большевикам и недоверие к Черной гвардии. Тем не менее, пока мы побеждаем, волноваться не о чем.

– Всем ли обеспечена армия?

– С этим полный порядок. Когда я уезжал, пришел состав с подарками фронтовикам от Верховного правителя. Присланный табак – просто отменный.

– Японский, надеюсь? – спросила Татьяна Николаевна, скосив на гостя лукаво блеснувшие глаза.

Тот быстро нашелся с ответом:

– Конечно, японский. А также французские мундиры с английскими погонами, правда, все поношенное. Прямо как большевики поют.

– А у них, кстати, как дела?

– А вот у них дела не очень. Крестьяне всячески срывают мобилизацию.

– В Красной армии штыки, чай, найдутся, – пожала плечами Романова.

– Без тебя большевики разберутся, – продолжил фразу гость.

Татьяна Николаевна тихо засмеялась. Каппель почувствовал, что ей стало легче от его визита. Все-таки, даже без нейронного раппорта, взаимопонимание между великой княжной и черногвар-дейцем было на высоте.

– Тут вас кто-нибудь развлекает?

– Да. Вот давеча приехал из Харбина британский разведчик, – Татьяна наморщила лоб, вспоминая, – Сомерсет Моэм.

– Ого, и как вам его романы?

– Так он еще и писатель? – чуть не подпрыгнула девушка.

– Причем достаточно известный.

– И почему британские разведчики не могут быть просто разведчиками? Отчего они всегда являются кем-то еще?

– Кем, например?

– Адмиралами и полярными исследователями.

– Не думаю, что Александру Васильевичу придется по душе эта шутка, – осторожно заметил Каппель.

Великая княжна промолчала, неопределенно поведя плечом.

– Чем вы, кстати, занимаетесь тут обычно? – сменил тему гость.

– Я теперь как топор из той сказки, – повернулась к нему Татьяна Николаевна и впервые за их встречу посмотрела прямо в глаза. – Заварила кашу, а теперь меня вынули из котла и сунули обратно под застреху… Хожу в генеральный штаб ежедневно, но там и без меня все налажено. А так – выполняю представительские функции. Посещаю балы, фуршеты, торжественные собрания. Давеча вот промышленники Урала подарили нам чек на два миллиона. Предложила Колчаку поделить пополам, но он как-то странно на меня посмотрел и не сказал ничего. Иногда мне кажется, Александр Васильевич вообще не любит ничем делиться – ни деньгами, ни властью.

– Мы можем решить эту проблему, – доверительным тоном предложил Каппель.

– Это не проблема, – отмахнулась девушка. – К тому же Колчак относится к вам с глубокой симпатией и уважением – как к молодому, но чрезвычайно талантливому военачальнику. Как вы можете такое предлагать за его спиной?

– Я также отношусь к нему с симпатией и уважением… Но, если нужно, то я пойду на смерть за вас, а не за него. И так поступит любой член Черной гвардии.

– Именно поэтому мне будет тяжело предать вас всех.

– Что? – Каппель встал как копаный, так, что великая княжна ушла вперед, но затем остановилась, дожидаясь.

Он бросился за ней, придерживая корону.

– Татьяна Николаевна, что произошло? – спросил он с нажимом.

Девушка тяжело вздохнула, собираясь с мыслями:

– Мы ходим по краю. Искра проскакивает, умы приходят в зацепление, и я говорю не про текущую военную стратегию, а про будущее после победы. Какое оно будет, поет мне хор разумов, и пока в нем половина певчих – красные командиры, все, что я смогу построить, – это коммунизм с царем и попами или, наоборот, Российскую империю с сельскохозяйственными коммунами и комиссарами… Это государство-монстр не должно родиться, понимаете, Владимир Оскарович? Мертвые красные командиры нужны мне, пока они помогают побеждать в войне с большевиками, но их надо стереть как можно скорее – до того, как они споют свое слово в облике грядущего.

– Так можно стереть красных хоть сейчас, – предложил Каппель. – Раз их головы в сохранности – там, в вагоне-рефрижераторе, достаточно при процедуре копирования пустить лучи в обратном направлении, и красные головы сотрут свои копии из вас.

– Этого будет недостаточно, – уклончиво заметила Татьяна Николаевна.

– Для кого недостаточно? – решил прощупать почву генерал.

– Не все так просто… – покачала головой великая княжна. – Вот лично вы, Владимир Оскарович, каким видите будущее России после победы над большевизмом?

– В самых радужных тонах, – живо отозвался Каппель и с жаром развил мысль: – Я сейчас не побоюсь сказать за всех своих товарищей. Вы, Татьяна Николаевна, совершили невозможное. Создали в России новый общественный класс – Черную гвардию, то есть касту лично преданных вам универсальных специалистов, которым не нужны ни земля, ни деньги, ни власть, но только новый опыт и возможность сообща достигать великих целей на благо Отечества. Благодаря вам каждый из нас будто прожил несколько жизней, получив опыт и знания многих людей – личностей выдающихся и даже великих. Получив воспоминания ваших родителей, мы теперь, можно сказать, с царем в голове. Просто копируйте в нас новые личности с нужными умениями, и мы станем, кем вы захотите, – сейчас мы военачальники, но после победы мы готовы быть вашими архитекторами, агрономами, конструкторами, инженерами, министрами и губернаторами. Может, даже учеными и изобретателями, если, конечно, научная гениальность передается. Только скажите, и мы покорим весь мир… Как показывает пример перемещения сознания Залесского в мальчика Митю, даже смерть для нас – отныне не предел. Все как написано на нашем черном флаге, что мы переняли от генерала Бакланова, – «Чаю воскресения мертвых и жизни будущего века. Аминь».

– Спасибо, – прошептала великая княжна, по ее щекам бежали слезы. – Пока вы говорили, я словно погрузилась в прекрасный сон, от которого не хочется просыпаться… Но они не позволят. Они против, причем категорически.

– Кто эти они? – напрягся Каппель, озираясь. Его рука легла на рукоять черкесской шашки. Памятуя любовь великой княжны к этому оружию, многие черногвардейцы завели его себе. Однако, сколько он ни оглядывался, никого не заметил – только часовые стояли под светом электрических фонарей, перетаптываясь на морозе.

– Верховный правитель, его правительство, духовенство… Мои родители, наконец.

– Они мертвы, – уточнил генерал.

– Но они у меня в голове. Я могу говорить с ними, если захочу. Я могу увидеть вещи их глазами… И им не нравится, куда все идет и во что я превращаюсь. Точнее, уже превратилась.

– И во что же вы превратились?

– Подумайте сами, Владимир Оскарович, кто я в глазах этих людей? Как они могут доверить мне будущее России? Да, я законная дочь своих царственных родителей, но в мою голову напихано множество чужих разумов, и меня не по одному разу переделывали люди вроде безумного сектанта Залесского или научного авантюриста Зиверса. Кто я такая теперь, если не марионетка Инвестиционного клуба? Точно ли я безопасна? Или же я мина замедленного действия, которая разрушит все? И вот теперь, когда у меня есть личная армия преданных соратников, чьи способности так же опасны и кощунственны, как мои собственные… Они не могут позволить этому продолжаться. Это слишком опасно. Слишком чересчур.

Она стояла на тропинке, стиснув кулаки, с лицом, искаженным гримасой боли и отчаянья.

– Мы можем решить эту проблему! – воскликнул Каппель, взяв ее за руки и заглянув в лицо.

– Нет, ни за что, – она отвернулась. – Только вот черного террора нам не хватало, потому что он будет хуже, чем красный и белый терроры вместе взятые.

– Отчего же?

– Черная гвардия делает все, за что ни возьмется, самым лучшим образом. Даже террор.

– До меня дошли сведения, что производство новых черногвардейцев приостановилось. Это их рук дело? – спросил Каппель.

Татьяна Николаевна кивнула:

– Чем ближе мы к победе, то сильнее встречаем сопротивление в своих же рядах. Пока над их головами висел меч большевизма, они закрывали глаза на все – на Черную гвардию, на установку Зиверса, на мои способности. Все средства были хороши, если они – для их спасения. Но теперь, когда стрелка весов качнулась в нашу пользу, началось это чистоплюйство. Такой ценой победа над большевизмом для них уже неприемлема. Вы, конечно, побеждайте себе и дальше, но знайте – мы вас осуждаем и точно спасибо не скажем.

– Вы точно не хотите? – черногвардеец не договорил.

– Нет. Я же сказала. Я подчинюсь им. Я безжалостна к врагам, но перед друзьями и союзниками бессильна.

– Что они хотят?

– Владыка Сильвестр говорит, что для русского православного человека государство, конечно, важно, но вот только Бог важнее… Я должна как можно скорее избавиться от скверны. Стереть все чужие личности из себя и принудить Черную гвардию к тому же… духовному подвигу. В качестве искупления.

Генерал Каппель, как стоял, так и бухнулся ей в ноги – прямо на снег. Корона слетела с его головы, обнажив влажные растрепанные волосы. Обхватив ее сапожки руками, он прижался щекой к их меховой оторочке:

– Матушка! Татьяна Николаевна! Христа ради, не губи. Позволь красных победить, а потом делай что хочешь. Только не сейчас. Это ведь как нож в спину всем, кто ради тебя черные короны принял, бессмертную душу свою на кон поставив.

Она наклонилась к нему, обхватила его голову пальцами:

– Владимир Оскарович, дорогой мой, ну зачем же вы так? Не настолько со мной все плохо. Непротивление – еще хуже непредрешенчества. Если можно победить – нужно победить. Я так считаю. Если проиграем – тогда и будем придумывать разные оправдания – про то, что поражение Белого движения было, в итоге, лучшим исходом, и мы сделали этот выбор осознанно, чтобы прекратить боль и страдания с обеих сторон… Но сейчас-то нам это зачем? Ни к чему совершенно.

– Значит, они вас не окончательно перемагнитили? – с надеждой спросил Каппель, поднимаясь и отряхивая снег с шинели.

– Ну… В чем-то они, несомненно, правы, так что, думаю, в итоге мы найдем разумный компромисс.

– Например, какой?

– Я сотру из себя все чужие личности – и красных, и белых. Даже родных. Пройду покаяние. Тогда мне позволят венчаться на царствие, но при мне в статусе соправителя обязательно останется Колчак. Текущее поколение Черной гвардии станет первым и последним. Скорее всего, многим из вас позволят оставить при себе текущие личности и умения пожизненно. Разрешат ли вам пользоваться установкой Зиверса для копирования уже имеющимся черногвардейцам новых умений – пока неизвестно. Но точно не будет никакого бессмертия путем замены старого тела на новое – по примеру фокуса Залесского с мальчиком Митей. И точно не будет новых черных гвардейцев – это даже не обсуждается.

Некоторое время они шли молча – Каппель обдумывал услышанное. Наконец он сказал:

– Даже если так, у нас есть козырь, о котором они пока не знают.

– Что за козырь?

– Некоторые из нас получали ранения на фронте, хотя старались не высовываться. Гибель черногвардейца – слишком большая потеря для армии. Тем не менее, история наших ран показала, что мы выздоравливаем в разы быстрее обычного, а также никогда не болеем.

– Так вы тоже? – удивилась великая княжна. – Я думала, такое только со мной.

– Мы связывались с Зиверсом на этот счет. Отто Карлович предположил, что это как-то связано с количеством личностей, что мы себе скопировали. Это не более чем застывшие копии сознания других людей, но, тем не менее, эти «мертвые души» отчасти считаются. Это, конечно, чистой воды эзотерика, но некоторые из нас полагают, что, в итоге, из-за этого мы получаем больше благодати, чем обычные люди, у которых только одна душа – их собственная.

– Это звучит крайне кощунственно, так что, надеюсь, вы будете об этом помалкивать, особенно при священниках. Я сейчас серьезно.

– Объяснения получше у нас нет, так что вы правы.

– И в чем же козырь?

– Зиверс считает, что из-за всего этого для черногвардейца будет совершенно нормальным дожить до ста лет, а некоторые смогут дотянуть до ста пятидесяти… Даже если следующего поколения Черной гвардии не будет, мы здесь очень надолго и переживем всех текущих врагов, а также, возможно, даже новых. И то, что мы станем уникальным и невосполнимым кадровым ресурсом, со временем будет только повышать нашу ценность.

– Интересный взгляд на вещи, – согласилась Романова.

– И все же, какие ваши ближайшие планы, Татьяна Николаевна? – спросил генерал. – Я вернусь в войска с новостями, от которых большинство черногвардейцев впадут в гнев и отчаянье. Так что я обязан сообщить им хоть что-то, что позволит им не опустить руки. Это, конечно, как удар обухом по голове, но мы должны двигаться дальше, а для этого нужно понимание, куда мы идем.

– Хорошо, я скажу. Первым делом мы разобьем большевиков.

– Что насчет Ленина?

– Он ключевой инструмент Инвестиционного клуба, знает их секреты и планы. Так что мы обязательно изучим его голову – этим займется кто-то из вас. Не хочу мараться. Потом выгоним интервентов. Сегуна Семенова и его главных изуверов – Унгерна, Калмыкова и Тирбаха – казним.

– Вы так всех казачьих атаманов перебьете, – заметил Каппель.

– Революция пожирает своих детей, а контрреволюция – своих, – безразлично пожала плечами великая княжна. – Кстати, попутно я поручу Черной гвардии выследить и убить мальчика Митю. Мы не можем позволить Залесскому жить.

– Но ведь именно он срежиссировал вашу победу, – поразился генерал. – Ему, фактически, мы обязаны образованием Черной гвардии.

– В отличие от вас, я не чувствую к нему благодарности, – заметила девушка. – Кондратам Витольдович – великий махинатор, но всю свою жизнь он был диким зверем, а не человеком. Помните, когда в Тибете на него напали бандиты, он убил и ранил нескольких из них, а остальные бежали? Тех, что остались – еще живых или уже мертвых, безо всякого различия, – он подвешивал на дереве и отрабатывал сабельные удары. Когда очередной «манекен» приходил в негодность, он его менял на новый… Мне достались его воспоминания и его мышечная память. Благодаря этому изуверу я знаю, как правильно рубить людей. И вы тоже знаете, ведь, подобно мне, носите его воспоминания. Так что вам ли не знать, как он опасен? Он легко может повернуться против нас, и тогда уже нам несдобровать.

– Допустим… – понуро кивнул Каппель. – А после всего этого?

– Будет что-то вроде учредительного собрания или земского собора. Только со специально отобранными и проверенными делегатами. Потому что если пустить дело на самотек, как все прошлые разы, то опять на первом же заседании начнут петь «Интернационал» и провозгласят социализм.

– Тогда караул точно устанет.

– В этот раз в карауле будете вы – Черная гвардия.

– Что ж… С удовольствием.

Татьяна Николаевна вздохнула:

– Монархию, в том или ином варианте, восстановим, но дальше, конечно, будет самое сложное. Непредрешенчество закончится. Придется определяться, что делать с землей. Возвращать прежним владельцам или признать черный передел – что бы мы ни выбрали, это опять расколет общество, а новая гражданская война нам не нужна.

– Тогда что?

– В приоритетном порядке землю получат те, кто проливал кровь за Белое движение или помогал деньгами нашему делу. Далее, часть земли отойдет государству. На этой земле будут организованы сельскохозяйственные коммуны – наподобие кибуцев, которые иудеи сейчас организуют в Палестине, только мы применим экстенсивную обработку земли с помощью всех современных аграрных новшеств и сельскохозяйственной техники – тракторы, комбайны, сенокосилки и прочее. Только плановое хозяйствование даст нам зерно в первые послевоенные годы.

– Это красные головы так влияют?

– Это логика так влияет. Крестьяне получили сейчас почти что всю землю, и знаете что? Опять не хватает. Экстенсивная обработка земли дедовскими методами зашла в тупик. Продолжение земельных реформ Столыпина в каком-то виде состоится точно. Во всем этом я огромные надежды возлагаю на Черную гвардию – что вы, как и обещаете, станете моими агрономами, управленцами, конструкторами, инженерами и устроителями новых промышленных предприятий. Я очень рассчитываю, что благодаря вашей преданности и навыкам вы хотя бы частично замените мне управленческую элиту на первые два десятилетия моего правления, пока не взойдут посевы новых управленцев и гражданских специалистов… Что скажете, Владимир Оскарович?

– Ну и задачу вы поставили, Татьяна Николаевна… – покачал головой Каппель. – Но мы русские офицеры, и нам не привыкать. Так что не подведем.

Великая княжна обняла его от всей души. Их головы соединились, и в то же мгновение – через зацепление разумов – он почувствовал, какую тяжесть она носила на душе последние месяцы и как он снял эту тяжесть сегодня. Каппель обнял великую княжну в ответ. Он верил, вместе они преодолеют все невзгоды и – с Божьей помощью – победят…

Декабрь 1921 – «Рюгенское сидение»

Зима выдалась суровой. Почти двадцать тысяч красноармейцев, бежавших из белой России вместе с семьями, высадились на берегу немецкого острова Рюген. С Балтики дул холодный сырой ветер, заметала вьюга. Не хватало теплой одежды, палаток, еды и лекарств – из советского лагеря на кладбище каждый день относили новые тела.

Лейба Давидович Троцкий, оставшийся единственным лидером красноэмиграции после того, как Черная гвардия ликвидировала Ленина, Сталина, Каменева, Зиновьева и прочих, возглавлял теперь советское правительство в изгнании, найдя временный приют в городке Берген. Перед самым отъездом в Мексику он писал:

«Да будут навек прокляты политические проститутки и идейные импотенты, которые своим непередаваемым идиотизмом и выдающейся посредственностью прокряхтели великую Страну Советов, так что теперь холуи царизма пляшут на ее костях, да еще и на весь мир похваляются своими якобы успехами в возрождении промышленности и сельского хозяйства. Гореть вам всем в аду…»

Лейба Давидович перечитал написанное, грязно выругался, вырвал листок из блокнота, разодрал на клочки и кинул в камин. Затем пнул письменный стол и пошел курить на улицу. Зла на них не хватает. Пролетарской классовой ненависти. Дебилы. Головы бы им расколотить. Такую страну прошляпили. Мировую революцию коту под хвост пустили! Мировую… революцию…

Затрясшись от беззвучных рыданий, Лейба Давидович опустился на пол у двери и обхватил колени руками. Мутные злые слезы катились по его небритым щекам.

Татьяна Беспалова

Два письма

Глава 1

Настасья Константиновна сидела под зеленым матерчатым абажуром в моей тесноватой приемной, тиская одну бледную и тонкую кисть другою. Милочка была одета как всегда скромно, не в пример нашим нынешним модницам, которые, стоило только кончиться войне, пустились во всю прыть рядиться в обувь из крокодильей кожи, широкополые шляпы да шелка. Большинство из этих дам, юных и не первой молодости, приняли манеру слишком высоко обрезать подолы, так что предвзятым взорам открывались их ажурные чулки. Я не знаток женских нарядов и не полагаю себя ханжой и изувером, но пребываю в постоянной и неискоренимой уверенности в том, что женский подол должен закрывать собой по крайней мере верхнюю часть голени. Нет-нет! Я не призываю нынешних дам закрывать всю голень! Ни в коем случае! Я не филистер какой-нибудь и имею достаточное разумение, а потому полагаю так: подол, будь он узок или широк, закрыв лодыжки и достигнув в длине своей пряжек обуви, станет цепляться за оные, тем самым мешая даме вскочить на подножку вагона конножелезной дороги или нажимать ногами на рычаги какого-нибудь «Альфа-Ромео» или «Майбаха», чей кузов выкрашен розовой краской, труба немилосердно чадит серым дымом, а двигатель ревет, как цирковой слон. Ах, я не стану рассуждать о манере нынешних дам красить подобной же розовой или даже алой краской собственные губы. Длившаяся едва ли не десятилетие, война огрубила нравы. Сделала манеры слишком прямолинейными и фривольными. Дамы, получившие даже самое изысканное воспитание, приобрели солдатские привычки. Курение папирос и трубок, все эти галифе, полуталифе, скрипучие портупеи, папахи, островерхие войлочные шлемы и башлыки – есть следствия сидения в окопах и участия в лихих кавалерийских рейдах. Впрочем, штабная работа тоже не для дам. Дамам больше подходят струящиеся шелка, узконосые туфельки на тонком каблуке, наборные пояса, горжетки, катание на лодках под луной. Лучшее занятие для дамы – надзор за правильным вскармливанием младенцев, но не ночная разведка в тылах армий Троцкого или какого-нибудь Тухачевского, не к ночи будь помянуты. Да мало ли чем может занять себя хорошо воспитанная и достаточно образованная женщина? Вот Настасья Константиновна, например, стенографирует и отлично печатает на машинке, а ведь именно ее мне аттестовали поначалу, как разведчицу. Нынче, как и в минувшие две недели, милочка является ко мне засветло, ждет с карандашом и блокнотом наготове. Стенографирование, чем не занятие для добропорядочной девушки, будущей жены и матери?

Я провожаю мою гостью и помощницу вверх по лестнице, в кабинет. Зажигаю лампу. Настасья Константиновна поочередно, одну за другой вынимает из волос три украшенные самоцветными камнями шпильки, снимает шляпку и кладет ее на крышку фортепьяно. Протискиваясь между фортепьяно и столом, полой пиджака нечаянно смахиваю шляпку на пол. Милочка умеет браниться и прегрязно. Лексика взбунтовавшейся матросни подобна вшам – раз уж завелась в голове, сразу не выведется. Я делаю вид, будто ничегошеньки не слышу, потому что убежден: только ласковой заботой и терпением возможно искоренить у наших некогда благовоспитанных дам наиболее одиозные из окопных привычек.

Милочка ни в чем не повинна. Все дело в моем кабинете – он слишком тесен. Помимо двух книжных шкафов, пары потертых кресел, узкой кушетки и фортепиано здесь буквально ничего больше невозможно разместить – громоздкий, красного дерева стол занимает середину комнаты. Вся эта архаика пахнет пылью девятнадцатого века, когда дамы из хорошего общества еще не были столь эмансипированы, носили корсеты и не претендовали на жалованье.

Кстати, Настасья Константиновна напомнила мне о плате за свой нелегкий труд, которую всегда предпочитала получать вперед. По получении денег – а расплачиваюсь я неизменно николаевскими ассигнациями – Настасья Константиновна несколько оживилась.

– Предлагаю не пользоваться пишущей машинкой, – тихо проговорила она. – В прошлый раз мы работали допоздна, и соседи предъявляли претензии.

Действительно, нынче бабье лето стоит чудесное, и при открытой раме стук пишущей машинки может потревожить сон соседских младенцев. В то же время при закрытых рамах запах пыли в моем кабинете слишком очевиден. Ах! Вот Настасья Константиновна уже и закашлялась. Вот поднесла к коралловым губам свежий платочек, сплюнула, рассмотрела мокроту, скомкала тряпицу и спрятала ее. Бедное, горемычное военное поколение! Пожалуй, при начале мировой бойни – так называют прошедшую войну газетные борзописцы – Настасье Константиновне было не более четырнадцати лет. Юное существо, а между тем успела и при штабе генерала Алексеева послужить и, по слухам, уже с 1921 года, закончив женские курсы секретарей для государственных учреждений, содержит тяжело больную мать и двух младших сестер. Отсюда и такая высокая квалификация, и трудолюбие, и надежность. Милочка делает безукоризненный лист печатного текста за каких-нибудь пять минут.

Открываю раму. Вечер за окном тих и тепел. Каштаны, пробивая буроватую крону, осыпаются вниз, на лиственную подстилку с оглушительным стуком. Милочка часто вздрагивает от этих звуков – привычки окопной жизни дают о себе знать по сей день, а ведь с даты установления диктатуры генерала Колчака минуло уже полтора года.

Шуршит грифель карандаша. Настасья Константиновна проставляет в верхней части чистого листа сегодняшние дату и время: 12 сентября 1925 года. 17 часов 15 минут. Сделав почин, она поднимает на меня прозрачные, агатовые глаза, и я начинаю.

Может быть, вы станете смеяться, судари мои и сударыни, однако не отступлюсь от своего намерения публично порассуждать о женском влиянии на философскую и экономическую мысль в Российской империи до и после печально памятных февральских событий 1917 года, которые могли обернуться худшей драмой, чем затяжная гражданская война.

Может быть, изъясняюсь я витиевато, и слова мои мало внятны современному, просвещенному и закаленному в победоносных боях за православную монархию уму, однако же хочу поделиться сначала воспоминаниями о памятном чаепитии в губернском городе Симбирске, которое имело место быть в самом начале осени 1887 года, то есть ровно тридцать восемь лет назад. И не переспрашивайте меня, Настасья Константиновна. Раньше первой вторую историю мне не рассказать.

– Я не переспрашиваю, – коротко отвечает девица. Карандаш шуршит по бумаге.

Я проживал тогда в Симбирске. Нет-нет! Зачеркните «проживал». Неблагозвучное созвучие слову «приживал». Я имел счастье жить в Симбирске с 1880 по 1891 год. В противоположность нынешнему Питеру, Симбирск был тогда и сейчас остается грязноватым провинциальным городишкой с немощеными улицами и пышно цветущими в весеннюю пору садами, которые, благоухая, наполняли воздух… Вы успеваете?

– Почти, – ответила Настасья Константиновна. – Стоит ли так широко распространяться об особенностях ландшафта и недостатках благоустройства? Симбирск разрушила Восточная армия при наступлении. В мае тысяча девятьсот двадцатого года артиллерия Колчака обстреливала пригороды Симбирска несколько дней…

– Знаю-знаю! Не надо напоминать мне об ужасах гражданской войны. Помню я и том, что в Симбирской губернии, вблизи деревни Кокушкино казаками генерал-лейтенанта Александра Ильича Дутова был пойман и в Симбирске публично казнен бандит-искровец Лейба Бронштейн! – Я замахал руками и, кажется, даже притопнул ногой.

Любые воспоминания о недавно закончившейся войне волновали меня чрезвычайно. Однако волнение не помешало мне заметить, как дрогнули худенькие плечи Настасьи Константиновны, как опустила она головку, надеясь спрятать от невозможного старика слезинки девичьей обиды. Я испугался: неужто старческая моя горячность оскорбила милочку?

– Вы, помнится, намеревались прочитать письмо другого Александра Ильича, полученное вдовой Ильи Николаевича Ульянова, полученное ею…

– Да-да!!! – снова закричал я.

Плечи Настасьи Константиновны снова дрогнули. Эта нервическая дрожь – одно из следствий частого пребывания под артиллерийским огнем неприятеля. Действительно, невозможный я старик!

Отираю пот смущения. За окошком темнеет. Густые тени разлеглись по углам тесного моего кабинетца. Невыносимо хочется чаю. Так хочется, будто не пивал его уже несколько суток. И губы, и глотку, и пищевод, и желудок, и прочие нижерасположенные потроха мои поразила чудовищная жажда. Надо бы продолжать диктовку, но как справиться с недомоганием? Едва подумав об этом, слышу на лестнице тяжелые шаги финки Илоны. Слышу, как звенят в стаканах ложечки. Вот она остановилась перед дверью в кабинет. Сейчас поставит поднос с чайными приборами на перила лестницы. Правой рукой придерживая поднос, левой она распахнет дверь и, тихо бранясь на своем чухонском диалекте, подаст темного, янтарного оттенка чай в серебряных подстаканниках. Но милочка Настасья Константиновна легчайшей малиновкой вспархивает со своего места, чтобы распахнуть дверь, сделав тем самым любезность старой и склочной прислуге. Чухонский диалект, вполне понятный для моего приспособленного к понимаю многих языков уха, может статься внятным и Настасье Константиновне. Догадка эта низвергает меня в бездну смущения, где я и оказываюсь погребенным под тоннами словесного хлама, исторгнутого сморщенными устами пожилой и строптивой моей прислуги.

– Уединился с молодой дамой, а сам даже конфеток для нее не припас. Война уж год как закончилась, и карточки отменили, и жалованье в «Имперских записках» он исправно получает.

И каждое полугодье в новую барышню влюблен. Теоретик! – бормочет невыносимая Илона.

Слово «теоретик» она произносит по-русски и очень уж громко. Милочка Настасья Константиновна отворачивается к окну, словно что-то особенно забавное увидела там среди ржавой листвы.

– Хочет на старости лет девице понравиться, а сам ни в чем ее вкусам не умеет потрафить, – продолжает Илона, снова перейдя на чухонский диалект. – Так и не женится ни на одной. На кой черт кому-то нужен старый скаред. Мыслимо ли, подкатываться с ухаживаниями к молодой и образованной даме, поминутно поминая при этом в самом похвальном смысле другую, пусть давно умершую, но при жизни замечательно красивую женщину…

Хриплое контральто Илоны затихает на нижних ступенях лестницы. Нарочитая сварливость не препятствует трудолюбию моей прислуги. За то и терплю. Я прикрываю дверь кабинета, чтобы сосредоточить все свое внимание на Настасье Константиновне, которая, как я все еще надеюсь, из длинной речи старой чухонки не уразумела ни единого слова.

– Как это романтично! – тихо молвит милочка, все еще глядя в темнеющее окошко. – Всю жизнь оставаться влюбленным в давно умершую девушку!

Вот оно! Сообразительнейшая Настасья Константиновна понимает чухонский диалект не хуже меня, грешного. Это обстоятельство вынуждает меня к дополнительным пояснениям.

– Да-да. Так и есть, Ольга Ильинична скончалась в одна тысяча восемьсот девяносто первом году, так и не успев закончить Бестужевские курсы. Мы свели знакомство в доме ее родителей, а впоследствии несколько раз виделись в Петербурге, но она заболела брюшным тифом, и я…

– Вы оправдываетесь? Не стоит! – Настасья Константиновна кинулась от окна к своему рабочему месту с тем же проворством, с каким давеча распахивала дверь перед склочной моей прислугой. – Продолжим же! Прошу! Я готова!

Эти прозрачные бисерины на пышных ресницах милочки! Не слезы ли? Что же стало их причиной, ревность или сострадание? Я продолжаю диктовку, испытав странное и постыдное удовлетворение.

В тот вечер семейство Ульяновых кушало чай. Темно-янтарный напиток был разлит в хрустальные стаканы. Серебряные подстаканники, ложечки, вазу с печеньем, сливочник и масленку прислуга выставила на белейшую скатерть. В столовой пахло свежей выпечкой и лимонной цедрой. Сама хозяйка расположилась с рукоделием возле окна. В ту пору Мария Александровна была уже довольно пожилой дамой, но далеко еще не достигла кондиций пиковой. Маленькая Маняша заняла место на скамеечке в ногах у матери. Я, о ту пору уже приближенный к семье, знал, что это есть специальное ее, Маняшино местечко. Остальные дети: Володя, Дмитрий и Ольга – расселись вокруг стола.

Скромно притулившись под белым боком печи, я любовался достойнейшим из семейств. В Симбирске жалели Ульяновых. Рано потеряв отца, и без того ограниченная в средствах семья получила еще один тяжелейший удар: двое старших детей – Александр и Анна – понесли справедливое, но милостивое наказание за связи с террористическими группами народовольцев. Теперь Анна отбывала ссылку неподалеку от Казани, а над головой Александра предолго болталась палаческая петля. И в тот волшебный вечер мне чудилась тень лохматой пеньки, витавшая над белокурыми головками детей и над седыми, покрытыми кружевной, траурной наколкой, кудельками стареющей немки – их мамаши. Тем не менее семейство выглядело оживленным. Владимир и Дмитрий что-то весело обсуждали, а Ольга разложила перед собой на скатерти какие-то бумаги. Среди прочих сероватых, исписанных аккуратным подчерком листов и приметил и конверт с синим почтовым штемпелем.

– Ну же, Олюшка, начинай! – проговорила Мария Александровна, прикрывая глаза. – Богдан Илларионович уже пришел.

– Да где же он? – встрепенулась Ольга.

– Да вот же! Возле печки сочувственно подковами погромыхивает, – сказал Володя, в обычной своей манере презабавно картавя.

Одарив меня ласковой улыбкой, Ольга Ильинична принялась читать. Я не столько слушал, сколько любовался. Тонкие, правильные черты лица, лучистые, умные глаза, прозрачные пальцы, приятный, благозвучный голосок, доброта и благонравие, сквозившие в каждой черточке, в каждом, пусть самом мимолетном выражении и ужимке. Признаться честно, и я действительно имел смелость быть влюбленным в нее, оттого и принял обыкновение являться в дом Ульяновых к ежевечернему чаю. И меня, смею вас уверить, не прогоняли.

– Хорошо ли выходит?

– Вот! – Настасья Константиновна протягивает мне исписанные листы.

– Ах, кажется, я сбился, – я смущенно разглаживаю мелко исписанный лист на зеленом сукне. – Все только воспоминания о почтенном семействе, а до самого письма так и не добрался.

– Это ничего! – говорит Настасья Константиновна. – Вы дадите мне письмо, и я скопирую его.

– Дать вам письмо?!! – вскричал я.

Агатовые глаза изумленно уставились на меня. губы в желтоватом свете лампы уже не кажутся коралловыми. Они бледны и забавно шевелятся.

– Отчего же не дать? Я аккуратно скопирую. Текст письма можно привести в брошюре целиком, без купюр…

– Не можно! Нет! Не могу доверить!!!

Я вскакиваю, поочередно и со страшным стуком выдвигаю и задвигаю ящики стола, будто меня преследуют демоны, будто ищу убежища.

– Не надо волноваться, – примирительно говорит Настасья Константиновна. – Не хотите доверить мне письмо, так диктуйте же его. Время – восьмой час. Еще не так уж поздно. Да я, пожалуй, и задержаться могу. Сегодня успеем законспектировать первое письмо, а до второго, Бог даст, завтра доберемся.

Она решилась задержаться в убежище старого холостяка до позднего вечера! Следствием внезапного волнения явилась постыднейшая икота. Я судорожно проглатываю горячий чай. Захлебываюсь. Кашляю.

– Это ничего, – говорит Настасья Константиновна. – Я полгода проработала агентом в штабе армии самого Лейбы Бронштейна. Как уж нибудь поработаю нынче до десяти вечера. Прошу, продолжайте!

Подобные речи всегда действуют на меня успокоительно. Допив из стакана остывающий чай, продолжаю со всем мыслимым вниманием к документу и к милой Настасье Константиновне.

Итак.

В тот памятный вечер семейство, помимо чая, наслаждалось письмом, полученным Марией Александровной из далекой Енисейской губернии. Письмо было писано старшим из братьев Ульяновых, Александром Ильичом, который милостью Государя Императора отправился в столь дальние края для вразумления суровым климатом и трудной работой. Ветхий листок, покрытый с обеих сторон выгоревшим текстом, дрожит в моих пальцах. Настасья Константиновна, предвидя мое волнение, даже и не смотрит на драгоценный документ, а я упиваюсь чтением, поневоле копируя интонации незабвенной Ольги Ильиничны.

– «Ваше Превосходительство, Мария Александровна! Пользуясь снисхождением местного начальства и соизволением Государя нашего Александра Александровича, разрешившего мне переписку с Вами, сообщаю, что денежный перевод и записка Ольги мною получены.

Предвидя Ваше волнение и расспросы, хочу подробно описать мою жизнь в Шушенском, местный климат, нравы и занятия жителей. Вероятно, в следующих письмах сочту интересным привести и некоторые иные сведения. Какие именно, сейчас, после долгой дороги от Красноярска, не могу сообразить – слишком утомлен.

Весь путь от столицы до берега Енисея занял у меня чуть более двух месяцев. Путешествие прошло в ужасных, а временами и мучительных условиях. Меня не столько снедал голод, сколько терзали вши и гнус. И еще все время пути я отчаянно мерз. Незнакомые ощущения позволили мне почувствовать себя настоящим русским солдатом, воином, первооткрывателем русских земель. Полноту ощущений на последнем этапе долгой дороги, когда мы передвигались уже по рекам Енисейской губернии, мне обеспечили мои конвоиры. Ваше Превосходительство, эти осколки северных народов, облаченные в шкуры убитых ими собственноручно животных и пахнущие прогорклым жиром морских чудищ, не знали ни слова из русского языка. Однако данное обстоятельство не мешало им исправно нести службу. Тогда-то я и почувствовал себя в настоящем плену. Казематы Петропавловки ерунда по сравнению с Енисейскими берегами. Вода в реке холодна – вплавь не убежишь. Ночевали мы на берегах, поочередно то на правом, то на левом. Конвоиры мои меня, конечно же, не связывали и особо не беспокоились о моем благополучии.

Что и говорить – велика Сибирь, а бежать некуда. Енисей не Волга. На такой воде, в таких лесах без соответствующей сноровки пропадешь. Обо все этом, а главным образом, о бессмысленности побега меня предупредили в Красноярске, где я провел в пересыльной тюрьме три ночи, ожидая прибытия моих конвоиров.

Все время, проведенное в дороге, я не переставал удивляться чрезвычайной выносливости местной флоры. Огромные, в два обхвата взрослого мужчины деревья произрастают на каменистой, мерзлой почве. Сплошная подстилка из опавшей хвои, мягкая и плотная, все же не уберегает от всепроникающего холода. Спать на голой земле невозможно. Одна ночевка – и тяжелая простуда обеспечена, потому мои конвоиры ежевечерне сооружали для нас ложе из еловых лап. Каждую ночь один из них в ущерб сну поддерживал огонь в полости трухлявого ствола. В пути от Красноярска до Шушенского я приучился есть сырую рыбу и грызть какие-то таежные коренья, которые мои конвоиры, судя по всему, считали весьма полезной пищей. Я исхудал, закалился, привык к виду и звукам глухих, бескрайних лесов, приучился умываться ледяной водой, привык перебарывать особого свойства мускульную усталость, которая наступает ближе к вечеру после совершения перехода в полтора десятка верст или более. Наступление каждого утра мои тунгусы встречали молитвой и псалмопением. Текстами «Отче наш» и «Богородицы» исчерпывался их запах русских слов. Я и сам не заметил, как принял в правило молиться вместе с ними, обращая свои мольбы не столько к Господу, сколько к дремучей чаще на противоположном берегу Енисей-реки. А с того берега кто-то неведомый отзывался мне распевным этом. Может быть, этот некто и есть Бог?

Таким порядком, при полной беспечности моих тунгусов, мы добрались до большого села Шушенского. В конце пути, когда на опушке лиственной чащи, на плоской, как ладонь эвенка, равнине, увидев дымы над кровлями человеческого жилья, я понял, что совершенно одичал. Не помышляя о лучшей доле, я кинулся в ограду крайней бревенчатой избы. Я упал на колени. Я прижался лицом к шершавой поверхности нижнего венца и заплакал.

Не стану лгать тебе, мама. Получив доступ к горячей воде и дегтярному мылу, я первым делом избавился от вшей в бане у Шушенского сельского старосты, который затем определил меня на квартиру к местному мещанину по фамилии Изверов. Этот – слава Богу – разумеет русский язык, хотя, судя по внешнему виду, в его жилах течет кровь эвенков. Таким образом, покончив с неотложными делами, я принялся за это письмо.

Здешний климат не столь суров, как это обещают труды по географии. Шушенские обыватели выращивают на своих огородах обычные и для Симбирской губернии овощи: огурцы, томаты, тыквы. Особо одаренные и изобретательные огородники выращивают в специально сконструированных теплицах кислый виноград. Шушенское лето своим жаром и влажной, банной духотой отогрело мои настрадавшиеся от дорожных холодов кости, и я почувствовал себя совсем ожившим. Воздух этих мест, не в пример столичному, чист, сладостен и пахнет хвойной смолой. Развлечения в Шушенском самые простые. Общество самое непритязательное: мещанин Изверов с женой и семьями взрослых сыновей ведут вполне крестьянский образ жизни, батюшка со своей попадьей, купеческий приказчик в скобяной лавке, тоже мещанин, – вот и все общество. Занятий пока никаких, но еще до наступления настоящих холодов я надеюсь оказаться в подмастерьях у моего хозяина-охотника и двух его псов. Промысел здесь сезонный, то есть каждому сезону своя дичь. Местный староста настрого запретил обывателям давать мне оружие. «Вплоть до особого дозволения» – так он выразился. На что мой хозяин-охотник едко подшутил:

– Тут главное и зверя убить, чтобы не убег, и шкуру его сохранить, чтобы продать. Динамитом рвать не надо, осторожненько. Нельзя ружьем, так мы тебе рогатку изготовим.

Дурацкая шутка, смысл которой мог бы показаться мне обидным, если б не смирение, обретенное вместе с монаршей милостью.

В здешних лесах охота богатая. Зверья полным-полно. Медведи часто выходят к околице Шушенского, чтобы порыться в выгребных ямах. Нарушив запрет старосты, Изверов отвел меня в дальнюю сосновую рощу, где дал в руки ружье младшего из своих сыновей и научил замечать бурый беличий хвостик на гладком стволе сосны. Я целился в блестящий беличий глазок. И что же ты думаешь, мама? Твой сын так и не смог выстрелить. Старый шутник надсмехался до колик, поминутно поминая динамит, при помощи которого невозможно добыть пушнины.

В любом случае, как бы ни сложились обстоятельства, я жив и надеюсь непременно узнать, какова-то будет Шушенская зима. Преодолевая долгий путь от Петербурга до Енисейской губернии, я обучился искренней молитве. Я привык благодарить Господа за каждый день, который он мне посылает, за каждый кусок, пусть простой, но приемлемой для тела пищи. Не удивляйся, мама. Но ты читаешь сейчас это письмо благодаря великодушию Его Помазанника. Своей милостью ко мне Его Величество явил нам всем образец подлинно христианской доброты. Подумать только, мама, милость ко мне, намеревавшемуся превратить его в груду кровавого мяса. Но этого мало. Раскаяние мое тем более глубоко оттого, что здесь, в Шушенском, я смог в полной мере осознать всю пагубность моих намерений, которые, будь они реализованы, могли бы ввергнуть нашу Родину в горнило кровавой смуты. Мои намерения не стоили прощения. Но я его получил. Воистину, доброта Его Величества превыше справедливости. Доброта всегда превыше справедливости, мама.

Владимир, Дмитрий, Маша, Оля пусть прочитают мое письмо. Анне написать я не смогу – не имею на это Высочайшего дозволения. Но ты напишешь сестре, мама, и передашь ей мой братский наказ: если станет невмоготу, пусть откроет Евангелие, пусть помянет Его. Тогда на душе станет чище, и решение придет само собой».

Ольга Ильинична закончила чтение. Глаза ее влажно блестели, и она не прятала слез.

– Знаешь что, Оля? – внезапно сказал Владимир.

– Что? – Ольга Ильинична подняла на брата глаза.

– Я сделал из братнего письма один архи-важный вывод!

– Вши ужасны! Какой еще может быть вывод? – Мария Александровна энергично поднялась, забыв о рукоделии, и оно упало с ее коленей на пол. – Ужасны густые, пустынные леса, ужасен гнус, ужасны не знающие цивилизованных языков иноверцы, ужасно одиночество…

– Мама! – Володя подбежал к Марии Александровне приобнял ее за плечи, и она оттаяла в его объятиях.

– Мама, нельзя так. Ты – единственная опора для всех нас и не должна так волноваться, – поддержала брата Ольга. – Каков же вывод, Володенька?

– Все предельно просто!

Владимир Ильич сжал губы, глубоко вздохнул, нахмурился. Старший брат Ольги Ильиничны не менее десятка раз пробежался от двери к буфету и обратно, завершая каждую диретиссиму энергичным пируэтом. Почтеннейшее семейство в глубоком молчании наблюдало за его эволюциями. Половицы отчаянно скрипели под энергичными шагами Володи. Маняша поднялась со своего места, одернула передник и пустилась вдогонку за братом, забавно копируя каждое его движение и даже выражение лица.

– Актерка! – смеялся Дмитрий, а Ольга хмурилась – ее снедало нетерпение.

– Что же такое архиважное ты намеревался нам сообщить, сын? – спросила Мария Александровна.

Вопрос матери прервал очередной пируэт Володи.

– Я только Ольге! – воскликнул он. – Только ей могу доверить, как самой сознательной из вас.

– А мы! А мы! – закричали в один голос Маната и Дмитрий. – Мы тоже хотим знать!

– Володя! Упрямство тебе не к лицу. Ты должен сказать всем, хотя бы из уважения к гостю!

Ах, наконец-то Мария Александровна обратила внимание и на меня!

– Хорошо! – Володя кинулся на стул.

Одним глотком допив свой чай, он заговорил, видимо, из упрямства обращаясь исключительно к старшей из двух сестер и игнорируя остальных домочадцев.

– Бог есть, вот что архиважно, душа моя. Вот это… – Энергичный взмах рукой – Володя указывает на стол, где все еще лежит письмо из Шушенского. – …бесспорное доказательство Его промысла. Помнишь, как у Канта?..

– Ты хотел сказать: «У Маркса», – вмешалась Мария Александровна.

– У Канта, Ваше Превосходительство Мать! Который, критикуя доказательства Его бытия, приведенные Фомой Аквинатом, опроверг измышления атеистов!

– Наш дух тесно связан с Богом. Он независим от нашего желания, – тихо проговорил Дмитрий, который так же, как и Маняша, всегда соглашался со старшим братом.

– Ну как? – решаюсь спросить я.

– Получается вполне художественно, – отвечает Настасья Константиновна. – По-христиански прочувствованно.

– О, да! Оленьку отпевали в маленькой церкви на Васильевском острове…

– Вы сказали «Оленьку»?..

– Позвольте, не называть же ежеминутно и особо в мгновения скорби девятнадцатилетнюю девушку Ольгой Ильиничной. Да. Мне вспомнились похороны Оленьки. Мария Александровна тогда приехала в Петербург…

– Хоронить взрослую дочь – что может быть ужасней, – Настасья Константиновна горестно вздыхает, но я, в твердолобой целеустремленности своей уподобясь носорогу, продолжаю горестные излияния.

– Да, безутешная мать приехала из Симбирска в столицу, чтобы похоронить дочь. Мне запомнился наш разговор при входе в церковь, после отпевания. Она не скорбела об Ольге. Она сетовала на Владимира.

– Мария Александровна? – бледные губы Настасьи Константиновны приоткрылись в изумлении. Сверкнул белейший жемчуг, но и это обстоятельство не прекратило моего упрямства. – Сетовала на Владимира Ильича?

– Естественно, – гордый причастностью к семейным тайнам Ульяновых, я выпятил грудь. – Ей не нравилась нарочитая набожность детей. Посты, богомолья, при общей скудости семейных средств, частые и обильные жертвования на церковь. Мария Александровна считала все это излишним. Помню, как Мария Александровна даже всплакнула с досады…

– С досады? – переспрашивает Настасья Константиновна. – Так и писать?

– А как же? В тот момент речь шла не столько о материнской скорби, сколько об отчаянии одинокой женщины…

– Одинокой? Так и писать?

– Вам кажется это странным?

– Конечно! Ведь у Марии Александровны, кроме почившей Ольги, оставалось еще пятеро детей и, кажется, уже успели народиться внуки.

Сейчас и против обыкновения Настасья Константиновна говорила как-то слишком уж твердо и будто бы даже назидательным тоном. Я вспыхнул.

– Если говорить совсем коротко, она сказала мне, что Володя не прав и понапрасну смущает семейство, вынуждая его общаться с презреннейшим из русских сословий, а именно попами.

Карандаш Настасьи Константиновны замер. Рука дрогнула. Плечи опасно ссутулились. Милочка подперла ослабевшую голову ладонями. В такой беспомощной позе она оставалась несколько мгновений, очевидно, перебарывая дурноту. Я изготовился к оказанию неотложной помощи, поместив свое неуклюжее тело между стулом, на котором страдала милочка, и дверью. Ах, если ее постигнет обморок – а это нормально для столь нежных особ, потому что настоящая дама обязана быть беспредельно чувствительной, – то я окажусь тем спасительным якорем, который удержит ее уплывающее сознание в этом не самом совершенном мире. Я стану тем оплотом, опорой для ее хрупкого тела и, возможно, сподоблюсь ощутить на своей шершавой щеке тонкий аромат ее дыхания. Мгновения летели, складываясь в минуты. Настасья Константиновна сидела неподвижно, а потом я скорее почувствовал, чем расслышал едва трепетавший на ее устах вопрос:

– Что же сказала вам эта женщина?

Собрав все отпущенное мне Господом мужество, я ответил:

– Бога нет, а если бы он существовал, то Олюшка бы непременно выжила. Да. Так сказала мне горестная мать на паперти церкви, в которой отпевали ее дочь.

Настасья Константиновна встрепенулась, трепетными пальцами ухватила карандаш. Грифель зашуршал, оставляя на бумаге быстрые росчерки. Написав один абзац, она снова остановилась, чтобы перечесть написанное.

– Неплохой получился рассказ из жизни симбирских рантье. Тут все: и мизерность состояния, и семейные драмы с элементами уголовщины, и рано умершая красавица-дочь… – говорит Настасья Константиновна, складывая плод наших с ней общих трудов – разрозненные листы – в аккуратную стопку.

– Что?!! Рантье?! Уголовщина?!! – возмущению моему нет предела. – Ульяновы являлись потомственными дворянами! Илья Николаевич удостоился потомственного дворянства, и Мария Александровна происходила из дворянской семьи! – прокричал я и испугался. Что если милочка, устав от моих криков, откажется от жалования о оставит меня, слепнущего нервного старца, наедине с моими творческими проблемами? Что если она…

– Оставьте ваши волнения, – Настасья Константиновна жестом, полным снисходительного изящества, опустила ладонь на мой трясущийся локоть. – Ах, я так устала. И мама уже ждет. К ужину накрыла.

Обескураженный и смущенный, я уставился на милочку. От недавнего приступа дурноты не осталось и следа! Вот что значит окопная закалка и долгое, тайное служение империи в стане злейшего ее врага! Но должен же я что-то предпринять, как-то ее остановить, задержать, переубедить. Результатом усилий старого дурня явилось формирование пренебрежительно-предвзятого суждения о почтенном семействе Ульяновых у столь образованной и геройской особы. А ведь предполагаемая к изданию моя брошюра преследует ровно противоположные цели! Пытаясь исправить ситуацию, лепечу невообразимейший вздор, а Настасья Константиновна будто вовсе и не слушает меня, оглядывает убогое убежище старого дурня – запамятовала, милочка, где оставила шляпку.

– Ах, отужинайте со мной. У нас еда простая, но Илона кухарничает каждый день. Пища свежая… – выпаливаю я наконец.

– Не стоит. Вы, верно, привыкли ужинать один. Уединение дает простор воспоминаниям о давно минувшей любви.

Сказав это, она скользнула к двери. И снова бисер на ресницах. И снова это выражение бледных губ. Милочка ревнует – в этом нет сомнений!

Стремительная и неуловимая, она, впрочем, не забыла прихватить свой изящный головной убор. Остолбенев, я слушал ее удаляющиеся шаги. Милочка остановилась внизу лестницы. Послышалось ворчание Илоны. На этот раз говорливая прислуга с большой похвалой отозвалась о шляпке Настасьи Константиновны и даже отправила дворника за пролеткой.

– Чем продолжим нынче? – спрашивает Настасья Константиновна.

– Нынче? – Язык мой – враг и источник верного заработка – что-то сделался неловок при виде столь изысканного туалета.

Полупрозрачный с изумительными пайетками шелк на шелковом же, но плотном чехле. Сказочной расцветки газовый шарф в тон незабудкам, украсившим высокую и причудливую прическу. Ах, как хлопотна, должно быть, жизнь дам! Что же может предпринять записная модница, если в предосеннюю пору ей взбредет на ум украсить прическу весенними цветами? Несколько невыносимо долгих мгновений трачу я на выбор необходимых слов. Видя мое смущение, Настасья Константиновна, по обыкновению, опускает взор.

– Я нынче с праздника, – произносит она. – Не успела забежать домой, чтобы переодеться.

Она снимает шарф. Смятенному взору моему открывается мраморная грудь в обрамлении изысканных пайеток. С левой стороны к шелку приколот обычный солдатский крестик на колодке, обтянутой черно-оранжевой ленточкой. При виде этого совсем не дамского украшения смятение мое достигает предельного накала.

– Это за оборону Тамбова, – поясняет Настасья Константиновна. – Там приходилось трудновато. Зима. Пришлось надеть ватные штаны и обуть валенки. Но все равно мы мерзли. Верите ли, Богдан Илларионович, пальцы примерзали к ложу пулемета. Смазка застывала – так было холодно!

– Смазка! – только и смог ответить я.

– О, да! Мою напарницу быстро убило. Так что приходилось обходиться одной, а бой длился весь день. На нас напирала кавалерия Тухачевского. Но мы выстояли. За то и наградили.

– Не женское это дело – разбираться в оружейной смазке, – только и смог промямлить я.

– Зато нынче Общество ветеранов гражданской войны – а я, видите ли, ветеран – устраивает в Мариинском театре чудесные вечера. Вальсы и польки исполняет оркестр Мариинки. Правда, я к вам торопилась и потому успела сделать только два тура с Георгием Валентиновичем. Немного вина к тому же выпила. Но ваша работа интересней, чем танцы.

Пожалуй, нынче Настасья Константиновна необычайно многословна. Эта ее непривычно длинная речь повергает меня в крайнее смущение. Она стреляла из пулемета по коннице Тухачевского. Зимой. В снегу, когда и оружейная смазка застывала. Одна, в ватных штанах. Без напарницы.

– Что с вами, Богдан Илларионович?

– Я? Со мной?

– Вы смяли листок. Позвольте!

И она спасла из моих увлажненных, скованных внезапной судорогой ладоней бесценный манускрипт с собственноручной подписью Государыни Императрицы Всея Руси. Крайнее смущение не помешало мне заметить, как быстро милочка прочла подпись в нижней части благодарственного письма.

– Божьей милостью Императрица Ольга Николаевна Романова, – прошептали бледные губы.

Глаза яркими звездами вспыхнули из-под сени ресниц.

– Позволите мне прочесть все? – спросила Настасья Константиновна.

Но тут мое парнокопытное упрямство в который уже раз одержало победу над смятением.

– Нет-нет! – вскричал я. – Этот документ Адель Леонидовна доверила лично мне. Именно мне, как старинному другу семьи Ульяновых, препоручили его для вечного сохранения. И я не намерен подвергать… Вы не можете даже прикасаться взглядом… Никому иному не дозволяется читать…

Я ухватился за манускрипт. Бледные пальцы покорно разжались. Документ благополучно вернулся к его законному хранителю.

– Итак? – тихо проговорила Настасья Константиновна, опускаясь на свое место и беря в руки один из специально заготовленных, остро наточенных карандашей.

Я хотел было приступить к диктовке, но сосредоточиться мешала ее белая грудь в вырезе платья. Уж больно мне хотелось узнать, какова она ощупь – холодна ли, как чистейший мрамор, или, напротив, тепла. И вспомнился мне тогда живой и подвижный, как вода в ручье, Владимир Ильич Ульянов. Ильич, как называли его домашние. Воспоминание было слишком живо и свежо. Я снова, будто наяву, услышал запах щедро сдобренных ванилью пирогов с малиной, и мятного морса, и свежевыглаженных пеленок, и иных запахов мирной, обеспеченной, семейной жизни.

Наступил 1920 год. Армии диктатора Колчака загнали красную чуму под спуд. Последний оплот ближайших сподвижников Лейбы Бронштейна еще сопротивлялся. Дикие, никому не повинующиеся банды, базировавшиеся в отрогах горного Алтая, еще совершали кровавые набеги на мирные селения. Но приволжские города уже вполне оправились от войны. Нижний, Казань, Самара, Сызрань, Саратов – изумительное ожерелье восстающих из пепелищ приволжских городов. Я объехал их все с лекциями и семинарами по тематике моей прежней, оставленной на время войны профессии. Исторической науке не учат во времена активного творения истории. Чему учить, когда все так непонятно, когда на вселенских скрижалях твердой рукой вершителя судеб пишутся даты новейших вех. 1918 год – армия под водительством Родзянко и Юденича победоносно входит в Москву, но Петербург остается в руках большевиков. 1919 год – преодолевая колоссальное сопротивление банд Бронштейна, адмирал Колчак ценой огромных потерь подчиняет себе северный и средний Урал. Многострадальный Екатеринбург несколько раз переходит из рук в руки. Семья Николая Романова спасена, но и утраты неимоверны – цесаревича мы потеряли. Конец того же 1919 года ознаменовался беспрецедентным историческим консенсусом: во имя спасения монархии и объединения державы под скипетром русских царей устанавливается диктатура. Но какая! Впервые в истории диктатор избран по соглашению всех сословий. Адмирал Колчак становится диктатором. Цель диктатуры – восстановление монаршей власти в каждом уголке исстрадавшейся и обнищавшей за время войны нашей родины…

– Постойте, постойте, – милочка поднимается со своего места. Разливает по чашкам стылый чай, а из моей бороды все еще выскакивают полные имперского пафоса фразы.

– Скорее!!! – кричу я. – Настасья Константиновна! Да что же это? Пишите же!

– Постойте!

Перед моим носом внезапно возникает полный стакан пахнущего мятой чая. Делаю большой глоток, но объем стакана намного превышает возможности моего окрыленного вдохновением организма. Я буквально бросаю стакан на стол. Остатки чая выплескиваются на исписанные листы. Я так громогласно досадую, что на крики является любопытная Илона и лопочет на чухонском диалекте вовсе уж несусветную чушь о возбуждающем действии дамских туалетов на засидевшихся в глуши ученых интеллигентов.

– Дело не в этом, – отвечает ей Настасья Константиновна. – Просто Богдан Илларионович позволил себе лишнего…

– Доигрался! – выражение складчатого лица старой финки представляло собой причудливый коктейль сарказма и сострадания.

– Ни в коем случае! Меня возмутило другое! Богдан Илларионович забылся, но в совершенно ином смысле!

– Любитель цуцек, – подзуживала старая финка. – Доктор выписывал ему успокоительные микстуры, но такому-то разве двенадцать капель на ночь помогут? Ему нужно, как поросенку, полный таз да понаваристей.

– Дело не в этом! Богдан Илларионович назвал Государя Николаем Романовым!

– А как надо было? Его преподобием?

Настасья Константиновна рухнула на стул. В благодатном порыве возмущения она задела локотком стакан, тот опрокинулся. Таким образом рукопись была окончательно испорчена.

– Ничего! Заново надиктует, – приговаривала финка, убирая на столе. – Вон оне какой красноречивый. Уж я наслышалась разных словес, но в его воркотне и половины не понимаю. Столько слов, и все пустые.

Я остолбенел. Милочка беседовала с моей распущенной прислугой на правильном финском языке, прекрасно, впрочем, понимая ее изуродованный простонародными идиомами диалект. Громко стуча грубой обувью, финка удалилась за дверь.

– Листы можно высушить. Карандаш не чернила, от влаги не расплывается. Сейчас-сейчас. На сквозняке они быстро высохнут.

Милочка уже вполне опомнилась от возмущения и теперь раскладывала исписанные листы на подоконнике, прижимая каждый мелкими предметами, найденными на книжных полках. Тут прижилась и пыльная раковина с Черноморского побережья, и крошечный, заключенный в латунную рамку довоенный портрет моей двоюродной сестры, и – о стыд и срам! – статуэтка полуобнаженной танцовщицы-эфиопки. Ей Настасья Константиновна уделила особое внимание, отерев кружевным манжетом пыль с антрацитовых грудей статуэтки. Милочка наводила порядок так сосредоточенно, словно меня вовсе и не было в комнате. А я, как остывший чай, сделался пресен и пара более не испускал.

– Простите, – внезапно проговорила милочка. – Моя горячность объясняется просто: я монархистка, и уважение к семейству Государыни, в том числе к ее венценосному отцу для меня превыше всего.

– Я понимаю…

– Простите, но вы понимаете не до конца. Я не в состоянии продолжать стенографировать текст, содержащий нападки на царствующий дом.

«Нападки на царствующий дом», – так выразилась милочка. Так изъясняется и мыслит современная молодежь! Вот они, ближние последствия военной диктатуры! Конечно, диктатура Колчака удержала монархию от окончательного краха. В результате общественного консенсуса царский скипетр оказался в руках юной дочери русского царя. А реакцией на затянувшуюся войну, превратившуюся из мировой в гражданскую, явилось насаждение в среде хорошо повоевавшей молодежи крайне правых, с моей точки зрения, взглядов.

– Прошу исправить текст в том злополучном месте угодным для вас образом. Пусть будет Его Величество, Государь, да как угодно… – смиренно попросил я.

– Вы уверены?

Вопрос был произнесен таким холодным тоном, что чай во втором стакане, забытом сварливой финкой на столе, вполне мог бы покрыться корочкой льда.

– Абсолютно! Драгоценная Настасья Константиновна, я должен сдать рукопись не позднее среды на будущей неделе. В связи этим обстоятельством вы делаетесь для меня совершенно незаменимы. Ну же, милочка моя. Отчего вы молчите?

– Теперь уже я не уверена, что справлюсь с подобной работой.

Голос Настасьи Константиновны теперь звучал намного мягче. В оконце старого холостяка – мое оконце – глянул лучик девичьего всепрощения!

– Станьте же моим цензором! – настаивал я.

Настасья Константиновна отступила от окна. Ее руки уже легли на спинку стула. Сейчас она снова усядется и продолжит работу. И тогда я снова узрю бледную розовость кожи в вырезе платья.

– Ах, что вы! Кажется, я погорячилась. Позволила себе…

– И я себе позволил. Вдохновение, знаете ли. Порыв! Но впредь обещаю обуздывать оные, поверяя вдохновение требованиями современной общественной мысли.

Настасья Константиновна уселась на свое рабочее место задолго до окончания моей прочувствованной речи. Стоило лишь утихнуть последнему аккорду оправдательной хрии, милочка ухватилась за карандаш.

– Продолжим? – ласково спросила она.

– Продолжим! – подтвердил я.

С того дня минуло чуть больше года. В конце прошлого лета я оказался в Казани. Удостоился высочайшей чести быть приглашенным к прочтению цикла лекций в разных городах приволжских губерний.

Особенно же мне польстило приглашение выступить в Казанском университете.

В момент основания, в начале девятнадцатого века Казанский университет именовали «светочем цивилизации на восточной окраине империи». Представители профессорской корпорации Казани, светила гуманитарной мысли встретили меня в рекреации первого этажа. Тщусь описать вам эти лица, образы носителей культуры начала века!

Едва ступив за порог заведения, в рекреации первого этажа обнаружил галерею портретов: Разумовский, Любимов, Загоскин, Казем-Бек, Гольдгамер, Зайцев, другие. Интеллектуальный иконостас – фигуры, позы, бороды и пенсне, выражения лиц носителей высочайшей культуры. Портреты сильно разнились один от другого. Большинство выполнено в академически-мрачноватом стиле масляными красками и на холстах. Но были и иные – карандашные, акварельные наброски, рисунки гуашью по бумаге или маслом по холсту, но в ином, современном, сложном для прочтения стиле. По прибытии своем в Казань я, разумеется был уже осведомлен о том, что Владимир Ильич Ульянов профессорствует на юридическом факультете. Знал я и о галерее портретных работ, созданной при активном содействии университетского Совета. Я предполагал, что непременно увижу на одном из полотен Владимира Ильича. Возможно, смогу его узнать, не читая подписи под полотном. И вот я переходил от портрета к портрету, рассматривая фигуры почтенных мужей, – почти все портреты были выполнены или в полный рост или, как минимум, поясные. Мои ожидания всецело оправдались. На одном из портретов, выполненном на холсте и масляными красками, но в новомодном стиле, который вовсе не подразумевает полное сходство с оригиналом, я тем не менее признал Владимира Ильича Ульянова. Даже самый внимательный взгляд не обнаружил бы на портрете ни одной плавной линии, ни одной окружности или овала – сплошные острые и прямые углы. Нагромождение кубов, ромбов, квадратов, треугольников и трапеций. Тем не менее в этом геометрическом хаосе явно просматривались хитро нащуренные глаза, острая, клинышком бородка. Да и тулья новомодной шляпы, очертаниями напоминающей емкость для кипячения белья, ясно просматривалась, стоило лишь приглядеться. А я смотрел пристально и долго, привлеченный не столько геометрической эклектикой, сколько цветовой гаммой. Портрет был выполнен в контрастных серо-розовых тонах. Так обычно выглядят неумело раскрашенные фотографические карточки. Любуясь ли или недоумевая, я минут пятнадцать топтался возле портрета. Поразительный факт! Я не видел Владимира Ульянова со дня похорон его младшей сестры, то есть в прошлом веке, но по прошествии более чем двадцати лет, в нагромождении как попало составленных геометрических фигур его лицо было вполне узнаваемым, лукаво улыбающимся, умным, живым. Изумляясь на портрет, я не переставал сжимать в ладони хронометр. Минуты убегали. Мне требовалось торопиться в аудиторию, где уже, вероятно, собрался высокоученый бомонд Казанского университета – уважаемые люди, на выступление перед которыми ни в коем случае не следовало опаздывать. Однако я стоял, как вкопанный, не в силах отвести глаз от портрета.

– Вам кто нужен, милейший? – энергичные интонации вопрошающего показались мне знакомыми. Я обернулся.

– Разыскиваю аудиторию. Зал профессора Зайцева, но у нее есть и номер… кажется, это на третьем этаже…

Старшего брата своей давно почившей возлюбленной я узнал с первого взгляда. Отменно пошитый, отличнейшего сукна сюртук, белейшая сорочка, шелковый, сдержанной расцветки галстук. И запонки. О, запонки на его манжетах сияли подобно звездам. В жизни не видывал таких ярких опалов! Они так и играли, так и блистали, когда Ильич, энергично размахивая руками, объяснял мне дорогу в зал Зайцева. Но куда как больше запонок меня поразила его шляпа. Точно такого же фасона, как на портрете, она имела розовую подкладку, блестящий шелк которой так же мелькал перед моими глазами, пока Ульянов совершал обеими руками энергичные жесты. Ведь шляпу он держал в левой руке. Заметив мое смущение, он незамедлительно нахлобучил шляпу на свой крупный, лысеющий череп и на мгновение умолк.

Окончательно растерявшись, я обыскивал карманы своего сюртука. Старомодная одежда стесняла меня. Во времена военной скудости не до нарядов. Да я и в лучшие времена модам не следовал. Однако теперь, рядом с разряженным в пух и прах Владимиром Ильичом чувствовал себя совершеннейшим анчуткою.

– Что вы, батенька, стоите как в воду опущенный? – Ульянов лукаво улыбнулся. При этом глаза его под низко надвинутой тульей шляпы превратились в узкие щелки. – Прошу вас сначала на лекцию, а вечером непременно отужинать ко мне на дачу. И Адель Леонидовна просила вас обязательно быть. Да, батенька. Она хоть женщина и простая, но премного наслышана о вас и желает знакомиться. Непременно у нас на вилле. Милости прошу.

– К вам на виллу? – изумился я, – Право, не знаю!.. К тому же ввечеру я занят, а завтра днем отбываю в Самару. Буду выступать там с…

– Знаю-знаю! Впечатлен, батенька, вашими успехами! Отличные очерки пишете. Так держать! Но избежать моего семейства вам не удастся. Я знаю, чем вас заманить!

Глаза Владимира Ильича превратились в узкие щелки. Бородка выпятилась вперед. Шляпа надвинулась на лоб до самых бровей. Так он сделался совсем похожим на собственный портрет. Наконец, крепко ухватив за запястье, Ульянов повлек меня через рекреацию к лестнице, двумя широкими маршами взбегавшей на второй этаж и, вероятно, выше.

– Сейчас вам сюда, батенька, – приговаривал он. – Но завтра, перед отъездом – слышите? – обязательно к нам! Вот вам и адрес.

Он сунул мне в карман картонный прямоугольник визитной карточки и исчез так же внезапно, как появился.

– Постойте! – вознегодовал я. – А как же мое выступление? Вы разве не станете слушать?

Но мне ответил отнюдь не Ильич.

– Богдан Илларионович! Что же вы стоите на лестнице подобно статуе, посвященной самому себе?!!

Я обернулся. Вниз по ковровой дорожке, устилавшей лестничный марш, ко мне спешил мой всегдашний издатель господин Кудесников.

– Все уже собрались. Ждут вас. Скоро начнут роптать, – щеки Кудесникова зарделись от волнения.

– Куда же делся профессор Ульянов?

– Владимир Ильич? О нем и не мечтайте, Богдан Илларионович! Ульянов – звезда, уместная, пожалуй, и столичному небосклону. Как, вы не слышали? Вся Казань бурлит. Получено поощрительное письмо от Государыни. Блестяще! Конгениально! Грациозно!

– Грациозно?..

– Ах, Богдан Илларионович, не придирайтесь к стилю. Владимир Ильич – и воспитатель аспирантов, и общественный защитник, и автор статей по римскому праву, и рецензент, и опора генерал-губернатора, и отец многочисленного семейства, и щеголь, каких мало. Впрочем, вы сами же видели? Вы ведь только что говорили с ним, не так ли? – осыпая вопросами и эпитетами, господин Кудесников влек меня вверх по лестнице.

– Многочисленное семейство? Я как раз приглашен к завтраку… Владимир Ильич ссылался на Адель Леонидовну… если бы не отъезд в Самару…

– …вы непременно должны принять приглашение. Тем более, если ссылался на Адель. Ну? Вперед, мой друг!

Господин Кудесников распахнул передо мной дверь аудитории Зайцева, сразу обе створки, и я едва не захлебнулся в пучине гуманитарных наук.

Увлеченный диктовкой, не сразу замечаю, что Настасья Константиновна снова остановила работу.

– Вы ведь не против фразеологизма «высочайшая честь»? – насторожился я.

– Я? Пожалуй, все мои карандаши затупились. Надо бы очинить.

Покликали Илону. Та принесла в горсти несколько остро очиненных карандашей и, по счастью, быстро удалилась, не издав ни единого звука.

– Я продолжу о Казани. Именно там мною было обретено второе письмо, – предупредил я.

– Как вам будет угодно, – был ответ.

– Мама! К папе пришел какой-то человек! – прокричала девочка лет десяти, живая, ловкая, с золотыми искорками в раскосых глазах.

– Маша! У «какого-то человека» должно же быть имя. Он представился? – отвечал из комнат женский голос.

– Представился! – девочка беспомощно глянула на меня. Но беспомощность ее через мгновение сменилась отменной и безусловной решительностью.

– Я не смогла запомнить имени, а карточки он не дал!

– Богдан Илларионович Огородников, – с вежливым поклоном произнес я. – Знакомый Владимира Ильича и Ольги Ильиничны и… Он должен помнить меня.

– Папа помнит всех, – подтвердила девочка.

Простучав башмаками по дощатому полу веранды, прошмыгнула в комнаты.

Я огляделся. Веранда как веранда. Помещение просторное, но плотно уставлено мебелью. Вокруг обеденного стола я насчитал дюжину полу-кресел. Тут же, во главе стола, примостился высокий стульчик для кормления младенцев. Что ж, похоже, семейство Владимира Ильича продолжало увеличиваться. Огромные окна, забранные тюлевыми занавесками, смотрели в запущенный сад. Ступени крыльца выходили на выложенную кирпичами тропинку. Путешествие по ней от калитки до двери заняло у меня не менее трех минут – сад показался мне преогромным и совершенно пустым. Кроны старых, давно не подрезавшихся яблонь возвышались над кровлей небольшого двухэтажного дома. Не особняк, не вилла, скорее, флигель, а где-то неподалеку подразумевался настоящий господский дом с портиком, высокими окнами и торжественной лестницей в вестибюле. Но я знал наверняка: это не так. Скромная дачка сия и есть настоящее летнее жилище многодетной семьи Ульяновых. Здесь, на веранде смурная прислуга-чувашка уже заканчивает сервировать стол к завтраку. Женщина не обращает на пришельца никакого внимания – здесь привыкли к гостям. Я пересчитал приборы. Прислуга накрыла на пятнадцать персон. Хлебосолен тот дом, где к завтраку в субботний день собирается столько народу! Между прочими предметами сервировки на краю стола я заметил небольшой серебряный поднос с корреспонденцией. Утренние газеты и конверты со счетами и письмами. Заголовки газет благовестят самыми оптимистическими новостями об устройстве школ, открытии новых веток железных дорог, успехах воздухоплавания. Не смея прикасаться к чужому добру, я рассматривал штемпели и марки до тех пор, пока не заметил вот этот вот самый синий конверт с двуглавым орлом и портретом Императора Александра Александровича на марке. Трепеща, я отступил к окну и даже спрятал ладони в карманах сюртука. Письмо от Государыни Императрицы! Просто так лежит на краю стола поверх самых обычных газет! Млея от благоговейного нетерпения, я стоял в углу, подобно какому-нибудь предмету меблировки, когда в задних комнатах громко всплакнул ребенок. На его плач незамедлительно отозвался женский голос. Простонародный выговор с едва заметной, проскакивающей время от времени картавинкой, так похожей на картавинку самого Ильича, и невнятным акцентом давно натурализовавшегося в России инородца.

Через минуту, предводительствуемые самим Владимиром Ильичом, Ульяновы явились все. Марию Ильиничну я узнал сразу. Она и не шибко-то изменилась: неприметная внешность, быстрая походка. Мне сразу бросилось в глаза необычайное сходство между Марией Ильиничной и ее племянницей, той самой девочкой, что первой встретила меня на пороге дома. Ее и окликали так же, Маняшею. Остальные три девочки оказались и росточком поменьше, и не столь активными. Из троих две, совсем еще малютки, походили друг на друга, как две дождиночки. У всех дам, включая и Марию Ильиничну, волосы были завиты и уложены в красивые прически. Их платья радовали глаз живостью расцветок. Только у одной из сестер – мне подумалось, что ей не более десяти лет, – наряд больше походил на мальчишечий и растрепанные волосы едва достигали плеч. Сестры и братья именовали ее Катериной. Девочка чертами напомнила мне покойную Ольгу Ильиничну и, разумеется, понравилась больше других. Марии Ильиничне и девочкам сопутствовали двое ребят – крепких подростков. У каждого на верхней губе и подбородке уже пробивался золотистый пушок. Мальчики, примерно одинакового роста и сложения, скорее всего, являлись погодками и оба чрезвычайно походили на свою мать. Оба мальчика, как и их отец, хоть и одетые по-домашнему, но все же выглядели щегольски. Последней на веранду ступила хозяйка дома. Адель Леонидовна несла на руках годового младенца – ангельского вида существо, скорее женского пола, чем мужского.

В целом семейство буквально лучилось изысканным благополучием и довольством. Пожалуй, одна лишь только Катерина показалась мне немного печальной, но я тотчас отнес свое впечатление к неосведомленности о характере мгновенно полюбившейся мне девочки.

– Батенька мой! – вскричал профессор Ульянов, едва заприметив меня. – Маняша, посмотри! Это же господин Огородников! Явился-таки! А вчера ссылался на занятость!

Обе Маняши обернулись ко мне, а я приветствовал Марию Ильиничну степенным поклоном. Стыдясь своего наряда, уселся на указанное мне Аделью Леонидовной место.

– Кто будет читать? – спросила Маняша-малая.

– Вероятно, это решит Ильич, – отозвалась Маняша-болыпая.

– Пусть Вася читает, – высказалась Адель Леонидовна.

– У Васи голос сел, мама! – напомнила Маняша-малая.

– Тогда… – но Адель Леонидовна не успела распорядиться по своему разумению, потому что где-то в задних комнатах послышались шаги, раздались голоса и даже будто кто-то уронил на пол стеклянную посуду

– Это она пришла, – мрачно заявила Катя.

– Наверняка, – поддержал ее тот из мальчиков, которого именовали Васей. – Она всегда заходит с черного входа, как прислуга. Сидит и молчит. Таращит глаза, будто филин.

– Она в папу влюблена, – поддержала разговор Маняша-младшая.

– Тише, дети! Внимание на Володеньку! – вмешалась в их диалог Маняша-старшая.

Но Владимир Ильич, увлеченный беседой со старшим из сыновей, Сашей, казалось, вовсе не обращает на них внимания.

– Володенька! – окликнула брата Маняша-старшая. – Мы начнем или будем дожидаться остальных?

– Ого!!! Дожидаться! – вскричала Адель Леонидовна. – Анютка с мужем и сыном явятся только после обеда, а Дмитрий Ильич телефонировал – или ты позабыла? – что вовсе не приедет, потому что теща расхворалась!

Адель Леонидовна являлась обладательницей звонкого контральто чрезвычайно приятного тембра и небывалой насыщенности. Гласные звуки в ее исполнении резонировали так, что посуда на столе позвякивала. Владимир Ильич отреагировал на голос жены мгновенно.

– А как же Крупская? – спросил он.

– Она пришла, – повторила Катя.

– Кто, милая? – переспросил Владимир Ильич.

– Да Надюха, – ответила за дочь Адель Леонидовна. – Слышь, на кухне суета? Это она, будь благонадежен. Уже сидит за кухонным столом, с Клавдией. Нарочитого приглашения ожидает. Примадонна!

– Ты о Надежде Константиновне? – лицо Владимира Ильича внезапно перестало быть улыбчивым, глаза округлились, борода заострилась.

– Именно, – отозвалась Адель Леонидовна. – Я же говорю о нашей Надюхе.

– Надежда Константиновна Крупская – личный секретарь Владимира Ильича, – пояснила для меня Мария Ильинична. – Она вхожа в наш дом, как член семьи, как ближайшая подруга, но…

– Странноватая она, – вмешалась Адель Леонидовна. – Сама из простых, но такая церемонная, будто герцогиня… Кушай же, Петюшка. Кушай, милый, и станешь большой, как Сашук или папа.

– Ада, опять простонародность! Архиважно неукоснительно соблюдать культуру речи. Особенно при детях. Вася, будь другом, отправляйся на кухню и доставь Наденьку сюда. Так и скажи, что я строго велел. А ты, Адушка, сама перестань и Кате накажи оставить глупые шутки в адрес Наденьки.

Но Адель Леонидовна, казалось, вовсе не слушала его. По виду совсем немочка – красивая, дородная, разбитная, – она бегала вокруг стола, подкладывая детям на тарелки, поощряя общее веселье несколько простоватыми, но искренними шутками. За шутками я понял: ангельский младенец, тот, что прибыл на веранду в материнских объятиях и теперь восседал на высоком, специально предназначенном для него стульчике, на самом деле мальчик и именуется Петей.

– Сашук, оставь это! Не надо кормить кота кашей. Ой, да не облизывай же ты ложку! В животе у кота живут черви. А ну как и у тебя в животе заведутся? Катя, не трогай Петю. Пусть жамкает. Вот сорванец же ты! Не судьба мальчиком тебе родиться, а жаль. Помнишь, Володенька, мы думали с тобой, что родится мальчик, а родилась Катя. Надежда Константиновна, садитеся возле гостя. Нет, милая, Володенька тут не гость. Гость тут вот этот вот господин. Эээ…

– Богдан Огородников, – напомнил я благодушно.

Тем временем подруга дома, та самая, поименованная госпожой Ульяновой, как «Надюха», садится рядом со мной. Она мала ростом, пучеглаза и, в противоположность хозяйке дома, одета скорее неказисто, чем нарядно.

– Читай же, Маняша! – Владимир Ильич кивнул сестре, и та взяла в руки синий конверт с Императорским вензелем.

Пытаясь – и, вероятно, тщетно – скрыть необычайное волнение, я рассматривал окружающие меня лица. На пороге лета семейство Ульяновых радовало глаз пасхальной праздничностью и гармонией. Несколько выбивалась из общего тона лишь Надежда Константиновна, волосы которой не вились по плечам, но были прибраны в гладкую прическу, а платье неброской воробьиной расцветки наглухо закрывало грудь и шею.

– Володенька, письмо написано собственноручно, – проговорила Маняша-старшая перед началом чтения.

– С Богом! Читай! – провозгласил Владимир Ильич.

Во все время чтения письма Императрицы я слышал в голосе Марии Ильиничны интонации ее старшей сестры. Ах, до того памятного дня мне казалось, будто я совсем забыл Ольгу!

Смотрю на Настасью Константиновну в несказанном смущении. Решиться ли зачитать документ самому или все-таки довериться ей? Жемчуг, соприкасаясь с теплой кожей, приобретает очаровательный розовый оттенок. Глаза милочки блистают, подобно драгоценным камням. Ресницы увлажнены. Слезы сочувственного восторга и умиления готовы сорваться с ресниц на грудь. Мои руки дрожат.

– Я позволяю…

– Я позволяю!

Произносим мы одновременно. Я протягиваю руку. Милочка принимает у меня драгоценный документ с двуглавым орлом в колонтитуле листа и размашистой, широкой, как русская душа, подписью Государыни Ольги Николаевны.

А потом она отступит к столу. Присядет или останется стоять? Бог весть! Я не хочу этого знать. Я прикрываю веки. Мир гаснет, и я предощущаю, как Настасья Константиновна станет читать письмо сама. Прикоснется взором к подчерку Императрицы. Сольется и воспарит. Испытает упоение и благодарность. Станет ли она читать вслух или сразу же примется за самый подробный конспект? Сейчас, совсем уже скоро я услышу, как шуршит по бумажным листам ее быстрый карандаш. Или – а это намного приятней – услышу ее голос. Жаль письмо коротко – благодарности государей не бывают пространны – всего три абзаца, уместившиеся на двух четвертях бумаги. Я ждал, не размыкая век. Минуты текли. Вот половицы под моими ногами качнулись. Я услышал легчайший, едва различимый шорох. А потом я узнал аромат ее дыхания и ласку ее мягких губ.

Глава 2

Я нашла Илону Матиасовну в ее собственном кабинете. Профессор сидела за огромным столом. В готических окнах за ее спиной увядал больничный сад. В простенке между окнами прямо над головой моей наставницы висел портрет диктатора Колчака в белом адмиральском мундире со знаменитой шашкой у пояса. Повинуясь выработанной годами привычке, я отдала честь портрету и залилась краской под ироничным взглядом Илоны Матиасовны Петтери.

– Устала? – спросила профессор.

– Не очень. Больной настроен в целом миролюбиво. Отдал мне часть своих записок. Вот. И еще несколько листов надиктовал. Я считаю, прогресс есть. Больной на пути к выздоровлению.

Я положила перед Илоной Матиасовной голубоватый листок с двуглавым орлом в колонтитуле, а собственный конспект речи Богдана Огородникова оставила при себе. Прежде чем прочесть мой документ, профессор собрала в стопку собственную работу, уложила в папку и заперла в ящике стола. Принесенный мною текст она пробежала быстро, особое внимание уделив двуглавому орлу и автографу Государыни.

– Ишь мастер какой! Среди них, красных, было множество фальшивомонетчиков. Николаевские ассигнации в его исполнении тоже чрезвычайно хороши – не отличишь от настоящих. Богдану Огородникову место в Воркуте, а Государыня его лечит за казенный счет. Недоумеваю, зачем?

– Вероятно, за то, что Ленина убил.

– Вот это сказки! Ленина убил не огородников, а Дзержинский. Был у них такой поляк из ортодоксальных. Что-то там они не поделили. Впрочем, на этот счет есть разные мнения, а нам с тобой правды знать не полагается. Наша правда и наша польза в том, что бешеные псы перегрызлись друг с дружкой, позволив тем самым прекратить злодеяния и установить военную диктатуру. Жертвы были ужасными, и Ольге Николаевне и потомкам ее еще долгие годы придется трудиться над устранением последствий. Однако, Божьим соизволением, монархию удалось сохранить.

Сказав это, Илона Матиасовна на миг обернулась к портрету. Диктатор Колчак смотрел на нас с неколебимым спокойствием уверенного в собственной правоте человека.

– Если бы не война, не быть бы мне профессором, а тебе моим ординатором. Но мужчин осталось слишком мало или они… – Илона Матиасовна задумчиво уставилась на бронзовую люстру над своей головой.

– …или они годны только к бессмысленному сочинительству, – помолчав добавила она. – Потому-то мы осваиваем мужские профессии. Из солдат в доктора, из наследниц-невест в управители огромной державы. Все как одна! Таковы-то женщины Российской империи.

Я оглядела профессорский кабинет. Камин давно потух, и уголья остыли. Ни спичек, ни иного источника огня мой усталый взор не отыскал. Что же делать с моими записками? Приобщить, разве, к истории болезни?

– Не печалься, Анастасия. Вот тебе спички. Да-да! Я снова курю. Как тут не закурить? У меня и рябиновая настойка есть. Не желаешь? Напрасно! Эх, как ярко горят фантазии нашего большевика!

– Мне кажется, он теперь относится к жизни иначе, – возражаю я. – Нет в нем ненависти к законной власти.

– Сколько времени он провел в распоряжении контразведки? Три месяца? Много! В этом-то и ужас войны. Взаимные зверства. Наш Огородников еще дешево отделался. Однако амплуа подопытного животного в лечебнице – хоть небольшая, но отсрочка от раскаленных сковород в большевистском аду. Твоими трудами нам удалось купировать припадки истерии. Результаты наших исследований помогут в излечении действительно ценных сограждан. А брошюра Огородникова, будь этот бред даже и издан, – не велика беда. Хуже было бы, если б наши с тобой мужья не положили б жизни за белое дело, а сбежали бы, к примеру, в Европы. Вот тогда такие, как этот Огородников, не брошюры бы писали, а воздвигли бы Ульянову-Ленину мавзолей посреди Дворцовой площади.

– Что вы! Такого просто не может быть! – мои возражения вялы. Я увлечена разбегающимися огоньками. Я слежу, как сочинение Богдана Огородникова превращается в прозрачный пепел.

– Уверяю тебя, милочка, – ведь так, кажется тебя именует наш влюбленный с свои фантазии борзописец? – на этом свете может быть всякое, – говорит профессор Петтери, и она, конечно, как всегда права.

Примечания

1

Я люблю тебя, возлюбленная (арм.).

2

Я люблю тебя, дорогая (итал.).

3

Я тоже… (итал.).

4

Хватит! Хватит! Не стоит (итал.).

5

Не стоит благодарности, (фр.)

6

Справедливость (фр.)

7

Твой сын. Да. (фр.)

8

Мой сын? О Боже… (фр.)

9

По-французски.

10

Бешеная собака (англ?)

11

Тюркское название Кавказских гор.

12

Тюркский вариант названия реки Кубань.

13

Тюркское название реки Терек.

14

Средневековое название Каспийского моря.

15

Большой совет (съезд), созываемый кем-нибудь из «старших» князей по особо важным вопросам.

16

В тринадцатом веке так называли реку Северский Донец.

17

Байса (тюрк?) – дощечка, знак власти и положения у многих восточных народов.

18

Так в тринадцатом веке русичи называли Днепр.

19

«Червь» – буква «Ч» в глаголице – имела численное значение «1000».

20

Митрополит Киевский и Всея Руси (1224–1233).

Content

Поворот рек истории. Сборник рассказов
Составители сборника: Дмитрий Володихин, Сергей Четшаев

Дмитрий Володихин Ромейское море

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

Олег Дивов Американцы на Луне

Анна Ветлугина, Дмитрий Максименко Бомба мира

Александр Больных Пушечный король

Александр Музафаров Путь горы

000

001

002

003

004

005

006

007

008

009

010

011

012

013

014

015

016

017

018

019

020

021

022

023

Дмитрий Федотов Пять шагов за окоем

Шаг первый Галич

Шаг второй Киев

Шаг третий Заруб

Шаг четвертый Калка

Шаг пятый Киев

Сергей Сизарев Черная гвардия

Часть 1 Белый ангел контрреволюции

Часть 2 Головы красных командиров

Часть 3 Черная гвардия

Татьяна Беспалова Два письма

Глава 1

Глава 2

Примечания