Карен Стрит

Эдгар Аллан По и Перуанское Сокровище

Karen Lee Street

Edgar Allan Poe and the Jewel of Peru

© Karen Lee Street 2018

© Старков Д. А., перевод на русский язык, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Моему отцу и Мило.

Где мой клад похоронен, не знает никто, разве только небесные птицы.

Аристофан, «Птицы»[1].

Глава первая

Филадельфия, пятница, 12 января 1844 г.

Ее оставили у парадной двери с приходом ночи. Работая за столом у кухонного очага, я услышал негромкий стук в оконное стекло – возможно, всего лишь порыв ветра, швырнувший в окно горсть снежной крупы. Звук был почти неразличим, однако что-то в его природе встревожило меня, и я выглянул за окно. Снаружи царила непроглядная тьма. Тогда я прошел к двери и приотворил ее. Внутрь, точно разгневанный дух, ворвалась стужа, но… Нет, вокруг – никого. Ни звука. Ни следа незваных гостей на белом пушистом снегу. Только сверток на ступенях крыльца – круглой формы, складки бурой оберточной бумаги скреплены восковою печатью и перетянуты бечевкой… Спина покрылась гусиной кожей. В тревожном нетерпении внес я посылку внутрь, водрузил на кухонный стол и поднял над нею лампу.

На обертке значилось мое имя и «Филадельфия». Чернила, впитываясь в бумагу, слегка расплылись. Я перерезал бечевку, сломал восковую печать и обнаружил внутри шляпную коробку из белой жести. Тревоги разом исчезли, уступив место радости. Шляпа моя столь изрядно пообносилась, что при внимательном рассмотрении являла собой сущий стыд – должно быть, жена и ее мать сговорились подарить мне новую. Как это на них похоже!

До моего дня рождения оставалась еще целая неделя, но устоять я не смог: в конце концов, обертка все равно снята. Пальцы мои алчно потянулись к защелке. Но, стоило снять крышку и заглянуть в коробку, изнутри на меня уставились три пары обсидианово-черных глаз – глаз демонов! Поспешно прикрыв лицо ладонями, я отскочил назад: там, в шляпной коробке, съежились, хищно разинув прожорливые клювы, три ворона. Сейчас воздух задрожит от хлопанья крыльев, и птицы бросятся на меня! Я схватил кочергу и приготовился обороняться, однако тишину кухни не нарушало ничто, кроме моего собственного неровного дыхания. Не без опаски я снова шагнул к столу и осветил коробку лампой. Да, сомнений не оставалось: птицы мертвы.

Но облегчение оказалось недолгим. Вынув одно из пернатых созданий из сей экстравагантной могилы, я обнаружил, что голова птицы – а также крылья и лапы – отделены от тела. Что может значить этакая жестокость? Содрогаясь от отвращения, едва сдерживая тошноту, я выложил останки расчлененных птиц на оберточную бумагу, пошарил в коробке в поисках какой-либо записки, но не нашел ничего. Странно, но ни смертью, ни разложением из коробки не пахло: по-видимому, птицы были мумифицированы, точно любимые ручные зверушки какого-нибудь египетского фараона, если не самого Владыки Смерти. Разумеется, эти дикие фантазии немедля выветрились из головы, но ужас мой отнюдь не пошел на убыль: ведь я знал, с абсолютной уверенностью знал, кто прислал мне эту троицу черных как смоль птиц. То был мой враг, заклятый, смертельный враг – Джордж Ринвик Уильямс, снова явившийся мучить меня!

Глава вторая

Пятница, 19 января 1844 г.

Мир превратился в собственный призрак. Все краски уступили место белизне, вокруг царил зловещий, жутковатый покой. Деревья так и сверкали в лучах восходящего солнца: за ночь, во время снега с дождем, их ветви покрылись льдом; река тянулась вдаль блестящей шелковой лентой, небрежно брошенной поверх пушистого плаща снегов. Казалось, воды реки тверды, как и окружавшие их земли, но я старательно держался берега, следуя памяти о ныне незримой, неразличимой тропке, которой ходил каждый день. В месяцы более теплые я, по давнему обыкновению, поднимался рано и купался в Скулкилле, а если для купания было слишком холодно, прогуливался вдоль берега, дабы красоты природы придали новых сил духу и телу. Вот и сегодня я следовал привычным путем, глубокий снег заглушал шаги, на поверхности льда буйно плясали отблески солнца, и в этом хрустальном мире, среди этой неземной красоты, не было ни одной живой души, кроме меня.

– Ки-и-рах!

Неумолимую тишину прорезал пронзительный крик – пожалуй, то был крик ястреба или какого-то иного воздушного хищника. Я запрокинул голову и оглядел небо, но не увидел ничего. Вдруг кусочек небес спорхнул вниз, пронесся надо мною и приземлился на обледенелую ветку дуба.

– Ки-и-рах! – крикнула голосом ястреба пересмешница-сойка, задиристо приплясывая на ветке.

– Ки-и-рах! – точно в ответ на вызов, откликнулись с неба.

Растопырив когти, к огромному дубу, где устроилась сойка, пронесся через реку красноплечий канюк. Очевидно, совершенно не рассчитав нападения, он врезался в верхние ветви, в самую крону дуба, много выше обманщицы. Но нет, глаз канюка оказался куда острей моего: его появление спугнуло крупную птицу, которой я и не заметил, – столь превосходно она слилась с корой дерева. Покинув укрытие, виргинский филин мерно, неторопливо заработал крыльями и взмыл в утреннее небо. Канюк, яростно хлопая крыльями, рванулся в погоню и в следующий же миг настиг филина. Острые когти хищника впились в добычу, в воздухе закружились вырванные перья и пух. Филин развернулся и тоже нанес удар, вцепившись когтями в рыжеватое брюхо канюка. Не разжимая хватки, терзая друг дружку клювами, хищники полетели вниз и клубком рухнули в снег. Под ударами крыльев смерчем взметнулись вверх снежные хлопья, девственная белизна окрасилась алыми брызгами, воздух задрожал от режущих уши криков. Надеясь вспугнуть противников и тем принудить обоих к временному перемирию, я поспешно принялся лепить снежок, но прежде, чем мне выпала возможность вмешаться в дела природы, пернатые бойцы вскочили, вместе, точно некие древние демоны из глубин преисподней, взмыли в небо, и тут же разделились – один устремился на север, другой же полетел на юг.

– Ки-и-рах!

В последний раз передразнив канюка, голубая сойка тоже спорхнула с ветки, медленно, как ни в чем не бывало, пересекла Скулкилл и скрылась, я же остался дрожать на берегу. Снежок в руках леденил пальцы, кровавое зрелище наполнило душу тревогой.

Первой, кого я увидел, приближаясь к нашему кирпичному домику на Седьмой Северной, оказалась моя теща, деловито счищавшая лед с дорожки, ведущей к крыльцу. Она постоянно пребывала в движении, без устали работала по дому и твердо отвергала все предложения помощи и уговоры отдохнуть, неизменно отвечая: «Трудолюбие угодно Господу» либо «Усердие – само себе награда». Безделье «Мадди», как называли ее мы с женой, вовсе не радовало, и со временем мы привыкли не возражать, но ценить тот факт, что, благодаря теще, наша жизнь становится куда удобнее. Невзирая на все старания, я все еще не мог зарабатывать редактурой и продажей собственных стихов да рассказов достаточно, чтоб содержать семью на тот манер, на который хотел бы – вернее, на тот, коего они заслуживали, и трудолюбивой, житейски практичной теще был бесконечно благодарен. Сколь часто она спасала нас от впадения в нужду, беря на дом шитье и стирку, собирая съедобные растения, дабы дополнить ими наш рацион, и упорно торгуясь на рынке!

– Прекрасно, не правда ли? – заметил я, указывая на толстый ледяной покров, искрившийся на ветвях деревьев, на крыше дома и на укрытой снегом земле.

– Этим веткам, скорее всего, не выдержать, – сказала Мадди, кивнув в сторону высокого вяза, – а когда снег начнет таять, мы потеряем и кое-какие из деревьев поменьше.

Взглянув на тонкие деревца, изящно изогнувшиеся под тяжестью льда, я понял, что мрачные предсказания Мадди, скорее всего, верны, и несколько пал духом, однако в этот момент на порог вышла моя жена Вирджиния, моя дорогая Сисси, и на сердце снова стало легко и радостно.

– О, Эдди, какое великолепие! Совсем как в царстве фей!

Плечи жены украшала та самая пейслийская[2] шерстяная шаль, что я привез ей из Лондона, красота коей никак не могла соперничать с ее собственной. Павший на ее каштановые локоны солнечный свет заставил их заиграть глянцевитыми медными отблесками, словно бы проявив тот разноцветный глянец, что сокрыт в оперении птиц.

– Именно то же думал и я во время прогулки. Просто волшебно, не так ли?

Поспешно поднявшись на крыльцо, я заключил Сисси в объятия.

– Да ты же совсем замерз!

С этими словами она потянула меня в теплую кухню, где в печи бушевал огонь, а на плите грелись овсянка и кофе.

– Расскажи, что ты сегодня видел у реки, – сказала она, накрывая мне завтрак. – Мне так не хватает наших прогулок! Еще немного, и я с ума сойду, сидя здесь, взаперти!

– Река прекрасна – полностью замерзла, сверкает на солнце, а ветви деревьев по берегам все до единой скованы льдом. Однако, – поспешно добавил я, видя тоску в ее взгляде, – вся эта красота крайне коварна. Несмотря на башмаки, я оскальзывался и падал не менее полудюжины раз. Какой урон для моего достоинства!

– Думаю, ты преувеличиваешь, чтоб мне было не так обидно!

– Ничуть! И не грусти: весна не за горами. Уж лучше немного потерпеть, чем сломать ногу и провести взаперти, в четырех стенах, еще месяц, а то и больше.

– Я не настолько хрупка, как кажется вам с мамой. И вполне могла бы пройтись по заснеженному речному берегу без всякого вреда для себя.

– Коварен скорее не снег, а лед: его куда труднее разглядеть под ногами, а чтоб не поскользнуться – хоть кошки надевай. А между тем ты вовсе не так крепка, как утверждаешь.

Дабы лишить истину своих слов острого жала, я поцеловал жену в щеку. Сложением Сисси и впрямь обладала хрупким, но искренне сердилась, когда я либо Мадди пытались, как она выражалась, «пылинки с нее сдувать».

– А еще сегодня у реки на моих глазах разыгралось необычайное представление, – добавил я. – Просто-таки… птичья война!

Рассказ о столкновении канюка с филином Сисси слушала, точно завороженная.

– Как все это странно и чудесно! Даже не знаю, кому бы желала победы, филину или канюку. Пожалуй, все-таки филину. Совы да филины – столь загадочные, таинственные ночные создания… и как это, должно быть, волнующе – увидеть одного из них при свете дня!

– Но ведь и красноплечий канюк великолепен, – возразил я. – Такой смелый, отчаянный малый, и как элегантен: пестрые перья, желтые когти и клюв!.. И как величаво парит в облаках, в токах теплого воздуха!

– Однако виргинский филин столь же прекрасен на вид. Золотистые глаза, полосатые, будто тигриная шкура, перья, и кажется необычайно мудрым! Думаю, это из-за тех перьев над глазами, что так похожи на брови.

– Этак ты вскоре заставишь его щеголять в жилетке, с моноклем в глазу, да дымить пенковой трубкой, точно мудрого гнома из детских сказок, – улыбнулся я. – Ну, а что скажешь о плутовке-пересмешнице, о голубой сойке? Как по-твоему, каковы могли быть ее побуждения? Ведь это же она посеяла меж ними вражду.

– Самосохранение, – поразмыслив, ответила Сисси. – Сойка ведь понимала, что легко может стать завтраком и для канюка, и для филина, вот и решила стравить их друг с дружкой. Если ей повезет, ни тот ни другой, опасаясь новой встречи с заклятым врагом, не вернется туда, на берег Скулкилла, а значит, ее гнезду на том дубе больше ничто не грозит.

Объяснение жены выглядело вполне правдоподобным, и посему привело меня в великолепное расположение духа. Утренние впечатления были настолько странны и ярки, что я едва не принял происшедшее за дурное знамение, каким-то непостижимым образом связанное с ужасающей посылкой, оставленной кем-то на нашем парадном крыльце неделю тому назад.

Между тем Сисси слегка задрожала и плотнее закуталась в шаль.

– Идем, посидим в гостиной? Мадди затопила камин, а мне хотелось бы сыграть тебе одну вещицу.

– Разумеется, дорогая.

Стоило мне следом за Сисси пройти из кухни в гостиную, Катарина, свернувшаяся калачиком в моем кресле, подняла взгляд, выгнула спину и потянулась, но насиженного места не оставила – просто позволила мне присесть и снова свернулась калачиком, уже у меня на коленях. Дважды моргнув на меня зелеными глазами, кошка вновь погрузилась в дрему и довольно замурлыкала. Моя ладонь легла на черепаховый мех ее спинки, а пальцы Вирджинии коснулись струн, извлекая из них первые ноты.

– Как-то утречком весенним прогуляться вышел я,

Чтоб послушать птичий щебет да рулады соловья,

Вижу: юная девица нежным голосом поет:

«Там, за тем кустом зеленым, он меня смиренно ждет».

Узнав эту народную песню, я улыбнулся, откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Как же приятно было слушать голос Сисси, сопровождаемый мурлыканьем Катарины! Жена чудесно играла на фортепьяно, однако стоило ей взяться за арфу – и душа моя неизменно воспаряла к небесам.

– Не нужны мне ленты, юбки, и сорочка не нужна.

Идти замуж ради шелка? Не настолько я бедна!

Обещаешь быть мне верен до доски до гробовой?

Так и быть: любовь забуду, назовусь твоей женой.

Наслаждаясь стихами, я принялся безмолвно, не нарушая красоты голоса Сисси собственным, подпевать жене. Едва песня завершилась, рядом захлопали в ладоши. Открыв глаза, я увидел в соседнем кресле тещу. Целиком сосредоточившись на пении Сисси, я даже не заметил ни ее прихода, ни появления на столе, совсем рядом со мной, конверта и пары свертков в коричневой оберточной бумаге.

– А ты уж думал, мы обо всем позабыли, – со смехом воскликнула Сисси. – Мама не верила, что ты поддашься на нашу хитрость, но, судя по твоему взгляду, сюрприз удался.

– В самом деле, любовь моя. И ваша жестокость радует меня не меньше, чем вас самих.

Признаться, я сам запамятовал о собственном дне рождения, но, дабы не портить их розыгрыша, ни словом о сем не заикнулся. Жена (ведь ей-то всего двадцать один) от души радовалась всем этим годовщинам рождения и прочим праздникам, находя в них лишь повод порадовать любимых, но я в свои тридцать пять только тревожился обо всем том, чего еще не достиг.

– Попробуешь угадать, что внутри? Или снова оставишь нас в тревоге, вцепившись в какой-нибудь новый рассказ, будто пес в мозговую кость?

– Конечно, я уже пытаюсь! Применяя к сему все известные мне принципы аналитического мышления.

– И… ваш вердикт, сэр? – осведомилась жена.

Изображая предельную сосредоточенность, я впился взглядом в свертки и конверт на столе.

– Полагаю, вот здесь – волшебный кошелек, в котором никогда не иссякнет золото. А здесь – неисчерпаемый кладезь идей. Но этот, последний, драгоценнее всех прочих, ибо там, внутри – сосуд вашей любви ко мне, что никогда не ослабевает, несмотря на все испытания, через которые я вас провел.

– Все верно! И как ты только догадался?

Окинув взглядом нас с Сисси, Мадди с добродушным недоумением покачала головой, как делала всякий раз, когда наши причуды брали над нами верх.

– Что ж, давайте посмотрим на эти чудесные дары!

Приняв из рук Мадди первый сверток, я развернул бумагу. Внутри оказался шарф и пара теплых носков – то и другое связано из шерсти цвета слоновой кости.

– Великолепно, – сказал я, трижды обернув шарфом шею. – Он так длинен, что в странствиях я больше не рискую ни замерзнуть, ни заблудиться. И носки… боюсь, вам жутко надоели мои жалобы на пальцы, мерзнущие холодной зимой!

– Так и есть, – с улыбкой подтвердила жена. – И матушка взялась решить сию задачу.

Протянув мне второй сверток, она принялась с радостным нетерпением наблюдать, как я разворачиваю бумагу. Внутри оказался шейный платок черного шелка – элегантный, прекрасно сработанный, обшитый по кайме крохотными стежками, как нельзя лучше свидетельствовавшими о долготерпении швеи.

– Лучшего и вообразить невозможно, – сказал я. – Когда же ты успела сшить его, да так, что я и не заметил? Должно быть, это заняло немало времени.

– Пока ты гулял или работал за письменным столом, я бралась за шитье. Надеюсь, ты наденешь его сегодня вечером.

С этими словами жена придвинула ко мне конверт.

– Еще и зрелища? Да вы меня просто балуете!

– Это уж точно, – согласилась жена.

Вскрыв конверт, я обнаружил внутри два билета на сегодняшнее вечернее представление Театра на Уолнат-стрит.

– «Мстительный дух»? Вот уж не думал, что тебя может привлечь пьеса с подобным названием!

– О самой пьесе мне почти ничего не известно, но главную роль в ней исполняет миссис Рейнольдс, снискавшая немалую известность среди театральной публики Чарльстона, Ричмонда, а теперь и Филадельфии.

– Да, наслышан, наслышан. Интересно, ее актерское мастерство действительно под стать репутации? И стоит ли внимания сама пьеса?

– Надеюсь, ты не станешь ворчать всякий раз, как что-либо вызовет твое недовольство. Для окружающих это весьма утомительно.

– Но не настолько же, как скверная пьеса.

Прежде чем жена успела хоть что-нибудь возразить, в дверь постучали. Мадди поспешила отворить и спустя пару минут вернулась к нам в сопровождении высокого, широкоплечего джентльмена под пятьдесят. Голову его венчала густая копна волнистых седых волос, глаза блестели пронзительной синевой, а одет он был в черную сутану со скапулярием[3]. Поднявшись на ноги, я пожал ему руку.

– Отец Кин! Какая радость! Прошу, садитесь.

– Как я рада видеть вас, отец Кин, – сказала и жена. – Не пропустили ли вы сегодня утром прогулки по берегу Скулкилла? Эдди пытался убедить меня, что там очень скользко и оттого опасно.

– Боюсь, пропустил, – отвечал отец Кин, усаживаясь на софу. – А что касается гололеда, ваш муж совершенно прав. Скользко так, что хоть коньки надевай.

С этим священником я свел знакомство около года назад, вскоре после того, как мы поселились в домике на Седьмой Северной. Пути наши пересеклись на речном берегу, где отец Кин почти каждое утро наблюдал за птицами и записывал свои наблюдения. Он оказался весьма образованным монахом-августинцем, рожденным в западной Ирландии, на берегах Шаннона, а после, согласно его собственному выражению, выброшенным волнами на берег в филадельфийском порту. Будучи также орнитологом-любителем, он преподавал естествознание ученикам Академии Святого Августина. Осведомленный во множестве областей знания, никогда не пытавшийся внушить мне собственные религиозные взгляды и не отказывавшийся порой перекинуться в карты, он быстро сделался моим другом.

Достав из складок сутаны деревянную сигарную коробку, отец Кин протянул ее мне.

– Это не то, о чем вы могли подумать, – предупредил он, заметив огонек предвкушения в моих глазах и изумленную мину жены.

Стоило мне открыть коробку, и мимолетное разочарование сменилось искренним удовольствием. Внутри обнаружился пузырек чернил, склянка угольного порошку и три птичьих пера, искусно превращенных в ручки-вставочки для стальных перьев. Первое было черным, как смоль, второе – нежно-серым, третье же – бурым в мелкую белую крапинку.

– Ворон, гусь и индейка? – догадался я, внимательно осмотрев их.

– Совершенно верно. И все найдены у реки. Истинный дар от наших крылатых соседей.

Мадди склонилась к коробке, чтоб разглядеть перья поближе.

– Очень красиво. Вы сделали их сами?

– Да, – подтвердил отец Кин. – Крайне полезное хобби.

Жена поднесла индюшачье перо ближе к свету и залюбовалась его пестротой.

– Великолепно! Разумеется, для мужа это прекрасный подарок.

– Еще какой! – согласился я. – Просто драгоценный, и пользоваться им я буду часто: ведь это, несомненно, придаст моей работе оттенок загадки, инакости. От всей души благодарю вас, сэр!

– Не стоит благодарности. Надеюсь, день рождения доставит вам еще немало радостей, – откликнулся отец Кин, резко поднимаясь на ноги. – Ну, а засим прошу прощения, я должен поспешить. Через полчаса у меня урок. Возможно, увидимся завтра утром, на берегу Скулкилла.

Пожав мне руку, он поклонился дамам. Мадди начала было подниматься с кресла, но отец Кин сказал:

– Прошу вас, мэм, не беспокойтесь. Провожать меня ни к чему. Всего хорошего!

С этим он и ушел – упорхнул, словно перелетная птица.

Глава третья

Вечер застал нас в задних рядах Театра на Уолнат-стрит – позиция не идеальная, однако сцену и с этих мест было видно неплохо. Сисси откровенно наслаждалась театральной атмосферой: блеском золотой лепнины в свете газовых рожков, роскошным, малинового бархата занавесом и публикой – филадельфийцами в лучших нарядах, словно слегка охмелевшими от предвкушения вечерних развлечений. Конечно, жена моя не одевалась по самой последней моде и не сверкала множеством драгоценностей, будто рождественская елка, зато весьма изобретательно перелицевала шелковое платье цвета «шампань», вышедшее из моды три сезона тому назад, украсив рукава и лиф кружевом, а подол оторочив тесьмой, расшитой алыми розами. На мой взгляд, в этом наряде она затмевала всех вокруг.

Когда представление, наконец, началось, все мои предположения на предмет возможных достоинств пьесы немедля подтвердились. Написанный кем-то из труппы и недавно впервые представленный в Ричмонде, «Мстительный дух» завоевал немалую популярность у публики, однако критиками был высмеян беспощадно. Набор персонажей оказался обычным для мелодрамы подобного сорта: ангелоподобная девица, ее престарелый отец, подлый злодей и, конечно, благородный герой. Началось все тоже в манере вполне ожидаемой: злодей лишил отца девушки всего состояния, да вдобавок опорочил его репутацию, но обещал восстановить доброе имя сего старца в обмен на руку и сердце ангелоподобной девицы. На этакое скандальное требование престарелый отец, разумеется, ответил отказом, вследствие чего оказался в тюрьме, где поведал о своем горе юному красавцу, взятому под стражу за долги, а после, следующей же ночью, таинственным образом умер в собственной камере. Однако спокойно лежать в могиле он не пожелал, но воротился в мир в виде мстительного духа из заглавия пьесы, дабы вечно служить злодею безмолвным укором. Увы, его призрачные старания никакого эффекта не возымели: злодей принудил ангелоподобную девицу выйти за него замуж, пообещав обелить доброе имя ее покойного отца (явная ложь, даже если ее отец и впрямь обладал добрым именем). И вот эти двое уже готовы пойти под венец, но тут в церковь, по наущению бесплотного духа, является главный герой (весьма кстати освобожденный из заключения) и убивает несостоявшегося жениха метким выстрелом. Как ни странно, съехавшиеся на свадьбу гости бурно радуются лютой смерти жениха и хором подпевают задорной, игривой песенке, исполняемой лично ангелоподобной девицей, за пару минут до этого обвенчавшейся с главным героем. В конце концов все, кроме злодея, зажили долго и счастливо, а следы хладнокровного убийства почли за благо замести под половичок. Одним словом, полная околесица, но все мои негромкие замечания насчет недостатков пьесы жена гасила в зародыше, яростно хмуря брови и бормоча:

– Тихо!

Когда ангелоподобная дева вышла на поклоны, Сисси зааплодировала вместе с остальной публикой и сказала:

– Возможно, сюжет и нелеп, но игра миссис Рейнольдс абсолютно убедительна, как и сказано в ричмондских отзывах.

Актриса принимала бурные аплодисменты с неумеренной показной скромностью, явно свидетельствовавшей о том, что она ценит свой сценический дар весьма и весьма высоко.

– Не могу отрицать, миссис Рейнольдс – актриса талантливая, и мастерство ее намного выше этой пьесы, но если уж она желает соперничать с миссис Берк и миссис Френч, ей лучше бы подыскать для этого более впечатляющие средства самовыражения.

– Ты слишком суров, дорогой. Возможно, справедливость действительно восторжествовала уж очень легко и просто, но счастливый конец желаемое воздействие на публику оказал. Выходит, драматург вполне справился со своим делом.

– Не могу с тобой спорить, так как болтовня вокруг наглядно свидетельствует о твоей правоте, – пробормотал я. – Увы, здесь никто, кроме нас, не способен отличить Искусство от обычного развлечения.

– Я бы на твоем месте с выводами не торопилась, – возразила Сисси. – Вечер нехитрых развлечений – прекрасное снадобье от долгой холодной зимы, проведенной в четырех стенах. И в легком увеселении наверняка нуждаюсь не только я.

Но вот овации наконец-то стихли. Мы поднялись, следом за публикой вышли из зала в фойе и оказались в толпе поклонников, ожидавших, когда же актриса одарит их своим высочайшим присутствием. Я начал было пробираться к выходу, но Сисси придержала меня за плечо.

– Мне хотелось бы поздравить миссис Рейнольдс, – пояснила она.

– В самом деле?

– Ее талант актрисы подарил мне восхитительный вечер. Подумай: должно быть, и твоя мать тоже радовалась зрительским похвалам.

Не дожидаясь ответа, Сисси примкнула к толпе приверженцев таланта миссис Рейнольдс. Побуждаемый к сему скорее словами жены, чем хоть малейшим желанием взглянуть на Прекрасную Деву, я неохотно последовал за ней. Кто-кто, а Вирджиния прекрасно знала, что всякий раз, посещая театры, я с удовольствием представляю там, на сцене, собственную мать, проведшую в театре большую часть своей недолгой жизни, начиная с дебюта (тогда ей было всего девять), и до безвременной смерти в возрасте двадцати четырех, когда я был младенцем.

– Миссис Рейнольдс, ваша игра была великолепна!

Сей зычный голос привлек мое внимание к толпе обожателей. Толпу возглавлял рослый человек с корзиной алых роз такой величины, что выглядело это скорее претенциозно, чем элегантно – вполне под стать его собственной внешности. Пышная темно-рыжая шевелюра, щегольское до фатовства, слишком уж вычурно скроенное платье, а уж вышивка, украшавшая ярко-фиолетовый шелковый жилет, выглядела бы куда уместнее на одеяниях китайского богдыхана.

– Мы, «Друзья театра», хлопотали о том, чтоб вас пригласили в Филадельфию, что было сил, и представление того стоило!

Врученная актрисе корзина цветов совершенно скрыла ее от наших взглядов.

– Благодарю вас, сэр, – откликнулась миссис Рейнольдс, перекрывая ропот толпы. – Миссис Лэрд, будьте любезны, отнесите это в мою гримерную, – распорядилась она.

Цветы унесли прочь, что позволило мне разглядеть фигуру актрисы, одетой в ярко-зеленое.

– Вы просто чудо, миссис Рейнольдс! – воскликнул один из поклонников.

– Экстраординарно! – подхватили другие.

– Благодарю, благодарю вас. Удовольствие зрителей стоит любых усилий, – весьма чистосердечно отвечала актриса, ловко, будто невзначай, отвернувшись от человека, вручившего ей цветы.

Самодовольная улыбка на тонких губах щеголя сменилась злобным оскалом. Более не обращая на него внимания, миссис Рейнольдс сделала вид, будто целиком поглощена банальностями, посыпавшимися на нее со всех сторон. Щеголь растерянно потоптался на месте и двинулся прочь, раздраженно постукивая об пол наконечником вычурной серебряной трости. Должно быть, за всей этой неловкой сценой крылась какая-то история. Интересно, какая?

– Примите мои поздравления, миссис Рейнольдс.

А это был чистый, нежный голос моей жены. Я двинулся сквозь редеющую толпу вперед, дабы присоединиться к Сисси и разглядеть предмет ее восхищения получше. Первым, что бросилось мне в глаза, оказался густой слой белого театрального грима. Вблизи он превращал лицо миссис Рейнольдс в жуткую, зловещую маску, однако вздрогнуть, очнувшись от праздного созерцания, меня заставило иное – ее фиалковые глаза, подведенные сурьмой и устремленные прямо на меня.

– Благодарю вас. Вы очень любезны, миссис По, – отвечала актриса, не сводя взгляда с моего лица. Немало удивленная ее словами, Сисси, однако ж, изо всех сил постаралась не выказывать этого. – А как поживаете вы, мистер По? Давненько мы с вами не виделись.

Миссис Рейнольдс склонилась в намеке на насмешливый реверанс, и в этот миг я наконец-то понял, кто передо мною на самом деле.

– Миссис Фонтэн? – пролепетал я. – Простите, я не…

– Боюсь, вы ошибаетесь, – надменно сказала она. – Я – миссис Рейнольдс. Со времени нашего лондонского знакомства многое изменилось.

– Да, понимаю, – откликнулся я, хотя на деле не понимал ровным счетом ничего. – Мы с женой весьма восхищены вашей игрой.

Последнее было добавлено в надежде увести разговор прочь от Лондона и гнусных бесчинств, сотворенных там ею и ее возлюбленным.

– Благодарю вас. Пьеса написана моим мужем, Джорджем Рейнольдсом. Понравилась ли она вам?

Вызывающие нотки в ее голосе так и подталкивали отринуть такт в угоду честности, но тут в беседу вмешалась жена.

– Конечно же, пьеса привела зрителей в восторг. Нечасто мне доводилось слышать столь долгие овации, – с искренне любезной улыбкой сказала Сисси.

Дама, известная мне как миссис Фонтэн, возлюбленная моего злейшего врага, Джорджа Ринвика Уильямса, повернулась к ней и взглянула на нее так, словно видит ее впервые в жизни.

– Я спрашивала не совсем об этом, миссис По, но благодарю вас за восхитительно деликатный ответ. У мужа есть некоторый, недавно открывшийся в этом прекрасном новом мире талант к сочинению мелодрам, способных затрагивать чувства, и наше сотрудничество оказалось весьма успешным. Да, критики не всегда к нам столь благосклонны, однако наши ужины оплачивают не они.

С этими словами она улыбнулась, что оказало потрясающий эффект на ее грим: гладкая белая маска подернулась множеством глубоких морщин, разом состарив актрису лет этак на двадцать. Леди слегка пошатнулась, будто вот-вот лишится чувств, и я поспешил подхватить ее под локоть.

– Пожалуй, мне необходимо ненадолго присесть, – пробормотала она.

– Разумеется, – поддержала ее жена. – Должно быть, вы очень устали, а тут еще мы не даем вам отдохнуть.

Миссис Рейнольдс покачала головой, словно бы собираясь с мыслями, и вновь устремила взгляд на меня.

– Прошу вас… и вас, миссис По: пройдемте со мною в гримерную. Чашечка чаю поможет взбодриться, а между тем мне нужно кое-что вам сказать.

Не дожидаясь моего ответа, она скрылась за дверью, из которой вышла, и мы со сгорающей от нетерпения Сисси не без душевного трепета последовали за ней.

По-видимому, небольшая гримерная была превращена в особое место отдохновения «миссис Рейнольдс, актрисы, бесспорной королевы театральных подмостков», как утверждала одна из приколотых к стене театральных афиш. Прочие афиши изображали хозяйку комнаты в разнообразных драматических позах и затейливых одеяниях. В углу, под газовым рожком, висело зеркало. Перед зеркалом стоял стол, а на столе – невероятной величины ящик с множеством разнообразных снадобий, непременных принадлежностей актерского ремесла. Миссис Рейнольдс уселась в кресло перед зеркалом, и в тот же миг из сумрака, заставив меня вздрогнуть от неожиданности, возникла невысокая пухлая леди средних лет.

– Ну, вы готовы уделить мне время, дорогая? – спросила она.

– Еще минутку, миссис Лэрд.

– Ваш следующий выход через час, а на смену грима понадобится не меньше тридцати минут, – возразила миссис Лэрд. – Позвольте, я смою краску и причешу вас, пока вы беседуете с поклонниками.

– Ну хорошо, – раздраженно ответила миссис Рейнольдс, – делайте, что там следует.

Миссис Лэрд кивнула, встала у стола и, смачивая мягкие губки различными притираниями, начала долгую и, очевидно, весьма трудоемкую процедуру удаления белой краски с лица актрисы.

– Прошу прощения за малоизящное зрелище, но мне хотелось бы избавить душу от бремени, пока вы, мистер По, здесь, передо мной.

Жена искоса взглянула на меня, но ничего не сказала.

– Присядьте. Вон там пара кресел – придвиньте их поближе.

Я выполнил ее просьбу, и мы с Сисси устроились так, чтобы она могла видеть в зеркале отражения наших лиц.

– Поскольку мы вряд ли еще когда-либо встретимся вне присутствия мужа – а при нем я того, что собираюсь сказать, не повторю ни за что, – перейду прямо к делу.

Если миссис Лэрд и питала хоть какой-то интерес к тому, что должно воспоследовать далее, она ничем этого не выказывала, а попросту без остановки трудилась над лицом хозяйки, удаляя с кожи толстый слой белой краски.

– Прошу, говорите, – кивнул я. – Мне весьма интересно услышать, что вы хотите сказать.

– Я объявила мужу, что прошлое пора предать забвению. Ожесточенность сердца пожирала его изнутри и тем разрушала связующие нас узы. Теперь мы живем той жизнью, какой нам хотелось, и я полагаю, что с этим… делом меж вашими семьями покончено.

Разумеется, я всею душой желал бы того же самого, однако не верил, что ее супруг склонен с этим согласиться. Неужто эта леди ни сном ни духом не ведает об ужасающей посылке, оставленной им на ступенях моего крыльца?

– О свершенных несправедливостях вам известно, – продолжала миссис Рейнольдс, – и сетовать на его, вернее на наши действия, вам, конечно же, не следует: в сравнении с тем, что были вынуждены претерпеть Джордж с отцом, все это пустяки.

В ее устах все эти умопомрачительные слова звучали, будто неоспоримая истина. Потрясение лишило меня дара речи. Сисси также молчала, старательно скрывая замешательство.

– Продолжившись, эта война между вами уничтожит все, что нам дорого, – объявила актриса, и на сей раз я ничуть не усомнился в правдивости ее слов.

Тем временем миссис Лэрд покончила с удалением остатков грима. При виде лица миссис Рейнольдс, лишенного всяких прикрас, я едва сумел не выказать охватившего меня ужаса. Кожа под краской имела цвет прогорклого масла, текстурою же напоминала изношенный детский башмак. Когда же миссис Лэрд сняла с хозяйки роскошный парик, явив нашим взорам корни волос надо лбом и заметно поредевшие седые локоны, боюсь, скрыть потрясения мне не удалось, о чем наглядно свидетельствовал вонзившийся в мой бок локоть Сисси.

Увидев собственное отражение, миссис Рейнольдс поморщилась.

– Да, мистер По, последние три года обошлись с моей внешностью далеко не так любезно, как с театральной карьерой. Я изо всех сил скрываю это от поклонников и верю: вы не обратите моих стараний в прах.

– Разумеется, – отвечал я (иного ответа мне в голову не пришло).

– Сидите смирно, дорогая, – велела миссис Лэрд, принимаясь накладывать на лицо, шею и декольтированную грудь хозяйки свежий слой белого грима.

Будто завороженный, смотрел я, как полужидкий крем покрывает ее черты слоем белой эмали, пряча от посторонних глаз их нездоровый оттенок.

– Давайте же пообещаем: пока мы обе живем на этой земле, наши мужья более не посрамят нас враждою и жаждой мести, – сказала миссис Рейнольдс, не сводя фиалковых глаз с отражения Сисси.

– Уверяю вас, миссис Рейнольдс, все ссоры между моим и вашим мужем забыты. Сама судьба свела нас сегодня вместе, чтоб мы смогли объясниться.

Лицо жены хранило абсолютную невозмутимость. Казалось, она прекрасно понимает, о чем говорит ее визави, хотя это, конечно же, было невозможно.

– В этом даю вам слово, – продолжала Сисси, пожимая руку спутницы жизни моего врага. – И желаю вам доброго здравия.

– Как и я – вам, – в свою очередь заверила ее миссис Рейнольдс.

Обе обменялись загадочными взглядами, словно бы проникающими в самую душу собеседницы, затем моя жена крепко пожала руку актрисы, поднялась и с искренним состраданием на лице двинулась к выходу. В этот момент миссис Лэрд приступила к работе более тонкой и принялась выводить на белоснежной коже миссис Рейнольдс синеватые вены. С трудом оторвав взгляд от ее макабрического художества, я пробормотал: «Прощайте», – и поспешил следом за женой.

Глава четвертая

По пути домой мы обсуждали достоинства пьесы, но о самой актрисе не обмолвились ни словом. Только после того, как мы расположились в гостиной, с чашками подогретого сидра в руках, дабы прогнать прочь холод зимней ночи, Сисси устремила на меня ожидающий взгляд. В экипаже я лихорадочно размышлял, что ей сказать, и решил не изменять истине, но и не раскрывать ее всю целиком.

– С миссис Рейнольдс и ее мужем мы познакомились в Лондоне, где они были известны под именами миссис Ровены Фонтэн и мистера Джорджа Уильямса. По-моему, в то время она была замужем за кем-то другим, однако и с Уильямсом имела… полное взаимопонимание.

Сисси задумчиво поджала губы.

– Ты хочешь сказать, они были любовниками и обманывали ее мужа?

– Да, – согласился я, радуясь возможности бросить на обоих тень. – В ознаменование сего союза она носила расписную брошь, в точности повторявшую его глаз, а он – копию ее глаза. Отчего они сменили имена, мне неизвестно. Возможно, мистер Фонтэн еще жив, и они скрылись от него за океаном, либо считают, что пятно развода может повредить их театральным успехам.

Сисси согласно кивнула и, не сводя с меня взгляда, поднесла к губам чашку.

– Да, но каково совпадение: ведь миссис Фонтэн приехала в Филадельфию вскоре после твоего возвращения из Лондона. И этот ее портрет, что мистер Стрит выставил в зале Фонда художников… не странно ли, что она или ее возлюбленный заказали такую работу, едва появившись в городе?

С тех пор, как мы увидели портрет миссис Фонтэн на той злополучной выставке, прошло более трех лет. Отнюдь не желая волновать жену всей правдой о миссис Фонтэн и Джордже Уильямсе – особенно об их стараниях погубить меня там, в Лондоне – я всей душой надеялся, что Сисси позабыла о нем. Но нет, не тут-то было…

– Да, дорогая, действительно, выглядит это странно, но не забывай: мистер Стрит утверждает, будто имеет нюх на чужие таланты. Помнишь, как он объявил, что написать мой портрет для него – честь, ведь он-де знает, что мое искусство переживет века. Держу пари, его нос учуял и тщеславие сей леди, и аромат ее таланта, едва она появилась в городе, и посему он предложил запечатлеть ее лик на холсте за символическую плату.

Сисси с улыбкой подняла взгляд на мой портрет, повешенный ею на стену в гостиной. Я в знак протеста, чтобы избавить себя от необходимости лицезреть его, поставил свое кресло прямо под ним. На все уговоры Роберта Стрита позволить ему запечатлеть мой лик для грядущих поколений (и, конечно же, заработка ради) я неизменно отвечал отказом, но затем он предложил выполнить сию работу даром, и я не смог отказать жене в просьбе подарить ей этот портрет ко дню рождения. Конечно, портрет был написан искусно, но мне не слишком понравилось выражение собственного лица, да и идея изобразить меня с пером в руке, над чистым листом бумаги, казалась слишком уж очевидной.

– Что ж, тот потрясающий портрет я прекрасно запомнила, – объявила Сисси, вновь взглянув на меня. – Более того: по-моему, именно этот образ миссис Рейнольдс был отпечатан на афишах «Мстительного духа».

– Должно быть, ныне этот портрет внушает ей противоречивые чувства: ведь с тех пор ее красота понесла столь страшный урон. Полагаю, в ее гриме содержится некий вредоносный элемент. Возможно, мышьяк. И этот зеленый костюм, по всей видимости, также выкрашен мышьячной краской[4]. Воистину, тщеславие – вот мстительный дух, ведущий эту леди к погибели.

– Как это печально, – согласилась жена. – По-моему, она понимает, что ее здоровье серьезно подорвано, вот ей и хочется избавиться от всех мстительных духов и обрести душевный покой.

– Ты проницательна и в то же время добра!

– Однако до сих пор в толк не возьму, что породило вражду между тобой и мужем миссис Рейнольдс.

Во взгляде Сисси чувствовался вызов. Определенно, уклоняться от этого вопроса далее я не мог.

– Отец Джорджа Уильямса провел шесть лет в Ньюгейтской тюрьме. Джордж Уильямс полагает, будто в этом виновны родители моей матери, а значит, я, их потомок, должен поплатиться за их предполагаемые преступления.

– «Сын не понесет вины отца, и отец не понесет вины сына, правда праведного при нем и остается, и беззаконие беззаконного при нем и остается»[5], – процитировала Сисси.

– Суждения более истинного, пожалуй, на свете не сыскать, однако, боюсь, Уильямс ожесточен до глубины души. Могу лишь надеяться, что, взяв себе новое имя, он принял и новый характер. Или что хотя бы жене удалось убедить его забыть обиду.

– По-моему, вполне удалось, – прошептала Сисси. – Я сердцем чувствую. Смерть подступает к ее изголовью, вот ей и не хочется тратить впустую или пятнать раздорами отпущенное время. Наверное, потому-то и игра ее так убедительна. На сцене она воспаряет духом, чтоб люди запомнили ее самые лучшие стороны, а не самые низменные помыслы.

Возможно ли, что ползучего злобного беса по имени Месть более незачем опасаться? Мог ли успех в самом деле изменить эту парочку к лучшему? Так ли, иначе, однако меня все не оставляла мысль: что, если красота актрисы и в самом деле столь немилосердно изглодана тлетворным духом ее дурных намерений?

Глава пятая

Среда, 14 февраля 1844 г.

Уму непостижимо, насколько непредвиденный случай способен изменить ткань человеческой жизни, как расседается покойное сплетение ее нитей в острых когтях страха! Два года назад мы, как обычно, радовались приятному вечеру, слушали пение Вирджинии под фортепьяно, и вдруг из ее рта брызнула кровь, оросившая дьявольским дождем ее платье! Сколько бы я ни относил сей эпизод на счет лопнувшего кровеносного сосуда, что вполне излечимо толикой отдыха, этот момент остался в памяти, точно шрам. С тех пор любая, пусть самая мелкая перемена в ее самочувствии, будь то легкое першение в горле, усилившаяся бледность, а то и просто усталость, ввергала меня в отчаяние; когда же Сисси становилось лучше, от облегчения сердце пускалось в пляс.

Жену мои колебания меж страхами и надеждой немало раздражали, а уж наша с Мадди манера, согласно собственному ее выражению, «кружить над ней, точно стервятники, в ожидании малейших признаков слабости» и вовсе выводила из себя. Посему я что было сил старался жить одной минутой, радоваться каждому новому дню в ее обществе и делать вид, будто с ней все прекрасно. И много чаще, чем хотелось бы признавать, ударялся в загул, дабы утопить страхи в вине.

Однако получение этой ужасающей посылки подтолкнуло меня к воздержанию. Исполнившись решимости уберечь семью от новой, куда более ощутимой опасности, я отнес шляпную коробку со всем ее жутким содержимым в Церковь Святого Августина, а отец Кин вполне понял мое желание спрятать расчлененных птиц подальше о домашних, но в то же время сохранить их как улику. Не отказал он в помощи и во второй раз, когда, спустя почти месяц, шестого февраля, в почтовую контору на мое имя была доставлена еще одна странная посылка. Внутри обнаружился тщательно упакованный прямоугольный стеклянный ящик с крышкой на петлях, около двух футов в длину, восемнадцати дюймов в ширину и примерно фута в высоту. Дно этого террария было укрыто парой дюймов земли, поросшей изумрудным мхом. Заднюю стенку изнутри украшал фон: любительское изображение зеленых гор, достигавших вершинами облаков. Во мху возле правого переднего угла террария зияла прямоугольная ямка, весьма напоминавшая разверстую могилу.

В ответ на расспросы об отправителе этой посылки почтмейстер не смог сообщить мне ничего. Письма к посылке также не прилагалось, однако я сердцем чуял: подобная злокозненная выходка могла прийти в голову только Уильямсу, терзавшему меня постепенной доставкой тех самых писем четыре года назад!

Третья посылка, оставленная для меня в почтовой конторе двенадцатого февраля, обескуражила меня сильнее прежних. То был небольшой – не более четырех дюймов на три – деревянный столик с целой коллекцией миниатюрных ножей и прочих режущих да колющих орудий, аккуратным рядком приклеенных к краю столешницы. Да, мне очень хотелось поверить миссис Рейнольдс, утверждавшей, будто они с мужем начали новую жизнь и позабыли о прошлом, но как я мог не счесть это ложью, если этот стол с разложенными на нем клинками столь бесцеремонно пробуждал в памяти преступные деяния Лондонского Монстра?!

Разумеется, жене я не обмолвился о сих угрожающих предметах ни словом и изо всех сил старался держаться хладнокровно, но, стоило теще спустя два дня после прибытия третьей посылки постучаться и войти в мой кабинет с четвертой, всякому самообладанию пришел конец.

– Я проходила по Маркет-стрит, и меня пригласили заглянуть в почтовую контору: у них-де для тебя посылка.

С этими словами она подала мне небольшой сверток.

– Спасибо, – только и смог пролепетать я.

Почувствовав мое волнение, Мадди сощурилась, но от объяснений я воздержался, и она без лишних слов вышла.

Исполненный страха пополам со злостью – ведь было четырнадцатое февраля, день, посвященный счастью и любви, – я некоторое время взирал на пакет, а затем вынул из ящика стола ножницы и перерезал бечевку. Под бурой оберточной бумагой оказалась коробка около двенадцати дюймов в длину, восьми в ширину и шести в высоту. Сделав глубокий вдох, дабы набраться смелости, я поднял крышку и вынул из коробки комок тонких полосок мягкой бумаги, прикрывавшей содержимое. Внизу, на дне сего импровизированного гроба, обнаружился мертвый человек – точнее, кукла, изображавшая такового. Одета она была словно бы для нелегкого путешествия: кожаные сапоги по колено, широкополая шляпа, палевые бриджи и плотная хлопчатобумажная куртка. С плеча человечка свисал объемистый джутовый мешок, а рядом, в коробке, лежал деревянный крест, примерно в половину его роста. Фигурка была вылеплена из воска, а голову ее украшал пучок темных волос. Вынув человечка из коробки, я обнаружил, что из спины его торчит рукоять ножа.

Не прошло и четверти часа, как я, с завернутой в бумагу и перевязанной бечевкой коробкой под мышкой, вышел из дому и отправился к отцу Кину.

Атмосфера тихого, спокойного прилежания, царившая в библиотеке, отчасти уняла сердечную тревогу. В Академии Святого Августина учились мальчики от шести до двенадцати лет; одни прежде посещали филадельфийские начальные школы, другие недавно прибыли из Ирландии, однако и те и другие ходили к мессе в Церковь Святого Августина. Написав отцу Кину записку, я попросил серьезного щуплого мальчишку передать ее по назначению. Не прошло и пяти минут, как сверху на меня пала тень.

– Мистер По, – негромко, с тягучим, как мед, ирландским акцентом сказали за спиною. – Рад видеть вас.

– И я рад видеть вас, отец Кин.

Увидев на столе передо мной пакет, отец Кин приподнял брови.

– Не пройти ли нам?..

Я молча кивнул. Покинув тишь библиотеки, мы миновали длинный коридор. Здесь отец Кин отпер дверь и ввел меня в свою святая святых – в небольшой кабинет, где он держал личную библиотеку и немало научных диковин: старинный глобус, микроскоп, бинокль, мелких зверьков в банках с формалином и остекленный футляр с коллекцией птичьих яиц, почетное место в коей занимало огромное чирково-голубое яйцо страуса эму.

– Когда получена? – спросил он.

– Сегодня утром. И снова – никаких записок и никаких сведений об отправителе.

– Вы позволите? – осведомился отец Кин, указывая на поспешно завернутый мною пакет.

– Разумеется.

Отец Кин развязал бечевку, и оберточная бумага упала на стол. Увидев, что лежало в коробке, он изо всех сил постарался скрыть изумление.

– Согласитесь, это явная угроза, – сказал я. Сам я ничуть не сомневался, что восковая фигурка должна символизировать меня.

Отец Кин сдвинул брови.

– Но, согласитесь, для обычной угрозы сложновато.

– Вы просто не знаете моего врага.

– Верно, – согласился отец Кин, – но, будь это хоть угроза, хоть нечто более содержательное, сия загадка нами пока не разгадана.

Вынув из коробки жуткую куклу, он внимательно осмотрел ее со всех сторон.

– Одежда весьма аккуратно сшита кем-то, прекрасно владеющим иглой и нитью, это очевидно.

Засим он развязал горловину джутового мешка, удивленно хмыкнул, вынул из ящика стола длинный пинцет и осторожно извлек на свет его содержимое – искусно сработанную миниатюрную фигурку ворона, а за нею еще две.

– Поразительно, – объявил он. – Перья настоящие, все пропорции соблюдены… Да они словно бы вот-вот взлетят!

– В самом деле: ведь они целы, а не расчленены, как те, присланные ранее, – заметил я.

Отец Кин невозмутимо кивнул.

– Значит, от вас ждут, чтоб вы, отметив эту взаимосвязь, догадались, что обе посылки присланы одним и тем же лицом.

– Учитывая странное, а вернее сказать, зловещее содержимое обоих, иного мне бы и в голову не пришло, – буркнул я.

Но друг, поглощенный устройством миниатюрных птиц, словно не слышал меня. В той же мере, что и я, заинтригованный жуткими созданиями, доставленными в первой посылке, он еще тогда, в середине января, аккуратно разложил разрозненные части птичьих тушек на столе.

– Весьма аккуратно сработано, – заметил он.

– Вы об… об анатомировании? – переспросил я, не зная, как еще это назвать.

– Нет, о работе таксидермиста. Не будь эти создания расчленены, могли бы показаться живыми.

– В самом деле. Открыв коробку, я испугался, что они вот-вот бросятся на меня.

– Однако ж у искусных таксидермистов не в обычае оставлять работу столь явно незавершенной.

Отец Кин взглянул на меня, словно бы в ожидании объяснений.

– Могу лишь предположить, что мой заклятый враг наказал таксидермисту оставить чучела в таком виде, дабы помучить меня – ведь эта ужасающая композиция явно угрожает смертью.

– Да, вороны и впрямь ассоциируются со смертью, – согласился отец Кин, – но не странно ли нанимать для подобной работы таксидермиста? Не слишком ли сложно для обычной угрозы?

– С этого человека станется! Джордж Уильямс жизнь посвятил тому, чтоб отомстить моей семье за какую-то воображаемую обиду. Он явно не в своем уме.

О том, что отец Уильямса провел шесть лет в Ньюгейтской тюрьме, будучи обвинен в преступлениях, действительно совершенных родителями моей матери, и о том, что Уильямс три с половиной года тому назад последовал за мною из Лондона, торжественно поклявшись отомстить мне и моей семье, я предпочел не упоминать.

От тревожных мыслей меня отвлек голос отца Кина.

– Возможно, вот она, необходимая нам подсказка! – победно воскликнул мой друг, подняв в воздух пинцет с зажатым в нем клочком бумаги. – Это было здесь, на дне миниатюрного мешка птицелова, – пояснил он в ответ на мой вопросительный взгляд и подал бумагу мне.

Крохотный лист превосходной писчей бумаги, свернутый и запечатанный капелькой красного воска, весьма напоминавшего кровь… Вскрыв послание, я развернул бумагу. То была диаграмма, явно относящаяся к террарию с горным пейзажем в качестве задника: прямоугольник с номерами внутри, а в левом нижнем углу – легенда, указывавшая, что каждый из номеров означает.

– По-моему, это чертеж, указывающий, как превратить террарий в диораму.

Мы переместились к террарию, стоявшему на столе у окна, я отдал диаграмму отцу Кину, и тот окинул ее быстрым взглядом.

– Нарисованные горы здесь названы «Чачапояс»[6], а ямка в земле обозначена буквами «И. М.». А деревянный крест следует установить сюда.

С этими словами отец Кин водрузил крест на краю прямоугольной ямки, что сразу же подтвердило мою первоначальную догадку, будто она изображает собою разверстую могилу. Поместив в сию усыпальницу восковую фигурку убитого, я убедился: да, ямка устроена специально для него.

– Странно, странно. Но что это: угроза, предостережение или же нечто иное? – проговорил отец Кин, постукивая пальцем по сопровождавшей диаграмму легенде. – «И. М.»… похоже на чьи-то инициалы.

– Жертвы или убийцы? А может, это и вовсе не инициалы, а какая-то аббревиатура?

Оставив мое предположение без внимания, отец Кин установил в левом переднем углу террария убийственный столик.

– Согласно диаграмме, стол этот должен стоять здесь, однако он обозначен буквами «Х. Л.». Учитывая складывающуюся картину, возможно, это инициалы предполагаемого убийцы И. М., – рассудил он.

Сии логические умозаключения не говорили мне ровным счетом ни о чем. Х. Л.? Инициалы не подходили никому из тех, кого я мог бы заподозрить в убийстве – ни Джорджу Уильямсу, ни его отцу Ринвику, ни его пособнице Ровене Фонтэн, и даже не совпадали ни с одним из их вымышленных имен. Кого-либо с инициалами «И. М.» мне тоже на ум не приходило.

– Я в растерянности. Если это и инициалы, для меня они не означают ничего.

Отец Кин кивнул.

– Тогда нам следует обратиться к другой подсказке, к Чачапояс.

Я лишь покачал головой.

– Чачапояс – так называется один из регионов Перу, – пояснил отец Кин. – Мы, августинцы, имеем с ним связи. В середине шестнадцатого века там побывал отец Хуан Рамирес, обративший в нашу веру немало туземцев.

– Вы полагаете, эта диорама имеет какое-то отношение к ордену Святого Августина? Или – что это угроза кому-либо из вас?

Нелепость сего предположения я осознал, еще не успев договорить.

– Навряд ли. А сам вы связей с Перу не имеете?

– С Перу? Никогда не бывал ни в этой стране, ни даже поблизости.

Вопрос отца Кина казался абсурдным… но лишь до тех пор, пока в памяти не всплыл день, проведенный в лондонском Риджентс-парке, в компании моего доброго друга, шевалье Огюста Дюпена, тем ужасным летом тысяча восемьсот сорокового. Во время прогулки в зоологических садах Дюпен, заметив нескольких лам, обмолвился, что некогда побывал в Перу. Вообразить себе утонченного, светского Дюпена в этакой глуши я не мог до сих пор, но если его слова были правдивы… не означает ли диорама угрозы в его адрес?

– Вам что-то вспомнилось, мистер По?

– Да, в самом деле. Мой друг, шевалье Огюст Дюпен, путешествовал в Перу в юности. И не однажды спасал меня от заклятого врага. Быть может, эта диорама означает, что опасность угрожает ему?

– Разумеется, вам следует его предупредить, – согласился отец Кин. – Возможно, его связь с Перу – лишь совпадение, но лишняя предосторожность не помешает.

– К несчастью, он проживает в Париже. Почтовый пароход доставит туда письмо только через две недели, а парусный пакетбот будет идти и того дольше.

– Тогда остается молиться о том, чтоб всякий, кто мог бы желать ему зла, находился здесь, по эту сторону Атлантики.

Его слова привели меня в ужас. Ведь отправитель посылок нам неизвестен – возможно, они присланы из Филадельфии, но ведь может оказаться, что из Парижа!

Тем временем мой друг снял с полки жестяную шляпную коробку, подошел с нею к столу, где аккуратным рядком лежали три миниатюрных ворона, и разложил рядом с ними части тел расчлененных птиц.

– Что бы сия шарада могла означать? – негромко проговорил он. – Три рукотворных ворона в миниатюре плюс три настоящих птицы, убитые и расчлененные, однако предохраненные от разложения искусством таксидермии. Плюс сцена смерти… Шесть воронов… Целая стая… Как говорят в простонародье, «целая гибель». Ну, разумеется! Мы с вами должны каким-то образом сложить кусочки мозаики воедино… – Он бросил взгляд на расчлененных птиц. – И предотвратить чью-то гибель.

– А если убийство уже свершилось? – мрачно возразил я.

– Нет, я так не думаю. Ваш враг приложил столько сил, дабы прислать вам все это. Скорее, тут стоит подумать о требовании выкупа, облеченном в форму загадки, – предположил отец Кин.

– Надеюсь, вы правы. И даже молюсь об этом.

Однако из головы никак не шел нередко повторяемый Дюпеном обет: «Amicis semper fidelis»[7]. Конечно, обет сей был взаимен, но как встать плечом к плечу с другом перед лицом опасности, если нас разделяют воды Атлантического океана? И как я сумею простить самого себя, если Дюпен падет от рук человека, желающего моей смерти?

Глава шестая

Дурные предчувствия никак не давали заснуть, и посему я тихонько, как вор, прокрался к письменному столу. Катарина теплым пушистым воротником улеглась мне на плечи и довольно заурчала, а я написал Дюпену предостерегающее письмо, но тут же принялся его переписывать, стараясь держаться более спокойного тона. Я знал: сочтя мое предостережение плодом разыгравшейся фантазии, друг вряд ли воспримет его всерьез, а посему подробно описал и все присланные мне странные предметы, и чертеж, указывавший, как собрать из них макабрическую диораму, и умозаключения, приведшие меня к мысли о том, что опасность угрожает ему.

«Боюсь, вы в беде, – писал я. – Похоже, мой враг желает вам зла лишь оттого, что вы – мой друг. Прошу вас, примите все возможные меры предосторожности и немедля дайте мне знать, что вы в безопасности».

Запечатав письмо воском, я понял, что более сделать не могу ничего – ну, разве что молиться за Дюпена либо попросить об этом отца Кина, однако мрачная тревога не позволяла вернуться в постель. Не отдавая себе отчета в собственных действиях, я присел на корточки, поддел ножом и приподнял край половицы подле стола, засим руки, словно по собственному разумению, полезли под пол и вскоре нащупали шкатулку красного дерева, укрытую в сем импровизированном тайнике. С тех пор, как мы переехали в дом на Седьмой Северной, я в нее не заглядывал, но, зная, сколь скверно сказывается на мне ее пагубная власть, спрятал ее под полом в кабинете. Но вот теперь она стоит передо мной, а ключ, хранившийся в ящике стола, уже в руке… Не сумев совладать с собой, я отпер замок и поднял крышку. Склонившись над шкатулкой и заглянув внутрь, я едва ли не ожидал узреть внутри лишь пустоту – результат некоей темной магии, но, к моему облегчению, а может, напротив, к ужасу, стопка писем покоилась внутри, словно труп, а с верхнего листа бумаги зловеще взирал на меня все тот же фиалковый глаз.

«Неужто ты вправду поверил, будто сможешь спастись, схоронив меня в этой могиле? Будто взгляд мой не отыщет тебя из глубин сего склепа? Мне видимо все и все ведомо. Я есть свидетель истины и страж справедливости».

Меня вновь объял ужас. Впрочем, возможно, он и не покидал меня – просто в этот момент пробудился, точно некое существо, полумертвое, но так и не сдавшееся на милость всепобеждающих могильных червей.

Глава седьмая

Воскресенье, 10 марта 1844 г.

Этот странный ритмичный перестук я бы отнес на счет ветра, не предполагая иного, однако Сисси воскликнула:

– Как интересно!

Оставив завтрак, она поднялась из-за стола и прокралась к окну кухни. Там, за окном, трепетала тень. Выглянув наружу из-за плеча жены, я увидел малиновку, устроившуюся на подоконнике и стучащую клювом в стекло.

– Уж не хочет ли она войти? – спросила Сисси.

Стоило ей произнести это, малиновка развернулась, взмахнула крыльями и была такова.

– Сегодня у нас будет гость, – объявила Мадди.

– Вот как? И кого же мы ждем? – спросил я.

– Это уж у малиновки спрашивай, – пожав плечами, ответила теща. – Есть такое старое сельское присловье: увидишь поутру красногрудую малиновку, жди гостей в тот же день.

– Как же умно с ее стороны предупредить нас заранее! – рассмеялась Сисси. – Теперь у нас есть шанс подготовиться к приему таинственного гостя.

– Ну, особенно готовиться незачем, – заметил я, – ведь во всем доме нет ни пылинки.

Мадди слегка улыбнулась, однако слова мои ее явно порадовали.

– Можно приготовить чего-нибудь к чаю, – предложила жена. – У нас есть ежевичный джем, грецкие орехи и сушеные яблоки.

Мадди кивнула, точно создать из сих ингредиентов некий деликатес было проще всего на свете.

– Гостям я была бы рада всей душой, – проговорила Сисси. – Воистину, февраль – длиннейший месяц года, а март хоть и сулит весну, все его посулы лживы. Вот уж треть месяца позади, а холода все еще держат меня взаперти.

– Ничего, дорогая, весна не за горами. А всякий гость, что являет собою лишь вымысел из бабкиных сказок, вполне обойдется чаем.

Сисси понурилась, и это немедля заставило меня пожалеть о своих словах.

– Однако я выйду наружу и поищу для обещанного малиновкой визитера чего-нибудь вкусненького, – пообещал я, целуя ее в щеку.

* * *

В воздухе веяло холодом, дорожка покрылась скользкими островками льда, однако утро выдалось ясным, и это, судя по дружеским приветствиям встречных, обращенным ко мне по пути вдоль Седьмой Северной, исполнило души сограждан оптимизма. Вскоре впереди показался купол и циферблат часов крытого рынка – туда-то я и направлялся в надежде найти для Сисси какое-нибудь лакомство. Здание рынка было окружено целой флотилией фургонов, с которых важные фермеры и рыбаки торговали различной провизией. Внимание мое привлекла дебелая сельская женщина за прилавком, с неожиданным вкусом уставленным разнообразными фруктовыми консервами. Горлышки стеклянных банок были довольно мило повязаны лоскутами ткани, перетянутой ленточками. Что ж, если не удастся найти обожаемого женой песочного печенья, вернусь и куплю у сей леди банку-другую персикового конфитюра.

Обычно над рыночной сутолокой гудела дружеская болтовня, но сегодня внутри царило мрачное беспокойство. Мне пришлось грубо проталкиваться сквозь поток покупателей, как мужчин, так и женщин, с непривычной поспешностью стремившихся к выходу. Неподалеку от центра зала, у столика, с коего женщина примерно одних с Мадди лет торговала носовыми платками тонкого льна, собралась небольшая толпа. Перед торговым заведением швеи, нос к носу, точно бойцовые псы на заднем дворе таверны, стояла пара громил самого звероподобного облика.

– Ступай к своим, на Кенсингтонский рынок! – рычал, сжав кулаки, тот, что повыше ростом.

– Она в полном праве здесь торговать, как и мы все! – огрызался второй. В его голосе явственно слышались нотки ирландского говора, и я ни на минуту не усомнился, что седовласая торговка носовыми платками также недавно покинула ту же родную землю.

– Это наш рынок! Мы сколько лет уже здесь торгуем, – не уступал краснолицый здоровяк, тыча пальцем ирландцу в грудь. – А пришлые вроде тебя хлеб у нас отнимают!

Дабы придать своим словам весу, краснолицый толкнул противника в плечо. Испуганная женщина принялась поспешно собирать товар: если ее столик опрокинут, белоснежный лен безвозвратно погибнет под каблуками драчунов. Эх, будь у меня деньги, купил бы все ее платки до одного! Собравшиеся вокруг зашевелились, разделившись на два враждебных лагеря, и я почел за лучшее примкнуть к спешившим выйти, оставив разгневанную толпу позади.

Удаляясь от рынка, я с грустью видел вокруг новые и новые конфликты, затевавшиеся так называемыми «нативистами» – то есть урожденными филадельфийцами протестантской веры – против приезжих. Невольно вспомнилась моя собственная бабушка, актриса, покинувшая Лондон, чтоб поступить в один из бостонских театров и вместе с моей матерью, тогда еще маленькой девочкой, начать новую жизнь среди бродячих актеров. Когда же я сам был ребенком, приемный отец перевез нас с приемной матерью в Лондон, где мы и прожили пять беспокойных лет, пока он, пытая удачи в столице Англии, едва не разорил семью. Кто-кто, а уж я-то знал, какова она – жизнь новоприбывшего в чужих, незнакомых краях! Я понимал, какие ничем не заслуженные страдания приносит один лишь тот факт, что ты «не местный», не из тех, кто рожден в этом городе или этой семье!

Очнувшись от тягостных грез, я обнаружил себя перед знакомым зданием из красного кирпича. Должно быть, сюда, к почтовой конторе, привел меня дух противоречия: ведь ожидать ответной корреспонденции от Дюпена, определенно, было еще рано. Если внутри меня и дожидалось некое послание, то лишь из тех, что не принесут ничего, кроме новых тревог и огорчений.

– Да, мистер По, для вас кое-что есть, – оживленно воскликнул почтмейстер, извлекая из-под прилавка небольшой сверток. – Вот. Получено нынче утром.

– Спасибо, – без капли искренней благодарности пробормотал я и, с опаской, будто нечто заразное, держа сверток на отлете, направился к первой же таверне, попавшейся на глаза.

Изрядно глотнув бренди, дабы укрепить нервы, я развязал бечевку и развернул оберточную бумагу, под коей скрывался небольшой, грубо сработанный деревянный ящичек. Внутри, на ложе из множества тонких полосок мягкой бумаги, лежала вторая фигурка, на сей раз изображавшая женщину, одетую в простое черное платье, черные башмачки, перчатки и вуаль, точно невеста Смерти. Восковое лицо ее было невероятно бледным, крохотные пальцы сжимали черное перо. «Вороны. Вестники гибели», – тут же подумалось мне. Сомнений быть не могло: передо мною – миниатюрный образ жены, Вирджинии, в погребальных одеждах. Смять, раздавить этот ненавистный манекен!.. Но в следующую же минуту мне сделалось страшно: что, если тогда инфернальная магия, придавшая ему форму, лишит Сисси жизни?

Глава восьмая

Начисто позабыв об обещанных Сисси сластях к чаю, я поспешил домой. Как уберечь семью и себя самого от злоумышленника, не зная, где он и каким образом сумел разыскать мой дом? Уж не следит ли он за мною втайне, не крадется ли по пятам, как тогда, в Лондоне?

Когда я наконец-то вернулся домой, в кухонном очаге весело пылал огонь, однако ни жены, ни ее матери рядом не оказалось. Тревога, внушенная злою куклой за пазухой, усилилась, и я устремился наверх, надеясь обнаружить Сисси прилегшей вздремнуть, но и в спальне не было ни души. Цепенея от страха, я вбежал в кабинет, швырнул куклу в ящик стола, дабы избавиться от ее пагубного влияния, нетвердым шагом спустился вниз, остановился, не в силах вдохнуть, но наконец сумел отдышаться и издать хоть звук:

– Сисси!

Словно ворон каркнул…

– Сисси! – еще раз позвал я.

– Да, дорогой? – донесся из гостиной спокойный голос жены.

Объявший меня ужас разом пошел на убыль. С улыбкой облегчения на губах распахнул я дверь, но замер на пороге, изумленный открывшимся зрелищем. Там, в моем кресле, уютно устроилось создание из какой-то мрачной волшебной сказки! Миниатюрный рост, хрупкое сложение, немигающие зеленые глаза на бледном, точно мел, лице… Возраст ее определить было нелегко: во множестве отношений она напоминала ребенка, одетого на взрослый манер, однако держалась точно утомленная жизнью пожилая дама, а причудливый наряд придавал ей флер истинной древности. Ее платье на первый взгляд казалось черным, но в солнечных лучах играло, переливалось темно-зеленым и пурпуром, словно оперение английского скворца. Пышные юбки были собраны в затейливые складки, просторные рукава странно сужались к предплечьям, складчатая пелерина из черного кружева весьма напоминала крылья, сложенные за спиной. Ее украшения поблескивали изумрудами и сапфирами, рубинами и топазами, однако все это были вовсе не самоцветные камни, а… головки колибри! Оправленные в золото, они свисали с мочек ее ушей, ожерельем окружали шею, а троица крохотных птичек, оставленных целыми, словно бы свили гнезда в гуще темно-рыжих волос, заколотых булавками. Пожалуй, наряд сей леди пришелся бы мне по нраву, не знай я, что эти чудесные птицы, некогда питавшиеся цветочным нектаром, умерщвлены ножом таксидермиста – мало этого, ее собственным ножом!

– Рада вновь видеть вас, мистер По, – едва слышно прошелестела гостья.

Тут этикет, наконец, возобладал, и я кое-как ухитрился скрыть изумление за учтивым поклоном.

– Позвольте заметить, мисс Лоддиджс, я так же. Какая радость, какой нежданный сюрприз! Что привело вас в Филадельфию?

– Весточка от Хвата[8].

Смысла этих слов я не уловил, что явственно отразилось на моем лице.

– От Хвата, от ворона мистера Диккенса, – пояснила мисс Лоддиджс.

И вновь гостье удалось застать меня врасплох. Боюсь, в этот момент я замер на месте с отвисшей челюстью, не в силах вымолвить ни слова. Весточка от Хвата, ручного ворона Диккенса? Безусловно, она шутит! Однажды нам с Дюпеном довелось столкнуться с этим созданием в доме Диккенсов. Ворон и впрямь болтал без устали, однако не говорил ничего, кроме какого-то вздора.

– Я только что рассказала мисс Лоддиджс о нашей утренней гостье, – вмешалась Сисси, видя мое замешательство. – Малиновка и впрямь оказалась особой весьма прозорливой. В будущем нам следует больше доверять ее предсказаниям.

– Уж это точно, – согласился я. – Поскольку… боюсь, никаких сладостей к чаю я не принес.

Нимало не удивившись моей оплошности, Сисси любезно улыбнулась.

– Неважно: мисс Лоддиджс все равно не желает ничего, кроме чаю. Чайник я только что поставила. Пожалуйста, присядь и развлеки нашу гостью.

Жена удалилась в кухню, оставив меня наедине с мисс Хелен Лоддиджс – с той, кого я полагал своей благодетельницей: не кто иная, как она, однажды заплатила мне весьма щедрый гонорар за редактирование ее орнитологической монографии. Этот-то гонорар и позволил мне летом тысяча восемьсот сорокового предпринять путешествие в Лондон, дабы расследовать тайну, касавшуюся моей семьи. Прежде я с мисс Лоддиджс не встречался, а посему во время пребывания в Англии счел необходимым нанести юной затворнице непродолжительный визит вежливости и навестил ее в ее доме, в Парадайз-филдс. Сколь неожиданно ныне было увидеть сию необычную леди вне пределов поместья Лоддиджсов, а уж тем более – на другом берегу Атлантики и, что самое невероятное, в моей гостиной!

Провожаемый взглядом ее круглых зеленых глаз, я уселся в любимое кресло Мадди.

– Так, стало быть, речь идет о Хвате, о вороне мистера Диккенса. Действительно, мне довелось встретиться с этим докучливым малым, однако я искренне не понимаю, что бы он мог вам поведать, кроме сущего вздора. Кстати, я и не знал, что вы знакомы с мистером Диккенсом, – сказал я.

– Мы с ним свели знакомство благодаря моей работе. Три года назад Хват отошел в мир иной, и мистер Диккенс попросил меня обессмертить своего друга. Он видел коллекцию колибри, принадлежащую отцу, и счел, что я смогу сохранить его ворона для будущего со всем уважением к его духу.

– Какая жалость! Ведь мистер Диккенс был так привязан к этому созданию… Но я уверен: вашей работой он остался очень и очень доволен.

– Я сделала все, что смогла.

– Однако, скажите на милость: если этот ворон мертв, как вы могли получить от него весточку?

Мисс Лоддиджс склонила голову набок и пристально взглянула на меня – возможно, малиновка именно так и взирает на грядку, прежде чем вытащить из земли дождевого червя.

– Грань между жизнью и смертью – лишь тень. Кто может наверняка знать, где кончается одно и начинается другое? Во всяком случае, птицы – хоть живые, хоть ушедшие за грань – каким-то образом могут общаться со мной, – пояснила она, пожав плечами так, точно сие заявление было самой естественной вещью на свете.

– Понимаю. Тогда, осмелюсь спросить, что же за весточку передал вам Хват?

Мисс Лоддиджс ненадолго задумалась, будто решая, с чего лучше начать.

– Все это касается ваших способностей к аналитическому мышлению. Видите ли, мистер По, мне нужна ваша помощь, чтобы раскрыть ужасную тайну – убийство. Помните ли вы Эндрю Мэтьюза, птицелова моего отца, и его сына Иеремию?

– Да, я имел удовольствие познакомиться с ними в Парадайз-филдс.

– Оба они мертвы, – объявила мисс Лоддиджс. – Эндрю отошел в мир иной вскоре после Хвата, в тысяча восемьсот сорок первом, в экспедиции. Как нам сообщили, упал со скалы и разбился насмерть, однако Иеремия не верил, что это падение было случайным. Теперь мне точно известно: он не ошибся и это было убийством, так как Иеремия тоже погиб – был убит здесь, в Филадельфии, в октябре прошлого года, на обратном пути из экспедиции за птицами по поручению моего отца. Нам сообщили, будто он упал с корабля и утонул в ночь накануне отбытия в Лондон со всем, что собрал в экспедиции, но это ложь. Чтобы найти преступника, лишившего его жизни, мне необходим ваш талант.

И снова я замер с отвисшей челюстью, напрочь утратив дар речи. Ведь ни о своей семейной тайне, ни о знакомстве с докучливым ручным вороном мистера Диккенса я не обмолвился ей ни словом! С чего, с чего она могла решить, будто я обладаю даром аналитического мышления – достоинством, несомненно, свойственным моему другу, шевалье Огюсту Дюпену, способному путем простых наблюдений проникнуть в самую душу любого человека и находить решения любых загадок с проницательностью просто-таки сверхъестественной?

– Не могли бы вы рассказать обо всем подробнее? – пролепетал я.

– Поначалу мне несколько раз снился Хват. Я видела, как он оживает под стеклянным колпаком и стучит в стекло клювом, пытаясь мне что-то сказать.

– Какие кошмарные сны!

– Ничуть. Он – друг, это было очевидно, вот только я очень досадовала на то, что никак не могу его понять. А когда птицы в доме пришли в движение, я осознала, сколь важно разгадать его предсказание.

– Какие птицы? Что вы имеете в виду? – спросил я, с каждой минутой все крепче убеждаясь в том, что моя благодетельница отнюдь не просто эксцентрична.

– Речь о птицах, выставленных в моей гостиной. Мать расставила их в той манере, какую сочла приятной для глаз, без малейшей оглядки на любые научные принципы, но однажды утром все птицы из Южной Америки оказались собраны вместе, на шкафу с колибри, словно о чем-то совещаясь. Мать разбранила за порчу своего художества горничную, но и я, и отец понимали: учитывая, как сгруппированы птицы, горничная здесь ни при чем. Позже отец отчитал за эту проделку меня, а от моих слов, что это – послание от Хвата, попросту отмахнулся.

– Значит, он в орнитомантию[9] не верит? – предположил я.

Мисс Лоддиджс покачала головой.

– Разумеется, нет, оттого и отреагировал так странно. А на следующую ночь, когда некто сумел проникнуть в одну из оранжерей, отказался сообщить о преступлении властям.

– Что же оттуда украли?

– Ничего, однако висячий замок с дверей в оранжерею был снят, а Энфис, наша малышка-колибри, выпущенная из вольера, свободно летала по всей оранжерее. Я опасалась, как бы потрясение не погубило ее.

– Возможно, ваш отец счел это случайностью? Решил, что кто-то просто забыл запереть наружную дверь и дверцу вольера – тоже?

– Это невозможно, – заявила мисс Лоддиджс. – Вольер Энфис я перед сном проверяла сама.

Тем не менее ее отца, решившего не тревожить полицию тем, что легко объяснялось человеческой оплошностью, я вполне понимал.

– Ну, а на следующую ночь мне все сделалось ясно, – продолжала гостья. – Проснувшись, я увидела перед собой Иеремию. Занавеси были раздвинуты, комната озарена неярким светом луны, а он стоял на пороге, в дверях моей спальни. «Иеремия! – воскликнула я. – Нам сообщили, будто ты утонул!» Стоило мне заговорить, его словно окутало тенью, и я с болью в сердце поняла: это всего лишь его дух. «Не уходи, – взмолилась я. – Не хочешь ли ты о чем-то рассказать? Что-либо сообщить?» Тут лунный свет словно бы сделался ярче, разогнал сумрак, и вот он, снова передо мной! «Ла Хойя[10]. Где Сокровище?» – прошептал он. «Какое сокровище? О чем ты?» – спросила я. Но лунный свет померк, и Иеремии стало не видно. Я поднялась с постели и вышла в коридор, надеясь найти его там, но коридор был пуст. Тогда я прошлась по всему дому, окликая его по имени, однако Иеремия исчез, – закончила мисс Лоддиджс, не сводя с меня огромных зеленых глаз.

– Как все это тревожно, – заметил я. – Вы очень испугались?

– Испугалась? Ничуть. Ведь это был Иеремия! Но когда я разбудила родителей и рассказала им об увиденном, отец начал настаивать на том, что все это лишь сон, и отослал меня спать, наказав принять успокоительное.

Судя по выражению лица гостьи, мне надлежало разделить ее недовольство этакой несправедливостью, однако я невольно задался вопросом: уж не приняла ли она перед явлением духа чего-либо покрепче успокоительного? По счастью, выразить эти мысли вслух мне помешала жена, вошедшая в гостиную с чаем и бисквитом, нарезанным тонкими ломтиками. Лучезарно улыбнувшись гостье, она налила ей чаю. Увидев их рядом, я с изумлением вспомнил о том, что мисс Лоддиджс старше Сисси всего четырьмя годами.

– Знаете, мисс Лоддиджс, я и не думала, что мне выпадет шанс познакомиться с вами! Я так восхищена вашей книгой по орнитологии, а работа с вами в Лондоне оказалась для мужа истинным наслаждением.

Я внутренне содрогнулся: ведь Сисси-то полагала, будто причиной моей поездки в Лондон была работа с мисс Лоддиджс! Заставить себя раскрыть ей жуткую тайну, доставшуюся мне в наследство, я был просто не в силах. Как может моя Вирджиния, добрая, честная женщина, любить человека, ведущего род от преступников, и жить далее с мужем, чьи дед и бабка за их деяния заслуживали петли? Я ожидал, что мисс Лоддиджс разоблачит мою выдумку, но сия леди, глазом не моргнув, совершенно спокойно поднесла к губам чашку.

– Ваш муж великолепно поработал над моей книгой, – помолчав, сказала она, – и, я надеюсь, окажет мне честь, продолжив сотрудничество.

– О, как это чудесно! – воскликнула Сисси.

Я ничуть не сомневался, что под продолжением сотрудничества мисс Лоддиджс имеет в виду свою неожиданную просьбу о расследовании убийства – задачу, за которую мне вовсе не хотелось бы браться, особенно сейчас, в то время, когда я с головою запутался в собственных тайнах.

– Разумеется, с радостью вам помогу, – осторожно сказал я, – но, боюсь, для этой работы я не гожусь. Она ведь совсем не такова, как прежняя.

– Я заплачу столько же и возмещу любые расходы, – объявила мисс Лоддиджс, вынув из ридикюля, пришпиленного к одежде, пухлый запечатанный конверт и передав его мне.

Сисси взглянула мне в глаза и улыбнулась лучезарнее прежнего. Я повертел конверт так и этак. Судя по его тяжести, там, внутри, действительно находилась вся сумма целиком. Щедрый гонорар, предлагаемый мисс Лоддиджс, как нельзя лучше поправил бы наши дела, отказ же от ее предложения неизбежно повлечет за собою вопросы, на которые мне вовсе не хотелось бы отвечать.

– Что ж, мисс Лоддиджс, если вы вправду полагаете, что я сумею помочь, я, разумеется, к вашим услугам.

– Благодарю вас, мистер По. Я так рада… Сможете ли вы начать завтра же? Я остановилась в имении Бартрамов, у своей знакомой, миссис Карр. Если вы навестите меня там, мы сможем оговорить все детали работы.

– Да, завтра я совершенно свободен. Быть может, в полдень?

– Это было бы идеально, – прошелестела мисс Лоддиджс.

Слушая нас, Сисси едва сдерживала восторг. Что ж, дело ясное: хочу я того или нет, быть мне отныне пособником мисс Лоддиджс в выслеживании призрачного убийцы!

Глава девятая

Почуять неладное мне следовало бы еще за ужином, когда жена просто сказала матери, что предсказание малиновки сбылось и в доме действительно побывала гостья. При этом она не стала описывать необычную посетительницу и ее наряд, и даже ни словом не обмолвилась о предложении оплачиваемой работы, что, без сомнения, обрадовало бы Мадди несказанно. Но нет, ничего этого я вовремя не заметил – столь велико было облегчение, вызванное тем, что мисс Лоддиджс не опровергла моих сказок о пребывании в Лондоне, придуманных для домашних.

По своему обыкновению, Мадди отправилась спать рано, а мы с женой устроились коротать вечер в гостиной. Сисси занялась вышиванием, я же взял в руки книгу, но так и не раскрыл ее – просто сидел и глядел в огонь. Пламя в камине шипело, потрескивало, искры, кружась, будто светлячки над травой в разгар лета, улетали вверх, в дымоход. Молчание становилось все неуютнее – казалось, оно сгущается, как грозовые тучи.

– Мисс Лоддиджс – леди весьма загадочная, – наконец заговорила Сисси.

– Да, учитывая манеру одеваться и род занятий, ее можно назвать эксцентричной. Одна из главных причин – воспитание. Отец неизменно поощрял ее увлечение таксидермией: полезное занятие для его хобби, собирания коллекции птиц.

Сисси кивнула, терпеливо продолжая работать иглой, стежок за стежком украшая растянутый на пяльцах муслин изображением букета цветов.

– В письме из Лондона ты описал ее более чем точно. Только украшений из «мумифицированных птиц», как ты выразился, мы с Мадди даже вообразить себе не могли. Увидеть их собственными глазами… знаешь, выглядит изумительно, но в то же время слегка жутковато.

– Надеюсь, наша гостья не слишком тебя испугала. Она – скорее человек науки, чем экзотическая ведьма, которой может показаться на первый взгляд.

– Мисс Лоддиджс очаровательна и ничуть не страшна, – с улыбкой сказала жена. – Вот только я совершенно не понимаю, как столь неземному созданию удалось добраться из Лондона до самой Филадельфии без посторонней помощи. В своем письме ты упоминал, что она словно бы живет в воображаемом царстве, населенном одними лишь птицами, и редко выходит из дому. Если так, отчего же она не написала тебе о своем новом замысле, но вместо этого отправилась в такое дальнее, рискованное путешествие одна и прибыла в Филадельфию без предупреждения?

Оторвавшись от шитья, Сисси спокойно подняла взгляд на меня в ожидании правдивого ответа.

Я вполне понимал, что не сумел скрыть удивления, увидев в нашей гостиной мисс Лоддиджс, а посему и выдумывать некое позабытое письмо, в коем она предупреждала меня о намерении посетить Филадельфию, не стоило. Мало этого, жена твердо запечатлела в памяти содержание моих писем, тогда как я даже не припоминал, о чем писал ей во время жутких лондонских приключений. Да и беречь Сисси, скрывая от нее странную просьбу мисс Лоддиджс, не было никакого смысла. Оставалось только надеяться, что моя благодетельница продолжит делать вид, будто в Лондоне я работал над ее орнитологическим трудом: уж очень мне не хотелось безвозвратно испортить все самое дорогое в жизни, рассказав жене правду о преступлениях родителей матери и об угрозе для меня и моей семьи со стороны заклятого врага.

– Путешествие из Лондона, разумеется, оказалось для мисс Лоддиджс суровым испытанием, – откликнулся я, – и я, говоря откровенно, даже не знаю, что помешало ей написать мне о прибытии в Филадельфию.

– Остается лишь предположить, что родные не желали ее отпускать.

С мистером Джорджем Лоддиджсом я был знаком крайне поверхностно, однако предположение Сисси выглядело вполне достоверным.

– Возможно, мисс Лоддиджс убедила отца позволить ей исполнить какие-либо хозяйственные дела, – заговорил я, размышляя вслух. – Она прекрасно разбирается не только в орнитологии, но и в ботанике, а у Бартрамов с Лоддиджсами имеются деловые связи в сфере торговли растениями, семенами и тому подобным.

Но Сисси покачала головой.

– По-моему, это не так. Если бы мисс Лоддиджс приехала сюда ради семейного бизнеса, о ее прибытии объявили бы в газетах – особенно если она остановилась у Карров, в поместье Бартрамов, и я бы заметила знакомое имя: в конце концов, книгу ее я читала. Несомненно, мисс Лоддиджс приехала сюда без отцовского позволения, по какому-то делу, до которого отец не пожелал ее допускать. Возможно, она воспользовалась связью с Бартрамами для собственной выгоды, но ее истинная цель – встреча с тобой, причем никакого отношения к редактированию нового орнитологического труда это не имеет.

Сисси умолкла, ожидая ответа: игла в тонких пальцах порхает вверх-вниз, мягкий и терпеливый взгляд – куда действеннее любых допросов с пристрастием.

– Мисс Лоддиджс просит меня о помощи в разгадке одной тайны, – сознался я. – Отчего – понятия не имею. Птицелов ее отца, некто Эндрю Мэтьюз, погиб в тысяча восемьсот сорок первом, во время экспедиции, куда отправился по поручению мистера Лоддиджса. Им сообщили, что он упал со скалы и разбился, однако мисс Лоддиджс уверена, будто на самом деле его убили. Затем, в октябре прошлого года здесь, в Филадельфии, погиб – якобы утонул – его сын, Иеремия. Она полагает, что и это было убийством. И вдобавок убеждена, будто видела его призрак, – добавил я, скептически приподняв брови и сокрушенно покачав головой.

Сисси ненадолго задумалась.

– А ты был знаком с мистером Мэтьюзом и его сыном?

– Да, я встречался с обоими в доме мисс Лоддиджс.

– Расскажи о том дне, когда ты с ними встретился. Помнится, в письмах ты о них не упоминал.

– Встретились мы совсем ненадолго. Дело было во время моего первого приезда в Парадайз-филдс, и впечатление, произведенное на меня мисс Лоддиджс, совершенно затмило все впечатления о знакомстве с этими джентльменами.

Это было чистой правдой. Харизматичного, обаятельного Эндрю Мэтьюза я еще помнил, но его тихий, спокойный до неприметности сын как-то стерся из памяти. Кто-то упоминал о том, что его мать – перуанка; вероятно, ей юноша и был обязан миловидностью смуглого лица и невысоким ростом. Я задумался, припоминая самое начало поездки в надежде на то, что по мере рассказа в памяти начнут всплывать новые и новые подробности.

– Утро выдалось погожим. В девять часов я вышел из гостиницы и сел в наемную пролетку. В дороге нам сопутствовали и покровительствовали множество святых – Дунстан, Бригитта, Мартин, Павел, Мария, Леонард – казалось, мой путь в восточную часть Лондона, от Пикадилли к Парадайз-филдс, пролег мимо самых почтенных и древних соборов Лондона, однако, учитывая место назначения, это отнюдь не казалось удивительным[11]. После городской тесноты и копоти простор окрестных полей радовал глаз, а всем известные оранжереи Лоддиджсов – уверен, я рассказывал о них в письмах – вполне оправдывали свою громкую славу. К моменту моего прибытия у ворот собралось множество экскурсантов, съехавшихся сюда ради тура по огромным стеклянным строениям, под крышами коих нашли новый дом мириады экзотических растений.

Описывая начало визита, я погрузился в воспоминания о необычном доме Хелен Лоддиджс. Мало-помалу подробности того утра в памяти обрели яркость и четкость. Казалось, я снова вернулся в прошлое либо сплю и описываю Сисси все, что вижу во сне.

– Юная горничная пригласила меня в дом, провела длинным темным коридором в гостиную и с дружелюбной улыбкой ушла, сказав, что мисс Лоддиджс вскоре спустится, а пока мне лучше присесть. Приняв ее предложение, я начал оглядывать комнату. Весьма просторная, гостиная Лоддиджсов казалась вчетверо меньше своей истинной величины – столько вещей было в ней собрано. Листья папоротников льнули к стеклу огромных террариев, словно стремясь выползти наружу. Стены были увешаны гравюрами, изображавшими тропических птиц и растения, так тесно, что из-под них едва проглядывала темно-зеленая краска. Полки шкафов ломились от книг, посвященных ботанике и орнитологии, а на шкафах, да и в любых других подходящих местах, собралось несметное множество самых разнообразных птиц. Увидев сидящего прямо над головой ворона, я сразу же вспомнил ухватки дьявольской птицы мистера Диккенса и вздрогнул, но в следующий миг понял, что это черное как смоль создание, склонившее голову набок и уставившееся на меня блестящими глазками-бусинами, останется в сей комичной позе навеки. Все прочие птицы также были мертвы, но руки мастера придали им столь убедительный вид! Казалось, я преступил границу какого-то древнего птичьего царства.

– Тут дребезжанье фарфора заставило меня оглянуться на двери. Вошедшая в гостиную служанка с деревянным подносом захлопотала, выставляя на стол чайные приборы, пирожные и вазу каких-то экзотических фруктов. Увидев в ближайшем кресле странное создание, похожее одновременно на женщину и на птицу, я едва не выпрыгнул из собственной кожи! Конечно же, это и была она, наша экстравагантная мисс Хелен Лоддиджс.

– Я так живо себе все это представляю, – сказала Сисси, от удовольствия смяв в кулаке вышивку. – Какое любопытное место. Наверное, для мисс Лоддиджс лучше не найти!

– Несомненно, для нее все это было естественной средой обитания. Хотя служанке такое окружение, очевидно, пришлось не слишком-то по нутру. Но, несмотря на явные трудности с перемещением в сторону великолепного красного ара и целой коллекции разноцветных птиц помельче, занимавшей стол между нашими креслами, все мои попытки помочь ей подать чай были отвергнуты.

– Должно быть, сметать с птичьего поголовья мисс Лоддиджс пыль служанке было страсть как нелегко, – сказала Сисси, с притворной серьезностью покачав головой. – Мать, будь она вынуждена возиться с ними, непременно изобрела бы способ приготовить их на обед.

Вообразив себе сей весьма правдоподобный сценарий, я улыбнулся.

– Возможно, именно это девица и имела в виду, когда, едва не уронив ара, буркнула: «Вот ужо сварю я твоего гуся, окаянная».

Сисси захихикала.

– А удалось ли тебе скрыть изумление при виде мисс Лоддиджс? – спросила она. – Подозреваю, нет, и очень надеюсь, что ты не слишком обидел эту милую леди. Мисс Лоддиджс куда проницательнее, чем может казаться на первый взгляд из-за ее эксцентричного наряда.

«Как и моя жена весьма прозорлива, несмотря на всю свою очаровательную непосредственность», – подумал я.

– Думаю, поначалу удалось, но вот при виде ее весьма устрашающих, на мой взгляд, украшений я, боюсь, совершенно не по-джентльменски разинул рот. Кстати, вот чем заинтересовали меня Эндрю Мэтьюз с сыном: ни того ни другого ничуть не смущал ни наряд, ни манеры, ни необычная гостиная мисс Лоддиджс. Возможно, оба просто привыкли и к этой леди, и к ее окружению, а может, тем, кто ловит птиц и снимает с них шкурки, подобные украшения даже нравятся.

– Жуткая мысль, – сказала жена, зябко передернув плечами. – А мистер Мэтьюз с сыном тоже помогали мисс Лоддиджс работать над книгой?

– В своем роде – да. Очевидно, Мэтьюз-père[12] поставлял в коллекцию мистера Лоддиджса птиц, а наша дорогая гостья изучала их и делала из них чучела. Разумеется, описывал он мисс Лоддиджс и экзотические страны, где ему довелось побывать. Кстати, мистер Мэтьюз оказался человеком очень общительным и жизнерадостным – совсем не таким, какими я воображал себе исследователей самых отдаленных уголков Южной Америки.

– То есть не грозного вида пиратом и не седым бородачом с нечесаной шевелюрой, с ног до головы одетым в звериные шкуры?

– Боюсь, что да. Однако первая моя встреча с мистером Мэтьюзом была весьма примечательна. После чая мисс Лоддиджс повела меня осмотреть огромные оранжереи с экзотическими орхидеями, папоротниками и тому подобным. Там, от жары, меня порядком разморило, и, увидев перед собою крохотного эльфа, порхавшего взад-вперед внутри полупрозрачного пузыря, я решил, что вижу сон.

Воспоминания об этом невероятном создании вновь вернули меня в Парадайз-филдс, словно воля магнетизера…

– Позвольте представить вам мистера Эдгара По, писателя и редактора, – сказала хозяйка невысокому темноволосому человеку в темно-зеленом платье, чем-то похожему на сатира из тропических лесов, и юноше никак не старше восемнадцати. – Это – мистер Эндрю Мэтьюз, ботаник и птицелов. Все самые лучшие птицы в отцовской коллекции – его заслуга. А это – его сын Иеремия, он изучает орнитологию.

– Рад познакомиться, мистер По, – сказал птицелов, с энтузиазмом пожав мою руку.

– Взаимно, мистер Мэтьюз, – пробормотал я, не отрывая глаз от крохотного эльфа, порхавшего в воздухе перед ним.

Заметив, куда направлен мой взгляд, Эндрю Мэтьюз расхохотался.

– Это Энфис, – пояснил он. – Вымпелохвостая колибри. Мне наконец-то удалось привезти представительницу этого вида в Англию живьем. Надеюсь, со временем мы сможем завести в одной из оранжерей небольшую колонию. Как это будет прекрасно!

Склонившись над пузырем из газовой ткани с порхающей внутри пленницей, я разглядел, что это действительно крохотная изумрудная птичка-колибри с красным пятном на горлышке.

– Чехол держится на каркасе из китового уса, и там, внутри, ей вполне уютно.

Вынув из кармана небольшой пузырек, мистер Мэтьюз поднес его горлышко к тонкой газовой ткани.

– Вода с сахарином, – пояснил он. – Колибри ее страсть как любят.

Не веря своим глазам, смотрел я, как крохотное создание пронзает клювом тонкую ткань и пьет сладкий нектар. Насытившись, птичка уютно устроилась на дне своеобразной клетки, привязанной к пуговице сюртука мистера Мэтьюза. Если бы я не видел его необычайной питомицы сам, непременно счел бы все это сущими выдумками! От удивления я даже не сразу заметил, что и хозяйка не отводит от колибри глаз, а на лице ее отражена странная тревога.

– Все ли с вами в порядке, мисс Лоддиджс? – спросил я.

Ответом мне был неубедительный кивок.

– Хелен, вы снова видели какое-то знамение? – негромко спросил Иеремия Мэтьюз.

Мисс Лоддиджс смежила веки и покачала головой, однако даже мне было очевидно: сей отрицательный ответ – лишь учтивая ложь.

– Хелен верит в орнитомантию. Полезное искусство, скажем, в дебрях Южной Америки, где поведение птиц может предупредить путника об опасности, но для орнитоманта, опасающегося выходить из дому, в нем не так уж много проку, – пояснил Эндрю Мэтьюз.

Его слова могли бы прозвучать оскорбительно, если бы не были сказаны с нежностью старшего брата к любимой сестре, без всякого намерения причинить ей обиду.

Действительно, мисс Лоддиджс ничуть не оскорбилась.

– Пожалуй, мне необходимо выпить еще чаю, – сказала она. – Вы присоединитесь?

Не дожидаясь ответа, она повела нас за собой, все в ту же гостиную. Но прежде, чем мы успели усесться за стол, Эндрю Мэтьюз сказал:

– Вы непременно должны взглянуть на самую впечатляющую из работ Хелен.

С этими словами он подвел всех нас к большому, прикрытому тканью шкафу, занимавшему целый угол комнаты, и сдернул с него покров, открыв моему взору витрину, полную колибри, да такую огромную, каких я в жизни не видывал! Казалось, в ее стеклянных стенах заключен целый сонм крохотных ангелов – столь совершенны были эти крылатые создания, сверкавшие мириадами фантастических красок. Одни восседали на ветках дерева, другие уютно устроились в миниатюрных гнездышках, третьи, подвешенные на тоненьких нитях, словно парили в воздухе. Пожалуй, там, за стеклом витрины, красовалось более сотни колибри разных видов. Да, в этом зрелище было куда больше небесного, чем земного!

– Какая красота! – прошептала Сисси, пробуждая меня от грез.

– Да, так оно и было, – подтвердил я. – А в центре витрины помещалась пара самых редких птиц во всей коллекции – чудесных лоддигезий, Loddigesia mirabilis, названных в честь отца мисс Лоддиджс. Эндрю Мэтьюз поймал их, а мисс Лоддиджс сохранила навеки, будто застывшими во время брачных игр.

– Какое невероятное зрелище… но как же грустно губить столь прекрасные создания, – сказала жена.

– В точности так же подумал и я, дорогая. Но такова уж страсть ее отца и многих других коллекционеров. Любовь мистера Мэтьюза к птицам была просто-таки парадоксальна: птицелов наслаждался, наблюдая за ними в естественных условиях, но без колебаний убивал их, как он сам выражался, во имя науки. А еще он располагал целой сокровищницей рассказов о множестве трудных и опасных экспедиций в Южную Америку, да и вообще оказался малым весьма обаятельным. Сын же его, напротив, обладал очевидным умом, но значительно уступал отцу в искусстве ведения беседы. Знакомство с ними явило собою чудесную интерлюдию посреди рабочего дня, а когда оба ушли, мисс Лоддиджс словно бы увяла, подобно срезанному цветку.

– Тут-то ты и догадался, что мисс Хелен Лоддиджс любит сына птицелова.

На самом деле я ни о чем подобном не догадывался, но в этот момент понял: да, Сисси права. Хелен Лоддиджс любила ныне усопшего Иеремию Мэтьюза, который, по ее мнению, пал жертвой чьих-то злых намерений накануне отплытия в Англию.

– Тогда ты, разумеется, должен помочь мисс Лоддиджс: ведь ее сердце разрывается от горя. Что, как не чувства к мистеру Мэтьюзу, подвигли ее отыскать путь в Филадельфию, несмотря на все препоны? Не можем же мы отослать ее домой разочарованной и по-прежнему горюющей об утраченной любви. Ты должен выяснить, вправду ли Иеремия Мэтьюз утонул, как ей сообщили, или действительно был убит здесь, в Филадельфии, как полагает она, – объявила Сисси. – И если она не ошиблась, подробности этого ужасного преступления могут подсказать, не был ли злодейски убит и его отец.

– Но, дорогая, как мне хоть подступиться к столь невыполнимой задаче? Говоря откровенно, я не понимаю, чем могу ей помочь, как бы мне того ни хотелось.

– Завтра ты встретишься с мисс Лоддиджс в имении Бартрамов и выслушаешь все, что она сможет рассказать. Не сомневаюсь, хоть что-то в подробном рассказе да натолкнет тебя на мысль, с чего начать разгадывать ее тайну. А если обнаружишь, что действительно ничем не можешь ей помочь, или что ее предчувствия касательно гибели мистера Мэтьюза ошибочны, то по крайней мере утешишь ее в горе, а это – дело благородное само по себе.

– Что ж, так и быть. Поступлю, как ты предлагаешь.

– И пригласи ее провести с нами вторник. Мисс Лоддиджс здесь совсем одна, горюет, а мне она очень понравилась. – Поднявшись с кресла, жена склонилась ко мне с поцелуем. – Ну, а теперь мне пора спать и видеть сны о перуанских лесах, полных колибри. Пожалуйста, любовь моя, не засиживайся допоздна за чтением.

С этими словами она еще раз поцеловала меня и ушла.

Так на меня, во второй раз за этот день, возложили обязанность отыскать виновного в убийстве, коего, вполне возможно, никто и не совершал: ведь под рукой не имелось ни тела, ни подозреваемых, ни орудия преступления – ни единой веской улики, свидетельствовавшей, что Эндрю Мэтьюз безвременно сведен в могилу злоумышлением человека, а не досадным капризом природы, и та же трагическая судьба постигла его сына.

Глава десятая

Понедельник, 11 марта 1844 г.

Поездка в имение Бартрамов могла бы оказаться приятно бодрящей, если б не злая фея, прячущаяся в кармане. С каждым толчком, с каждым наклоном экипажа, я чувствовал, как она ерзает, сгибает руки-ноги, будто живая, а не простая кукла, сделанная из воска и ткани. Отправляясь в путь, я решил, что удобнее всего будет нанести визит вежливости мисс Лоддиджс, выяснить, чего именно она от меня хочет, а затем доехать до Святого Августина и показать отцу Кину эту новую куклу.

Когда мы наконец-то прибыли на место, я двинулся к крыльцу по дорожке, что вела сквозь дремлющий сад весьма впечатляющей величины. Еще пара месяцев, и здесь расцветет, распустится множество роз, нарциссов и прочих цветов… Серый дом, выстроенный из местного виссахиконского сланца, на первый взгляд выглядел простовато, однако в лучах солнца так и сверкал от вкраплений слюды. Три величавые ионические колонны сообщали зданию спокойное величие, а резные украшения, обрамлявшие окна фасада, добавляли ему красоты. Дом был трехэтажным, а над крышей его выступали слуховые окна – общим числом три. Взойдя на крытое крыльцо, я несколько раз стукнул в дверь молотком. Не прошло и минуты, как дверь отворилась, и на пороге появилась симпатичная женщина лет тридцати пяти или несколько старше, одетая с квакерской строгостью и простотой.

– Прошу, мистер По, входите, – сказала она, вводя меня в прихожую. – Я, как вы, должно быть, догадались, миссис Энн Карр.

– Весьма рад знакомству, миссис Карр.

Хозяйка проводила меня к растопленному камину.

– Хелен вас ждет и шлет извинения за задержку. Садясь за рабочий стол, она утрачивает всякое чувство времени. Прошу вас, снимите пальто и обогрейтесь.

Миссис Карр указала мне на кресло, и я, с радостью передав ей пальто, подсел поближе к огню. Дом был обставлен без затей, но вполне удобно. Над камином висел портрет почтенного пожилого человека – несомненно, самого Джона Бартрама[13], и я невольно задумался: уж не вышло ли сие полотно из-под кисти того же эксцентричного художника, что и мой портрет на стене нашей гостиной, неизменно внушавший мне неприязнь. Напротив окна украшал стену куда более приятный глазу натюрморт – букет цветов в бирюзовой чаше. Белые лепестки, ярко-желтые тычинки, продолговатые овальные листья оттенка бордо – цветы эти выглядели просто поразительно.

– Franklinia alatamaha[14], – пояснила миссис Карр, усаживаясь в другое кресло. – Мы их разводим. Осенью листья из зеленых становятся темно-красными, а порой деревья в это время цветут.

– Великолепное зрелище, – сказал я.

– Приходилось ли вам бывать в наших садах, мистер По?

– Да, мы приезжали в июне прошлого года. Мою жену особенно восхитили пионы.

Миссис Карр улыбнулась.

– Вы непременно должны привезти ее еще раз. На протяжении года сады меняются, да и в оранжереях у нас имеется немало экзотики, не говоря уж об обширном собрании местной флоры.

В гостиную вошла служанка с чайным подносом. От разливаемого чая повеяло прекрасным ароматом, и, когда девушка подала мне чашку, я с жадностью припал губами к согревающей жидкости.

– Добрый день, мистер По.

Подняв взгляд, я увидел в дверях Хелен Лоддиджс, облаченную в длинный передник.

– Мисс Лоддиджс! – Поспешно вскочив, я со звоном поставил чашку на поднос. – Прошу прощения, я и не слышал, как вы вошли.

– Она и говорит, и ходит тихо, как мышка, – сказала миссис Карр. – Из нее самой вышел бы прекрасный птицелов: хоть к человеку, хоть к зверю подкрадется так, что тот и не заметит.

– Вот только убивать птиц я нахожу невозможным, – слегка нахмурившись, заметила мисс Лоддиджс.

Я счел сие заявление более чем странным, учитывая ее увлечение таксидермией и страсть к украшениям, сделанным из созданий, некогда паривших в небе.

– Лишить животное жизни – совсем не то, что оживить мертвое существо посредством моего искусства, – сказала она, словно прочла мои мысли.

– В самом деле, – согласилась миссис Карр, поднимаясь на ноги. – Что ж, рада знакомству, мистер По. Оставлю вас заниматься своими делами, а сама вернусь к собственным.

Кивнув на прощание, она вышла. Мисс Лоддиджс опустилась на краешек кресла, взяла с подноса чашку налитого для нее чаю, сделала глоток и взглянула на меня, словно ожидая, что я заговорю первым.

– Вы были заняты работой? – спросил я, кивнув на ее передник.

Мисс Лоддиджс опустила взгляд и оглядела свое одеяние с очевидным удивлением.

– Да. Мне следовало оставить передник на рабочем столе, – уныло сказала она. – Но, кажется, он вполне чист.

– Да-да, вполне, не стоит опасаться, – подтвердил я. Лично я был уверен, что передник, заляпанный птичьими потрохами, неприемлем ни для одной из филадельфийских гостиных, даже принадлежащих ученым, однако миссис Карр вид гостьи вроде бы ничуть не оскорбил. – Вы выполняете для Карров какой-то заказ?

– Да, заказ полковника Карра. Он спас от гибели раненого вымпелохвостого колибри и около полугода держал его в отапливаемой оранжерее, но как-то ночью температура упала, и птица погибла. Перед самым моим приездом.

– Вот так совпадение!

Мисс Лоддиджс негодующе сверкнула глазами.

– Вовсе не совпадение. Дело в другом.

Мне тут же вспомнилось добродушное замечание Эндрю Мэтьюза о ее увлечении орнитомантией.

– Вы полагаете, это знамение?

Мисс Лоддиджс взглянула на меня, точно на невероятного тугодума.

– Вымпелохвостый колибри был атакован воробьиной пустельгой, что весьма необычно, но спасен полковником Карром. Полковник около полугода содержал птицу живьем в подобии тропического рая, и вот она гибнет накануне моего приезда в Филадельфию? – сказала она, точно читая мне мораль.

– Значит, вы думаете, что сие необычное нападение на колибри – некое знамение, как-то касающееся смерти Иеремии Мэтьюза?

– Убийства, – поправила мисс Лоддиджс.

– Убийства, – послушно подхватил я. – А в перуанскую экспедицию Иеремия отправился по поручению вашего отца, верно?

– Да, – скорбно отвечала она. – Он должен был привезти птичьи шкурки, из которых мне предстояло изготовить чучела для пополнения отцовской коллекции.

Не зная, какими словами можно ее утешить, я промолчал. Мисс Лоддиджс осушила чашку и резко поднялась с кресла.

– Возможно, знакомство с процессом поможет вашему расследованию?

Поначалу я был озадачен, затем с ужасом понял, к чему она клонит, однако вежливо отказать даме не смог.

– Да, взглянуть на вашу работу было бы… весьма познавательно.

Мисс Лоддиджс повела меня по коридору в заднюю часть дома, затем мы вышли в сад, усеянный грудами не желающего таять снега, и вошли в одну из огромных оранжерей, натопленную куда жарче, чем комнаты в доме Карров. Вокруг было полным-полно экзотических растений, стекло потолка сверкало в лучах зимнего солнца синеватым алмазным блеском. Здесь мисс Лоддиджс направилась к установленному под сенью пальмы столу, и я последовал за ней.

На столе стоял открытый деревянный футляр с иглой и нитью, толикой ваты, горшочком какой-то микстуры, банкой белого порошка и целым арсеналом разнообразных тонких ножниц, ножичков и щипчиков, аккуратно – кончики выровнены, как по струнке – уложенных остриями вверх. Отчего-то все это казалось очень знакомым, хотя рабочего места мисс Лоддиджс в Парадайз-филдс мне повидать не пришлось.

Справа от всех этих блестящих орудий лежал небольшой бумажный сверток в форме конуса. Тонкие, обезображенные небрежно обкусанными ногтями и заусеницами пальцы мисс Лоддиджс развернули бумагу. Да, я понимал, что там, внутри, но, несмотря на это, сердце сжалось от жалости. Это яркое тельце с изумрудной спинкой и крыльями, с жемчужно-белой грудкой и горлом, украшенным алым пятном, казалось таким одиноким, таким безнадежно мертвым…

– Тот самый вымпелохвостый колибри. Полковник Карр звал его Руби, хотя это, конечно, самец, – негромко сказала мисс Лоддиджс.

Уложив колибри на лист чистой бумаги, она начала указывать на каждый предмет на столе:

– Пакля, консервирующий раствор, ножницы, нож для срезания шкурки, французские торцевые кусачки, еще пара рычажных кусачек различной формы, корнцанги и проволока для каркаса. Без всего этого не обойтись.

Тут-то мне и пришло в голову, где я мог видеть подобный стол раньше – очень похожий, только миниатюрный, должен был послужить деталью той макабрической диорамы. Но что же он мог означать? Неужели угрозы в мой адрес распространяются и на мисс Лоддиджс?

Сосредоточившись на работе, моя благодетельница забыла обо всем и быстро, уверенно взялась за дело. Казалось, миниатюрные размеры птицы нимало ей не препятствуют. Работая, она зашептала, зашелестела, поясняя каждое свое действие.

– Вначале нужно сменить вату в ротовой полости, в ноздрях, в слуховых каналах, в заднем проходе и в раневом отверстии, если таковое имеется, – сказала она, ловко управляясь с сим деликатным делом. – Очень важно не привести в беспорядок оперение и не растянуть шею. А это, – пояснила она, посыпая крохотный трупик грубо смолотой кукурузной мукой из банки, – затем, чтоб уберечь перья от крови и жира.

Скрупулезно сняв с тела колибри все мыслимые мерки, мисс Лоддиджс записала результаты и залепила птичий клюв комочком пчелиного воска. С немалым ужасом я представил себе, как бедное создание давится жуткими криками боли.

– Вот теперь можно начать, как полагается, – продолжала мисс Лоддиджс, указывая на крылышко птицы. – Плечевую кость я оставляю нетронутой: сломать плечевую кость крыла – значит изувечить самую выразительную часть тела птицы. К тому же никакой практической необходимости в этом нет.

Тут она на миг подняла взгляд, дабы убедиться, что я все понимаю. Несмотря на замешательство, я кивнул, и мисс Лоддиджс снова взялась за дело. Осторожно разведя в стороны и выломав из суставов птичьи лапы, она уложила колибри на спину, раздвинула перья на его грудке, приставила острие ножа к самой ее середине и легким движением взрезала тушку вдоль правого края грудины до самого подхвостья. Блестящее металлическое острие отделило от тела края кожи, и мисс Лоддиджс, перевернув птицу, проделала то же самое с левой стороны грудной кости.

– Сейчас необходимо полностью отделить кожу от плоти. Понимаете?

С осторожностью распахнув шкурку на птичьей груди, мисс Лоддиджс при помощи миниатюрных ножниц отрезала от тела лапы и снова взялась за нож. Тонкое лезвие в тонких пальцах так и мелькало, освобождая от кожи основание хвоста, крылья, шею, глаза, слуховые каналы, и вот, наконец, шкурка была снята. Тут мисс Лоддиджс ненадолго прервала работу.

– Теперь мне нужно, – негромко заговорила она, указывая острием скальпеля на птичью голову, – отделить череп от шеи, вынуть язык и извлечь мозг.

Жара вокруг сделалась невыносимой, свет начал меркнуть под натиском тьмы.

– Затем я удалю глаза, но при этом следует соблюдать особую осторожность: если глаз лопнет, внутриглазная жидкость – так называемая водянистая влага – может испачкать перья.

Какой оборот должны были принять ее объяснения далее? Сказать откровенно, не знаю. Одолеваемый тошнотой, я бросился к кадке с пальмой, где и навлек на себя неслыханный позор. Но вот, наконец, дурнота несколько ослабла. Сгорая от стыда, я, как мог, привел себя в порядок при помощи носового платка и вернулся к рабочему столу благодетельницы.

– Прошу прощения. Не понимаю, что это на меня нашло, – заговорил я, пытаясь подыскать убедительное объяснение собственного конфуза.

Однако мисс Лоддиджс только покачала головой.

– Что вы, это я должна извиниться, – сказала она. – Я совсем позабыла, что подробности таксидермического ремесла многим неприятны. Иеремию процесс возвращения птиц к жизни приводил в восторг, но вот отец, несмотря на свою обширную коллекцию пернатых, видеть меня за работой не может. Присядьте-ка сюда и выпейте воды.

Отведя меня к креслу у небольшого стола с графином, она налила мне воды, но, принимая у нее чашку, я невольно бросил взгляд на прилипшее к ее пальцу нежное перышко, и к горлу вновь подступила тошнота. Поспешно поставив чашку на стол, я зажал рот ладонью и закашлялся.

– Благодарю вас, мне уже много лучше.

– Вот и прекрасно, – откликнулась она, не сводя с меня заботливого взгляда. – Возможно, лучше просто рассказать вам все, что мне известно об убийствах?

– Да, хотя я, признаться, отнюдь не уверен, что смогу вам помочь.

Казалось, мисс Лоддиджс даже не слышит моих возражений.

– Эндрю Мэтьюз был убит двадцать четвертого ноября тысяча восемьсот сорок первого года, в Перу, во время экспедиции в Чачапоясские горы, – объявила она.

Услышав это, я был потрясен.

– Вы говорите, в Чачапоясские горы?

Перед моим мысленным взором немедля возникла диорама с горным пейзажем на заднике и погребенным в земле человечком с мешком миниатюрных птиц за спиной. А еще там имелся стол с разнообразными острыми инструментами, фигурка женщины в черном, лежавшая у меня в кармане, и расчлененные чучела воронов. Как же я раньше не заметил взаимосвязи? По-видимому, разум, потрясенный возвращением заклятого врага, не мог сосредоточиться ни на чем, кроме него.

– Мисс Лоддиджс, по-моему, вам угрожает серьезная опасность! – выпалил я.

– Возможно, отец думает то же самое, – спокойно откликнулась она. – А может, не верит мне. Или стыдится меня. Сказать откровенно, не знаю. Так или иначе, он запретил мне общение со всеми посторонними, а посему я была вынуждена отправиться сюда без его ведома и предупредить вас об этом столь таинственным образом.

– Но я никаких писем от вас не получал!

Огромные, округлые зеленые глаза мисс Лоддиджс вполне могли бы принадлежать филину какой-нибудь экзотической породы, взгляд же ее был исполнен серьезности и бесконечного терпения. Молчание затянулось. Лишь долгую минуту спустя я наконец-то все понял.

– Диорама? Так она была прислана вами?

– Конечно.

Судя по ее взгляду, это было самым очевидным выводом на всем белом свете. Я же просто не находил слов – столь велико оказалось мое замешательство. Разумеется, мисс Лоддиджс – особа эксцентричная, однако прежде она, ученый до мозга костей, никаких отклонений от логики не допускала. И все же… Рассказы об убийствах, не подкрепленные никакими доказательствами, загадочное послание в виде сей странной диорамы, нежданный приезд в Филадельфию – все это как нельзя лучше свидетельствовало, что юная леди повредилась умом.

– То было крайне замысловатое послание, – наконец сказал я, – и составить его вам стоило немалых трудов. Отчего вы попросту не написали?

– Отец перехватывал и изымал любые письма, какие я только пыталась отправить. И наотрез отказывался поверить в истину – в то, что Эндрю и Иеремия Мэтьюзы убиты.

Лично меня это ничуть не удивляло. Судя по тому, что я слышал о Джордже Лоддиджсе, он, строгий приверженец науки и логики, вряд ли был склонен принять на веру сумасбродные фантазии дочери.

– Когда я объявила, что сама обращусь с этим делом к лондонским властям, он запретил мне покидать дом. Разумеется, я немедля написала вам о своих опасениях, но он перехватил это письмо. И следующее. И наказал всем, кто на него работает, изымать любые мои записи и передавать ему. Воистину, со мной обходились точно с преступницей, – возмущенно сказала она.

Или же – как с особой, утратившей всякий здравый смысл.

– Я уверен, он всего лишь пытается уберечь вас от неприятностей.

Это было сказано абсолютно искренне: если уж мисс Лоддиджс не поверил родной отец, то власти тем более отнеслись бы к ее рассказу об убийстве в дебрях Перу без всякого сочувствия.

Под испытующим взглядом мисс Лоддиджс мне с каждой минутой делалось все неуютнее.

– Отец, несомненно, что-то скрывает. Даю вам слово: в этом я абсолютно объективна. Он стал нерешителен и рассеян, что на него вовсе не похоже. Что-то терзает его душу, не дает покоя мыслям, и я уверена: это – подозрительная гибель Эндрю и Иеремии Мэтьюзов. Вот только он не желает довериться мне, а я не желаю прятать голову в песок. Потому и связалась с вами в столь завуалированной манере. Вспомнив, как вы восхищались моими птичьими диорамами, как говорили, что в любой из них можно прочесть целую историю – и в самом деле понимали замыслы, вложенные мною в каждую! – я решила, что вы непременно ухватите весь мрачный смысл, кроющийся за этой.

Устремившись мыслью назад, ко дню встречи с мисс Лоддиджс в гостиной, полной птиц, я вспомнил, как коротко, походя, исключительно для поддержания разговора, импровизировал на темы сюжетов из птичьей жизни, разыгрывавшихся за стеклом витрин… Уж я-то знал: ее уверенность в моих способностях истолковать смысл причудливой диорамы с восковыми фигурами не имеет под собой ровным счетом никаких оснований!

– Но как вы сумели отослать мне террарий и его содержимое, если отец не позволял вам отправлять даже писем?

– Спрятала все необходимое среди двух партий семян и растений для Садов Бартрама. Обернула бумагой и адресовала вам. А мальчишке, помогающему нашему садовнику упаковывать ящики, сказала, что внутри – чучела птиц моей работы, особый заказ друга миссис Карр.

– И не сомневались, что миссис Карр перешлет посылки мне?

– Ни в коей мере. На нее вполне можно положиться. Мы часто вкладываем чучела, предназначенные для заказчиков из Филадельфии и Нью-Йорка, в ящики, отправляемые Бартонам: это гораздо надежнее, чем отсылать их отдельно. Миссис Карр просто велит доставить посылки в почтовую контору, а уж оттуда их переправляют по назначению.

– Как она и поступила с пятью пакетами, адресованными мне, – пробормотал я, невольно задавшись вопросом, что думают о подозрениях мисс Лоддиджс полковник Карр с супругой – ведь она наверняка рассказала им, зачем приехала. – Но разве Карры не уведомили вашего отца, где вы?

– Безусловно, уведомили, – нахмурившись, подтвердила мисс Лоддиджс, – но их письмо дойдет до него не раньше чем через две недели, а пока кто-либо приедет забрать меня, времени пройдет и того больше. Уверена, до тех пор мы сумеем поймать злодея.

Говоря это, мисс Лоддиджс выглядела столь уверенно и решительно, что я, несмотря на все свои сомнения в успехе затеянного ею предприятия, даже не подумал ее разубеждать.

– Конечно, я с радостью помог бы, – сказал я, – но откровенно говоря, даже не представляю, как к этому подступиться.

– Вы слишком скромны. Я ведь читала о ваших успехах в делах о чудовищном орангутане и об убийстве той бедной девушки, торговки сигарами. Уж от вас-то преступнику не уйти.

От этих слов я просто опешил. Неужто она не видит разницы между фактом и вымыслом? Неужто не понимает, что написанные мною рассказы отнюдь не основаны на моих собственных похождениях?

– Посему давайте приступим к поискам как можно скорее, – продолжала мисс Лоддиджс, вынув из кармана передника книжицу в кожаном переплете и положив ее передо мной. – Вот вам для изучения. Это дневник Иеремии, посвященный экспедиции тысяча восемьсот сорок третьего года. Здесь – их маршрут, данные наблюдений и описание собранных образцов.

Раскрыв книжицу, я обнаружил внутри убористые строки, выведенные рукой Иеремии Мэтьюза, и восхитительные иллюстрации, изображавшие растения, птиц и прочих живых созданий.

– Только, прошу вас, берегите его. Этот блокнот я подарила Иеремии перед отъездом в Перу, а теперь это – все, что мне осталось на память о нем.

– Конечно, я с радостью прочту его записи и буду беречь дневник, как зеницу ока.

Мисс Лоддиджс кивнула. Расставание с дневником явно причиняло ей немалую боль.

– Иеремия переслал мне дневник из Панамы. Я получила посылку под конец ноября и всей душой радовалась его скорому возвращению. А всего две недели спустя нам доставили весть о его гибели.

– Весьма сожалею, – только и смог пробормотать я.

– Там, среди последних страниц, его письмо, – добавила мисс Лоддиджс.

Перелистав дневник, я обнаружил внутри сложенный лист бумаги. Мисс Лоддиджс жестом пригласила меня развернуть письмо и прочесть.

Колон, Панама,

4 октября 1843 г.

Дорогая Хелен!

Экспедиция завершилась успехом. Пройдя отцовским маршрутом, я отыскал затерянный город и собрал немало образцов, каковые, без сомнения, немало порадуют вашего отца. Во многих отношениях путешествие в Куско далось нам куда тяжелее, чем дорога до Чачапояс, и все, что я видел и испытал, свидетельствует в пользу наших предположений. Завтра мы отбываем в Филадельфию, а сей драгоценный дар я, сохранности ради, отсылаю вам почтой. Уверен, вы найдете его содержание весьма познавательным и не оставите мою работу незавершенной, если мои опасения касательно дороги домой оправдаются.

Молю Господа о том, чтоб увидеть вас до Рождества.

Ваш верный друг,

Иеремия.

– Что ж, по-видимому, всех поставленных целей он достиг и экспедицией вполне удовлетворен.

Однако мисс Лоддиджс лишь отмахнулась от моего замечания.

– «Наши предположения» состояли в том, что его отец был убит. Вдобавок, не странно ли, что Иеремия отослал мне дневник из Панамы по почте вместо того, чтоб просто привезти его домой?

Это действительно выглядело необычно, но я никак не мог избавиться от мысли, что мисс Лоддиджс пала жертвой чрезмерно богатого воображения, и посему почел своим долгом испытать ее утверждения на прочность.

– Причин тому, что он отослал вам дневник из Панамы, может найтись великое множество, – сказал я, хотя в эту минуту мне не приходило на ум ни одной. – Возможно, он полагал, что вы будете рады получить перечень пойманных в Перу птиц до его прибытия в Лондон?

– Не думаю, – возразила мисс Лоддиджс. – Он пишет, что дорога домой может оказаться опасной, и, на мой взгляд, ждал беды не от моря, а от человека. И вот, взгляните сюда, на запись от третьего октября. Несомненно, она тоже имеет касательство к делу.

Я снова раскрыл дневник и начал листать страницы, пока не добрался до последней записи Иеремии Мэтьюза, предварявшей собою реестр пойманных птиц.

– «Они ищут Сокровище. Все здесь, внутри», – прочел я вслух. – Весьма загадочное сообщение. Вы понимаете, что он имел в виду?

– Не вполне, однако это, должно быть, исключительно важно: ведь, если вы помните, он спрашивал о сокровище в ночь своего визита. Я полагаю, те, кто ищет это сокровище, и убили Иеремию, а может, и его отца.

Я согласно кивнул, хоть и не сомневался, что утонувший Иеремия Мэтьюз привиделся мисс Лоддиджс в кошмарном сне, отчасти порожденном этой таинственной записью в дневнике, признаться, возбудившей и мое любопытство.

– «Они ищут Сокровище». Звучит так, будто Иеремия ожидает, что вам либо вашему отцу известно, о чем идет речь… Быть может, вы говорили об этом сокровище до его отъезда?

Мисс Лоддиджс ненадолго задумалась.

– Помнится, когда Эндрю Мэтьюз виделся с отцом перед своей последней экспедицией, они беседовали о старых легендах, в которых упоминается королевская сокровищница, сокрытая в перуанских горах, однако ни тот ни другой в ее существование, по-моему, не верили. Других упоминаний о сокровищах в дневнике Иеремии не нашлось, но… может быть, во время экспедиции он обнаружил нечто, из-за чего был убит? Отец жаловался, что недосчитался ряда предметов, перечисленных в реестре, но каких именно – мне неизвестно.

– Легендарное перуанское сокровище, – пробормотал я. – Что ж, с интересом прочту дневник и, надеюсь, найду в нем что-либо, способное пролить свет на эту загадку.

Уж в этих словах действительно не было ни капли притворства!

– Благодарю вас, мистер По.

– Для меня честь оказать вам помощь.

Последовавшее за этим неловкое молчание грозило затянуться, но, к счастью, я вовремя вспомнил о просьбе Сисси.

– Моя жена интересуется, не захотите ли вы завтра прогуляться с нами по городу? У нас в Филадельфии есть на что посмотреть. Она надеется, это поможет вам на время отвлечься от скорби.

Мисс Лоддиджс невесело кивнула.

– Очень любезно с ее стороны. Да, пожалуй, это было бы кстати.

– Вот и прекрасно. Вирджиния будет рада. Не встретиться ли нам у нас дома – скажем, в час дня?

– Буду вовремя. И знаете… – Тут она ненадолго умолкла, а затем не без робости добавила: – Знаете, пока я еще здесь в Америке, мне бы хотелось кое-что сделать.

– Разумеется, я помогу вам всем, чем сумею.

– Мне очень хотелось бы увидеть стаю странствующих голубей[15].

Поначалу подобная просьба показалась мне странной, однако в следующий же миг я понял, какое впечатление может произвести столь грандиозное зрелище на орнитолога-любителя из Лондона. Правда, я даже не подозревал, где искать этих птиц, но уж кто-кто, а отец Кин знал это наверняка.

– Сегодня я навещу одного друга, который наверняка способен в этом помочь.

– Чудесно, – с улыбкой сказала мисс Лоддиджс. – Я знаю, вам все удастся. Все-все.

В эту минуту она казалась маленькой девочкой, свято верящей в сверхъестественное всемогущество отца, и я в полной мере почувствовал, сколь тяжело бремя подобной веры.

– Я сделаю все, что в моих силах. Но ничего более обещать не могу.

С этим я и покинул миниатюрный тропический рай и отправился к отцу Кину в надежде убедить друга взяться за странное расследование, начавшееся при подстрекательстве покойного ручного ворона мистера Чарльза Диккенса, этого зловредного дьявола Хвата, вместе со мной.

Глава одиннадцатая

Вторник, 12 марта 1844 г.

Мисс Лоддиджс замерла на месте, устремив взгляд кверху и начисто позабыв о пешеходах, вынужденных огибать ее по краю панели, и, вопреки безупречному филадельфийскому воспитанию, таращившихся на нее без зазрения совести. Что ж, откровенно говоря, наряд ее был более чем поразителен. Дабы уберечься от холода, заезжая леди облачилась в яркий лазоревый шерстяной плащ из четырех весьма просторных слоев, каждый из коих был окаймлен нарциссово-желтой оторочкой. Аляповатость сего наряда подчеркивал шелковый капор – также лазоревый, украшенный множеством искусственных цветов, к некоторым из коих приникли клювиками несколько чучел колибри. Приметив, сколь эксцентрично выглядит одеяние мисс Лоддиджс в сравнении с нашими куда более консервативными костюмами, я с самым невинным видом осведомился, не являет ли оно собою образчик последней лондонской моды. Опасаясь, как бы мое замечание не обидело гостью, Сисси поспешила вмешаться, однако мисс Лоддиджс оно лишь позабавило.

– Нет-нет, это мое собственное творение. Когда у меня нет птиц для работы, я часто шью одежду. Надо заметить, таксидермия вдохновляет меня и в этом – ведь что может быть прекраснее изящного оперения птицы, сотворенного самой Природой?

– Как чудесно иметь подобный дар, – с легкой усмешкой сказала жена, сама – портниха отнюдь не из последних. – Многие попросту покупают все, что ни объявят модным дамские журналы.

– Возможно, – пробормотала мисс Лоддиджс, по-прежнему глядя вверх. – Великолепный орел, – наконец пояснила она. – Он совершенен и обликом и статью. Воистину, его следовало бы поместить не снаружи, а в стенах музея.

Проследив за направлением ее взгляда, я обнаружил, что речь идет о резном деревянном орле, водруженном над входом в Пенсильванскую академию изящных искусств[16].

– Ах, в самом деле. Работа Уильяма Раша[17], исключительно талантливого художника. По-моему, одна из самых выдающихся его работ – распятие, выполненное в натуральную величину и установленное в Церкви Святого Августина. Вероятно, время взглянуть на него у нас еще будет: именно там, в церкви, мы завтра встретимся с моим другом, отцом Кином, после того как он завершит занятия с учениками. Он знает, где мы сможем увидеть стаю странствующих голубей.

Услышав об этом, мисс Лоддиджс мигом развернулась ко мне и засияла от радости.

– Чудесно! Я так давно мечтала полюбоваться на них!

– Прошу, не забывайте: это все-таки не наверняка, – предостерег я. – Никто не в силах предсказать полет птиц с абсолютной точностью.

Мисс Лоддиджс, удивленно, словно не веря моим словам, вскинула брови.

– Да, разумеется, я понимаю. Но если я хоть издали увижу, как стая странствующих голубей затмевает небо, это уже кое-что. Спасибо, мистер По. Я бесконечно рада, что познакомилась с вами, – торжественно объявила она. – Но не войти ли нам внутрь?

С этими словами наша гостья, не дожидаясь ответных любезностей, устремилась к дверям.

Почти два часа исследовали мы Академию, обитель лучшей коллекции произведений искусства во всей стране, в коей были представлены работы европейских мастеров и современных американских художников. В тот день там проходила весьма впечатляющая выставка религиозного искусства, однако она не вызвала у мисс Лоддиджс ни малейшего интереса. С тем же равнодушием отнеслась она и к великолепным работам Клода Лоррена[18], и даже к предмету особой гордости Академии – «Смерти на коне бледном» Бенджамина Уэста[19], приобретенной за немалые деньги. Не привлекли ее внимания ни элегантные портреты кисти протеже Уэста Гилберта Стюарта[20], ни работы Томаса Салли[21] и Джошуа Шоу[22], и это несмотря на все мои старания объяснить, отчего все они заслуживают самой высокой оценки.

– Простите, мистер По, – наконец сказала она. – В детстве меня учили и рисованию, и живописи, и я, конечно же, понимаю, какое мастерство необходимо, чтоб написать портрет, где схвачена самая суть человека, или пейзаж, передающий дух местности от и до, но, боюсь, подобные работы нимало меня не трогают. Они так плоски, так безжизненны… Наверное, отсюда и мое пристрастие к таксидермии – к искусству наделять птиц бессмертием, сообщая им естественные позы, чтоб зритель мог разглядывать их со всех сторон и всякий раз видеть нечто новое. Если работа удалась, она пробуждает в зрителе своеобразное предвкушение – чувство, будто птица в любую минуту может взлететь.

Я даже не знал, как реагировать на признание гостьи в равнодушии к искусству живописи – многие на ее месте изобразили бы интерес из вежливости. К тому же и сам я не понимал ее страсти к созданию птичьих чучел: на мой взгляд, от ее творений явственно веяло смертью. К счастью, в беседу вмешалась жена.

– А как же иллюстрации мистера Одюбона[23]? – спросила Сисси. – Как по-вашему, удалось ему ухватить самую сущность натуры?

– Мистер Одюбон просто феноменален, – улыбнулась мисс Лоддиджс. – Действительно, мне очень нравится, как он изображает птиц, нередко – в движении или за добыванием корма. Это вдыхает в них жизнь и душу. Особенно восхищает то, что он изучает пернатых в естественной среде обитания – ведь я-то подобной возможности практически лишена.

– Похоже, работы Одюбона вам прекрасно знакомы, – заметил я, остановившись полюбоваться одним из портретов кисти Салли. На мой взгляд, искусство Салли было куда выше Одюбонова, однако мисс Лоддиджс, казалось, даже не замечала висевшего перед нею полотна.

– Полагая, что это поможет моей работе, отец подарил мне Одюбоновых «Птиц Америки» и «Птиц Европы» Джона Гульда[24]. Обе эти книги – настоящие сокровища, и я всесторонне изучила их. Конечно, иллюстрации в книгах Гульда феноменальны, однако манера Одюбона – позы его птиц, естественный фон – вдохновляет меня куда сильнее. Я изо всех сил стараюсь придать своим птицам такой же естественный вид.

– И это вам прекрасно удается, – откликнулся я.

Мисс Лоддиджс пожала плечами.

– Если птица помещена в стеклянный футляр, особой достоверности достичь затруднительно. Думаю, моя витрина с колибри – работа очень удачная, но вряд ли натуралистичная. Отец пожелал собрать немалую часть своей коллекции воедино – симптом скорее гордыни, чем пристрастия к науке, – и я уступила. Вообразила себе царство колибри, поразмыслила о его возможной общественной иерархии, и… Эти-то образы и отражены в моей композиции.

– Эдди описал мне эту витрину, и в ту же ночь я увидела сон – именно такое птичье царство. Вы и представить себе не можете, как я хотела бы взглянуть на вашу работу собственными глазами!

Слова жены заметно взволновали гостью.

– Тогда вы непременно должны приехать к нам, в Парадайз-филдс. Я буду счастлива принять вас в Лондоне. – Бросив взгляд еще на одну картину, она повернулась лицом к Сисси. – Думаю, у нас вам понравится. Люди съезжаются к нам отовсюду, чтоб посмотреть на оранжереи и коллекцию растений. А еще я надеюсь однажды претворить мечту Иеремии в жизнь и поселить в оранжереях живых экзотических птиц. Экстраординарная идея, не правда ли? Иеремия был адептом науки и в то же время мечтателем – истинным художником.

– Чудесное сочетание. Похоже, Иеремия был исключительным человеком, – сказала Сисси, со спокойным сочувствием глядя на мисс Лоддиджс. Жена обладала настоящим даром утешать людей в горе. – И я была бы счастлива побывать в Лондоне и увидеть ваш дом. Я никогда в жизни не покидала этих берегов, о чем весьма сожалею.

Целиком захваченная мыслью о путешествии в Лондон, мисс Лоддиджс смотрела на картины разве что мельком и едва не тащила нас за собой всякий раз, как я останавливался, чтоб разглядеть полотно внимательнее, но вдруг замерла на месте, как вкопанная. Стоило мне увидеть, что привлекло ее внимание, у меня просто перехватило дух: это был тот самый портрет, что мы с женой видели на выставке в зале Фонда художников три года тому назад. Погрудное изображение, написанное в так называемой «виньеточной» манере – руки, грудь и даже волосы растворяются в неясной глубокой тени, образующей фон, но глаза светятся, точно живые, – было заключено в густо позолоченную овальную раму с бронзовой табличкой:

Миссис Рейнольдс, актриса

(Роберт Стрит, 1840 г.)

Подумать только! Неугомонный мистер Стрит написал портрет миссис Ровены Фонтэн, безвестной иммигрантки, прибывшей в Америку из Лондона в октябре тысяча восемьсот сорокового, и вот за каких-то три года его работа, словно по волшебству, превратилась в портрет весьма популярной актрисы миссис Рейнольдс и сочтена достойной выставочных залов Академии изящных искусств!

– Я ее помню, – пробормотала мисс Лоддиджс, приглядевшись к портрету как следует. – Она приезжала взглянуть на наши оранжереи.

Немало удивленный сим заявлением, я не мог не заметить, что портрет ее чем-то тревожит.

– Вы уверены, что это была она? Эта леди эмигрировала в Америку более трех лет назад, а посетителей в Парадайз-филдс, несомненно, бывает немало.

– Да, абсолютно уверена. Более того, она приезжала в оранжереи в тот же самый день, когда нам нанесли визит вы. В тот самый день, когда вы познакомились с Эндрю и Иеремией.

– Чем же миссис Рейнольдс вас настолько впечатлила? – спросила моя жена.

Мисс Лоддиджс на время задумалась, будто оглядываясь назад, в прошлое, и оживляя воспоминания.

– Говоря откровенно, тот день с самого начала выдался необычным. Визит мистера По совпал по времени с совещанием, собранным отцом для обсуждения плана перуанской экспедиции. Мать попросила меня подыскать орхидею на стол, и, когда я подбирала нечто подходящее, в оранжерею, в сопровождении брата, вошла небольшая группа посетителей. И эта леди, – она указала на портрет, – была среди них. Мне бросилось в глаза, что она не интересуется ничем в оранжерее, а все выглядывает наружу, словно что-то или кого-то ищет. Вдруг – резкий, раздраженный птичий крик, вниз камнем падает бог весть откуда взявшаяся сорока и клюет эту леди прямо в темя – раз, и другой! Та завизжала и не унималась, пока брат не выгнал птицу за дверь. И тут за мной пришла служанка, сказавшая, что вы, мистер По, прибыли и ждете в моей гостиной. А в ту же ночь мне приснился жуткий кошмар, – вздрогнув, добавила мисс Лоддиджс. – Я не сомневалась: это предостережение, ведь «одна сорока – к печали»[25].

Я согласно кивнул, не в силах отвести взгляда от фиалковых глаз, изображенных так великолепно, что мне казалось, будто портрет, в свою очередь, взирает на меня со стены. Выходит, миссис Фонтэн побывала в Парадайз-филдс в тот же день, когда туда отправился я? Несомненно, она последовала за мной, а затем на нее напала птица, которой неоткуда было взяться в оранжерее… Я даже не представлял себе, что это может означать, однако встревожился не меньше мисс Лоддиджс.

Тут руку нежно стиснули пальцы жены.

– Я бы с удовольствием выпила чаю, – сказала она. – Пожалуй, живописи мне на сегодня довольно, а концерт в зале Музыкального фонда начнется только через час.

После откровения мисс Лоддиджс мне вряд ли удалось бы высидеть этот концерт до конца – ведь голова-то была целиком занята мыслями о совершенно ином. К тому же я понимал, что выступление Поющей Семьи Хатчинсонов[26] вряд ли придется мне по вкусу, а значит, в обществе одной лишь мисс Лоддиджс музыкальный вечер доставит Сисси куда большее удовольствие.

– Боюсь, сегодня вечером мне нужно поработать – тем более что завтра в полдень нам с мисс Лоддиджс предстоит встреча с отцом Кином, а вы, дорогие дамы, отправляйтесь в зал Музыкального фонда. Весьма американское развлечение, – пояснил я гостье. – Думаю, вам понравится.

– О, непременно понравится! – не скрывая восторга, воскликнула Сисси. – Нас ждет чудесный вечер!

– А я вернусь и встречу вас, когда концерт закончится.

– Это ни к чему, дорогой.

– Вот как? Ты уверена?

– Конечно. Уж если мисс Лоддиджс сумела самостоятельно добраться из Лондона в Филадельфию, дорогу домой я как-нибудь отыщу.

Дамы обменялись улыбками.

Покинув Академию, мы вышли на оживленную Честнат-стрит.

– Тогда я вас покидаю, – сказал я. – Спасибо за крайне приятный день.

Мисс Лоддиджс робко улыбнулась.

– Спасибо вам за экстраординарное гостеприимство, мистер и миссис По. Пожалуй, теперь, когда Иеремии больше нет, вы – мои самые верные друзья, и это радует сердце.

Услышав это, Сисси негромко ахнула и стиснула в ладонях руки мисс Лоддиджс.

– И мы этому очень рады!

Остатки досады, вызванной отсутствием у гостьи интереса к живописи, сняло как рукой – ведь некогда и я успел познать жестокость одиночества.

– Да, очень рады, – от всего сердца подтвердил я, а про себя решил: если помощь в выяснении подробностей смерти Иеремии Мэтьюза хоть немного смягчит, скрасит ее одиночество, я сделаю все, что в моих силах, с открытой душой.

Глава двенадцатая

Совершенно не по-джентльменски бросив жену и мисс Лоддиджс одних, более чем уверенный, что, получив возможность свободно болтать обо всем, о чем беседуют леди в отсутствие представителей противоположного пола, обе получат от музыкального вечера куда больше радости, я вернулся домой. Едва войдя, я поднялся в кабинет, уселся за стол и написал письмо Дюпену.

7-я Северная улица 234, Филадельфия,

12 марта 1844 г.

Мой дорогой Дюпен!

Имею сообщить вам весьма необычные новости касательно событий, произошедших со времени последнего моего письма, а именно – неких неожиданных фактов, открывшихся мне с тех пор.

По счастью, мои опасения, будто Джордж Уильямс замышляет убить вас, оказались беспочвенными. Прежде я полагал, что Уильямс принялся снова терзать мое сердце, присылая мне ужасающих кукол, намекающих на убийство – да не на чье-нибудь, а на ваше. В полученных мною угрозах упоминалось Перу, и я вспомнил, что вы там бывали – это-то и натолкнуло меня на мысль, будто опасность грозит вам. Недавно мне была доставлена еще одна восковая кукла, на сей раз изображавшая женщину в черном, и я, решив, что она символизирует Сисси, пришел в неописуемый ужас. Однако в тот же самый день нам неожиданно нанесла визит мисс Хелен Лоддиджс, таксидермистка и орнитолог из Англии. Вы, безусловно, помните: я редактировал ее научный труд и во время нашего с вами пребывания в Лондоне однажды встречался с нею. Как выяснилось, эта-то леди, вопреки воле отца самостоятельно проделавшая путь из Лондона в Филадельфию, и посылала мне странных кукол, пытаясь завуалированно сообщить о тайне, которую желает раскрыть с моей помощью. Мисс Лоддиджс твердо уверена, будто работавший на ее отца птицелов и его сын были убиты, несмотря на официальные сообщения о том, что первый погиб, случайно упав со скалы, второй же – утонул. По-видимому, приписывая ваши способности к аналитическому мышлению мне, она попросила меня расследовать гибель обоих. Как же мне жаль, что вас, друг мой, нет сейчас рядом! Не имея никаких реальных улик, свидетельствующих, что тот или другой пал жертвой злодейства, я даже не знаю, с чего начать. По моему мнению, леди сия повредилась умом от горя: дело в том, что она любила юного Иеремию Мэтьюза, погибшего здесь, в Филадельфии, в октябре прошлого года. Судите сами: она говорит, будто видела духов, рассказывает о пророчествах, полученных от птиц, и о некоем таинственном «Перуанском Сокровище». Я бы не стал ввязываться в это дело вовсе, однако жена настаивает на том, что бедняжке нужно помочь.

Что же до Джорджа Уильямса и его возлюбленной, миссис Ровены Фонтэн, оба действительно пребывают в Филадельфии, но ныне носят фамилию Рейнольдс – возможно, с тем чтобы избегнуть ответственности за преступления, совершенные под истинными прозваниями. Вдобавок, они женаты (или делают вид, будто женаты), а леди сделалась популярной актрисой, играющей главные роли в пьесах, написанных мужем. Я и моя жена имели с нею аудиенцию, и миссис Рейнольдс клянется, будто убедила мужа забыть о прошлом и простить мне преступления деда и бабушки. Правда, от самого Уильямса я подобных заверений не получил, однако рад, что он ничем не угрожает вам, как я было подумал. Пострадай вы из-за нашей дружбы, и я не смог бы простить себя никогда.

Надеюсь, ваши поиски продвигаются успешно. Прошу, напишите мне поскорей и сообщите, каковы новости о Вальдемаре. В последнем письме вы упоминали, что он был замечен в Bibliothèque de l’Arsenal[27]. Не удалось ли вам узнать чего-либо еще?

С величайшим к вам уважением,

Эдгар А. По.

Письмо я отдал теще, чтоб та отнесла его на почту завтра днем, пока мы будем искать странствующих голубей, а сам сел за окончательную вычитку рассказа под названием «Очки», предназначавшегося для газеты «Доллар». Трудясь над ним, я невольно вспомнил о миссис Рейнольдс: ведь и она, бесспорно, вот-вот падет жертвой собственного тщеславия! Да, она причинила мне немало мук, но все же мне было жаль ее подорванного здоровья и уничтоженной красоты.

Позже, около восьми вечера, я перешел в кухню. Катарина, довольно мурлыча, согревала мои колени, я же не находил себе места от беспокойства. Концерт давно подошел к концу, и я ждал, что Сисси вернется домой к ужину, но она все не возвращалась. Получив заверения, будто все в порядке, Мадди отправилась спать, однако сам я не придавал собственным словам особой веры. Но вот наконец из прихожей донесся скрежет ключа, стук отворяемой двери и шорох снимаемой верхней одежды.

– Эдди! Дорогой, вот я и дома!

Вошедшая в кухню Сисси лучилась радостью, и я поспешил сделать вид, будто целиком поглощен книгой, а вовсе не тревожным ожиданием.

– Как прошел вечер? – спросил я.

– О, великолепно! Семья Хатчинсонов – настоящее чудо. Их четырехчастная гармония совершенна, а юная Эбби так хладнокровна – быть может, более, чем ее братья!

– Ну, а мисс Лоддиджс концерт понравился?

– С радостью отвечу: очень! Поначалу я сомневалась в этом: Хелен сидела так тихо, смотрела на сцену, склонив голову набок, словно птица, а все вокруг подпевали, притопывали ногами, яростно хлопали в ладоши…

– Но не обидела ли ее какая-либо из песен?

– Вовсе нет. Да, она удивилась прямолинейности текстов и никогда прежде не слышала песен об аболиционизме и избирательном праве для женщин, однако чувства певцов вполне разделяла – в отличие кой от кого из публики.

– Надеюсь, до драк там не дошло? – встревожился я.

– Нет, обошлось недовольным шиканьем. В газетах Хатчинсонов величали «местными дарованиями», а потому некоторые ожидали услышать певцов-нативистов и не слишком-то сочувственно приняли «Плач ирландского эмигранта».

Проходя мимо Святого Августина, я тоже отметил возросшую напряженность меж так называемыми «нативистами» и собравшимися там ирландскими иммигрантами-католиками, но не желал портить жене вечер разговорами о распрях, охвативших город, само название коего означает «Братолюбие».

– Хорошо, что недовольные оказались в меньшинстве. Очень рад слышать, что концерт понравился вам обеим.

– Да, очень понравился. Сказать откровенно, боюсь, что Хелен развлечениями не избалована: похоже, она живет в Парадайз-филдс взаперти, будто пленница.

– Но пленница, безусловно, добровольная. У меня не создалось впечатления, будто отец в каком-либо смысле держит ее под замком. Более того, он всячески поощряет ее желание работать и учиться, а если и изымал ее письма ко мне, то, думаю, лишь затем, чтоб уберечь ее репутацию.

Сисси сочувственно закивала.

– Боюсь, ты прав: она действительно сама превратила свой дом в тюрьму. Хелен убеждена, будто птицы говорят с ней самым сверхъестественным образом, и вне своего уютного убежища ей страшно. Только любовь к Иеремии подвигла ее совершить такое дальнее путешествие. Мы обязательно должны ей помочь.

– Я сделаю все возможное, чтобы установить истину, – осторожно сказал я. – Хотя история мисс Лоддиджс весьма и весьма странна.

– Знаешь, а я ей верю. И так рада, что сегодня мне выпал шанс познакомиться с нею поближе, – объявила Сисси. – Будь у меня сестра, я бы хотела, чтоб она была именно такой, как Хелен.

– Вот как? Столь… необычной?

Сисси рассмеялась.

– Думаю, ты недооцениваешь нашу дорогую гостью. Возможно, наряды ее слишком причудливы, но это всего лишь следствие оригинальности мышления. А еще она весьма начитанна.

– Но при том верит в духов, пророчества, посылаемые птицами, и древние перуанские клады.

– «Гораций, в мире много есть того, что вашей философии не снилось»[28], – с улыбкой процитировала жена.

– Возможно. Но как часто мы приписываем неким сверхъестественным нечистым силам дела, что на поверку сотворены человеком!

Уж мне ли было не знать, сколь истинны эти слова…

– Вот с этого и следует начать разгадку тайны Хелен. Узнай, отчего кто-либо мог желать Иеремии Мэтьюзу смерти, и ответ на вопрос «кто» не заставит себя ждать.

Склонившись ко мне поближе, словно затем, чтоб разглядеть каждую черточку моего лица, жена поцеловала меня.

– Как же нам повезло, дорогой… Как же нам повезло…

Произнесенные вслух, эти слова, что постоянно звучали в моем сердце, наполнили душу радостью.

Глава тринадцатая

Среда, 13 марта 1844 г.

В открытом экипаже, одолженном в Академии Святого Августина и направлявшемся вдоль Ридж-роуд на запад от города, наша троица выглядела крайне необычно. Втиснутая меж отцом Кином и мной, мисс Лоддиджс более всего напоминала экзотического попугая в компании пары воронов: лазоревый с желтым плащ трепетал на ветру, точно крылья, капор являл собою весьма удобное гнездовье для ее крохотной пернатой свиты.

Как только город остался позади, нас окружили красоты леса – густые заросли тюльпанных деревьев, черных берез, сассафраса, бука, красных кленов, а главное – орехоносных карий и огромных дубов, нередко привлекающих к себе странствующих голубей. Отца Кина известили, что с вечера стая сих птиц устроилась на ночлег милях в двадцати к юго-западу от Филадельфии, а утром вновь устремится на север. Быстрота их полета намного превосходила скорость, развиваемую экипажем, запряженным лошадьми, и мы рассчитывали, что наверняка сможем увидеть стаю в окрестностях Виссахикона, где для нее найдется вдоволь пищи. Чем дальше мы углублялись в казавшийся бесконечным лес, тем чище и студенее становился воздух. Завидев нас, виргинские олени замирали на месте, тогда как белки по-прежнему продолжали шустро сновать вверх-вниз вдоль стволов и прыгать с ветки на ветку. Над головой зеленели набухшие почки, а под ногами там и сям цвели фиалки и клейтонии. К немалой радости мисс Лоддиджс, отец Кин указывал нам на всякую птицу, замеченную им по пути.

– Вон, на том вязе, поползень, – сказал он, указав в сторону сланцево-серой птицы с белой грудкой и черной, точно разбойничья маска, полосой поперек глаз.

В эту минуту птица ловко, как акробат, вниз головой спустилась вдоль ствола на землю, и наша спутница захлопала в ладоши.

– Я словно очутилась в перуанских лесах! Иеремия там вырос и с детства наблюдал за птицами вместе с отцом. Какие истории он мне рассказывал! Он обладал исключительным даром описывать птиц. Казалось, я сама вижу их, парящих над родными землями…

По счастью, все мои опасения, что поездка пройдет под покровом тягостного молчания, оказались напрасны. Мисс Лоддиджс с отцом Кином без умолку обсуждали свои орнитологические интересы, и каждый был весьма впечатлен познаниями своего визави.

– Вы должны показать отцу Кину блокнот Иеремии, – сказала мисс Лоддиджс. – Он, несомненно, оценит его работу и сразу увидит все подсказки, что могут оказаться внутри.

Имея в виду именно это, я уже показал другу блокнот и тому, что скрывать участие отца Кина в сем (стоило надеяться, недолгом) расследовании не придется, был очень рад. Весьма впечатленный иллюстрациями в дневнике, отец Кин едва сумел скрыть энтузиазм, вызванный предложением прочесть его.

– Не могу поручиться, что обнаружу в дневнике какие-либо полезные улики, так как в перуанских птицах разбираюсь плоховато, однако оценить работу мистера Мэтьюза было бы очень любопытно, – сказал он мне. – Счастье, что диорама оказалась отнюдь не угрозой со стороны врага.

И, уж конечно, мне крайне интересно познакомиться с этой необычной леди, судя по вашим рассказам, наделенной исключительным умом.

– А мне крайне интересно взглянуть, какое впечатление она произведет на вас, – отвечал я.

Стоило мне познакомить их, оба немедля прониклись друг к другу симпатией. Искренне восхищенный жуткими украшениями на шляпке мисс Лоддиджс, отец Кин и глазом не моргнул, выслушивая рассказ о том, как она изготовила их из шкурок колибри, поврежденных настолько, что для отцовской коллекции они не годились.

Сверху мелькнуло нечто красное, и мисс Лоддиджс ахнула. На дерево совсем рядом приземлился кардинал с несколькими веточками для устраиваемого его супругой гнезда в клюве. Моя благодетельница нахмурилась.

– Знамение? – спросил я.

Мисс Лоддиджс вздрогнула, точно пробужденная моими словами от сна, и словно бы вознамерилась что-то сказать, однако не проронила ни звука.

– Мы почти на месте, – прервав недолгое замешательство, объявил отец Кин. – Слышите?

Мы с мисс Лоддиджс дружно склонили головы набок и прислушались.

– Да! – воскликнула мисс Лоддиджс, едва я собрался ответить «нет».

Прислушавшись, я услыхал странный негромкий звук, похожий на рокот грома вдали.

– Позвольте-ка, я привяжу лошадь. Скверно выйдет, если она понесет, а мы останемся здесь, – сказал отец Кин.

Покинув экипаж, мы с мисс Лоддиджс замерли в ожидании. Шум нарастал, усиливался, словно в нашу сторону мчался галопом табун лошадей, небо мало-помалу начало темнеть, и вскоре вокруг стало черным-черно. Огромная стая странствующих голубей налетела на нас, точно тайфун, и я, не сумев сдержать страха, поспешно прикрыл руками голову. Отец Кин загодя поправил шоры на нашей лошади так, что та могла видеть лишь деревья прямо перед собой, однако, испуганная внезапной темнотой и шумом, лошадь пронзительно заржала и рванулась на привязи. Но мисс Лоддиджс не завизжала от ужаса, как сделали бы на ее месте многие особы женского пола. Точно завороженная, она запрокинула голову и, не сводя взгляда с нависшей над лесом инфернальной тучи, побрела меж деревьев вперед, на хлопанье множества крыльев.

Разинув рот, будто деревенский дурачок, уставился я на птиц, спускавшихся с неба к дубраве. Поначалу мне были видны лишь смутные темные силуэты, но, когда странствующие голуби расселись на нижних ветвях дубов, их красота сделалась вполне различима. Иссиня-серые перья, нежные розовые брюшки, радужные горлышки, отливавшие зеленью, пурпуром, бронзой… Без малейшего страха голуби приближались к нам, взирая на нас ярко-красными глазками того же огненного оттенка, что их лапы и клювы. При виде множества птиц, заполняющих ветви дубов, благоговейно затрепетало сердце, а между тем с небес, вонзая в землю клювы в поисках червяков либо иных насекомых, спускались новые и новые! Казалось, сама земля превращается в живое, дышащее, движущееся существо. Ветви над головой закачались, склонились книзу под тяжестью голубей, птицы захлопали крыльями, вспорхнули в воздух в поисках новых, более надежных насестов. Не прошло и минуты, как вокруг воцарился сущий пандемониум, небывалая сцена из страшного сна, порожденного горячечным бредом.

Внезапно мы оказались не одни. Вокруг загремели выстрелы, среди деревьев показались люди, воздух задрожал от оглушительного хлопанья крыльев и пронзительных криков гибнущих птиц. Каждый выстрел лишал жизни по нескольку голубей разом, и тушки их сыпались с веток дюжинами, однако темная туча в небе даже не дрогнула. Новые и новые птицы спускались на ветви дубов лишь затем, чтобы с глухим стуком пасть наземь, а люди попросту направляли оружие вверх и истребляли их, волну за волной. Чистоту лесного воздуха осквернил запах смерти, словно мы заблудились посреди какого-то ужасающего поля битвы. Оглянувшись на отца Кина, я увидел, что тот успокаивает лошадь и мрачно взирает на мальчишек, набивающих тушками мертвых и умирающих птиц огромные джутовые мешки.

– Едемте прочь из этого адского места! – крикнул я, обращаясь к нему.

Отец Кин согласно кивнул, и мы принялись озираться в поисках мисс Лоддиджс. Та обнаружилась невдалеке, ярдах в пятидесяти. Наблюдая за птицами, она кружилась на месте так, что полы лазоревого плаща вздулись вкруг тела колоколом, а взгляд ее был устремлен к небу, точно взгляд святой праведницы в молитвенном упоении.

Я двинулся было к ней, однако охотники, без разбору паля во все стороны, устремились вперед и едва не сбили меня с ног. Грохот выстрелов и крики птиц сделались ужаснее прежнего, однако голуби все продолжали стремиться к земле, отчаянно хлопая крыльями над головами людей, явившихся сюда по их души. Не выдержав тяжести голубей, ветвь одного из дубов с оглушительным треском рухнула вниз, и птицы, роняя перья, с криками взвились в воздух. Их крылья подняли вокруг меня настоящий вихрь, и я невольно прикрыл руками голову. Когда же я вновь поднял взгляд, там, где еще минуту назад стояла мисс Лоддиджс, не оказалось никого, кроме мертвых и умирающих голубей.

Глава четырнадцатая

Едва сообразив, что произошло, мы с отцом Кином без оглядки бросились на поиски мисс Лоддиджс – смертельно опасная затея, учитывая ружейную пальбу и стрельбу из пращей вокруг! Но вскоре друг устремился назад, к экипажу. В первый момент я пришел в замешательство и был готов возмутиться, однако он поднялся во весь рост на сиденье, высоко вскинул руки и звучно загремел:

– Джентльмены! Джентльмены, прекратите!

Невероятно, но в лесу немедля сделалось тихо – казалось, повинуясь призыву духовного лица, угомонились даже птицы.

– Здесь только что исчезла леди! Мы опасаемся, не произошло ли чего-либо ужасного, и крайне нуждаемся в вашей помощи. Она была одета в яркий, приметный лазоревый плащ и наблюдала за птицами вон оттуда, – он указал место, где мы в последний раз видели мисс Лоддиджс. – Скажите, видел ли ее кто-нибудь?

Я так и замер, изумленно взирая на друга: тот возвышался над экипажем, точно истинное воплощение духовной власти! Охотники зароптали, зашушукались. Как оказалось, мисс Лоддиджс, наблюдавшую за птицами, заметили многие, вот только ухода ее никто не припоминал.

Выслушивая их отрывочные свидетельства, отец Кин с мрачным видом кивал, и, наконец, сказал:

– Джентльмены, мы должны отправляться на поиски. Леди – чужая в этих краях и могла заплутать: ведь она, безусловно, ушла ненамеренно. А может быть, она ранена и не в себе, а то и… – Он сделал драматическую паузу. – А то и похищена каким-то мерзавцем, принудившим ее отправиться с ним против воли. Если так, у нас есть все основания опасаться за ее безопасность. – С этими словами он обвел толпу гневным взглядом, словно бы сообщая всем вокруг, что и они в какой-то мере виновны в исчезновении леди. – Давайте же вместе возьмемся за дело и прочешем лес!

– Ага, ага, – переглянувшись, закивали охотники.

Отец Кин велел всем собраться вместе и встать кольцом, спинами друг к дружке, после чего охотники разом двинулись вперед. Образовав постоянно расширяющийся круг, они осматривали каждый дюйм земли под ногами, раздвигали палками и даже стволами ружей кусты, словно загонщики в поисках фазанов. Так, покрывая все мыслимые румбы компаса, мы прошли по меньшей мере полмили. Пропажа мисс Лоддиджс вмиг затмила собой мертвых и умирающих птиц. Вдруг какой-то мальчишка закричал:

– Гляди, отец! Тут птичка маленькая!

Мальчишка с отцом находились примерно в сотне ярдов от меня, и я поспешил к ним.

– Что за притча? – пробормотал охотник, осторожно подбирая разноцветный трупик, покоившийся среди подстреленных голубей. – Колибри в марте месяце?

– Это с ее шляпки! Ее украшение, – окрыленный надеждой, пояснил я.

Среди деревьев вилась едва заметная тропка. Всею душой надеясь обнаружить мисс Лоддиджс там, невдалеке, терпеливо ждущей помощи, сидя под деревом, я бросился по тропинке вперед. Охотники, шурша прошлогодней листвой и треща валежником, устремились за мной. Окажись мисс Лоддиджс где-либо поблизости, она непременно услышала бы нас и подала голос. Вскоре на тропинке мелькнуло нечто желтое, и остроглазый мальчишка помчался к находке во всю прыть.

– Перчатка дамская! – объявил он.

Маленькая, желтая, как масло, перчатка, несомненно, принадлежала мисс Лоддиджс. Мальчишка снова помчался вперед и поднял с земли вторую, парную. Эта лежала на самой опушке леса, невдалеке от проселочной дороги, ведущей на запад. Здесь со мной поравнялся отец Кин.

– Полагаю, мисс Лоддиджс похищена, – сказал я. – А перчатки и колибри со шляпки оставила на пути, дабы подать нам знак, что не заблудилась.

Осмотрев находки одну за другой, отец Кин пригляделся к земле под ногами.

– Свежие следы в грязи. Экипаж подъехал с востока, – сказал он, обозначив направление взмахом руки, – подождал здесь, в укромном месте, а после отправился назад, в ту же сторону, откуда прибыл.

– Увозя прочь плененную мисс Лоддиджс, – пробормотал я.

Отец Кин согласно кивнул.

– Об этом необходимо сообщить в полицию, – медленно проговорил он. – А после мы с вами выясним, кто украдкой следил за нашей дорогой леди и куда ее увез.

– Разумеется, – подтвердил я, хотя никакой уверенности в подобном исходе не чувствовал.

* * *

Домой я прибыл только в девятом часу. Сисси ждала меня, закутавшись в одеяло, с Катариной на коленях. Увидев меня, она засияла от облегчения, однако стоило ей разглядеть выражение моего лица – и облегчение немедля уступило место тревоге.

– Мисс Лоддиджс пропала, – сообщил я, устало рухнув в кресло рядом с женой. – Словно улетела с птицами в небо.

Обуреваемый стыдом и волнением, я бессильно поник головой, и жена заключила меня в объятия.

– Мы искали до темноты, но нашли только это, – сказал я, выкладывая на стол колибри и пару желтых перчаток.

О том, чтоб описывать Сисси жестокую сцену охоты, и речи быть не могло.

– Уж не была ли она похищена тем, кто желает ей зла?

– Очень на то похоже.

В волнении жена закусила губу.

– Выходит, рассказы Хелен об убийстве Иеремии Мэтьюза – отнюдь не игра чрезмерно буйного воображения. Кому еще знать, что она здесь, в Филадельфии, кроме того, кто следил за ней – возможно, от самого Лондона?

Слова жены заставили меня вздрогнуть. В точности то же самое случилось со мной по пути из Филадельфии в Лондон! Опасения за жизнь и благополучие гостьи усилились вдвое против прежнего.

– Да, теперь мы никак не можем отрицать: предчувствия Хелен были верны. Возможно, тот, кто причинил зло Иеремии Мэтьюзу, и держит нашу дорогую подругу в плену, – добавила Сисси.

«Или хуже того», – подумал я, но вслух этого, конечно же, не сказал. Впрочем, едва жена обняла меня вновь, я понял, что и ей пришло в голову то же самое.

– Ты отыщешь ее. Я знаю, отыщешь, – прошептала она.

– Разумеется, я постараюсь, – негромко откликнулся я, не в силах оторвать взгляда от одинокого колибри, что лежал на столе со сломанной, вывернутой вбок лапкой и не сводил с меня мертвых глаз, исполненных непроглядной тьмы.

Глава пятнадцатая

Четверг, 14 марта 1844 г.

Мое появление в кухне за целый час до того, как я обычно поднимался с постели, застало Мадди врасплох.

– Огонь еще не растоплен, Эдди, – с плохо скрываемым раздражением сообщила она, ненадолго отвлекшись от выгребания золы из очага.

– Прости, но у меня сегодня назначена ранняя встреча, и мне что-то не спится. Да и возвращаться в постель смысла уже нет. Давай я тебе помогу.

В действительности я не мог уснуть всю ночь – столь велика была тревога о пропавшей мисс Лоддиджс: ведь на самом-то деле в ее исчезновении был виноват я, сколько бы Сисси ни уверяла меня в обратном.

Недовольная вторжением в привычную ей утреннюю рутину, Мадди нахмурилась и заворчала, однако ж поднялась на ноги, захлопотала у плиты, и вскоре кухня наполнилась аппетитными ароматами овсянки и кофе. Едва подкрепив силы, дабы вернее противостоять уличному холоду, и записав все, что смог вспомнить об обстоятельствах исчезновения мисс Лоддиджс, я направил стопы в полицейский участок, возле коего сговорился встретиться с отцом Кином в восемь утра. Друг уже ждал у входа, притопывая ногами, чтобы согреться.

– Выходит, вы все же ходили на реку, – заметил я, кивнув на его сапоги: обычно отец Кин надевал их, отправляясь наблюдать птиц.

– Я все никак не мог уснуть, вот и подумал, что утренняя прогулка успокоит нервы, а может, и наведет на какие-нибудь дельные мысли о вчерашнем.

– И как?

– Не особенно помогло. В обоих отношениях, – пожав плечами, отвечал отец Кин. – Не стану врать, я очень опасаюсь за мисс Лоддиджс.

– Я тоже. Да вдобавок чувствую за собой ужасную вину.

– Давайте сделаем, что должно, и будем молиться о лучшем.

Войдя в здание, мы обнаружили внутри лейтенанта полиции и капитана ночной стражи за утренним кофе и чтением газет.

– Доброго утра, господа, – заговорил я. – Мы здесь затем, чтоб сообщить о похищении.

Лейтенант оторвал взгляд от газеты, однако капитан продолжил чтение, даже не взглянув на нас.

– А вы, стало быть, будете?.. – спросил лейтенант.

Сложением и повадкой он очень напоминал бойцового пса, да и смотрел на нас, будто пес бойцовской породы за миг до того, как вцепиться кому-либо в глотку.

– Эдгар По, Седьмая Северная, номер двести тридцать четыре, угол Спринг-Гарден.

– Отец Майкл Кин из Академии Святого Августина.

– И кого же вы потеряли, святой отец? Кого-то из своей паствы?

Взгляд лейтенанта задержался на отце Кине. Капитан стражи, краснолицый человек, от коего явственно несло духом выпитого накануне виски, сдавленно фыркнул от смеха.

– Пропала мисс Хелен Лоддиджс, наша гостья из Лондона, – отвечал я. – Мы наблюдали за стаей странствующих голубей в окрестностях Виссахиконского ручья. Там ее и похитили. Мы опасаемся, что похититель может быть связан со смертью – возможно, насильственной – мистера Иеремии Мэтьюза, случившейся в октябре прошлого года на борту судна, прибывшего в Филадельфию из Перу.

– Джонсон, записываешь? – спросил задиристый лейтенант.

– Конечно, сэр.

Увидев, что капитан Джонсон уже держит в руке перо и с усердием строчит что-то на лежащем перед ним листе бумаги, я был немало удивлен.

– Джонсон, тебе известно что-либо об убийстве Иеремии Мэтьюза? В окрестностях доков?

– Никак нет, лейтенант Уэбстер. Скверное местечко этот Хеллтаун, и публика там самого скверного разбора. И убийства – дело вполне обычное.

– Иеремия Мэтьюз не был преступником. Он был птицеловом и работал на отца мисс Лоддиджс. Он должен был продолжать путь в Англию, но незадолго до отплытия погиб.

– Неблагоразумное это дело – ходить в Хеллтаун по ночам, – сказал Джонсон таким тоном, словно в смерти Иеремии Мэтьюза был виновен исключительно сам погибший.

– Когда пропала эта мисс Лоддиджс? – спросил лейтенант Уэбстер.

– Вчера днем.

– День – это целых двадцать четыре часа. Точнее?

Краснолицый полицейский вновь разразился грубым смехом.

– Мы прибыли к Виссахиконскому ручью в три пополудни, – вмешался отец Кин. – И наблюдали за голубями около часа, пока в лесу не появилась толпа охотников. Вокруг сделалось небезопасно, так как они принялись без оглядки стрелять в птиц. Мы с мистером По решили ехать домой, но обнаружили, что мисс Лоддиджс исчезла.

– Только что была рядом, смотрела на голубей, а в следующую минуту пропала, – добавил я.

– Смахивает на цирковой фокус, – ухмыльнулся Уэбстер.

– Нет, – хладнокровно возразил отец Кин. – Скорее на похищение. Мы вместе со всеми охотниками прочесали каждый дюйм окрестностей, нашли украшение с ее капора и обе ее перчатки, но самой леди и след простыл.

Я развернул оберточную бумагу, в которую упаковал брошенные вещи мисс Лоддиджс. Осмотрев обе перчатки, Уэбстер не без опаски ткнул пальцем в бочок колибри.

– Что это?

– Украшение с ее капора. Она знала: наткнувшись на этого колибри, мы сразу же поймем, кому он принадлежит. Мисс Лоддиджс очень любит этих созданий, – пояснил я. – А в это время года так далеко на севере их нет.

Уэбстер взглянул на меня, точно на умалишенного.

– Да неужели?

– Да, – подтвердил отец Кин. – Перчатки она бросила на тропку, ведущую из лесу к дороге на восток, в сторону Филадельфии. Судя по следам на земле, на обочине стоял экипаж, и, вероятно, ее усадили в этот экипаж насильно.

Выслушав отца Кина, Уэбстер задумчиво поджал губы и принялся рассеянно разглаживать перчатки, пока они не сделались похожи на пару отрубленных желтых ладошек, распластанных поверх бумажного листа.

– Миниатюрная дама, – заметил он.

– Я бы сказал, около пяти футов ростом. Волосы темно-рыжие, глаза зеленые. Одета была в лазоревый плащ с желтой, в цвет перчаток, оторочкой и лазоревый капор, украшенный несколькими чучелами колибри и искусственными цветами, – сказал я. – А еще она – англичанка, наша гостья из Лондона. Остановилась у миссис Карр, в имении Бартрамов.

– Так эта леди – подруга полковника Карра и его супруги?

– Значит, не из бедных, – заметил Джонсон.

– А отчего же полковник Карр не сообщил о ее похищении? – с подозрением спросил Уэбстер.

– Мы решили, что лучше всего сообщить об этом с самого утра, первым делом: ведь это мы сопровождали леди во время ее исчезновения, – объяснил я.

– И тем намекнуть на собственную невиновность? – откликнулся Уэбстер.

Оба служителя порядка уставились на нас в манере, которую иначе, как вызывающей, не назовешь.

– Мисс Лоддиджс – моя благодетельница, – возразил я.

– Благодетельница? Это как понимать? Она вас содержит?

– Нет! Речь о том, что несколько лет назад я редактировал ее книгу, и она заплатила мне за работу. И только что предложила взяться за редактуру следующей ее книги.

Уэбстер бросил взгляд на Джонсона. Тот поднял брови и заскрипел пером проворнее прежнего.

– Эта леди пишет книги?

– О птицах. Она – орнитолог и таксидермист, отсюда и интерес к странствующим голубям, – пояснил отец Кин.

Уэбстер сощурился и перевел взгляд на моего друга.

– Мне известно, кто такие орнитологи. Филадельфийцы получают бесплатное образование. И всякие папистские академии нам тут ни к чему. Верно я говорю, Джонсон?

– Так точно, сэр, совсем ни к чему.

– Бесспорно, филадельфийская система народного образования достойна всяческого восхищения, – вмешался я. – Однако занятие отца Кина никоим образом не касается факта исчезновения юной леди, которой, по всей вероятности, грозит ужасная беда.

Уэбстер смерил меня недобрым взглядом, точно запечатлевая в памяти все мои приметы до единой.

– А теперь, мистер По, взгляните на все это с моей точки зрения. Двое мужчин везут молодую богатую англичанку, в Филадельфии – гостью, в лес возле Виссахиконского ручья, и та таинственным образом исчезает. Один из этих двоих – писатель с невеликим доходом, другой – ирландский католик, священник, недавно прибывший на наши берега, чтоб насаждать тут римскую веру. Стоит ли мне доверять их рассказам с той же наивностью, с какой, похоже, доверилась им мисс Хелен Лоддиджс? Как ты думаешь, Джонсон?

– В этаком случае вы были бы просто болваном, сэр.

– Именно так я и думаю.

Щеки мои начали наливаться краской, но отец Кин заговорил прежде, чем мой гнев успел найти выражение в слове.

– Мы рады, что вы, стремясь выяснить, что могло случиться с мисс Лоддиджс, не упускаете из виду ни одной версии. Разумеется, мы готовы ответить на ваши вопросы и оказать вам любую другую посильную помощь. Ну а теперь: вещи мисс Лоддиджс вы, в интересах расследования, очевидно, пожелаете оставить у себя?

– Да, вещи мы изымаем.

Уэбстер завернул перчатки с колибри в бумагу и передал пакет коллеге.

– В данный момент от нас еще что-либо требуется? – спросил отец Кин.

– Мы знаем, где вас искать, – с неприкрытой угрозой в голосе отвечал лейтенант Уэбстер.

– Но будете ли вы информировать нас о ходе расследования, если сумеете хоть что-либо выяснить? – осведомился я.

Уэбстер нахмурился.

– Если от вас что-то понадобится, мы сообщим, – безучастно ответил он.

– Счастливо оставаться, господа.

С этими словами отец Кин самым дружеским образом кивнул обоим представителям власти и, не оглядываясь, покинул участок. Дабы не выглядеть глупо, мне оставалось только последовать его примеру.

Шагал отец Кин так быстро, что догнать его удалось далеко не сразу.

– Я вовсе не ожидал, что со мной обойдутся, будто с преступником, – возмущенно заговорил я, ожидая увидеть на лице друга ярость, однако он оставался абсолютно спокоен.

– Не думаю, чтобы за этими инсинуациями последовало нечто большее. На самом-то деле их раздражение было направлено на меня.

– Но вы же держались с ними исключительно любезно!

– Вы ведь наверняка слышали об этой истории с Библией, – со вздохом напомнил отец Кин. – Епископ Кенрик обратился к Совету инспекторов общественных школ Филадельфии с просьбой позволить детям, крещенным в католической вере, читать Дуэйскую Библию[29] и освободить их от школьных религиозных наставлений, и получил согласие, но нативисты объявили это нападками на протестантскую Библию, – сказал он, сокрушенно покачав головой. – Конечно, на самом деле ни для кого не важно, какой Библией пользуемся мы в Святом Августине. Истина в том, что некоторые уроженцы этой страны не доверяют новоприбывшим, полагают, что их новые верования и обычаи повлекут за собой нежеланные перемены. Или считают, что иммигранты, как они выражаются, лишают их благоприятных возможностей, ну, а отсюда недалеко и до насилия.

Я неохотно кивнул, признавая его правоту.

– Да, но от полицейских я подобного не ожидал.

Отец Кин только пожал плечами.

– Такое творится повсюду, даже в стенах академии.

– Ваши ученики подвергаются нападениям?!

– Не со стороны взрослых, но местные дети перенимают настроения родителей и угрожают нашим воспитанникам. Взрослые чинят куда больше зла – особенно в отношении новоприбывших католиков. Немало людей погибло, однако полиция, несмотря на помощь свидетелей, проявляет странное бессилие в поимке преступников.

– Тогда я удивлен вашим желанием сопровождать меня в полицейский участок.

– Отчего же? Таков мой долг. Прятаться от притеснителей нельзя, иначе они, можно сказать, победили. К тому же без веры в закон наши дети превратятся именно в тех, кем нативисты объявляют их родителей – в преступников.

Что ж, точку зрения отца Кина я вполне понимал, но обиды на то, как с ним обошлись, это не умаляло.

– Похоже, если мы желаем, чтобы мисс Лоддиджс нашлась, – сказал я, – искать ее придется самим.

– Думаю, вы правы. К тому же найти ее – наш долг: ведь исчезла она, будучи в нашем обществе. Не отправиться ли нам в академию? Я заметил в дневнике Иеремии Мэтьюза кое-какие аномалии, которые могут представлять интерес. До начала занятий с учениками у нас почти два часа.

– Великолепно.

Мы дружно ускорили шаг, и пар нашего дыхания потянулся за нами шлейфами, словно дым из труб локомотива.

Глава шестнадцатая

Двор Академии Святого Августина гудел от криков мальчишек, коротавших время до начала занятий за шумными играми, но, стоило нам войти в стены школы, оживленный гвалт разом стих, сменившись ватной тишиной, нарушаемой лишь эхом наших шагов. Как только мы вошли в кабинет отца Кина с книжными полками вдоль стен, коллекцией птичьих яиц на почетном месте и разнообразной научной утварью на столе, атмосфера переменилась вновь. Повсюду вокруг царил дух учености и порядка; одна лишь жуткая диорама отчасти нарушала общую гармонию обстановки.

– Прошу!

Отец Кин указал мне на кресло напротив стола, сам же уселся за стол, отпер ящик, извлек оттуда дневник Иеремии Мэтьюза и положил его передо мной. Получив дневник от мисс Лоддиджс, я его почти не разглядывал – столь велико было нежелание помогать ей в том, что казалось мне всего-навсего плодом ее фантазии. Переплет из коричневой кордовской кожи некогда был красив, но с тех пор изрядно пострадал от плесени. На корешке и в правом нижнем углу лицевой стороны обложки имелись вытисненные золотом инициалы: «И. М.». Роскошная позолота обреза, как это ни печально, тоже немало пострадала от небрежного обращения и неблагоприятного климата. В общем и целом, не самая практичная вещь для экспедиции в дебри Перу, что намекало на неразумность либо чрезмерную романтичность Мэтьюза-младшего.

– Я полагаю, этот блокнот он получил в подарок – возможно, от отца-птицелова?

– Это был памятный дар от мисс Лоддиджс, – пояснил я.

Страницы дневника были заложены двумя перьями, как оказалось, взятыми из стоявшей на столе банки с перьями водоплавающих, коими отец Кин пользовался как закладками. Раскрыв дневник на одном из отмеченных мест, он показал мне страницу, исписанную мелким бисерным почерком и украшенную аккуратными изображениями экзотических птиц, выполненными тушью.

– Это Agyrtria franciae, то есть, андская амазилия или изумрудногорлый колибри, – пояснил отец Кин, указывая на одну из иллюстраций. – Обитает в горных районах Перу. Здесь, на рисунке, схвачены все его основные черты, и заметьте, как скрупулезно автор описывает раскраску каждой птицы, а в некоторых случаях даже прилагает образцы перьев.

– В высшей степени аккуратно.

– Да, – кивнул отец Кин. – Все это – подробные, ясные и точные описания птиц, которых Мэтьюз наблюдал и изловил. Вот здесь, ближе к концу, перечислены все собранные экспедицией образцы с указанием даты и места поимки, места птицы в научной классификации, состояние образца и номер ящика, в котором он хранится.

Просмотрев записи, я обнаружил, что несколько птиц помечены как «испорченные выстрелом», но большая часть снятых шкурок пребывает в состоянии от «хорошего» до «безупречного».

– Понимаю. Очевидно, подобные дневники ведут все птицеловы, чтоб предоставить нанимателю нечто вроде отчета о выполненной работе?

– Да, это было бы вполне логично, – согласился отец Кин. – Однако есть тут некая аномалия. Взгляните сюда, – предложил он, перевернув страницу.

– Mathewsii nubes, семейство Trochilidae[30], – прочел я… однако пометка в следующем столбце оказалась для меня полной неожиданностью. – «Живьем»?!

– Да, что весьма необычно. Конечно, экзотических птиц наподобие ара, какаду или павлинов вполне успешно перевозят живьем, но колибри? Учитывая хрупкость их организма, довезти колибри из Перу в Филадельфию – это вам не шутка!

– Однако уже удавалось, – сказал я. – Эндрю Мэтьюз сумел доставить колибри в Лондон, и я, когда был там, видел эту птицу собственными глазами. Мэтьюз мечтал развести в оранжереях Лоддиджсов целую колонию.

– Любопытно, – пробормотал отец Кин. – Но как же он его вез?

– К несчастью, этого я вам сказать не могу. Я был слишком поражен сим чудом, чтобы пускаться в расспросы, да и встреча с мистером Мэтьюзом продлилась совсем недолго.

– А что же с этим колибри? – спросил отец Кин, пристукнув кончиком пальца по странице дневника. – Прибыл ли он в Лондон с остальным грузом?

– Не знаю. Об этом мисс Лоддиджс не упомянула. Сказала, что некоторых образцов из списка среди груза не оказалось, но о колибри не обмолвилась ни словом.

Отец Кин кивнул.

– Кроме этого я обнаружил еще кое-что – возможно, связанное с последней записью в дневнике: «Они ищут Сокровище. Все здесь, внутри».

Раскрыв блокнот в самом конце, он указал на плотную «мраморную» бумагу, соединявшую обложку с блоком страниц, и осторожно отогнул ее. Под ней оказался бумажный кармашек с дополнительными страницами. Отец Кин вынул их и разложил на столе.

Если записи в дневнике Иеремии Мэтьюза выглядели аккуратно и упорядоченно, то эти страницы выглядели куда как живее. Крупный, весьма выразительный почерк, великолепные иллюстрации, раскрашенные яркой цветною тушью…

– Видите дату? – спросил отец Кин. – Тысяча восемьсот сорок первый. Должно быть, это работа Эндрю Мэтьюза, записи о его собственной экспедиции в Чачапоясские горы.

Я пригляделся к разрозненным страницам внимательнее. Здесь описания птиц перемежались дневниковыми записями, и все это сливалось в живое связное повествование, из коего явствовало, что автор и художник питает глубочайшую любовь к птицам.

– Просто великолепно! Но что же нашло на Мэтьюза-младшего? Что побудило его испортить отцовский экспедиционный дневник, вырвав эти страницы? – пробормотал я, немало впечатленный искусством Мэтьюза-старшего.

– Думаю, все дело в содержащихся здесь ошибках. Крайне странных ошибках.

– Каких же?

– Вот, взгляните.

С этими словами отец Кин указал на изображение чайки – белой, с серебристо-серой спиной и крыльями, желтыми лапами и черной полосой, перехватывавшей лимонного цвета клюв, точно лента. Блеск окаймленного красным огненно-желтого глаза как нельзя лучше передавал ее воровскую натуру.

– Larus delawarensis, то есть, делавэрская чайка. Как видно из ее названия, это местная, североамериканская птица, часто встречающаяся на всем протяжении реки Делавэр. Да, зимой мигрирует на юг, однако не дальше Мексики.

– Иными словами, в Перу этой чайки не найти?

Отец Кин кивнул.

– Но не мог ли Эндрю Мэтьюз по ошибке спутать ее с другой чайкой, обитающей в Перу?

– Столь опытный птицелов? Разумеется, нет. Эта птица настолько распространена, что ее с первого взгляда узнает любой орнитолог-любитель. А здесь, на этой странице, еще одна ошибка.

На мой взгляд, создание, восседавшее на ветви сосны, выглядело бы совсем как грач, если бы не зеленоватый и пурпурный отлив перьев. Черная бусина зрачка на бледно-желтом фоне круглого глаза сообщала птице то ли встревоженный, то ли чем-то ошеломленный вид.

– Euphagus carolinus, или же ржавчатый трупиал. Живет в хвойных лесах Канады, а зимует у нас, особенно невдалеке от желудеплодных дубов.

– И птицелову должно быть прекрасно известно, что ржавчатые трупиалы не встречаются в Перу.

– Именно. Я полагаю, Эндрю Мэтьюз внес в дневник ошибки намеренно, а сын его их заметил, но намека понять не сумел. И, возможно, решил, что разгадку нужно искать в Чачапояс.

Предположение отца Кина выглядело вполне правдоподобным.

– И, может быть, эти ошибки – путеводные нити к какой-то сделанной там находке, из-за которой его и убили, – предположил я. – А нет ли между делавэрской чайкой и ржавчатым трупиалом чего-нибудь общего? Скажем, пристрастия к одной и той же пище? Или каких-либо свойственных обоим повадок?

– Кроме того факта, что те и другие обитают в наших краях, общего между ними, пожалуй, не много. Чайка принадлежит к отряду ржанкообразных, а трупиал – представитель отряда воробьиных…

– Однако то, что обе птицы водятся в Филадельфии, явно не простое совпадение, – сказал я.

– Над этим нужно как следует поразмыслить.

– А это что за рисунок? – спросил я, подняв со стола страницу с изображением дерева – странного, дивного дерева, растущего под сводом подземелья, почти как росток, готовый появиться на свет из семени. Корни его, извиваясь, точно осьминожьи щупальца, уходили в землю, огромные ветви тянулись к отверстию в сводчатом потолке. Длинные и узкие листья бахромою унизывали тонкие черенки, наводя на мысли о папоротниках, в гуще зелени розовели плотные грозди ягод, на ветках сидели яркие тропические птицы…

– «Schinus molle», – прочел я вслух. – Странный рисунок. Просто фантастический. Что бы это могло быть?

– Ветви и корни немедля напомнили мне о «краун бяхэ» – древе жизни из ирландских сказаний. Но ягоды и птицы… – отец Кин недоуменно пожал плечами.

– А мне это напоминает знаменитую витрину колибри из коллекции Джорджа Лоддиджса – великолепное птичье царство работы мисс Лоддиджс, порожденное скорее воображением, чем научными знаниями.

– Да, все эти птицы обитают в Перу, но вместе, конечно, не гнездятся. Вдобавок… – Отец Кин указал на колибри с парой длинных и тонких хвостовых перьев, заканчивавшихся овальными «опахалами», сидевшего недалеко от вершины. – Видите, рисунок не завершен.

Действительно, контуры птицы были обведены тушью, но перья не раскрашены акварелью, сообщавшей ее соседкам столь яркий, столь жизнерадостный вид.

– А эти рисунки еще удивительнее. Взгляните: они едва ли не примитивны.

Я указал на ряд фигурок слева от дерева, линейных рисунков, выполненных охряным мелком, очевидно, изображавших обитателей перуанских лесов – ящерицу, обезьянку и паука, следовавших строем за летящей птицей, чей длинный клюв указывал в сторону Schinus molle.

– Зачем бы Эндрю Мэтьюзу помещать в дневник столь странные рисунки, когда ему надлежало описывать и зарисовывать птиц и растения, найденные во время экспедиции?

– Полагаю, увидев их, Иеремия Мэтьюз задался тем же вопросом, – ответил мой друг. Разложив семь страниц в ряд, он окинул их долгим задумчивым взглядом и покачал головой. – Видимо, я что-то упускаю. Вы позволите еще ненадолго оставить дневник у себя, для более подробного изучения? Тут могут пригодиться кое-какие книги из нашей библиотеки.

– Да, разумеется. Сам я для разыскивания в дневнике новых неточностей уж точно не гожусь. Сказать по правде, вся эта ситуация ставит меня в тупик.

Задумавшись, я невольно бросил взгляд в сторону диорамы. Отец Кин поместил странную фигурку Хелен Лоддиджс за миниатюрный хирургический стол, и теперь кукла словно бы взирала прямо на меня: во взгляде укор, одна крохотная ручка сжимает черное перо, пальцы другой гневно стиснуты в кулак.

Глава семнадцатая

Пятница, 15 марта 1844 г.

Рассвет едва схлынул, и пурпур зари остыл до хладной синевы. Растянувшаяся поперек стола Катарина поглядывала на меня полуприщуренным глазом, недоумевая, отчего я в этакий ранний час – и вдруг за работой. Не в силах уснуть (столь велика была тревога о мисс Лоддиджс), я удалился в кабинет и уселся трудиться над рассказом о человеке, похороненном заживо. Не в силах хоть чем-то помочь своей благодетельнице, в эти минуты я сам остро переживал то же чувство беспомощности. Похоже, полиция, пусть и поставленная нами в известность о ее похищении, браться за дело не собиралась, а как нам с отцом Кином выяснить, кто мог украсть гостью, я себе просто не представлял. К тому же теперь ее утверждение, будто Иеремия Мэтьюз убит, казалось вполне достоверным, отчего ситуация выглядела еще более угрожающей.

Протянутая лапа Катарины коснулась края страницы, над коей нависло мое перо. Подняв голову, я обнаружил, что оба ее зеленых глаза устремлены прямо на меня. Казалось, кошачий взгляд исполнен неподдельного сострадания.

– Мы должны что-то предпринять, – негромко сказал я Катарине. – Но мне ничего не приходит в голову.

Тут мысли мои прервал яростный стук в парадную дверь. Катарина нырнула под стол, а я вскочил на ноги, нимало не сомневаясь, что меня ожидают зловещие новости. Кто это? Злоумышленник, явившийся требовать выкупа, или – хуже того – вестник с горестными новостями о том, что мисс Лоддиджс уже не спасти?

Поспешив вниз, я достиг двери одновременно с Сисси.

– Позволь мне, – негромко сказал я. – Это может оказаться небезопасно.

Сисси подалась назад, прочь от дверей, однако осталась в прихожей, исполненная решимости узнать, кто мог явиться к нам на порог столь неожиданно. Сделав глубокий вдох, дабы успокоить нервы, я отворил дверь и увидел перед собою мальчишку лет этак четырнадцати. Лицо его было искажено страхом.

– Мистер По?

– Да.

– Меня послал отец Нолан. Там… отец Кин… с ним случилось что-то ужасное. Вы не могли бы пойти со мной в школу?

Я повернулся к Сисси. Та подала мне пальто и шляпу.

– Ступай.

– Надо спешить, – поторопил меня мальчишка. – Отец Нолан с меня слово взял.

Мы с ним пустились бегом и остановились лишь у стен Святого Августина. Приближаясь к дверям академии, я по-прежнему оставался в полном неведении о случившемся: добиться ответа от перепуганного мальчишки оказалось невозможно.

– Отец Нолан ждет в библиотеке, – сообщил он.

– Библиотеку я отыщу сам.

Мальчишка с явным облегчением вздохнул и исчез прежде, чем я успел его поблагодарить.

В пустом коридоре царила тревожная, гнетущая тишина. Беспокойно расхаживавший у входа в библиотеку отец Нолан поманил меня внутрь и затворил за мной дверь. В академии он ведал библиотекой – весьма почтенная должность, учитывая качество и престиж библиотеки Святого Августина как средоточия знаний. Не стоило бы и говорить, что человеком он был весьма ученым, и я не раз удостаивался весьма плодотворных бесед с ним на самые разные темы. Сегодня обычное выражение мягкого сострадания на его лице сменилось глубокой скорбью.

– Тяжело ли он ранен? – спросил я в надежде не услышать того, что казалось неизбежным.

– Он предстал перед Господом, – с невыразимой печалью в голосе отвечал отец Нолан.

На миг оба мы замолчали, затем священник негромко продолжил:

– Накануне вечером отец Кин вернулся из деловой отлучки немало потрясенным. Зная его много лет, должен заметить: он не из тех, кого легко напугать, но вчера нечто лишило его присутствия духа настолько, что он взял с меня слово немедля сообщить вам, буде с ним случится недоброе. Правду сказать, его слова меня ужасно встревожили, но я ни на минуту не мог поверить…

Голос его осекся, и я начал опасаться, что служитель Божий вот-вот заплачет.

– Где он? – мягко спросил я.

– Там, где я его обнаружил, когда его душа уже рассталась с телом. Ужасное зрелище.

– Отведите меня к нему.

Отец Нолан кивнул и повел меня дальше, в могильную тишь библиотеки. Просторный зал ее был уставлен шкафами высотою от пола до потолка, ломившимися от книг, и стройными рядами ученических столов. Казалось, покойная красота пустынного зала сдерживает отчаянное биение сердца в груди. Следуя за отцом Ноланом, я прошел к стене с огромным витражным окном, изображавшим блаженного Иеронима. Здесь, на полу, под сенью сего покровителя книжников, и лежал отец Кин. Разноцветные лучи озаряли его недвижное тело, пылинки в воздухе над головою мерцали, словно сверхъестественный ореол. Незрячие синие глаза друга были устремлены к небесам, руки же – будто вскинуты над головой. Мало-помалу сие ужасное зрелище расплылось, затуманенное вуалью навернувшихся на глаза слез.

– Как? – спросил я, когда ко мне наконец вернулся дар речи.

Отец Нолан приподнял плечи и безнадежно развел руками.

– Этого я вам наверняка сказать не могу. Но вот что было пришпилено к его сутане.

С этим он подал мне сложенный листок. Развернув бумагу, я увидел, что это – подстрекательская листовка с изображением знамени так называемых «нативистов» и каким-то антикатолическим доггерелем[31] под ним.

– Пришпилена к одежде… в знак предостережения? – спросил я, возвращая бумагу отцу Нолану.

– На наш взгляд, да, – ответил он, с тревогою на лице покачав головой. – Отец Мориарти велел мне убрать ее. Дети и без того довольно напуганы.

– Вы полагаете, отец Кин убит нативистами? – не веря своим ушам, спросил я. – Здесь, в стенах библиотеки Святого Августина?

– Они смелеют день ото дня, – сказал отец Нолан. – Хотят изгнать нас отсюда.

Вспомнив визит в участок и обращение, коему подвергся отец Кин со стороны полицейских, я не сумел подыскать никаких слов ободрения. Казалось, распростертое на полу мертвое тело друга снится мне в жутком, кошмарном сне, от коего я всей душой надеялся пробудиться.

– Мое сожаление не выразить никакими словами, – сказал я.

Отец Нолан печально кивнул.

– Слова не в силах передать боли, что порождает в душе вынужденное расставание с другом. Знайте: отец Кин очень дорожил дружбой с вами. А еще он просил передать вам вот это.

Запустив в рукав пальцы, он потянул наружу бумажный конверт, однако повелительный голос за спиной заставил его немедля спрятать предназначенное мне послание.

– Отец Нолан, зачем вы здесь и кто это с вами?

К нам быстрым шагом подошел темноволосый, чем-то похожий на быка человек примерно лет сорока, в сутане, развевавшейся за спиной, словно парус.

– Это мистер По, друг отца Кина, – с запинкой пробормотал отец Нолан. – А это, – он повернулся ко мне, – его высокопреподобие доктор Мориарти, настоятель Церкви Святого Августина.

– Неподходящее время для пышных титулований! – прорычал отец Мориарти, окинув сердитым взглядом нас обоих. – Я же просил запереть библиотеку на замок. Что этот человек здесь делает?

Не в силах скрыть испуга, отец Нолан покраснел, раскрыл было рот, но прежде, чем он успел измыслить какую-нибудь неуклюжую ложь, в разговор вступил я.

– Отец Кин назначил мне здесь встречу сегодня утром, а отец Нолан сообщил ужасную весть. Готов оказать любую возможную помощь в поимке виновного.

– В поимке виновного? Уж не намерены ли вы ловить саму Смерть? Не понимаю вашего предложения, сэр, – заявил отец Мориарти, продолжая испепелять меня взглядом и жестом маня к себе пару священников, остававшихся у дверей. – Позвольте пожелать вам всего доброго. Мы должны позаботиться об усопшем брате. Отец Нолан, будьте любезны проводить гостя. Сегодня библиотека останется закрытой.

Отец Нолан смиренно кивнул и повел меня к выходу. Едва переступив порог, я вспомнил о дневнике, оставленном другу для изучения. Если не забрать его сейчас, пожалуй, другой возможности для этого может и не представиться.

– Мне нужно осмотреть кабинет отца Кина, – негромко сказал я отцу Нолану. – Там у него книга, принадлежащая моему другу.

Отец Нолан ошеломленно вскинул брови и заволновался пуще прежнего.

– Тогда мы должны поспешить: отец Мориарти вот-вот пошлет кого-нибудь и туда.

– Да, разумеется.

Отец Нолан засеменил по коридору с такой поспешностью, точно опасался погони, и я последовал за ним. Когда же он отворил дверь в святая святых отца Кина, мы оба застыли, как пораженные громом. Обычно опрятный до мелочей, кабинет был перевернут вверх дном.

– Вот-те на! – пробормотал отец Нолан. – Какой ужас…

– Разбойники! Все, чем он дорожил, уничтожено!

Пол устилали бумаги и книги, научные сокровища отца Кина были разбросаны по столу, а при виде разнесенной вдребезги коллекции птичьих яиц я словно получил чудовищной силы удар в грудь. Тут мне бросилось в глаза нечто весьма странное. Террарий мой стоял на столе нетронутым, однако внутри не осталось ничего, кроме тщательно перерытого чьей-то рукой слоя земли. Фигурки Иеремии Мэтьюза и мисс Лоддиджс, и таксидермический стол, и задник, изображавший Чачапоясские горы, – все это исчезло. Переступая через разбросанные по полу книги, я подошел поближе и огляделся. Шляпной коробки с расчлененными воронами на месте тоже не оказалось. Наверняка это уже не дело рук нативистов, воспылавших ненавистью к католическому священнику: из кабинета бесследно исчезло все, связанное с тайной мисс Лоддиджс!

– Прошу, мистер По, поскорее.

– Да, я понимаю, однако это очень важно. Вот здесь была необычная диорама с миниатюрными фигурками – они исчезли. Как и коробка с чучелами птиц. Отец Кин принял их у меня на хранение. Вы, случайно, не знаете, когда все это успели унести?

– Помнится, диораму я видел вчера днем, когда разговаривал с отцом Кином. Действительно, диорама была очень странной.

– Могу я заглянуть в его стол?

Учитывая состояние кабинета отца Кина, я ничуть не надеялся обнаружить дневник там, однако не проверить было бы глупо.

– Хорошо, только поскорее, а после нам необходимо уйти.

Я принялся осматривать ящики стола, а отец Нолан встал на страже у двери, глядя сквозь щель в коридор. Как я и подозревал, в столе не нашлось ничего.

– Кто-то идет, – встревоженно прошептал отец Нолан, и я немедля покинул кабинет вслед за ним.

Миновав коридор, мы оба достигли двери, ведущей в церковный сад. Каким же облегчением было покинуть здание и выйти под яркое солнце! Кудахтанье кур и неумолчное воркование голубей сливались в радостную мелодию жизни, в воздухе веяло запахом свежевскопанной земли…

Указав мне на скамью, обращенную к саду, отец Нолан извлек из рукава сутаны конверт, что не сумел передать мне раньше.

– Отец Кин сказал, что вы непременно должны получить это, и попросил меня помочь.

Конверт был запечатан и адресован мне, что явствовало из надписи, сделанной крупным, округлым почерком покойного друга. Я без промедления вскрыл его и обнаружил внутри бронзовый ключ с затейливой головкой, в кольцо которой был продет длинный красный шнурок.

– Вы знаете, откуда это? – спросил я.

Отец Нолан сдвинул брови и окинул ключ пристальным взглядом.

– По-моему, он из связки ключей, что я держу в столе, и отпирает один из библиотечных шкафов, где хранятся старинные книги.

Казалось, он удивляется собственным словам, словно не верит, что отец Кин мог взять из его стола этот ключ или предоставить постороннему доступ к самым драгоценным томам в библиотеке.

– Очевидно, он хотел, чтобы я взглянул на одну из этих книг. Нет ли там книги о птицах? О птицах, обитающих в Перу?

Уж не оставил ли он там записки касательно неточностей в дневнике, или каких-либо иных путеводных нитей, что могут помочь отыскать мисс Лоддиджс?

– Затрудняюсь ответить. В этом шкафу много драгоценных книг, и вынимать их… нет, это не запрещено, однако не поощряется.

– А в какое время я мог бы прийти в библиотеку и осмотреть их?

Отец Нолан вздохнул и возвел очи горе, будто в ожидании знака от отца Кина, из райских кущ.

– Посторонние допускаются к драгоценным книгам не иначе, как в присутствии отца Мориарти, – сказал он, – но он навряд ли согласится.

– Однако я должен попробовать. Во имя памяти отца Кина.

Отец Нолан задумался и, наконец, сказал:

– Лучшее время – пока отец Мориарти завтракает, то есть от половины восьмого до восьми. Завтрак ему подают в кабинет, таков заведенный порядок.

– Тогда могу ли я прийти завтра же утром? – спросил я. – Если я буду мешкать, преступники никогда не предстанут перед судом.

– Да, разумеется, – торжественно кивнул отец Нолан. – Я позабочусь о том, чтоб быть в библиотеке вовремя.

– Благодарю вас, отец Нолан. И сделаю все, что могу, чтобы убийцу нашего друга постигла справедливая кара.

– Спасибо вам, сэр. Сюда. Пожалуй, вам лучше уйти этим путем, дабы вновь не столкнуться с отцом Мориарти.

Он проводил меня к запертым воротам в садовой стене, настолько широким, что сквозь них внутрь мог проехать фургон, отпер врезанную в одну из створок калитку для пешеходов и выпустил меня наружу.

– Ступайте с Богом, мистер По.

Стоило мне покинуть мирные пределы Церкви Святого Августина, перед мысленным взором вновь возник образ отца Кина, распростертого на полу. Что же за дьявол позволил себе покуситься на жизнь столь достойного мужа?

Глава восемнадцатая

Тени на стенах гостиной, озаренных отблесками огня, танцевали под мерное «клик-клак» вязальных спиц в руках Мадди, а Сисси, сидевшая за фортепьяно, негромко наигрывала печальный мотив, что звучал в унисон общей грусти, навеянной гибелью отца Кина. Мадди высоко ценила его практическую сметку, умение превращать дары Природы в полезные вещи и знание съедобных растений. Пожалуй, он был единственным из моих друзей, с кем теща охотно вела беседы. Подробностей его странной смерти я излагать не стал, однако Сисси чувствовала неладное и, подобно мне самому, была не только опечалена, но и встревожена. Книга, лежавшая передо мною в кругу света аргандовой[32] лампы, являла собою не более чем декорацию: образ отца Кина, лежащего на полу, снова и снова, будто скорбный призрак, влек меня туда, в библиотеку Академии Святого Августина. Сгущалась ночь, с ее приближением усиливалась и наша меланхолия, и, наконец, Мадди, вздохнув, отложила вязание.

– Доброй ночи, мои дорогие, – сказала она.

Наши ответные реплики прервал недолгий, однако уверенный стук в дверь. Сисси немедля взглянула мне в глаза. Казалось, во взгляде ее отразился, как в зеркале, мой собственный страх. Мы никого не ждали, а для спонтанных дружеских визитов час был слишком уж поздний.

– Что за притча, – пробормотала Мадди, направляясь в прихожую.

– Пожалуйста, подождите здесь, – вскочив на ноги, сказал я.

После ужасных событий сегодняшнего утра я всерьез опасался, что опасность может с нетерпением поджидать нас прямо за порогом.

Снова стук в дверь.

– Не отпирай! – воскликнула Сисси.

– Я только выгляну в окно.

Прежде, чем жена успела еще что-либо возразить, я покинул гостиную, прошел к выходившему на улицу окну и медленно – ровно настолько, чтобы разглядеть визитера, оставшись незамеченным – раздвинул шторы. На крыльце, съежившись от холода, привалившись спиною к двери, стоял человек в черном.

– Кто там? – спросил я, изо всех сил сдерживая дрожь в голосе.

Незнакомец переступил с ноги на ногу, но не ответил. Тогда я постучал в стекло и завопил во весь голос:

– Кто там?! Что вам здесь нужно в столь поздний час?

Человек на крыльце обернулся, подступил к окну и заглянул внутрь.

– Это я, Дюпен.

Дюпен? Нет, это мог быть лишь самозванец, воспользовавшийся именем моего друга, дабы с какой-то неправедной целью проникнуть в наш дом!

– Не может быть! Ступай прочь, разбойник!

Сие требование прозвучало легкомысленно даже на мой собственный взгляд, но ничего более убедительного мне в голову не пришло: ведь мы были заперты в собственном доме, точно в ловушке, до самого утра, а хрупкое оконное стекло для решительно настроенного злодея отнюдь не преграда.

– По, я получил ваше письмо и сразу же понял, что вы нуждаетесь в помощи – что опасность грозит вам, а не мне – и потому немедля пустился в плавание. Наш корабль прибыл в порт несколько часов тому назад. Я так спешил с отбытием, что не озаботился загодя забронировать номер в гостинице. Надеюсь, вы поможете подыскать что-либо подходящее.

Его слова обратили мои члены в мрамор, а голос – в пустой звук, и только мое имя, произнесенное Дюпеном вновь, освободило меня от оцепенения, точно рассеяв злые чары. Я отодвинул щеколду, настежь распахнул дверь и заключил друга в объятия. Дюпен напрягся всем телом, однако стойко терпел мои проявления дружеских чувств, пока я не разомкнул рук и не сказал:

– Входите! Входите же скорее, вы совсем замерзли!

Дюпен поднял со ступеней небольшой кожаный саквояж, шагнул в прихожую, но тут же остановился. Подняв взгляд вслед за ним, я увидел Сисси и Мадди, с опаской наблюдавших за нами из гостиной.

– Это – шевалье Огюст Дюпен. Разумеется, вы не раз слышали от меня о нем. Входите же, Дюпен, познакомьтесь с моей женой и тещей, – сказал я.

Благодаря внезапному прибытию друга, все мои страхи уступили место невероятному облегчению. Жена спустилась к нам, в прихожую, мать последовала за ней.

– Месье Дюпен, я слышала о вас столько хорошего и просто счастлива наконец-то познакомиться с вами лично, – сказала Сисси.

Дюпен отвечал на это низким, однако по-солдатски закостенелым поклоном.

– Нет, мадам По, это я безмерно рад познакомиться с вами и лишь надеюсь, что вам хватит великодушия, дабы простить мое вторжение в столь неподобающий час.

– Нечего тут прощать. Вы – наш друг, оказавшийся в чужом городе. Разумеется, вы просто обязаны были прийти к нам!

– А это – моя теща, миссис Клемм, – продолжал я, указав на Мадди, глазевшую на Дюпена с нескрываемым изумлением.

– Вот-те на, Эдди, – пробормотала она, переводя взгляд с меня на моего друга, – да вы же с ним просто близнецы…

Под действием беспокойства морщины на ее лице сделались глубже прежнего, и Мадди отодвинулась от Дюпена подальше, будто от чужого пса – как знать, что может прийти ему в голову?

– Ваш зять для меня – все равно, что брат, столь велико мое к нему уважение, – любезно откликнулся Дюпен. – И если сие родство придает нам внешнее сходство, для меня это только лестно.

Мадди с опаской кивнула. Судя по поведению тещи, успокаиваться она не спешила.

– Не выпить ли нам чаю? – предложил я. – Учитывая погоду и обстоятельства, нам всем не помешает подкрепиться.

Мадди немедля поспешила на кухню, но, проходя мимо Дюпена, вновь откровенно вытаращилась на него и разве что не разинула рот.

– Дорогой, прими у месье Дюпена пальто, и давайте-ка присядем у огня, – велела жена.

Передав мне пальто и шляпу, Дюпен осторожно, точно зверь, опасающийся ловушки, проследовал за Сисси в гостиную. Пристроив его одежду на вешалку, я поспешил за ними.

– Прошу, располагайтесь поудобнее, – сказала Сисси, указывая Дюпену на мое кресло, стоявшее напротив ее собственного. – Ночь сегодня просто устрашающе холодна.

Дюпен охотно повиновался и вытянул ноги к трескучему пламени. Вот тут-то, когда мягкие янтарные отсветы огня озарили его черты, я и понял, что так встревожило Мадди. Друг сидел прямо под моим портретом, и сторонний наблюдатель легко мог ошибиться, сочтя, будто на полотне изображен вовсе не я, а он. Мало этого: все до единой детали портрета, который, на мой взгляд, отражал мой образ и дух весьма скверно, как нельзя лучше подходили Дюпену!

От этих дум меня заставил очнуться голос Сисси:

– Плавание было трудным? Вы выглядите ужасно усталым.

– За два дня до прибытия в бостонский порт мы попали в страшный шторм. Волны захлестывали пароход с такой силой, будто вот-вот увлекут его на дно, и я, конечно же, не смог уснуть.

– Какой кошмар, – посочувствовала Сисси. – Недолгие лодочные прогулки мне очень нравятся, но Эдди говорит, что Атлантика в дурную погоду может оказаться хуже всякой болезни. Надеюсь, ваше плавание из Бостона в Филадельфию было не таким изнурительным?

Дюпен кивнул и уставился на собственные ладони так, точно видел их впервые в жизни, но вскоре звон чайных приборов привлек его взгляд к двери.

Войдя в гостиную, Мадди опустила поднос на стол и наполнила чаем три чашки.

– Душевно вам благодарен, мадам, – сказал Дюпен.

Принятая им чашка задребезжала о блюдце, если не видом, то звуком свидетельствуя о дрожи в руках.

Мадди степенно кивнула.

– Эдди, я постелю у тебя в кабинете, – сообщила она, покидая комнату.

– Прошу, не стоит утруждаться, – сказал Дюпен ей вслед.

– Дюпен, вы приехали из Франции в Филадельфию единственно ради того, чтобы помочь в раскрытии тайны, не вполне понятной мне до сих пор. Безусловно, это не стоило вам никакого труда!

– А еще Эдди рассказывал нам о вашем гостеприимстве в Париже. Мы будем счастливы ответить взаимностью, – добавила Сисси.

В неловком молчании мы принялись за чай.

– Недавно я отправил вам второе письмо, – наконец заговорил я, – но в эту минуту оно еще плывет через Атлантику. Даже не знаю, с чего лучше начать описание случившегося за последние несколько недель.

– Эдди, сегодня ты его и не начнешь, – объявила Сисси, поднявшись на ноги, – ведь видно же: месье Дюпену нужно выспаться. Не приготовить ли вам еще чаю, с собой?

– Да, чай пришелся бы весьма кстати. Боюсь, ночной холод никак не желает меня отпускать, – откликнулся Дюпен.

Я тоже поднялся из-за стола.

– Я приготовлю чай, дорогая.

Жена удивленно вскинула брови, но воздержалась от комментариев.

– Что ж, месье Дюпен, тогда доброй вам ночи. Я отправляюсь спать и оставляю вас на попечении мужа. Увидимся утром.

– Еще раз спасибо за гостеприимство. Словами не выразить, как я вам благодарен.

Я последовал за женою в прихожую.

– Дорогой, не засиживайтесь за разговорами допоздна. Ему нужно отдохнуть.

– Я вскоре присоединюсь к тебе, – пообещал я, поцеловав ее.

Вернувшись в гостиную, я обнаружил Дюпена настороженно выпрямившимся в кресле, словно птица на насесте. Невзирая на изнуренный вид, сна у него не было ни в одном глазу. Я отворил дверцу буфета, стоявшего у камина, и снял с полки бутылку.

– Невозможно описать, сколь велико облегчение, вызванное вашим приездом, – сказал я, наклоняя бутылку.

Тонкая струйка янтарной жидкости потекла в пару бокалов, будто только того и ждавших, жадно разинув рты.

– Amicis semper fidelis! – провозгласил я, поднимая бокал. – Вы, как всегда, верны слову, Дюпен, и я перед вами в неоплатном долгу.

– Прошу, не оскорбляйте меня разговорами о каких-либо долгах. Если кто-то угрожает вам или вашей семье, я буду просто счастлив помочь. Всем, чем смогу.

Сделав по солидному глотку, мы с Дюпеном ненадолго умолкли, позволяя огню и виски согреть нас изнутри и снаружи.

Когда выпивка разогрела кровь в жилах друга и прогнала прочь бледность с его лица, я нарушил молчание.

– Я многое должен вам сообщить. Все это грустно и страшно, однако жена, требуя повременить с этим до утра, абсолютно права. Позвольте лишь повторить вопрос, заданный во втором письме: каковы новости о Вальдемаре? Не удалось ли вам узнать чего-либо нового?

Дюпен раздраженно пожал плечами.

– Его имя мелькает то там, то сям, в связи с различными банальными пожертвованиями или учреждением благотворительных фондов с целью прославиться.

– На деньги вашей семьи.

– Разумеется. И каждый год он устраивает в каком-нибудь потаенном месте новый Bal des Victimes[33]. И всякий раз, – с горечью добавил Дюпен, – шлет мне приглашение с тем, чтобы посмеяться надо мной.

Судя по выражению лица, в эту минуту Дюпен вспоминал события того, лондонского Bal des Victimes, устроенного в макабрическом музее восковых фигур мадам Тюссо. В тот вечер он едва не изловил человека, что похитил состояние его родителей, оставив их без гроша, но, к немалой ярости моего друга, Вальдемару вновь удалось взять над ним верх.

– В последнем письме вы упоминали, что Вальдемар был замечен в Bibliothèque de l’Arsenal. То был слух, или вы видели его сами?

– Я видел его, это несомненно, и тут же пустился в погоню, но он исчез – словно в воздухе растворился. Более чем странно. Во всем этом должна быть закономерность, и я отыщу ее – а с ней и Вальдемара.

Да, такова была вся суть многолетней погони Дюпена за заклятым врагом. Вальдемар появлялся на горизонте и сразу же исчезал с быстротою едва ли не нечеловеческой.

– Однако мне удалось заполучить одну вещь, которую вы непременно узнаете.

С этими словами Дюпен запустил пальцы под шейный платок, вытянул из-за ворота перстень на золотой цепочке, и, расстегнув цепочку, передал его мне. Украшенный очаровательной эмалевой миниатюрой с изображением купидона, перстень также был золотым – и прекрасно мне знакомым.

– Вы позволите?

Дюпен кивнул в знак согласия. Щелкнув эмалевой крышечкой, скрывавшей под собой потайное отделение, я увидел миниатюрные портреты, лица Дюпеновых деда и бабушки. Оба они были казнены во время Революции, пав жертвами коварства месье Эрнеста Вальдемара.

– Рад видеть, что портреты остались нетронутыми. Как же вам удалось вернуть драгоценность себе?

– Как-то, прогуливаясь по рю д’Энфер, я набрел на одну лавочку, которой легко не заметить. Совсем небольшая, даже без вывески – только витрина, наполненная множеством предметов, знакомых лишь посвященным, из тех вещей, в коих непривычный глаз не увидит ничего особенного. Перстень лежал в самом центре витрины и тут же привлек мой взгляд. Внутреннее помещение оказалось битком набито всевозможными диковинами, и я далеко не сразу отыскал старика, владевшего лавкой. Когда я спросил о перстне, он решил, будто я – тот самый человек, что заключил сделку с его мнимым владельцем, и попросту отдал перстень мне. Разумеется, указывать на его ошибку я не стал.

Я отдал цепочку Дюпену, и тот вновь надел ее на шею. Тем временем мои пальцы нащупали на груди, под рубашкой, медальон с миниатюрным портретом матери.

– Выходит, вас привела к этому перстню сама судьба, – сказал я. – А может быть, духи бабушки с дедом.

Ожидая, что от подобных фантазий Дюпен лишь отмахнется, я улыбнулся, однако он молчал, устремив пристальный взгляд книзу. Опустив взгляд, я увидел Катарину: неслышно проникнув в комнату, кошка уселась напротив Дюпена и взирала на него с той же пристальностью, что и он на нее. Глаза обоих жутковато мерцали одним и тем же зеленым огоньком, хвост Катарины возбужденно метался из стороны в сторону. Вдруг наша пугливая кошка, обыкновенно прятавшаяся от чужих, прыгнула к Дюпену на колени и свернулась клубком, точно там ей и было самое место! Дюпен в ужасе замер, словно опасаясь спугнуть или разозлить смертельно опасного хищника.

– Что вы такое сделали с Катариной? – лишь отчасти в шутку спросил я. – Никогда за ней подобного не замечал. Уж не припрятано ли у вас в кармане кошачьей мяты?

– Кошачьей мяты? Конечно, нет. Это животное не в своем уме.

– Вы, сэр, недостойны симпатий сей великолепной представительницы кошачьего рода. Ума не приложу, что могло побудить ее к такому самоуничижению.

– Мне ее симпатии и ни к чему, – отрезал Дюпен.

– Катарина, поди сюда, – позвал я, прищелкнув пальцами.

Кошка лишь смерила меня взглядом и не сдвинулась с места ни на дюйм.

– Вот вероломное создание, – сказал я.

Дюпен в моем кресле окаменел. Сложившееся положение явно причиняло ему немалый дискомфорт.

– Ступай к хозяину, – сказал он Катарине, махнув на нее руками.

Катарина взглянула на него и умостила голову на сложенных перед собою лапах. Старательно скрывая веселье, порожденное неловким положением Дюпена, я решил немного продлить забаву: ведь Дюпен выставлял меня в глупом виде бессчетное множество раз. Несомненно, он был мне истинным другом, лучших друзей у меня в жизни не бывало, однако я редко находил в себе силы отказаться от возможности сбить с него спесь.

– Позвольте, я налью вам еще бокальчик виски, дабы окончательно прогнать холод, и расскажу обо всем, что случилось после отправки первого письма. Сисси уже спит и не узнает, что мы просидели за разговором полночи.

Взглянув на Катарину, Дюпен поморщился. Похоже, он свято верил, будто, спихнув ее с колен, навлечет на себя некие жуткие последствия.

– Знаете, По, я с трудом удерживаю глаза открытыми и вот-вот самым постыдным образом засну. Не могли бы мы продолжить разговор утром?

– Разумеется.

Поднявшись, я подхватил Катарину на руки. Дюпен немедля встал с кресла и отряхнул одежду от невидимой кошачьей шерсти.

– Идемте. Я покажу, где кабинет и все, что вам может потребоваться.

Поднимаясь по лестнице и слыша мягкие шаги Дюпена за спиной, я был готов торжествовать победу. На сердце сделалось много легче: ведь, благодаря исключительным способностям к аналитическому мышлению, мой друг непременно отыщет мисс Лоддиджс и предаст убийцу отца Кина в руки правосудия!

Глава девятнадцатая

Суббота, 16 марта 1844 г.

Денек выдался на славу, и я надеялся до пробуждения Дюпена успеть предпринять недолгую прогулку – ведь он, несомненно, был очень утомлен нелегким путешествием. Стараясь не разбудить его, я, словно тенью преследуемый по пятам Катариной, спустился вниз. Каково же было мое изумление, когда, войдя в кухню, я обнаружил его за столом, с чашкой кофе в руках, в компании Мадди, нервозно хлопотавшей вокруг гостя. Катарина замерла на пороге, уставившись на Дюпена, точно завороженная. Дюпен сузил глаза и поспешил переменить позу так, чтобы ей не удалось снова устроиться у него на коленях. Мадди налила мне кофе, и я жадно припал к чашке, наслаждаясь теплом, разливающимся по всем жилам.

– Если не ошибаюсь, у вас в обычае гулять по утрам вдоль реки? – спросил Дюпен. – Мне подумалось, что мы могли бы отправиться туда вместе и обсудить вопросы, затронутые в вашем письме.

Разумеется, не желая пугать тещу зловещими событиями, случившимися с тех пор, как я в последний раз писал Дюпену, я счел эту идею превосходной.

– Действительно, таков мой утренний ритуал. Если вам угодно присоединиться, идемте. Позавтракаем по возвращении.

Дюпен поднялся и с искренней благодарностью поклонился Мадди.

– Большое спасибо, мадам. Животворящий кофе!

Мадди взглянула на Дюпена, затем на меня, вновь перевела взгляд на гостя и покачала головой, словно не веря в возможность подобного сходства.

Утро окрасило небо в цвета яйца малиновки, в воздухе веяло едва уловимым запахом снега пополам с ароматами свежей травы и согретой солнцем земли. Под пение птиц шли мы с Дюпеном по тропке вдоль берега Скулкилла. Великолепное утро… вот только события вчерашнего дня безнадежно омрачали всю его прелесть.

– Порадуйтесь прекрасному утру, Дюпен, ибо мне нечего сообщить вам, кроме самых ужасных известий.

– Поэтому я и здесь, – отвечал он. – Чтобы облегчить ваше бремя и разгадать тайну, что не дает вам покоя.

– Ваша помощь – просто дар божий. Меня все происшедшее ставит в тупик. Вчера умер мой друг, отец Кин из Церкви Святого Августина. Говоря без обиняков, его убили.

– Мои глубочайшие соболезнования, – сказал Дюпен, помолчав. – Смерть друга ужасна сама по себе, и уж тем более – если в ней виноват зверь в человеческом облике.

– Благодарю вас, Дюпен. И это еще не все. Похищена моя благодетельница, мисс Хелен Лоддиджс, орнитолог-любитель из Англии – вы о ней от меня слышали. Я полагаю, оба эти злодейства связаны меж собой.

– Понимаю, – оживился Дюпен. – Прошу, расскажите все с самого начала.

И я рассказал другу обо всем, начиная с десятого марта, то есть с нежданного приезда мисс Лоддиджс – ах, как изменились наши жизни с тех пор! Описал и вверенное мне расследование, и присланную ею загадочную диораму. Последняя Дюпена весьма впечатлила.

– В самом деле, способ передачи сообщения необычен, однако очень разумен, – рассудил он. – Подозрения высказаны вполне однозначно, и в то же время не останутся без внимания. От письма с изложением ее обвинений вы легко могли отмахнуться, сочтя их не более чем страхами излишне впечатлительной юной особы. А вот попытки расшифровать созданную ею диораму стоили вам с отцом Кином немалых усилий, и посему ей легче удалось заручиться вашей помощью в разгадке тайны.

– Возможно, – неохотно согласился я. – Хотя в столь сложную стратегию верится с трудом.

– Но, может статься, вы недооцениваете интеллект сей дамы? Если не ошибаюсь, вы восхищались невероятной обстоятельностью ее орнитологического труда. Кроме этого, она – талантливая таксидермистка, а это ремесло требует внимательности.

– Вы просто не видели мисс Лоддиджс, иначе вполне поняли бы мои сомнения. Конечно, она очень умна, но при том крайне эксцентрична и во внешности, и в поведении. Например, всерьез верит в орнитомантию!

– И что же? – пожал плечами Дюпен. – С порога отвергать столь древнее искусство не слишком разумно. То, что мы ныне полагаем суевериями, в будущем вполне может оказаться достоверными научными фактами.

Такого я от Дюпена не ожидал.

– Вижу, вас удивляет этакая нехватка скепсиса? – с легкой улыбкой сказал он. – Вспомните наш разговор о разумности воронов в тот день, когда мы познакомились с любимцем мистера Диккенса. Способность птиц чувствовать то, чего не чувствуем мы, – к примеру, предвидеть скорые землетрясения или иные стихийные бедствия – известна давным-давно. А пути их миграции? Уж не улавливают ли они некоей незримой силы, направляющей их полет? А их обыкновение сбиваться в стаи? Ведь в детстве, в Англии, вы наверняка видели скворцов, без видимых причин летящих куда-то огромными, в несколько тысяч особей, группами! А что заставляет целую стаю птиц выписывать в воздухе столь странные и дивные фигуры так слаженно, точно каждая птица – лишь часть единого, большего существа? Орнитомантией не пренебрегали культуры куда более развитые, чем наша, а посему отмахиваться от наблюдений мисс Лоддиджс я бы не спешил.

Пожалуй, удивляться речам Дюпена не стоило: неустанное стремление к знаниям сделало его специалистом во множестве эзотерических наук, включая, по-видимому, и орнитомантию. В продолжение своей необычайной повести я рассказал ему все, что знал об Эндрю и Иеремии Мэтьюзах, об их путешествиях в Перу и об экспедиционном дневнике, таинственно исчезнувшем в ночь убийства отца Кина.

– Расскажите о его гибели подробнее. При каких обстоятельствах он был убит?

– Его обнаружили мертвым на полу, в библиотеке, с антикатолической листовкой, пришпиленной к сутане. Я был вызван в библиотеку его другом, отцом Ноланом, коему отец Кин оставил для меня сообщение. По словам Нолана, накануне вечером Кин вернулся из деловой отлучки сильно испуганным. Нолан полагает его убийство делом рук нативистов, но настоятель Церкви Святого Августина, отец Мориарти, пытается помешать распространению подобных слухов.

Дюпен удивленно поднял брови.

– Итак, дневник и диорама пропали в ту же ночь, когда ваш друг был убит. Согласен, вряд ли это простое совпадение.

С этим мой друг умолк и погрузился в размышления. Пока мы шли, он внимательно озирал окрестности, наконечник его трости, увенчанной серебряным набалдашником в виде головы кобры, мерно постукивал по мягкой земле.

– Расскажите подробнее о дневнике, – наконец сказал он.

– Сказать откровенно, о нем я мало что могу вам поведать, так как не рассматривал его внимательно, а отдал отцу Кину – ведь он разбирался в птицах гораздо лучше моего.

– Рассказывайте все, что сможете вспомнить, – велел Дюпен. – Чем больше фактов и предположений, тем лучше.

– Мисс Лоддиджс получила посылку, отправленную Иеремией Мэтьюзом из Панамы. В посылке оказался его дневник, который дорог мисс Лоддиджс как память, и записка. Вскоре после получения дневника мисс Лоддиджс узнала, что Иеремия Мэтьюз погиб – утонул здесь, в Филадельфии. Как вы, должно быть, догадались, она любила его, а он – ее.

Дюпен кивнул.

– Вы говорите, к дневнику была приложена записка?

– Да. В ней юный мистер Мэтьюз просил сохранить дневник до его приезда. И сообщал, что экспедиция завершилась успехом, но в выражениях был осторожен и полагал, будто на обратном пути ему следует ожидать беды. Последняя запись в его дневнике, датированная третьим октября прошлого года, странно загадочна: «Они ищут Сокровище. Все здесь, внутри».

– В самом деле, загадочно.

– Тут необходимо добавить: когда мисс Лоддиджс, уже после гибели Иеремии, увидела его во сне, он спрашивал, где сокровище. В связи с этим она вспоминала разговор отца с Эндрю Мэтьюзом о каких-то древних перуанских кладах, однако полагает, что в их существование ни тот ни другой не верили. Загадочная запись в дневнике прибавила ей уверенности, будто и отец, и сын убиты – возможно, преступниками, ищущими сокровища.

Дюпен задумчиво хмыкнул.

– Искатели сокровищ и расхитители гробниц, – проговорил он. – Проклятие исследователей древних эпох. Да, полагая, что Мэтьюзы знают путь к разыскиваемым им сокровищам, подобного рода субъект вполне мог пойти на убийство. Возможно, негодяй с сообщниками, каковые у него наверняка имеются, убеждены, что в дневнике содержится ключ к отысканию клада.

– Да, – согласился я. – Мисс Лоддиджс упоминала о жалобах отца на то, что некоторых предметов из перечисленных в дневнике не оказалось в наличии, когда груз прибыл в Лондон. Это может означать, что вор что-то искал среди собранных Иеремией Мэтьюзом образцов. А отец Кин обнаружил то, что упустила мисс Лоддиджс – семь страниц, спрятанных в кармашке под плотной мраморной бумагой, соединяющей страницы с обложкой. На этих страницах оказались записи, по всей вероятности, сделанные Эндрю Мэтьюзом во время его последней экспедиции, в тысяча восемьсот сорок первом. И на этих страницах отец Кин сразу же заметил две ошибки.

Взлетевшая с берега стайка крякв с шумным плеском опустилась на воду. Дюпен замедлил шаг и остановился.

– Ошибки вы помните? – спросил он.

– Не в точности, но… Там были описаны две птицы, которых Эндрю Мэтьюз якобы наблюдал в горах Чачапояс, тогда как в действительности эти птицы обитают здесь, в наших краях, а вовсе не в Перу.

– Любопытно. Опытный птицелов подобных ошибок не допустит. Таким образом, ошибки сделаны намеренно.

– То же самое подумал и отец Кин. Он предполагал, что это некие подсказки.

– Великолепное умозаключение.

– Неизвестные перевернули кабинет отца Кина вверх дном и забрали диораму. Очевидно, искали дневник, но, скорее всего, не нашли. Подозреваю, отец Кин его спрятал.

Вынув из кармана ключ на длинном красном шнурке, надежно привязанном к жилетной пуговице, я показал его Дюпену.

– Вот это он положил в конверт, оставленный для меня отцу Нолану. Нолан считает, что это ключ от одного из библиотечных шкафов, где хранятся драгоценные старинные книги.

– Я непременно на них взгляну, – оживился мой друг, дневавший и ночевавший в парижских библиотеках и книжных лавках.

– Это не так-то просто, – предупредил я. – Отец Мориарти, глава академии, велел запереть библиотеку и очень разгневался, обнаружив там меня.

– Нужно найти способ. Наверняка там, в шкафу, найдется нечто, указующее путь к дневнику. Возможно, друг пытался предупредить вас о книге, содержащей жизненно важные сведения о таинственном кладе, который ищет его убийца.

Дюпен был прав. Придется рискнуть навлечь на себя немилость отца Мориарти, каковы бы ни оказались последствия.

– Я спрашивал отца Нолана, нельзя ли прийти туда сегодня с утра, пока отец Мориарти завтракает.

– Великолепно. Тогда идемте немедля. Время дорого. Чем скорее мы отыщем дневник, тем скорее сумеем найти и мисс Лоддиджс. Боюсь, если она не сможет или не пожелает предоставить похитителю нужные сведения, он вскоре сочтет ее бесполезным бременем. Ну, а когда ему надоест ее прятать, скорее всего, избавится от пленницы: не может же он отпустить ее, оставшись безнаказанным.

В этот момент кряквы, до сих пор вальяжно рассекавшие воды Скулкилла, громко захлопали крыльями и взвились в воздух. Казалось, сердце мое вот-вот вырвется из груди! Опасаясь, не крадется ли следом за нами убийца отца Кина, я лихорадочно заозирался по сторонам. Дюпен тоже насторожился и оглядел окрестности: не видно ли кого?

– Если за утками крался хищник, добычу он упустил, – заметил мой друг. – А если их спугнул человек, кравшийся за нами, он очень хорошо прячется.

Я нутром чувствовал на себе чужой взгляд. Дюпен, судя по его усилившейся бдительности, чувствовал в точности то же самое.

– Сюда, – сказал я, указывая на тропинку через поле, что вела к городу и Церкви Святого Августина.

Скорым шагом двинулись мы прочь от реки, но страх – еще более усилившийся – неотвязно следовал за мной.

Глава двадцатая

В академию мы прибыли без четверти восемь. Верный своему слову, отец Нолан ждал нас в одиночестве, приводя в порядок книжные полки. Он улыбнулся мне, однако при виде моего спутника его улыбка тут же увяла.

– Отец Нолан, позвольте представить вам шевалье Огюста Дюпена. Он прибыл в Филадельфию вчера вечером, а здесь – с тем, чтобы помочь нам установить личность убийцы отца Кина. На родине, в Париже, префект полиции нередко прибегает к его помощи.

Очевидно, это произвело на отца Нолана немалое впечатление: тревога на его лице сменилась надеждой.

– Рад познакомиться, шевалье Дюпен. Дай Бог, вы обнаружите то, что упустили мы. Отца Кина так любили и ученики, и братья. Мы просто не в силах поверить, что кто-либо из Святого Августина мог поднять на него руку.

Дюпен ограничился учтивым кивком, но я-то знал: он явно подумал о том, что подобная «вера» нередко мешает поиску истины, а злодеи используют это к собственной выгоде.

– Вы позволите нам осмотреть драгоценные книги? – спросил он. – Весьма вероятно, отец Кин спрятал среди них некое сообщение или подсказку, иначе зачем бы ему оставлять ключ мистеру По?

– Да, разумеется. С утра я пришел в библиотеку пораньше и проверил ключи от шкафов. Недостающий отпирает вот этот.

Отец Нолан указал на шкаф, полный великолепных драгоценных книг, именуемых таковыми не только из-за содержания, но и благодаря богато украшенным переплетам. Взгляд Дюпена немедля исполнился своеобразного вожделения. Будь на то его воля, он не отходил бы от этого шкафа месяц кряду, пока не изучит все тома до последнего. Я вынул из жилетного кармана ключ и вставил его в замочную скважину. Действительно, ключ подошел. Дверца распахнулась, и книги предстали перед нами во всей их красоте. Их восхитительно изысканные переплеты заключали в себе важные исторические хроники и мемуары, научные труды и религиозные тексты.

– Расставлены по авторам или по заглавиям? – спросил Дюпен.

– По заглавиям, – отвечал отец Нолан. – Авторы многих из них неизвестны.

Кивнув, Дюпен начал оглядывать двойной ряд книг. Самые роскошные были переплетены в золото и серебро, украшены сложными орнаментами, инкрустированы драгоценными камнями. Оставалось лишь удивляться, отчего убийца отца Кина не украл ни одного из этих драгоценных томов. Может, он как-то ухитрился не заметить их в полумраке библиотеки? Или какую-то ценность в его глазах имела только одна книга – экспедиционный дневник Иеремии Мэтьюза?

Дюпен двигался вдоль книжного ряда, внимательно рассматривая каждый том, но ничего не трогая. Напротив одной книги – с золотым корешком, украшенным крестом, выложенным из рубинов и аметистов, он ненадолго задержался, но вскоре двинулся дальше, дошел до конца ряда, повернул обратно и в конце концов остановился напротив книги, переплетенной в зеленую кожу с серебряным тиснением на корешке.

– «Беседа птиц»[34], – пробормотал Дюпен. – Любопытно. Взгляните, – сказал он, обратившись к нам с отцом Ноланом, – только эта книга стоит не вровень с остальными.

Возможно, книга выдавалась из общего ряда всего-то на дюйм, однако все прочие были так скрупулезно выровнены, что это казалось не случайным.

– Думаю, в ней-то что-нибудь да найдется, особенно учитывая название. Вы позволите? – спросил Дюпен отца Нолана.

– Да, конечно.

Дюпен снял книгу с полки, явив ее нам во всем ее великолепии: зеленый переплет из мягкой и толстой кожи, обложка украшена узором из изящных серебряных листьев и инкрустирована изумрудами и перидотами. Когда же Дюпен раскрыл книгу, фронтиспис ее оказался просто грандиозен: на нем в средневековом стиле было изображено целое собрание ярких экзотических птиц.

– Какое великолепие! – невольно вырвалось у меня.

– И в превосходном состоянии. Текст был написан Фарид-ад-дином Аттаром в тысяча сто семьдесят седьмом. Этот том, конечно, не настолько древний, однако тоже весьма стар.

Дюпен принялся бережно листать страницы, заполненные множеством экстраординарных изображений. Прекрасна была уже сама каллиграфия, а птицы, рассаженные по полям, придавали ей особую изысканность. Оставалось только жалеть, что я не попросил разрешения взглянуть на эти изумительные работы прежде, имея на то достаточно времени, но в эту минуту все мы понимали: сейчас не время восхищаться искусством безвестного художника. Если убитый друг оставил в книге подсказку, ее следовало найти прежде, чем отец Мориарти покончит с завтраком и начнет обход Церкви Святого Августина. Однако Дюпена, продолжавшего аккуратно переворачивать страницу за страницей, это словно бы нимало не тревожило. Пролистав более половины тома, он сделал паузу. Здесь между страниц была заложена полоска бумаги, такая узкая, что можно было и не заметить, если не приглядываться. Дюпен развернул ее. На бумаге убористым почерком отца Кина было выведено: «1 Царей 17:2–6».

– Илия и вороны, – хором сказали Дюпен с отцом Ноланом.

Отец Нолан засиял от радости.

– Так вы – католик? – спросил он Дюпена.

– Я вырос в семье, твердой в вере.

– Прекрасно, – заулыбался отец Нолан, предполагая, что и Дюпен в католической вере тверд.

Дюпен не стал его разубеждать, а вместо этого спросил:

– Нет ли где-нибудь в церкви образа Илии и воронов?

Отец Нолан задумался. Между тем Дюпен смотрел и смотрел на страницы, между которыми обнаружил записку, словно запоминая все их содержание. Действительно, к этому он и стремился: память Дюпена на подобные детали была почти безупречна. Я же, склонившись над его плечом, любовался мастерски выполненной иллюстрацией, изображавшей собравшихся на совет птиц и занимавшей собою целый разворот. По полям вились цветущие лозы, служившие изящными насестами для соловья, попугая, щегла и горлицы, нашедших приют на левой странице. Справа сидела сова, взиравшая сверху вниз на куропатку и гордо распустившего хвост павлина. Был здесь и парящий в облаках сокол, и утка, скользящая по воде, и балансирующая на одной ноге цапля. Всех их возглавлял щеголь-удод, важно растопыривший гребень и расправивший крылья.

Запечатлев в памяти все подробности композиции и содержания, Дюпен поднял взгляд на отца Нолана.

– Даже и не припомню подобных изображений, – смущенно залепетал тот. – Вот святой Иероним… – Он указал на витражное окно, сиявшее множеством красок в лучах утреннего солнца. – И, разумеется, святой Августин, и святой Антоний…

Отец Нолан наморщил лоб и смежил веки, словно вспоминая церковные интерьеры.

Дюпен сунул записку в карман и закрыл драгоценную книгу.

– По, будьте любезны, взгляните, нет ли здесь, в библиотеке каких-либо отсылок к Илии или воронам. Нужно спешить: вскоре отец Мориарти начнет обход.

С этими словами Дюпен понес книгу на место, а я прошел к каменному барельефу на противоположной от входной двери стене. То была простая мраморная доска с рельефной надписью: «Tolle Lege». Разумеется, я видел ее всякий раз, входя в библиотеку, и знал, что сей призыв, «Возьми и читай», обращен к ученикам, но в то же время служит отсылкой к легенде о святом Августине. Нет ли на сих священных стенах еще какой-либо надписи или символа, относящихся к Илии и его воронам? Я осмотрелся вокруг, но на глаза ничего подходящего не попадалось. Тогда я попытался представить себе, где отец Кин мог бы спрятать дневник, однако мысли беспорядочно трепетали, точно крылья мотылька, бьющегося в оконное стекло, – столь велика была тревога, что появление отца Мориарти помешает поискам. Мой друг, безусловно, понимал, что первым делом злодеи обыщут его кабинет, а нападавший явно пришел не один – ведь отец Кин был человеком крепким, дородным, с таким непросто совладать, даже застав его врасплох. Определенно, на разгром кабинета и убийство отца Кина злодеев могла подвигнуть только досада. Дневник был хитроумно спрятан – так, чтоб отыскать его сумел только я, либо в библиотеке, либо где-то еще в стенах Святого Августина, куда легко попасть постороннему.

Внезапно мысли мои прервал тот самый властный голос, который я так опасался услышать:

– Отец Нолан, я ведь велел закрыть библиотеку до конца недели в память об отце Кине.

Лицо отца Мориарти оставалось спокойным, однако твердость его осанки и яростный блеск глаз не оставляли сомнений: настоятель разгневан не на шутку.

Не успел отец Нолан хоть слово вымолвить в свое оправдание, как в дело вмешался Дюпен.

– Боюсь, это я целиком и полностью виноват в том, что убедил отца Нолана впустить нас в библиотеку. Он всячески нас отговаривал, однако я ради этого прибыл сюда из самой Франции, вот он и сжалился надо мной. Отец мой, шевалье Дюпен, не раз изъявлял желание посетить филадельфийскую Церковь Святого Августина, но, увы, пропал без вести, совершая паломничество в Святую Землю, так что желанию его не суждено было сбыться. Посему я и взял на себя труд побывать здесь вместо него.

– Достойно восхищения, сэр, – холодно сказал отец Мориарти. – Жаль, однако ж, что вы не написали нам об этом загодя, иначе мы с радостью устроили бы для вас экскурсию. Случилось так, что вы застали нас в час страшного горя.

– Понимаю. Прошу, примите мои глубочайшие соболезнования касательно смерти отца Кина и извинения за неожиданный визит. Однако посетить Церковь Святого Августина мне настоятельно рекомендовал сам епископ Кенрик. Уверен, вы согласитесь: отказывать было бы неловко.

За извинениями Дюпена явно таилась угроза. Правда, я сомневался, что друг мой знаком с филадельфийским епископом, однако, учитывая скрытность его натуры, в этом не было ничего невозможного.

Отец Мориарти слегка нахмурил густые брови, словно бы оценивая правдивость слов Дюпена вместе со мной.

– Некоторые полагают, что отец Кин умер не от естественных причин. Есть ли в этих слухах хоть доля истины? – спросил Дюпен, словно от имени самого епископа.

Во взгляде отца Мориарти мелькнуло удивление.

– Мы уверены, что отец Кин скончался от слабости сердца.

– Несомненно, испуганный нападением, – сказал Дюпен. – Если ничто не было украдено, весьма вероятно, сие деяние совершено врагами Церкви – например, нативистами.

– Вот это уж вряд ли, – заявил отец Мориарти. – Нативисты не посмеют вторгнуться в наши пределы.

– Однако обычные воры не пойдут на убийство без крайней нужды, – заметил Дюпен. – На них все это совсем не похоже.

– Нативисты смелеют день ото дня, – вмешался отец Нолан. – Нападают на наших братьев на улицах. Эти дьяволы вполне могли последовать за отцом Кином в библиотеку и захватить его врасплох.

Лицо отца Мориарти потемнело, как грозовая туча.

– Довольно этих разговоров о нативистах, отец Нолан. Вы сеете беспокойство среди братьев и учеников. Давайте придерживаться фактов. Посторонних в здании ни вчера вечером, ни сегодня утром замечено не было… до сих пор, – добавил он, сверкнув глазами на нас с Дюпеном. – И пока мы не установим истинную причину смерти отца Кина, дальнейшие разговоры о нативистах, совершивших убийство в нашей библиотеке, недопустимы. Это понятно?

Отец Нолан сокрушенно кивнул.

– Ну, а теперь прошу извинить, господа, я очень занят. Уверен, посещение Святого Августина успокоило вашу душу, шевалье Дюпен, а отец Нолан оказался достойным гидом. Ступайте с Богом.

Он указал на двери.

– Благодарю, отец Мориарти. Я непременно упомяну о вас в разговоре с епископом Кенриком.

С этими словами Дюпен направился к выходу, ведя за собою нас с отцом Ноланом. Едва мы переступили порог, тяжелые створки библиотечных дверей сомкнулись за нашими спинами, и в замочной скважине заскрежетал ключ.

– Идемте в церковь, – сказал Дюпен, – пока отец Мориарти не послал кого-нибудь следом за нами.

Стоило нам войти в неф, эхо наших торопливых шагов затрепетало под высокими сводами, тревожа воздух, исполненный скорбной тишины. У алтаря полумрак внезапно распался на части, пронзенный слепящими разноцветными лучами. Сверху на нас взирал целый сонм святых. Казалось, солнечный свет, струящийся внутрь сквозь стекло витражей, пробуждает их образы к жизни. Пораженные столь дивным зрелищем, мы на миг замерли в благоговейном восторге. Опустив взгляд, я увидел над алтарем крупные золотые буквы. «ГОСПОДЬ ЗРИТ», – гласила надпись. Сердце сковало холодом.

– Вот он, – негромко сказал Дюпен, кивнув на озаренное солнцем окно.

Приглядевшись к витражу, я увидел ворона, спускавшегося с неба к человеку в лохмотьях, сжимая что-то в клюве.

– Святой Илия, – пробормотал отец Нолан. – Как же я мог забыть, что он здесь?

– Возможно, святой Илия высоко, но дневник – наверняка нет, – заметил я.

Не сводя глаз с изображения Илии и ворона, Дюпен мягко прошелся из стороны в сторону, повернулся туда, куда летел ворон, и поднял руку. Взглянув, на что он указывает, я увидел укромный альков, озаренный огоньками церковных свечей.

– Святой Франциск, – пробормотал отец Нолан.

– Который проповедовал птицам, – негромко добавил Дюпен. – Нужно поискать там, но с осторожностью. Здесь много мест, откуда за нами можно наблюдать, оставаясь незамеченным.

Мы двинулись к статуе святого Франциска, неярко поблескивавшей в отсветах пламени. За нами, не скрывая тревоги, последовал отец Нолан. Поначалу я не сумел понять, где может быть спрятан дневник, но в следующую же минуту заметил небольшую дверцу под столом со свечами.

– Быть может, вы расскажете мне о церкви, пока мистер По ищет дневник? Встав здесь, мы надежно укроем его от всякого, кто может за нами следить.

– Да, разумеется, – не без робости отвечал отец Нолан. – Что вам угодно узнать?

– Начнем, пожалуй, с истории Церкви Святого Августина.

Отец Нолан завел пространный рассказ обо всех обстоятельствах, что привели к основанию церкви, мне же оставалось лишь надеяться отыскать дневник поскорее: терпения Дюпену, несомненно, надолго не хватит. На первый взгляд, в шкафчике не было ничего, кроме запаса свечей, но, стоило мне запустить руку в дальний угол, пальцы нащупали мягкую кожу и нечто холодное – металл. Осторожно вытащив находки на свет, я невольно ахнул. Отсветы пламени заплясали на переплетах дневника Иеремии Мэтьюза и драгоценной книги – не столь богато украшенной, как те, которыми мы любовались в библиотеке, но, очевидно, весьма древней. Оправившись от изумления, я поспешил спрятать то и другое за пазуху.

– Удачно? – спросил Дюпен.

– И даже более. Нет ли поблизости укромного места, где мы могли бы взглянуть на книги? – спросил я отца Нолана.

– На книги? – переспросил Дюпен.

– Да. Там оказался не только дневник, но и одна из драгоценных книг.

– Тогда здесь их разглядывать небезопасно, – сказал Дюпен. – По, мы должны отнести их в ваш дом.

– Книгу из библиотеки? – страдальчески охнул отец Нолан.

– Это нам пока неизвестно, но будьте уверены: книга не пропадет и не пострадает. Отец Кин укрыл ее здесь не без серьезной причины. Молю вас, доверьтесь ему – и нам, – твердо сказал Дюпен.

Отец Нолан с тоской на лице кивнул.

– Дай Бог, это поможет вам узнать, кто погубил отца Кина, – негромко проговорил он. – Узнать… и предать убийцу в руки правосудия.

Глава двадцать первая

Пламя в камине шипело, потрескивало, трепетало, наполняя гостиную радушным теплом. Не обращая внимания на уговоры Мадди подкрепить силы поздним завтраком, мы сразу же приступили к делу. Вскоре к нам присоединилась Сисси, и я поведал ей обо всем, что удалось обнаружить в стенах Святого Августина.

– Верно ли я понимаю, что отец Кин умер не своей смертью? Что кто-то лишил его жизни? – спросила Сисси.

– Да, – негромко подтвердил я.

На лице жены отразилась скорбь пополам с гневом.

– Убить такого достойного человека… – пробормотала она.

– А отец Мориарти что-то скрывает, – сказал Дюпен.

– Если все вокруг узнают, что один из священников убит, церкви это вряд ли пойдет на пользу, – согласился я.

Сисси нахмурила брови.

– А по-моему, дело в чем-то другом.

– Весьма вероятно, предчувствия вас не обманывают, миссис По. Не зная, насколько достоверно мое заявление, будто я знаком с местным епископом, он не посмел прямо приказать нам уйти, однако появления полицейских чинов в церкви либо в академии явно не желает.

– Что и неудивительно, учитывая, как те обошлись с отцом Кином, когда мы известили их о похищении мисс Лоддиджс. Говоря откровенно, они вели себя так, будто он сам – преступник!

– Жаль, что с вашим другом обошлись непочтительно, – согласился Дюпен. – Судя по вашим описаниям, человеком отец Кин был честным. Чего не скажешь кое о ком другом из церковного клира.

– Отчего вы так полагаете? – осведомился я.

Дюпен дотянулся до своего пальто (повесить его в прихожей он отказался) и извлек из внутреннего кармана книгу размером примерно в ладонь, предмет такой красоты, что мы с Сисси невольно ахнули. Книга была переплетена в серебро, инкрустированное золотыми квадратами на манер шахматной доски, причем каждую из серебряных клеток украшал драгоценный камень. На золотом корешке поблескивал крест, выложенный из рубинов и аметистов.

– Это из того самого библиотечного шкафа? – нерешительно спросил я.

Я помнил этот корешок и знал, что иначе быть не может, но очень не хотел верить, будто Дюпен мог взять столь драгоценную вещь без позволения. Конечно же, изумления я скрыть не сумел, а при виде ужаса на лице Сисси к нему прибавился мучительный стыд за друга.

– Действительно, нашел я ее именно там, – как ни в чем не бывало ответил Дюпен, – однако истинное место этой книги – совсем в другой библиотеке.

Щелкнув драгоценными застежками, стягивавшими переплет, Дюпен раскрыл книгу на титульном листе, украшенном великолепными изображениями разнообразных птиц. Заглавие оказалось французским: «La Langue des Oiseaux»[35].

– Крайне редкий том, ему не одна сотня лет. Я знал о его существовании, но прежде никогда не видел: он был украден еще до моего рождения. Как я уже говорил вам, По, мой дед составил весьма подробное описание самого ценного своего имущества, а эта книга была ему очень и очень дорога. Пока вы с отцом Ноланом искали в библиотеке отсылки к Илии и воронам, я взглянул на титульный лист, и подозрения мои подтвердились.

С этими словами Дюпен указал на эмблему под заглавием – золотую человеческую стопу на лазоревом фоне, сокрушающую впившуюся клыками в пятку змею. Разумеется, я тут же узнал герб Дюпена.

– Ее украл Вальдемар? – спросил я.

– Естественно. Сей эзотерический труд очень редок, моя семья ценила его много дороже золота и драгоценных камней.

– Кто такой Вальдемар? – вмешалась Сисси.

– Убийца, вор и мой заклятый враг, – пояснил Дюпен.

– Именно он в ответе за те события, что привели к казни деда и бабушки шевалье Дюпена и смерти его матери, – поспешно добавил я. – Во время Французской Революции Вальдемар обманом присвоил все достояние семьи Дюпенов.

– Какой ужас! – пробормотала Сисси, разом забыв о всяком возмущении.

– Вы полагаете, кто-то из Церкви Святого Августина в сговоре с Вальдемаром? – спросил я.

Дюпен ненадолго задумался.

– Конечно, недооценивать коварство Вальдемара неразумно, но в данном случае я считаю, что он попросту продал книгу августинцам за немалую сумму.

– Получается, кто-то в Святом Августине скупает краденые редкие книги, отсюда и ваши подозрения касательно отца Мориарти? – предположила Сисси.

– Так и есть.

Мне вспомнился висящий на шее Дюпена перстень с потайным отделением, скрывавшим портреты его деда и бабушки. Дюпен обнаружил его на одном из лондонских аукционов, а я безоглядно, не считаясь ни с чем, повышал ставку, но Вальдемар, можно сказать, выхватил сию реликвию из самых наших рук.

– И потому вы забрали книгу, никому не сообщив, что она украдена у вашей семьи. Вы думали, что в ином случае больше не увидите ее никогда, – добавила Сисси.

– Да, – подтвердил Дюпен. – Я просто вернул себе то, что принадлежит мне по праву. Кражей я это счесть не могу, но искренне прошу простить меня, если вы расцениваете мой поступок иначе. Если б вы знали, сколько горя принес моей семье бесчестный Эрнест Вальдемар, то, может быть, не осуждали бы меня так строго.

– Я вовсе вас не осуждаю, – заверила жена. – Вы – лучший друг Эдди, а, значит, и мой друг.

– Ваша дружба – бесценный дар, – с торжественной серьезностью откликнулся Дюпен.

Последовавшее за этим молчание вскоре сделалось тягостным, точно спертый воздух, и потому я заговорил:

– Не осмотреть ли нам тома, спрятанные отцом Кином?

– Да, разумеется, – с очевидным облегчением кивнул Дюпен, потянувшись к дневнику и драгоценной книге, лежавшим на столе, вкруг коего мы собрались. – Нам известно, что дневник содержит намеренно сделанные ошибки, возможно, указывающие путь к таинственному сокровищу и легендарным перуанским кладам. Отец Кин счел этот труд, «Las Costumbres de la Gente de las Nubes»[36], непосредственно связанным с нашими изысканиями.

Ненадолго замолчав, он присмотрелся к обложке тома. Некогда гибкая, податливая, киноварно-алая кожа переплета истерлась и поблекла. Корешок и края обложки были окованы золотом, золотом же было вытиснено и название. Иных украшений, если не считать двух небольших изумрудов, вделанных в золотые застежки, на переплете не имелось.

Дюпен открыл книгу. Фронтиспис ее украшало великолепное изображение экзотического ландшафта: к небу, пронзая вершинами тучи, тянулись колоссальные, поросшие лесом горные пики, а высоко над тучами, вытесанный в камне, раскинулся величественный город, и солнце с человеческим лицом благосклонно улыбалось ему, устремив взгляд вниз. На краю города, вдоль кромки отвесного обрыва, вытянулась шеренга необычных статуй с мрачными ликами, взиравших с горы вдаль, точно боги с небес. Автором сего труда, датированного 1560 годом, значился некто Диего Фернандес.

– Весьма любопытно, – сказал Дюпен. – Фернандес – известный испанский историк, довольно долгое время проживший в Перу. Мне довелось прочесть его книгу «Primera y Segunda Parte de la Historia del Peru»[37], один из основополагающих трудов на данную тему.

– Зачем же местные августинцы держат в библиотеке столь необычный труд? – спросила Сисси. – Следовало бы ожидать, чтоб он хранился где-нибудь в Испании. Эта книга тоже украдена?

– Эта – скорее всего, нет, – отвечал я. – Отцы-августинцы стремились превратить академию в выдающееся средоточие научных знаний, и в их библиотеке собрано множество редких книг. К тому же отец Кин рассказывал, что Августинский орден имеет связи с Перу: испанские августинцы путешествовали туда еще в середине шестнадцатого столетия.

Между тем Дюпен не спеша листал книгу. Многие страницы украшали искусно выполненные иллюстрации с изображениями экзотической флоры и фауны, каллиграфический почерк писца отличался немалым изяществом. Но едва Дюпен начал переворачивать очередную страницу, я углядел в складке книги еще одну полоску бумаги!

– Постойте! – воскликнул я, указывая на находку. – Здесь еще одна записка.

Дюпен извлек ее и развернул бумагу. Мы поспешили склониться к столу, дабы прочесть сообщение, и увидели перед собою еще одну библейскую цитату, выведенную рукой отца Кина:

Екклесиаст, 10:20.

Даже и в мыслях твоих не злословь царя, и в спальной комнате твоей не злословь богатого; ибо птица небесная может перенести слово твое, и крылатая – пересказать речь твою.

– Предостережение, – прошептала Сисси.

– Предостережение, касающееся особы, облеченной властью, но недостойной доверия, – подтвердил я. – Не мог ли отец Кин знать своего убийцу? Прежде он не боялся никого, в этом я уверен.

– Конечно, это вполне возможно. Но если так, выходит, отец Кин случайно наткнулся на нечто важное, способное повредить репутации этого человека настолько, что тот пошел на убийство, – заметил Дюпен. – «Не злословь царя» бросает тень на того, кто занимает в церкви высокий пост. На того, кто может располагать любым количеством соглядатаев: «птица небесная может перенести слово твое, и крылатая – пересказать речь твою».

– Мне сразу приходит на ум отец Мориарти, – сказал я.

– Действительно, – согласился Дюпен. – Но, может, он покрывает кого-то еще? Так или иначе, доверять ему неразумно. Также нам следует подумать, отчего отец Кин оставил предостережение именно в этой книге и именно на этой странице: наверняка это неспроста.

В который уж раз задался я вопросом, отчего отец Кин, полагая, что некто в Святом Августине угрожает самой его жизни, не пришел к нам в дом – уж здесь-то ему нечего было опасаться. Между тем, отец Нолан говорил, что наш друг вернулся в академию из деловой отлучки в великой тревоге. По каким же делам он отлучался и что произошло с ним на обратном пути? Возможно, ему кто-то угрожал? Возможно, он увидел нечто, потрясшее его до глубины души? Возможно, тот, кому он доверял, кого полагал неподвластным пороку, обманул его доверие? Но главное – отчего он не оставил мне записки с ясным и недвусмысленным объяснением, что произошло?

– Все выглядит так, будто ваш друг, опасаясь за свою жизнь, оставил вам нити, подсказки, ведущие к его убийце и похитителю мисс Лоддиджс – кстати, вполне возможно, это не один и тот же человек. Быть может, он намеревался рассказать обо всем, что узнал, при личной встрече, но, увы, его худшие опасения сбылись. Мне очень жаль, По.

– Как и мне. Отец Кин был человеком исключительных достоинств.

– Мы отомстим за него. Но для начала следует прочесть дневник и труд Диего Фернандеса. Пожалуй, мне, обладающему кое-какими знаниями о перуанских птицах, стоит взяться за дневник, а вы тем временем изучите «Las Costumbres de la Gente de las Nubes», начиная с этой главы.

Положив записку с библейской цитатой на прежнее место, Дюпен вручил мне описание нравов и обычаев Облачного народа, а жене моей протянул новообретенную фамильную реликвию.

– Не желаете ли прочесть? – спросил он. – Это довольно туманный, однако весьма увлекательный трактат о тайном языке, коим пользовались мои предки сотни лет назад.

Предложение Дюпена оказалось полной неожиданностью и для меня, и для Сисси. Жена явно не знала, на что решиться – согласиться или же вежливо отказаться.

– Я не желаю углубляться в сей труд, пока у меня не окажется достаточно времени для серьезного его изучения, – добавил Дюпен. – А иллюстрирован он великолепно. Думаю, работы этого художника доставят вам немало удовольствия.

Округлив глаза, Сисси слегка дрожащей рукой приняла драгоценную книгу.

– Не сомневаюсь, книга доставит мне небывалое удовольствие, и обещаю обращаться с нею как можно бережнее.

– Иного я и не ожидал, – беспечно сказал Дюпен. – Не собраться ли нам вновь ближе к вечеру, чтоб обсудить найденное?

Я бросил взгляд на доставшийся мне увесистый том.

– Сделаю все возможное, но могу не успеть обнаружить что-либо существенное так быстро. Думаю, и дневник окажется для вас загадкой не из легких. Отец Кин был весьма опытным орнитологом, но и то нашел в нем всего две нарочитых ошибки, хотя был уверен, что их много больше. Расшифровка того, что хотел втайне сообщить Иеремия Мэтьюз, может потребовать куда больше времени, чем вам представляется.

Дюпен приподнял брови, но возражать не стал.

– Ничто не мешает нам поделиться всем, что сочтем относящимся к делу, в конце дня, – вмешалась жена, – а завтра утром собраться вновь, полностью обсудить оба тома и разработать план освобождения Хелен.

И вновь Дюпен поднял брови – на сей раз дивясь тому, что Сисси говорит о своем участии в расследовании, как о чем-то само собой разумеющемся.

– Что ж, идея хороша, – учтиво сказал он. – Но не будем забывать: похититель мисс Лоддиджс не стесняется в средствах. Мы знаем: ему нужен находящийся у нас дневник, ключ к его заветной цели, однако еще не выяснили, зачем он похитил мисс Лоддиджс. Возможно, он думает, будто она знает, где дневник, либо располагает какими-либо иными нужными ему сведениями. А может, потребовал от ее отца выкуп и ждет удовлетворения своих притязаний. Одно кажется мне несомненным: если гибель отца Кина связана с ее похищением, в пользу чего свидетельствует многое, то, не добившись своего, этот дьявол попросту убьет пленницу. Значит, если мы хотим спасти вашу благодетельницу, медлить нельзя.

– Не только благодетельницу, но и друга, – добавила Сисси. – Пока мы не выручим Хелен из беды, я заснуть спокойно не смогу.

С этими словами она бережно положила драгоценную книгу на стол возле своего кресла и поднялась.

– Я приготовлю кофе. Эдди, если ты принесешь побольше дров для камина, мы сможем продолжать работу без помех.

Участие Сисси в поисках явно пришлось Дюпену не слишком-то по душе, однако он не возразил ни словом. Придется мне подумать и над тем, как уберечь жену от возможных опасностей.

Глава двадцать вторая

Невыносимая жара. Воздух удушливо сыр. Хвосты мулов хлещут из стороны в сторону, разгоняя мух и москитов, атакующих то справа, то слева, назойливо зудящих над ухом, однако, ведомые туземными носильщиками, перуанцами, что взяли на себя переноску наших припасов, терпеливые животные продолжают идти вперед. Вокруг – сущий рай для ботаника, вот только путь наш опасен и узок. Нередко тропа исчезает в зарослях первозданных джунглей, а джунгли, точно существо, наделенное разумом, да при том вздорное, неуживчивое и невероятно могущественное, воюют с нашим невеликим отрядом на каждом шагу, неуклонно препятствуя нам собирать образцы трав, цветов и кустарников.

Мы шли вдоль быстрого ручья, струившегося сквозь зеленую поросль и тоже весьма примечательного: среди гальки на дне там и сям поблескивали изумруды и золотые самородки. Впрочем, собирать эти богатства было некогда: сгущались сумерки, а к месту назначения следовало выйти дотемна, во что бы то ни стало.

Пелена ночи окутывала лес с невероятной быстротой, и наступавшая тьма вела за собою полчища новых опасностей – ядовитых насекомых, чей укус способен парализовать, а то и погубить человека, смертоносных змей, ягуаров в поисках добычи. По крайней мере, так предупреждал нас командир экспедиции, известный нам лишь как «капитан». То был человек среднего роста, с благородными чертами лица и иссиня-черными волосами туземного уроженца, однако обладавший удивительно светлой кожей и синими глазами оттенка бирюзы. Носильщики шептались, будто капитан наш – потомок Облачного народа, беспощадных воинов, стойко отражавших нашествия грабителей-инков и испанских конкистадоров, защищая свои поднебесные города и тайные сокровищницы, полные золота, серебра и изумрудов. Капитан знал, где искать эти таинственные города и их богатства, и свято верил, что ему суждено вернуться туда как законному королю, когда Облачному народу по воле его богов настанет время обрести былое величие.

Трое проводников-перуанцев рубили пышную зелень мачете, над головами, с интересом наблюдая за нашей процессией, щебетали птицы, какие-то создания, коих мы слышали, но не могли разглядеть, провожали нас взглядами из-за кустов. Быстролетная стрела, заставившая питона скрыться в глубине леса, вспугнула с ветвей огромную стаю попугаев, с трескучими криками взвившихся ввысь, точно россыпь летучих драгоценных камней, но вскоре вновь скрывшихся среди листвы.

Солнце клонилось к вершинам гор, окрашивая небо в желтое пополам с ярко-розовым, а заросли вокруг глухо рокотали – казалось, джунгли рычат, словно голодный зверь. По мере движения вперед шум усиливался, пока не превратился в оглушительный гневный рев. Проводники наши подали знак соблюдать осторожность и продолжали рубить низко нависшие ветви, густо поросшие лианами и экзотическими цветами. Минута, другая, и сквозь окно в зеленом пологе сделался виден источник шума – чудовищный водопад. Еще несколько неосторожных шагов в ночной темноте привели бы нас прямиком в его пенную пасть!

Дальше путь пошел вверх. Спотыкаясь, оскальзываясь на каменистых осыпях, порой карабкаясь на четвереньках, двигались мы вперед, подгоняемые капитаном туда, где нам предстояло встать лагерем до утра. Страх придавал нам прыти: ведь солнце почти скрылось за горизонтом, и небо разом утратило все свои краски. Пришлось зажечь факелы, но, к счастью, вскоре окрестности залило серебром, хлынувшим вниз сквозь круглое окно огромной полной луны.

Еще несколько минут, и мы поднялись на плато у подножья горы – то самое, где капитан задумал устроить привал. Стоило нам поднять взгляды, и наш отряд, как по команде, стих. У всех захватило дух: над нами, в серебряном свете луны, высился строй великанов – белых фигур, большеголовых, с огромными темными глазами. Казалось, они парят в воздухе, точно странные призраки существ, принадлежащих к некоей чуждой расе. Убоявшись быть затоптанным этими жуткими безмолвными исполинами, я вместе с прочими спутниками поспешил податься назад.

– Не бойтесь, – заговорил капитан. – Они ждут своего времени.

Хотелось бы мне поверить, что этих чачапоясских гигантов незачем опасаться, но вдруг тишину прорезал дикий потусторонний крик – крик птицы, тревожный, словно бы остерегающий. Едва отзвучав, он повторился вновь – пронзительнее и громче прежнего…

…и я, совершенно сбитый с толку, обнаружил себя в собственной постели, а темнота горной ночи вокруг сменилась привычным мраком нашего дома. Между тем странный птичий крик прозвучал в третий раз, окончательно возвращая меня в вещный мир. Что там? Еще одна ворона ухитрилась пробраться в кухню сквозь дымоход? Я соскользнул с кровати, крадучись, в надежде никого не разбудить, двинулся к лестнице, однако явственный звук разбившегося о каменный пол глиняного горшка заставил меня вздрогнуть и замереть. Уже ни о чем не задумываясь, я бросился вниз, полный решимости спасти керамику Сисси от гибели, пока крылатая тварь не натворила новых бед, но в коридоре путь мне преградила зловещая тень. Сердце в груди моей замерло.

– Осторожно! – прошептал Дюпен. – Боюсь, в доме незваный гость.

С этими словами он устремился в гостиную, а я, все еще квелый спросонья, свернул в кухню, дабы хоть чем-то вооружиться. Огонь давно угас, и в кухне не было видно ни зги. По памяти отыскав кочергу, я прижался спиною к стене, выжидая, пока глаза не приспособятся к темноте. Не прошло и минуты, как в коридоре замерцал огонек, и я крепче стиснул в руке оружие. В дверях появился Дюпен. В левой руке он держал свою трость с головой кобры, в правой – зажженную керосиновую лампу. Не успел я и слова сказать, как он тремя быстрыми шагами вошел в кухню и прыгнул вперед, яростно взмахнув тростью. Я еще плотнее прижался к стене: к ногам моим рухнул какой-то человек, а Дюпен пригвоздил его тростью к полу.

– Не двигаться, – прорычал он.

– Не буду, сэр, – прохныкал незнакомец. – Я не двигаюсь, сэр.

Дюпен еще раз ткнул его тростью. Незваный гость вскрикнул от боли. Я, прислонив кочергу к стене, поспешил зажечь пару восковых свечей и лампу на каминной полке. В неярком свете сделалось видно, что наш противник – всего лишь мальчишка лет двенадцати-тринадцати, рослый для своих лет, но жестоко истощенный недоеданием, с бледным веснушчатым лицом в обрамлении копны рыжих кудрей.

– Веревку, – попросил Дюпен.

Углядев под рукою пучок розмарина, подвешенный Мадди к потолочной балке, я без раздумий сдернул его: бечевки должно было хватить. Пока я вязал мальчишке руки за спиной, Дюпен обыскал нашего пленника. Оружия не нашел, зато обнаружил при нем обычные инструменты взломщика – ломик-«фомку», с десяток отмычек, нож, а кроме того – свернутый клочок бумаги. Развернув бумагу, Дюпен показал ее мне. На листке было небрежно нацарапано: «И. М.». Мы швырнули мальчишку в кресло, и в переплясе теней, сотворенных пламенем свечи, страх на его лице сделался очевиднее прежнего.

– Кто тебя послал? – спросил Дюпен.

– Никто! Моя семья, сэр… Нам на еду не хватает. А тут есть один, который скупает ценные вещи – картины, книги и все такое.

Голос мальчишки ломался – возможно, от страха, возможно, в силу юного возраста, а может, и по обеим этим причинам разом.

При одной мысли об интересе преступного братства к нашим скромным пожиткам из горла вырвался горький смех.

– Будешь упорствовать во лжи, мы приведем ночного стражника, а тот препроводит тебя прямиком в тюрьму, и я лично присмотрю, чтоб ты не увидел свободы еще много лет, – сымпровизировал я.

Возможно, воображение взяло надо мною верх, однако мальчишка словно бы встретил перспективу тюремной жизни не с откровенным страхом – скорее с тихой обреченностью. Вполне возможно, он уже побывал в тюрьме, либо в Олд Блокли, городской богадельне, ушедшей от тюрьмы не так уж и далеко. То был мрачный комплекс строений – работный дом, сиротский приют, госпиталь и приют для умалишенных, голодным зверем припавший к земле на западном берегу Скулкилла, к югу от процветающего центра города. Когда мне случалось бывать неподалеку, зловещий вид этих зданий неизменно вселял в меня дурное расположение духа – ведь я-то знал, сколь просто угодить в подобное место. Не сможешь найти достаточно работы, накопишь долгов, и Олд Блокли предъявит свои права даже на самого трудолюбивого…

– Сознавайся, кто заплатил тебе и что ты искал, – продолжал Дюпен.

Как ни пытался мальчишка принять храбрый вид, стоило ему перевести взгляд с меня на Дюпена, лицо его обмякло от страха, нижняя губа затряслась. Мне сделалось его жаль, но я беспощадно прогнал эти чувства прочь – сострадание к вору, пусть даже его толкнула к сему ремеслу нищета родителей, а то и вовсе сиротство, не принесло бы мисс Лоддиджс ничего хорошего.

– Мы отпустим тебя безнаказанным, если расскажешь нам все, что нужно, – сказал я. – К тому же и деньги, заплаченные нанявшим тебя негодяем, сможешь оставить себе.

– Мне не платили никаких денег! – запротестовал мальчишка.

– Твой наниматель не узнает, что ты рассказал обо всем нам, – раздался за нашими спинами голос Сисси. – Как тебя зовут, милый?

Мы дружно повернулись к дверям. Там, на пороге, прижавшись плечом к плечу, стояли Сисси и Мадди в шерстяных халатах и ночных чепцах. Обе держали в руках по свече, а Мадди, сверх этого, вооружилась своею тростью и весьма яростным взглядом.

– Билли Суини, мэм. Билли меня звать.

– И кто же заставил тебя нарушать закон, Билли? – мягко спросила Сисси.

Очевидно, ее доброта сокрушила решимость мальчишки покрывать разбойника, подстрекнувшего его залезть к нам в дом.

– Один человек из Хеллтауна, что выпивает в «Русалке». Я должен принести ему книжку, дневник. Он сказал: я узнаю ее по кожаному переплету, по буквам на уголке да по картинкам с птицами.

Дюпен показал ему клочок бумаги.

– По этим буквам?

Мальчишка кивнул.

– Что еще говорил тебе наниматель? – спросил Дюпен.

– Если отыщу дневник, заплатит вдвое против обещанного за то, чтобы забраться в дом. А если кому расскажу, он меня прикончит.

При последних словах мальчишка зажмурился, точно в его сердце уже вонзился кинжал.

– Хочешь заслужить свободу, помоги нам, – посоветовал Дюпен. – А нанимателю просто скажешь, что никакого дневника не нашел.

Мальчишка упрямо стиснул зубы и умолк, стараясь не встречаться с Дюпеном взглядом.

– Подумай: ну, какой тебе прок продолжать помогать преступнику? – рассудительно сказала Сисси. – Быть может, он тебе и вовсе ничего не заплатит, ведь у воров ни чести, ни совести нет.

– А он и не вор! – выпалил мальчишка. – Он мне сказал, что вор – человек, живущий в этом доме. Это он-де украл книжку у одной леди, что с ним дружна.

Мы с Дюпеном переглянулись. Несомненно, вторжение в мой дом было затеяно похитителем мисс Лоддиджс!

– Ты видел эту леди? – спросил я.

Мальчишка отрицательно покачал головой. Дюпен беспокойно переступил с ноги на ногу: его терпение явно подходило к концу.

– Дело ясное: от этого подлеца нам больше не узнать ничего такого, о чем мы не догадаемся сами. По-моему, остается только одно… – Выйдя в прихожую, он вернулся со своим пальто, шарфом и шляпой. – Отведешь меня в таверну, где должен встретиться с нанимателем.

– Но уже за полночь, – возразила Сисси.

– Согласно моему опыту, притоны воров и обманщиков нечасто бывают закрыты, – сказал Дюпен.

Его ремарка только усилила тревогу на лицах жены и ее матери.

– Минутку, я только оденусь, – сказал я Дюпену.

– Эдди, не стоит ли взять с собой кого-нибудь из ночной стражи? – обеспокоенно предложила теща.

– Это лишит нас всяких надежд на успех, – возразил Дюпен. – Уверяю, мадам, нам не грозит ничего дурного.

С этими словами он взмахнул тростью и ловко перебросил ее из руки в руку. Мадди слегка нахмурилась, но без возражений вручила мне свою трость. Сию примитивную, буколическую вещицу, ничуть не похожую на Дюпенову трость черного дерева, увенчанную головой кобры с рубиновыми глазками, элегантный аксессуар с потайным клинком внутри, она брала с собой, отправляясь бродить по лесу. Однако, оценив ее тяжесть – особенно массивность набалдашника, вырезанного из корневища – я понял, что тещина трость вправду сослужит мне добрую службу, буде в «Русалке» дойдет до беды, и взглянул на тещу с немало возросшим уважением.

Глава двадцать третья

С двух сторон подхватив под локти малолетнего взломщика Билли (руки его так и остались связанными за спиной), мы с Дюпеном двинулись вдоль Седьмой улицы. Шаткая поступь придавала нам облик троицы, засидевшейся в питейном заведении допоздна. Юный мошенник всячески убеждал нас, будто сопровождать его в таверну нам нет никакого проку – будто его наниматель, скорее всего, и не ждет его в столь поздний час. На это Дюпен отвечал предложением отвести мальчишку в тюрьму, если уж тот предпочитает провести ночь там. Свернув налево, на Сассафрас-стрит, мы направились к гавани.

Казалось, сама ночь стала много темнее, стоило нам переступить границы района, прозванного Хеллтауном, однако в этот час так называемый «Адский городок», по всей видимости, являл собою самую оживленную часть Филадельфии. Таверны и пивные росли на каждом углу, точно грибы, а их посетители выплескивались на улицы, толпились у входов, ничуть не страшась ночного холода благодаря принятым внутрь рому и грогу. Клубы дыма над головами смешивались с хохотом моряков, обменивавшихся морскими небылицами, и хихиканьем дам, стремящихся привлечь внимание мужчин, с показною веселостью бормоча всякий вздор.

На вывеске над дверью в одну из таверн красовалась златовласая сирена, сидевшая на камне в окружении бурных волн, пощипывая струны маленькой арфы. Вот наконец-то мы и на месте…

– Ступай прямо к тому, кто тебя нанял, но не вздумай предупредить его о нашем присутствии, не то пожалеешь.

С этими словами Дюпен незаметно для окружающих обнажил рапиру, спрятанную в его трости. От страха глаза юного Билли едва не вылезли на лоб. Дюпен перерезал бечевку, стягивавшую его запястья, и спрятал оружие.

– Скажешь нанимателю, что обыскал весь дом, но дневника нигде не нашел. Спросишь, не желает ли он, чтоб ты поискал где-нибудь еще. Если он измыслит новый план, сообщишь обо всем нам.

– И помни: найти тебя в Олд Блокли проще простого, – наудачу заявил я.

Догадка моя оказалась верна: мальчишка переменился в лице.

– А если предашь нас, окажешься в тюрьме вместе со своей матерью.

И вновь моя догадка о его семейных обстоятельствах угодила в цель. Билли кивнул, а страх его, судя по выражению на лице, усилился вдвое против прежнего.

Надвинув пониже шляпы, укрыв лица шарфами, мы как можно неприметнее вошли в таверну следом за ним и сели к грязному столу в тени. Билли двинулся в противоположный угол. Дюпен подал мне очки с зелеными стеклами, которые нередко надевал, применяя свой дар аналитического мышления в окружении преступников.

– На случай, если его компаньоны знают вас в лицо, – пояснил он. – Мое-то им вряд ли знакомо.

Я поспешил нацепить очки на нос, и все вокруг словно бы погрузилось в темные морские глубины. Из прежних наших похождений мне помнилось, что темные линзы прекрасно скрывают глаза и, таким образом, служат великолепным средством маскировки.

Тем временем Билли подошел к двоим, сидевшим за столом в углу – звероподобному краснолицему пузану и маленькому, пронырливому, точно крыса, человечку в просторном черном пальто и широкополой шляпе, успешно скрывавшей добрую половину его лица. О чем они говорят, мы не слышали – столь громок был гомон пьяных гуляк, рулады излишне самонадеянных певцов, трескучие крики попугая над барной стойкой да заунывный протяжный вой, то и дело издаваемый старым псом, что устроился у камина. Я надеялся, что оба мошенника вскоре отправятся восвояси и нам выпадет шанс проследить за ними до места, где они прячут мисс Лоддиджс. К несчастью, прежде чем покинуть заведение, они решили досуха опорожнить стоявшую перед ними бутылку рома. Делать нечего: пришлось заказать две кружки пива и ждать.

Таверна являла собой своеобразный театр, исполненный драм, представляемых труппой, благодаря близости доков собранной со всех концов света. Пожалуй, этими персонажами – ворами, бродягами, дамами сомнительной репутации, чудаками в щегольских нарядах и слугами, улизнувшими из дому, чтобы сполна насладиться предлагаемыми Хеллтауном развлечениями – мог бы населить не один роман сам мистер Диккенс. Вот карточный шулер, завлекший нескольких простаков в игру на деньги, а за соседним столом бросает кости троица искушенных игроков, а у стола возле камина прикладывается к кружке эля престарелая дама в засаленных одеждах со старым гиацинтовым ара на плече – некто наподобие местного аптекаря. Клиенты нескончаемой чередой идут засвидетельствовать «миссис Русалке» почтение и, сунув ей пару монет, покидают ее с каким-либо полезным снадобьем – укрепляющим средством против морской болезни, целебной мазью от клопиных укусов, настойкой опия, хиной, предотвращающей болотную лихорадку, или же шпанской мушкой, что помогает моряку от плотских скорбей, если верить громогласным комментариям знахарки. Со временем я заметил, что от покупателей, которым недостает монет до запрошенной суммы, миссис Русалка охотно принимает и ювелирные украшения, и прочие ценные вещи, вряд ли принадлежащие клиенту по праву.

На задах таверны имелся двор. Собрав ставки на исход сегодняшних петушиных боев, неприветливого вида малые потащили к черному ходу клетки с несчастными птицами, что вот-вот выйдут на смертный поединок. К счастью, от воплей, сопровождавших сие омерзительное состязание, судьба нас уберегла: двое головорезов, сидевших за столом с юным взломщиком, встали и собрались уходить. Я залпом осушил кружку, и мы с Дюпеном выскользнули на улицу следом за ними. Уотер-стрит все еще была полна гуляк. Многие, едва держась на ногах, нетвердой походкой ковыляли от стены к стене, что очень мешало слежке, однако нам удалось не отстать. Преследуемая нами троица двинулась по Сассафрас-стрит на запад, а на углу Второй улицы разделилась: Билли свернул на юг, а его наниматели отправились на север. Разумеется, мы продолжили слежку за бандитами. Даже не подозревая о нашем присутствии, оба свернули к западу, на Вайн-стрит. Озабоченный лишь тем, чтобы остаться незамеченным, я не обращал никакого внимания на окрестности, пока место назначения преследуемых не сделалось совершенно очевидным.

– Вы удивлены? – прошептал Дюпен.

– В высшей степени. А вы – нет?

– Чему же тут удивляться, учитывая книгу, найденную мною в их библиотеке, и судьбу, постигшую в этих стенах вашего друга? Теперь мы точно знаем, что кто-то из августинцев действует заодно с человеком, похитившим вашу благодетельницу, а может быть, сделал это сам.

– Отец Мориарти, – пробормотал я.

– Возможно, хотя делать подобный вывод лишь на основе того, что он старается скрыть факт убийства отца Кина, преждевременно. Однако теперь нам стало известно, что у виновного имеются двое сообщников – весьма вероятно, особ духовного звания. И есть еще некто третий, – задумчиво проговорил Дюпен.

– Юный Суини?

– Нет. Тот, кто кричал птицей наподобие ворона под окнами вашего дома. Вы ведь слышали крик?

– Да, он-то меня и разбудил, но, когда все началось, я напрочь забыл об этом.

– Любопытно, – протянул Дюпен. – Если у Суини имелся сообщник, его птичий крик дал мне знать: что-то неладно, и это с его стороны было крайне неловко, однако ж, если он последовал за нами в таверну, ему хватило сноровки остаться невидимым. А если помощник этот следит за нами до сих пор, он и вовсе – словно бесплотный дух.

Вглядевшись в окружавшую нас темноту, я не увидел никого, кроме тех двоих, что наняли юного взломщика, дабы проникнуть в мой дом. Еще минута, и оба скрылись за дверцей в каменной стене, окружавшей темную громаду Церкви Святого Августина.

Глава двадцать четвертая

Воскресенье, 17 марта 1844 г.

– В строю их было девятеро, и каждый почти десяти футов ростом. Они протянулись цепью по самому краю обрыва – ужасающие великаны, обращенные в камень, однако готовые пробудиться, буде кому-нибудь вздумается угрожать их неприступному горному королевству. Высокий крутой утес служил им превосходной защитой от мародеров, и в то же время – идеальным пунктом для наблюдения за городом и его жителями.

Я, как уж мог, старался передать изумление и восторг Диего Фернандеса при виде чачапоясского города, описанного в его «Las Costumbres de la Gente de las Nubes», но, пребывая в священных стенах Академии Естественных Наук, описать столь дикое и странное место подобающим образом нелегко. Прийти сюда нам с Сисси предложил Дюпен: как известно, именно здесь хранилась крупнейшая и при том самая полная с таксономической точки зрения орнитологическая коллекция в мире. Мы шли от витрины к витрине, и я продолжал пересказывать то, что прочел в древнем томе.

– Исполинские фигуры поразили воображение Диего Фернандеса, и он вознамерился осмотреть их поближе. Сопровождаемый еще несколькими бесстрашными первопроходцами, вскарабкался он на утес и увидел, что одна из статуй значительно повреждена. Благодаря этому он сумел разглядеть, что эта статуя – и не статуя вовсе, а саркофаг. Внутри находилось мумифицированное тело, обернутое пеленами, сотканными из шерсти и хлопка, а поверху обмазанное глиной. Над мумией был сооружен деревянный каркас наподобие птичьей клетки, покрытый многими слоями глины пополам с соломой, образовывавшими фигуру великана, а роспись, выполненная на ней сепией и охрой, изображала узорчатые церемониальные одежды. Все это навело Фернандеса на мысль, что каждый из великанов хранит внутри мумию, и что сии величественные саркофаги строились здесь же, на месте.

– Описанные им фигуры явно идентичны тем, о коих пишет в своем дневнике Иеремия Мэтьюз, – сказал Дюпен. – Весьма вероятно, Эндрю Мэтьюз или же тот, кто организовал экспедицию тысяча восемьсот сорок первого, читал Фернандесову книгу, «Las Costumbres de la Gente de las Nubes», и воспользовался ею в поисках этого места – во всяком случае, именно так полагал ваш друг отец Кин, если спрятал эту книгу для вас. Ну, а Иеремия Мэтьюз – возможно, по карте, возможно, с тем же отрядом, что сопровождал к затерянному городу Мэтьюза-старшего – повторил отцовский путь.

Тут Дюпен сделал паузу, дабы внимательнее рассмотреть витрину с множеством шкурок попугаев, привезенных из Южной Америки. Каллиграфическая надпись сообщала, что перед нами – самое полное собрание образцов птиц, обитающих в Андах, какое только имеется в коллекциях орнитологов.

– Да, Дюпен, это вполне похоже на правду. Согласно Фернандесу, туземные жители знали о разрушенном городе и его гробницах, но опасались, что статуи исполинов – это чачапоясские боги, жаждущие мести за разорение города. Вдобавок они верили, будто в тех местах обитают опасные неземные создания. К примеру, в озере под колоссальным водопадом якобы живет светловолосая наяда, что проклянет всякого, отважившегося искупаться в этих водах.

– Возможно, на самом деле проклятие постигает тех неосторожных, кто, увлеченный течением в водопад, рухнет вниз? – заметила Сисси.

– Ты снова читаешь мои мысли, дорогая, – с улыбкой сказал я. – Прошлой ночью, после чтения этой книги, мне снилось, будто я чуть не упал в этот водопад.

– Суеверия нередко рождаются из страшных сказок, служащих предостережением, – подытожил Дюпен, подводя нас к новому шкафу с чучелами птиц, на сей раз – азиатских. Здесь он прервал свои бесконечные блуждания, остановившись возле изящного белого журавля на одной ноге и приглядевшись поближе к пояснительному ярлыку.

– Leucogeranus leucogeranus[38], – прочел он вслух. – Обитает в Сибири, зимует в Китае. – Он повернулся к нам. – Наблюдать эту птицу в Перу Эндрю Мэтьюз никак не мог.

– Эта птица тоже изображена на страницах дневника Эндрю Мэтьюза?

– Именно. Ваш друг-священник был прав. В дневнике Эндрю Мэтьюза был описан целый ряд птиц, которых невозможно встретить в чачапоясском регионе.

– У Дюпена феноменальная память, – пояснил я Сисси. – Всего один раз увидит что-либо – человека, место, страницу книги – и сможет описать так, точно все это до сих пор перед его глазами.

– Какой замечательный дар! – восхитилась жена.

– Весьма полезный, когда столкнешься с загадкой, но без искусства дедукции несущественный, – сказал Дюпен. – Прошу вас, По, продолжайте. Что обнаружил этот испанец?

– Фернандес пишет, что статуи загораживали собою отверстие в скале. Войдя внутрь, он и его люди оказались в пещере, украшенной странными росписями в том же стиле, что и саркофаги – порой геометрическим орнаментом, порой же примитивными изображениями животных: ягуаров, змей, колибри, орлов, кондоров.

– Наподобие изображенных возле странного дерева с множеством птиц из дневника Эндрю Мэтьюза? – удивился Дюпен.

– Да, по описанию похоже, – подтвердил я.

– Любопытно, – пробормотал Дюпен. – Следовательно, этот рисунок – не просто творческая фантазия, но указание на нечто, обнаруженное мистером Мэтьюзом во время экспедиции, тем более что Мэтьюз-младший решил захватить его с собою в Перу.

– Мы с отцом Кином именно это и обсуждали. Он полагал, что все изображенные на нем птицы обитают в Перу, и дерево также относится к перуанской флоре.

– Так и есть, – подтвердил Дюпен. – Это Schinus molle, перуанское перечное дерево. Эндрю Мэтьюз наверняка был с ним прекрасно знаком. Испанцы привезли его в Европу в качестве декоративного и ради ягод, используемых как пряность. А перуанцы делают из ягод перечного дерева горячительный напиток. Будучи там, я его даже пробовал.

– И как? Рекомендуете? – улыбнулся я.

– Только не тот урожай, – улыбнулся в ответ Дюпен. – Тем более ученые пишут, что инки использовали эти ягоды для мумификации покойных.

– Для мумификации покойных? С учетом Фернандесова описания пещеры это более чем интересно! Он говорит о множестве ниш, и все они были заняты мумиями.

– Невероятно! – пробормотал Дюпен.

– То же самое подумал и Фернандес. На первый взгляд тела казались детскими, но, развернув одно, путешественники увидели, что все дело в позе: руки покойного крепко обхватывали поджатые к груди колени, рот его был разинут, словно в беззвучном крике, иссохшая кожа натянулась туго, как барабан. Рисунки в книге весьма мрачны – вылитые визжащие демоны из средневековых манускриптов.

– Какой ужас! – содрогнувшись, пролепетала жена.

– А не лежало ли рядом с мумиями чего-либо еще? – спросил Дюпен. – Личных вещей или ритуальной утвари?

– В первых нишах обнаружились глиняные горшки, украшения из перьев и некий предмет, сплетенный из веревок и шнурков. Фернандес называет его «кипу».

– Но это наверняка не все. Если в дневнике Иеремии Мэтьюза описано то же самое место, которое исследовал Фернандес со спутниками, тот, кому так нужен этот дневник, ищет не просто несколько саркофагов, – возразила Сисси.

На лице Дюпена явственно отразилось замешательство.

– В самом деле, – рассмеялась Сисси, – не думаете же вы, будто все это – убийство трех человек, попытка взлома, похищение Хелен – совершено ради нескольких мумий да древних горшков?

– Случалось и такое, – пробормотал Дюпен, однако развивать сию тему не стал.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, – продолжала Сисси, – но большинство грабителей интересует то, что в общем и целом можно назвать сокровищами: золото, серебро, драгоценные камни. Испанцы известны – вернее сказать, печально известны – награбленными богатствами. Вспомните о таинственном сокровище, упомянутом в письме Иеремии! И о древних перуанских кладах, о которых говорил отец Хелен.

Не в силах расстаться с мыслью, будто предметы чачапоясской культуры могут быть столь же желанной добычей, как драгоценные камни и золото, Дюпен едва уловимо кивнул и продолжил извилистый путь от витрины к витрине, а мы, точно пугливые утята, последовали за ним.

– Правду сказать, Фернандесова книга подтверждает правоту Сисси, – сказал я, немало обрадованный триумфом смекалки жены и конфузом Дюпена. – Углубившись в пещеру далее, Фернандес, по его словам, нашел рядом с мумиями кубки из золота и серебра и различные украшения. А еще глубже, где, дабы разогнать темноту, пришлось положиться на факелы, путешественники обнаружили еще более изумительные драгоценности – изумруды в форме цветов, рыб и птиц. Этакая иерархия в размещении покойных натолкнула Фернандеса на мысль, что главные богатства хранятся в дальнем конце подземелья – согласно логике, там должны были покоиться самые почитаемые особы. Набив карманы драгоценными камнями, исследователи двинулись дальше, в глубину пещеры. Вскоре их факелы осветили стену из саманного кирпича. В надежде, что за нею-то и сокрыта гробница легендарных королей со всеми ее сокровищами, люди Фернандеса немедля принялись ломать стену, но, едва добившись своего, с удивлением увидели перед собой льющийся сверху во мрак дневной свет. Солнечные лучи озаряли стены, покрытые все теми же странными росписями, и густую завесу цветущих лиан, наполнявших воздух божественными ароматами. Свет проникал внутрь сквозь пробитую в своде пещеры дыру. Сквозь нее же в пещеру пробрались и лианы, свисавшие вниз, к возвышению наподобие примитивного земляного алтаря с каменной плитой спереди. И вот там-то, на земляном алтаре, сверкая в лучах полуденного солнца, покоился зеленый камень крупней страусиного яйца – камень невиданной редкости и ценности.

– Изумруд? – ахнула Сисси.

– Именно так подумал и Фернандес. Но, стоило ему войти в пролом, как в воздухе что-то зашуршало, и вдруг на него и его спутников налетел целый рой пчел – вернее, так им показалось, пока не сделалось ясно, что это мелкие камешки, сыплющиеся сверху. Затем раздался жуткий рокот, свод пещеры задрожал, точно вот-вот обрушится, и потому все бросились наружу, оставив в гробнице все сокровища, кроме собранных по пути резных изумрудов. Пока спутники Фернандеса готовили веревки, припасенные, дабы облегчить спуск, земля задрожала сильнее прежнего. Громада поврежденного саркофага на краю обрыва качнулась так, что мумия, точно живая, выпала к их ногам, а саркофаг рухнул вниз со скалы. При виде мумии туземцы завопили от ужаса и едва не попрыгали с обрыва следом за саркофагом, но Фернандесу удалось свести всех вниз живыми и невредимыми.

– Но без огромного изумруда, – добавила Сисси.

– Именно. Когда Фернандес рассказал об увиденном всем, туземцы зароптали. По их словам, изумруд-то и породил пережитое экспедицией небольшое землетрясение.

– Весьма маловероятно, – заметил Дюпен.

– Возможно. Но, если верить туземцам, изумруд был проклят: всякий, кто его коснется, лишится разума.

– Довольно распространенные сказки, слагаемые затем, чтоб отпугнуть воров, – пояснил Дюпен, не сводя взгляда с очередной коллекции экзотических птиц. – «Они ищут Сокровище. Все здесь, внутри». Если кто-то из экспедиции Иеремии Мэтьюза искал описанный Диего Фернандесом изумруд, он явно не сомневался, что Иеремия Мэтьюз или его отец знают, где спрятан камень.

– А его убийца полагал, будто путь к сокровищу указан в дневнике, – добавил я.

– И этот дневник определенно содержит некое сообщение, кроющееся на страницах, изъятых из дневника Эндрю Мэтьюза, – сказал Дюпен. – Вот, например, эта птица. – Он указал на витрину, за коей восседал на ветке ярко-зеленый попугай с алыми бровями и алой каймой над крыльями. – Rhynchopsitta pachyrhyncha[39], водится только в Мексике. И эта, – Дюпен указал на другую птицу за стеклом той же витрины. – Euptilotis neoxenus[40], также известный как ушастый кетцаль. Обитает в сосново-дубовых лесах горных хребтов Сьерра-Мадре, то есть тоже в Мексике. Порой встречается севернее, на юго-западе Соединенных Штатов, но не в столь южных широтах, как Перу.

Мы с Сисси устремили взгляды на поразительную темно-зеленую птицу с красной грудью и переливчато-синим хвостом с белыми перьями по краям. Над ее слуховыми отверстиями торчали кверху тонкие щетинки, а голова в сравнении с пухлым, около фута в длину телом казалась мелковатой.

– Две птицы, что водятся в этих местах, две мексиканских и журавль, обитающий в Сибири и Китае, – задумчиво проговорила Сисси.

– Плюс эта птица, – добавил Дюпен, подводя нас к следующему шкафу. – Numida meleagris, то есть цесарка обыкновенная. Разновидность куропаток, обитающая в Сенегале.

– И, разумеется, не встречающаяся близ гор Чачапояс в Перу, – сказал я.

– Именно.

То была причудливого вида серебристо-черная короткокрылая птица ростом в добрых два фута. Ее лишенную перьев голову венчал странный мясистый гребень, щеки пестрели синими и красными пятнами.

– А это – седлоклювый ябиру или Ephippiorhynchus senegalensis, как явствует из названия, тоже обитающий в Сенегале.

Эта птица была столь же красива, сколь и велика. Почти пяти футов в высоту, на длинных ногах, с изумительным красным клювом, украшенным поперечной черной полосой и желтой «седелкой» сверху, у основания, великолепно контрастировавшим с черной головой и желтыми глазками. Туловище птицы было белым, а крылья, спина и хвост – черными с металлическим отблеском.

– Какое чудо! – прошептала Сисси. – Но нет ли среди его зарисовок птиц других аномалий?

– Думаю, нет. Эти намеренные ошибки помещены Эндрю Мэтьюзом на страницы с самыми узнаваемыми перуанскими птицами, прекрасно знакомыми мне по жизни в Перу.

Достав из кармана дневник, Дюпен показал нам вырванные страницы.

– Например, здесь у нас андигена, амазилия Лессона, перуанские колибри, три различных танагры и многоцветный эубукко.

Особенно красив оказался эубукко, превосходно раскрашенный целой палитрой красок.

– Возможно, в дневнике Иеремии Мэтьюза также имеются аномалии, которые еще предстоит отыскать, но я уверен, что орнитологические подсказки его отца я обнаружил все.

– Не сомневаюсь, Дюпен.

– Досадно, что дневник Эндрю Мэтьюза неполон, – посетовал мой друг. – Полный отчет обо всем – с кем он шел, куда направлялся, что увидел и собрал – позволил бы разобраться, что с ним на самом деле произошло, много быстрее и проще.

Дюпен перебрал страницы, окинув каждую быстрым взглядом.

– Если взглянуть на даты, все эти записи сделаны с двадцатого по двадцать третье ноября тысяча восемьсот сорок первого года. Описания флоры и фауны, за исключением аномальных иллюстраций, сомнений не вызывают, но что окружало его каждый день? Сведения крайне скудны. Он выражает восхищение туземцем-проводником, отмечает силу носильщиков, что тащат припасы, однако по имени никто из членов экспедиции на сих страницах не упомянут, – сказал он. – Возможно, мисс Лоддиджс рассказывала вам о ком-либо, помогавшем Эндрю Мэтьюзу в Чачапояс?

– Нет, ничего подобного не припоминаю.

Дюпен с досадой покачал головой.

– В данный момент у меня нет никаких предположений, что могут означать эти подсказки. Нужно снова наведаться к Святому Августину. Уверен, и в церкви, и в академии имеются тайны, связанные с этим дневником, и нам следует выяснить какие.

– В самом деле. Однако… боюсь, получить доступ в библиотеку будет затруднительно: ведь отец Мориарти недвусмысленно дал понять, что мы там пришлись не ко двору.

– Стоит надеяться, стремление отца Нолана получить обратно «Las Costumbres de la Gente de las Nubes» так, чтоб отец Мориарти не узнал об ее пропаже, позволит нам провести в библиотеке какое-то время, – сказал Дюпен. – Еще нам нужно снова побеседовать с юным взломщиком и узнать, что ему было сказано во время той встречи в таверне. Вы, По, кажется, знаете, где его можно найти?

– В городской богадельне. Испуг мальчишки подтвердил, что он живет там с матерью.

– Тогда я предложил бы навестить его сегодня же после обеда. Накануне мальчишка был слишком напуган, чтобы противиться нашим приказам, и его наниматели нашего присутствия не заметили, однако на то, что он не сознается им во всем, полагаться нельзя: той парочки, которую мы проводили до Святого Августина, он, очевидно, боится тоже.

– Так он был нанят святыми отцами? – удивленно спросила жена.

– Возможно. А может, они сами наняты духовным лицом из проживающих там. Правду нужно узнать у нашего взломщика.

– Вы думаете, Билли грозит опасность? – спросила жена.

– Весьма вероятно, если вспомнить о судьбе отца Кина, – отвечал Дюпен.

Сисси кивнула, тревожно хрустнула пальцами и решительно расправила плечи. Как хорошо я знал эту позу!

– Мы должны отправиться туда сейчас же, – объявила она. – Если и Билли Суини причинят зло, я никогда не прощу себе этого.

Я щелкнул крышкой карманных часов.

– Хорошо. Мы с Дюпеном отведем тебя домой и сразу отправимся в Олд Блокли. Скорее всего, до ужина юный Билли занят какой-то работой, порученной ему начальством дома призрения, а вот позже разыскать его будет труднее.

– Я иду с вами, – сказала жена.

Дюпен устремил взгляд в сторону очередной витрины. Там, под стеклом, выстроились в ряд разноцветные амадины. Бумажные ярлычки с названиями свисали с их неподвижных лапок, точно украшения. Казалось, Дюпен целиком поглощен их изучением, но я-то знал: он внимательно слушает.

– Но это ужасное место, – начал я. – Я предпочел бы, чтоб ты осталась дома, где тебе не грозят никакие опасности.

– Какие опасности могут грозить мне в доме призрения? Ведь там живут обездоленные, а не убийцы и воры.

– По большей части – да, – согласился я, в надежде заронить в ее душу семя сомнения.

– Еще я думаю, мое присутствие поможет вам легче добиться разговора с Билли. Мы сможем представиться дальними родственниками, приехавшими в Филадельфию и пожелавшими повидать мальчика с намерением забрать его к себе.

Должно быть, охватившая мое сердце тревога отразилась и на моем лице: Дюпен прочистил горло, пряча за кашлем негромкий смешок.

– Дорогая, здесь важно не переусердствовать. Чего доброго, кто-либо решит, будто мы способны покрыть долги его семьи или действительно взять его к себе, но мы не можем позволить себе ни того ни другого, – твердо сказал я.

– Мальчишке придется заплатить, чтобы привлечь на нашу сторону, но эти расходы я возьму на себя, – вмешался Дюпен. – Что ж, время дорого, так не пора ли нам?..

Он указал в сторону выхода, и жена устремилась к дверям Академии Естественных Наук, не дожидаясь нас. Следуя за нею, мы дошли до Брод-стрит и принялись подыскивать экипаж, что отвезет нас к Олд Блокли.

Глава двадцать пятая

Скулкилл просто-таки кишел лодками всевозможного вида и величины. Точно в затейливом танце, скользили они по волнам, и это зрелище окрыляло душу. Увидев все это, Сисси тут же затосковала по теплым денькам – по возможности прокатиться на лодке вдоль реки. Ее стремление к подобной интерлюдии ничуть не уменьшилось даже после моего напоминания о том, что немало этих совершенно невинных с виду суденышек принадлежит «Скулкиллским Рейнджерам» – речным пиратам, облагающим данью либо грабящим идущие к городу баржи: на это Сисси заявила, что пират вряд ли станет тратить время на маленькую прогулочную лодку. Мы с нею прожили в Филадельфии семь лет, и все эти годы я, как уж мог, оберегал жену от не самых светлых сторон филадельфийской жизни, однако теперь почел необходимым показать ей и темную сторону города, дабы Сисси вполне понимала, какой опасности подвергаемся мы, спасая мисс Лоддиджс.

Но, стоило впереди показаться месту нашего назначения, общее настроение тут же переменилось к худшему. От Олд Блокли явственно веяло угрозой, тревожной смесью могущества и горя. Там, за высоким дощатым забором, припала к земле четверка ничем не украшенных, бледных, словно грибы, строений, отделенных от центра Филадельфии оживленными водами Скулкилла.

Тут и Дюпен призадумался:

– Как же мы отыщем мальчишку? Я и не думал, что это богоугодное заведение столь велико.

– У каждого из зданий свое назначение. В первом – приют для умалишенных, другое – госпиталь, третье – работный дом, а последнее – сиротский приют и нечто вроде тюрьмы для детей. Судя по реакции Билли Суини на мои вопросы, он помещен сюда вместе с матерью, но, по-моему, порядок в Олд Блокли таков, что должники разлучены с детьми, пока не расплатятся с долгами.

– Их бедность карают разлукой с детьми? – ахнула Сисси. – Какой ужас! Он же еще ребенок.

– Так заведено, чтоб пробудить в должниках усердие и прилежание, а детей их отдают внаймы[41], дабы они смогли выучиться ремеслу.

Сисси поджала губы и погрузилась в молчание.

– По-видимому, так делается в надежде, что дети, освоив ремесла, перестанут быть обузой для общества, – предположил Дюпен.

– Возможно, но насколько же сей порядок эффективен?

– Этого я вам сказать не могу.

После того как Дюпен объяснил, что пишет научную работу о филадельфийской системе опеки над обездоленными, вызывающей во Франции немало восторгов, нас без особых придирок пропустили в Олд Блокли и направили к серьезного вида малому по имени мистер Каупертуэйт. Услышав Дюпенову выдумку, он тоже не задал нам ни единого вопроса касательно нашего нежданного прибытия.

– Отец Кин из Церкви Святого Августина рекомендовал мне побеседовать с мальчиком по имени Билли Суини, – сказал Дюпен. – Он полагает, что история Билли может представлять интерес для моей работы.

Мистер Каупертуэйт пожал плечами и покачал головой.

– Говоря откровенно, история вполне обычная. Однако Билли – работник старательный и сердцем добр, – ответил он, взглянув на нас с Сисси в явной надежде, что мы можем предложить взять мальчишку на контракт. – Скажу более, в эту минуту он как раз трудится в мастерских.

По пути к Билли мистер Каупертуэйт устроил нам импровизированный тур по сиротскому приюту. В приюте царила спартанская простота: дортуары, битком набитые узкими койками, немногочисленные окна без занавесей. В воздухе веяло весьма неприятным запахом неясного происхождения.

– Скажите, ведь все живущие здесь дети – сироты? – спросила Сисси, очевидно, не желавшая верить моим объяснениям насчет порядков в Олд Блокли.

– В каком-то смысле – да, все они сироты, – отвечал мистер Каупертуэйт. – Все это – дети, оставшиеся в одиночестве после того, как родители их отошли в мир иной или утратили способность надлежащим образом заботиться о потомстве. Сказать по чести, – добавил он, – под нашей опекой дети жестоких отцов и матерей имеют куда больше шансов остаться в живых.

Очевидная убежденность мистера Каупертуэйта в том, что только приют и спасает его подопечных от неминуемой гибели, расстроила Сисси сильнее прежнего.

– И они остаются у вас до совершеннолетия? – с надеждой спросила она.

– Мы прилагаем все старания, чтоб обеспечить контрактами как можно больше детей, – отвечал мистер Каупертуэйт, ведя нас за собою по коридору. – Обычно это происходит в возрасте лет от шести до десяти. В уплату за труд взявшие их на контракт предоставляют детям стол, кров, одежду да кой-какое образование, и это куда больше, чем могут предоставить им родители. Когда им исполняется восемнадцать, срок контракта истекает, они получают «причитающееся свободному», долларов этак двадцать, и тут уж вольны подыскивать работу за жалованье, – объяснил мистер Каупертуэйт, не скрывая гордости.

– Какая интересная система, – осторожно сказал Дюпен. – Насколько же она эффективна? Становятся ли те, кто проходит через нее, достойными, полезными для общества гражданами?

Наш провожатый разом помрачнел.

– Случается, ребенок не подходит для житья во взявшей его семье и возвращается к нам, ну, а в отдельных случаях – пускается в бега. Детям, вернувшимся в приют, мы стараемся подыскать новый контракт, а вот беглецам, боюсь, не можем помочь ничем.

Тут я невольно задался вопросом, сколько раз возвращался в Олд Блокли Билли Суини. Тем временем мистер Каупертуэйт распахнул перед нами дверь мастерской, где группа подростков тихо, с великим усердием трудилась над починкой башмаков. Одеты они были в опрятные, но скверно сидящие мундирчики, что только усугубляло их жалкий вид.

– Все это – дети, которым вы не смогли подыскать контрактов? – негромко спросила Сисси. – Или отосланные назад теми, кому вы их передали?

– Боюсь, и то и другое. Несмотря на все наши старания, мы не в силах найти достаточно добрых филадельфийцев, готовых предложить этим несчастным подобное место. Уж не подумываете ли об этом вы? – с надеждой спросил мистер Каупертуэйт.

– Вполне возможно, – ответила жена, прежде чем я успел вставить хоть слово. – Поэтому мы с мужем и были так рады составить месье Дюпену компанию. И пока что наш визит весьма познавателен.

– Прекрасно, – просиял мистер Каупертуэйт. – А вы, сэр?

Услышав вопрос мистера Каупертуэйта, Дюпен заметно встревожился.

– Я проживаю в Париже, – поспешно сказал он. – А здесь – с чисто исследовательскими целями.

Мистер Каупертуэйт печально кивнул, прошел в мастерскую и встал перед прилежными молодыми людьми.

– У нас гости, – объявил он.

Дети немедля бросили свои занятия и встали. Мистер Каупертуэйт поднял руку, словно дирижер перед оркестром.

– Добрый день, – дружным хором сказали его подопечные.

Тут я заметил в задних рядах группы Билли Суини. Судя по взглядам Сисси с Дюпеном, заметили его и они. От страха лицо мальчишки сделалось бледнее обычного, взгляд заметался из стороны в сторону, точно он вот-вот пустится бежать, но все подобные замыслы в следующий же миг потерпели полное фиаско. Рука мистера Каупертуэйта описала в воздухе круг, дети выстроились в колонну и с солдатской четкостью двинулись маршем вкруг комнаты. Билли Суини возвышался над прочими на целую голову, и потерять из виду его рыжие кудри было просто-таки невозможно. Завершив круг, дети вернулись к столам и встали навытяжку, глядя прямо перед собой. Мистер Каупертуэйт вычертил ладонью в воздухе вертикальную линию, и все они разом сели.

– Билли Суини, – объявил мистер Каупертуэйт, – наши гости хотят поговорить с тобой.

По-моему, в глазах младших детей мелькнул огонек зависти, однако Билли лишь перепугался сильнее прежнего.

– Можете побеседовать во дворе.

Мистер Каупертуэйт указал на двери, и Билли направился к выходу. Опасаясь, что мальчишка может дать стрекача и наша миссия потерпит фиаско, мы трое поспешили за ним. Но нет, Билли остановился в глубине пыльного двора, подальше от мастерских, чтоб никто не подслушал.

– Билли, тебе нечего опасаться, – немедленно сказала жена. – У нас просто есть к тебе пара вопросов.

Билли настороженно кивнул. На лице его явственно проступило недоверие.

– Давно ли ты виделся с матерью? – спросила Сисси. – Она ведь тоже здесь, не так ли?

В ответ Билли только пожал плечами, что было расценено Сисси как грусть.

– Хочешь, мы передадим твоей матери весточку? Уверена, мистер Каупертуэйт позволит нам отнести ей записку.

Билли покачал головой.

– Она читать не умеет, миссис.

– Что ж, я могу прочесть ей вслух. И уж конечно она будет дорожить запиской, написанной твоей рукой, пусть даже о выраженных в ней чувствах прочесть и не сможет.

– Как зовут тех, с кем ты встречался в таверне «Русалка»? – вмешался Дюпен, прежде чем Сисси успела задать новый вопрос.

Его реплика прозвучала столь же резко, сколь Сисси была мягка. Жена нахмурилась от обиды, мальчишка же разинул рот, что придало ему несчастный вид умирающей рыбы.

– Мы проследили за ними до Святого Августина, – сказал я, – так что будь любезен не врать.

Мальчишка ненадолго задумался, а затем сказал:

– Отец Хили и отец Кэррол.

– Отчего ты должен делать, что они велят? – спросил Дюпен.

Этот вопрос меня удивил: я думал, плата за темные делишки – причина вполне убедительная.

Мальчишка покраснел от стыда.

– Когда па нас покинул, – запинаясь, промямлил он, – ма было никак не найти работу. Пришлось зарабатывать мне. Отец О’Бирн, что заправляет в Святом Августине кухней, давал мне еды за работу в саду, но этого было мало. Потому стал я работать и на Старого Шкипера. Он обучил меня и еще нескольких подламывать замки и начал посылать за добычей, а добычу ту продавал в «Русалке». Отец Хили с отцом Кэрролом там выпивали и в дела Старого Шкипера никогда не совались, но как-то ночью, в «Русалке», углядели, что он дал мне денег, и говорят: обязаны-де сдать тебя властям за воровство, так что гнить нам с ма в тюрьме до самой смерти.

– И после этого отцы Кэррол и Хили, так сказать, взяли тебя на контракт, – подытожил я.

Мальчишка угрюмо кивнул.

– Да, так они и сказали. И когда нас два года назад отправили сюда, все это не кончилось. Даже после того, как мистер Каупертуэйт добыл мне настоящий контракт. Они меня разыскали и снова начали поручать работенку, и вскоре меня вернули сюда, за то, что удирал по ночам из дому, – горько сказал он. – Ма говорила, мы оставили Ирландию ради свободы и пропитания, но не смогли найти здесь ни того, ни другого, вот оно на деле-то как обернулось.

– Но ведь не могут же эти священники заставить тебя воровать, – усомнилась Сисси. – Отчего попросту не отказаться?

– От них не улизнуть. Господь поможет им меня разыскать, а нас с матерью в пекло отправит.

Дюпен негромко хмыкнул.

– Что еще они тебя заставляли делать? – спросила Сисси.

– Записки носить. Показывать людям, куда привозить припасы для Святого Августина. Замки кой-какие вскрывать.

– И ты запросто уходишь отсюда и приходишь, когда пожелаешь? – спросил я.

– Когда святые отцы пожелают, – уточнил мальчишка. – Присылают записку, я показываю ее сторожу у ворот, и тот меня выпускает.

– На кого работают отцы Кэррол и Хили? – спросил Дюпен. – Кому нужен дневник, который тебя послали украсть? Разумеется, не им самим.

Билли пожал плечами.

– Сказали, будто той леди, с которой они дружны, как я вам и говорил.

– Разве ты не понимаешь, что это, скорее всего, неправда? – вздохнула Сисси.

– Я думал, это какая-то леди из церкви, – пояснил Билли. Судя по неуверенности ответа, об этом он не задумывался вовсе.

– А близко ли они дружны с настоятелем Святого Августина, отцом Мориарти? – спросил я. – Не разговаривают ли с ним подолгу?

Вопрос привел мальчишку в нешуточное замешательство.

– Друзей у отца Мориарти, похоже, нет, сэр. По крайней мере, настоящих. Святые отцы его слушаются, потому что он главный. Нет, думаю, не будет он утруждаться возвращать дневник какой-то там леди.

– Лучших лицемеров труднее всего распознать, – заметил Дюпен. – Таким образом, нам нужно, чтоб ты кое-что для нас сделал. Во искупление грехов.

Билли с опаской кивнул.

– Ты говорил, отец О’Бирн давал тебе работу в церковных садах. Сейчас еще дает?

– Дает, когда я прихожу на мессу – мистер Каупертуэйт нас отпускает, только на самом деле не очень-то ему это нравится.

– Мне нужно, чтоб ты проследил, что делают и с кем говорят отцы Кэррол и Хили, когда в следующий раз придешь в церковь или когда они снова решать тебе что-либо поручить. Потом обо всем расскажешь нам. Вот, возьми за труды.

Вынув из кармана небольшой кошелек, Дюпен высыпал в ладонь Билли несколько монет. Ошеломленный этакой суммой, мальчишка мигом попрятал деньги по карманам.

– Слушаю, сэр. Все сделаю, сэр. Честное слово.

– Ну, а когда хоть что-то узнаешь – где нас искать, тебе известно, – добавил Дюпен.

Мальчишка виновато потупился.

После недолгого молчания все мы, что вполне естественно, двинулись было назад, к мастерской, но тут мне пришла в голову кое-какая мысль.

– Еще одно, – заговорил я. – Как отцы Кэррол и Хили вызывают тебя, когда желают что-либо поручить? Ты говорил, присылают записки. Кто их доставляет? Мистер Каупертуэйт? Не приятельствует ли он с отцами-августинцами?

– Нет, сэр, ничуть, – откликнулся Билли, вытаращив глаза при этаком предположении. – Он же не нашей веры, он – квакер. Он помогать святым отцам не станет нипочем.

– Тогда как же? – настойчиво спросил я.

– С птицами, – пояснил Билли. – Они присылают птицу, а мистер Кавелли передает записку мне.

Мы с Сисси недоуменно переглянулись, но Дюпен понял все в тот же миг.

– Голуби? Здесь держат голубей?

Билли кивнул.

– Я помогаю мистеру Кавелли за ними ухаживать, а отец Хили порой поручает мне мыть голубятню в Святом Августине, – поморщившись, сообщил он. – Он там этими птицами ведает.

– Где ваши голуби? Показывай, – велел Дюпен.

– Вон там, наверху.

Билли отвел нас через двор к лестнице, что вела на плоскую крышу, на которой примостилась голубятня.

– Мистер Кавелли! – окликнул он.

Спустя пару минут на краю крыши появился старик с иссохшим морщинистым лицом. Увидев Билли, он обнажил в улыбке беззубые десны.

– Добрый день, – сказал он.

Речь его до сих пор оставалась расцвечена нотками говора родной земли.

– Нас очень интересуют ваши голуби, – сказал Дюпен. – Куда вы их отправляете?

– Много куда, – отвечал мистер Кавелли. – От города-то мы далеко, так что голубь куда быстрей да надежнее лодки.

– Не ведете ли вы переписки с братией из Святого Августина? – спросил я.

– Да, конечно. Хотите взглянуть? Как раз одного сейчас пора выпустить.

– Да, будьте любезны, – ответила Сисси.

Старик скрылся из виду и вскоре вернулся с голубкой в руках.

– Записку привязываем сюда, – объяснил он, указывая на птичью лапу. – А голубка домой полетит, да с собой ее и понесет.

С этими словами он подбросил птицу вверх. Голубка шумно захлопала крыльями, описала над нами круг и скрылась в небесной синеве. Старик с Билли проводили ее тоскливыми взглядами.

– Ибо птица небесная может перенести слово твое, и крылатая – пересказать речь твою, – пробормотал Дюпен.

– Предостережение отца Кина! – негромко ахнула жена.

– Думаю, да, – согласился Дюпен.

Глава двадцать шестая

Свет лампы озарял красные, пурпурные, зеленые перья, оранжевые и желтые клювы, круглые глаза и с любопытством склоненные набок головы. На рисунках Эндрю Мэтьюза птицы выглядели совсем как живые: казалось, они вот-вот спорхнут со страниц и закружатся над нами по комнате.

– Я словно бы чувствую ветерок от их крыльев, – вздохнула жена, высказав вслух то же, о чем подумал и я.

Собравшись вокруг стола в гостиной, мы с Дюпеном и Сисси рассматривали страницы, вырванные из дневника погибшего птицелова. Дюпен раскладывал листки то так, то этак. Резкость его движений свидетельствовала о немалой досаде. Наконец он оставил это занятие и обратился к листку бумаги, на который выписал названия птиц, чуждых окрестностям гор Чачапояс.

– Ephippiorhynchus senegalensis, Euphagus carolinus, Euptilotis neoxenus, Larus delawarensis, Leucogeranus leucogeranus, Numida meleagris, Rhynchopsitta pachyrhyncha, – пробормотал Дюпен. – Ушастый кетцаль, цесарка обыкновенная, делавэрская чайка, ржавчатый трупиал, седлоклювый ябиру, сибирский стерх и толстоклювый ара.

– Итак, нам известно, что две из этих птиц обитают здесь, в Филадельфии. Еще пара – из Западной Африки, еще две – из Мексики, а последняя живет в Сибири и зимует в Китае, – сказал я. – Нет ли в столь разных местах обитания какой-то закономерности? Или же Эндрю Мэтьюз просто пытался со всей очевидностью дать понять, что перечисленных птиц в горах Перу не найти?

Дюпен поморщился.

– Возможно, закономерность и есть, но я ее не вижу. Но то, что две из этих птиц водятся здесь, определенно что-то да значит – тем более что именно здесь, в Филадельфии, погиб Иеремия Мэтьюз. Кстати, зачем он возвращался в Англию через Филадельфию? Ведь он, как и его отец, собирал птиц для Джорджа Лоддиджса. Может, экспедицию снарядили на паях, совместно с кем-то из Филадельфии? Вы упоминали имение Бартрамов. Не участвовали ли в сем предприятии они?

– Говоря откровенно, такая мысль мне в голову не приходила. До похищения мисс Лоддиджс останавливалась у полковника Карра с супругой, а питомники Бартрамов и Лоддиджсов связаны деловыми отношениями, но об участии Бартрамов в организации экспедиции мисс Лоддиджс не упоминала.

– Я думаю, будь это так, Хелен бы нам рассказала, – с чрезмерной официальностью, свидетельствовавшей о том, что обида на Дюпена за то, как он оборвал ее в Олд Блокли, еще свежа, добавила жена.

Дюпен был не из тех, кто склонен уделять внимание нюансам чувств прекрасного пола, но, как ни странно, холодок в голосе Сисси заметил.

– Миссис По, молю извинить мою дневную грубость и непростительное запоздание с извинениями. Я так быстро ушел с головой в анализ ситуации, что совершенно позабыл о приличиях. Поскольку грубости в отношении дамы прощения быть не может, могу ли я хотя бы объясниться?

Сисси с некоторой неохотой кивнула.

– Ваши старания помочь мальчику снестись с матерью достойны всяческого восхищения, но, наблюдая за мальчиком в ходе вашей беседы, я пришел к убеждению, что мать его содержится не в работном доме, но, скорее, в приюте для умалишенных. И, боюсь, в попытке избавить мальчика от неловкости оскорбил вас.

Сисси негромко охнула.

– О, вот так так… А я-то и не поняла. С моей стороны это ужасно бестактно!

– Ничуть, – возразил Дюпен. – Уверен, он понял и оценил доброту ваших намерений.

– Конечно, оценил, – подтвердил я, чувствуя, как щеки мои краснеют: ведь я тоже не сумел понять того, что разглядел Дюпен, а теперь это казалось до нелепости очевидным. – Но давайте не будем заострять внимание на собственных ошибках. Вернемся лучше к решению головоломки. Это не только поможет спасти мисс Лоддиджс, но и поспособствует избавлению Билли от этих пройдох.

– Да, – твердо поддержала меня Сисси.

– Возможно, дело в названиях птиц? – предположил я. – Не могут ли они являть собою какую-то тайнопись?

Дюпен согласно кивнул.

– Я думал о чем-то несложном, наподобие анаграммы с использованием первых букв названий, – сказал он, подтолкнув к нам листок и постучав пальцем по аккуратным строкам. – «E-E-E-L–L-N-R». Не вижу никакого смысла. А если взять все первые буквы полных научных наименований, получим «C-D-E-E-E-L–L-L-M-N-N-P-R-S».

– Может быть, так будет проще, – сказала Сисси, открыв шкатулку с принадлежностями для шитья и вынув из нее ножницы. – Вы позволите?

Дюпен подал листок ей, жена ловко разрезала строку букв на отдельные квадратики и выложила их на стол – гласные в одну кучку, согласные в другую. Какое-то время мы молча взирали на буквы, точно ожидая, что они сами сложатся во что-то содержательное, а когда из этого ничего не вышло, принялись переставлять их так и сяк, составляя слова. Нет, не вышло ничего осмысленного…

– Не использовать ли нам все буквы названий? – предложила Сисси.

– Это уж слишком сложно, – покачал головою Дюпен. – В конце концов, Эндрю Мэтьюз был птицеловом, а не криптографом. Но, разумеется, он мог взять не первые буквы названий, а, скажем, последние.

– Учитывая, что в самом коротком слове, «Larus», пять букв, можно попробовать пятую буквы каждого, – сказал я.

Дюпен пожал плечами.

– Боюсь, и это сложновато, но давайте попробуем.

Он быстро выписал на бумагу пятые буквы каждого слова, а Сисси разрезала их на квадратики. На стол перед нами легла новая россыпь литер: «A-A-C-D-E-G-I–L-O-O-P-S-W-Y». Учитывая дневник и его содержание, самым многообещающим результатом выглядело слово «LEGACY»[42]. Оставшиеся буквы складывались в слова «AID»[43] и «SWOOP»[44] либо в «PAID»[45] и «WOOS»[46], но смысла этих сочетаний мы постичь не могли. Многообещающим выглядело также «GO COPSE WAYLAID»[47], но если здесь имелось в виду нечто, случившееся с Эндрю Мэтьюзом, фраза сия не указывала ни на личность злоумышленника, ни на что-либо полезное вообще.

– По-видимому, это какой-то шифр, а ключа у нас нет, – разочарованно сказал Дюпен. – Ключ спрятан либо на этих страницах, либо в другой части дневника, оставленной Иеремией Мэтьюзом в Англии.

– Будем надеяться, это не так. Сегодня вечером я намерен изучить страницы дневника, а вам предложил бы прочесть отмеченные мною фрагменты из «Las Costumbres de la Gente de las Nubes», где идет речь о Чачапоясских горах, – сказал я, передавая Дюпену книгу.

– Да, разумеется.

Сисси собрала со стола россыпь квадратиков с буквами и лист бумаги, на который переписала названия своевольных птиц – и латинские, и известные нам, английские.

– А я еще немного поэкспериментирую с этим. Такое чувство, будто мы что-то упустили…

С этими словами Сисси легонько провела пальцем по рисункам из дневника Эндрю Мэтьюза и задержала руку у изображения перуанского перечного дерева, служившего приютом множеству разношерстных птиц.

– Этот рисунок, – сказала она, приглядевшись к странице, – привлек внимание Иеремии Мэтьюза, но не оттого, что здесь, у всех на виду, прячутся некие птицы, которых не встретишь в Перу. Может быть, дело в том, что эти перуанские птицы никогда не станут гнездиться вместе, на одном дереве, особенно растущем под сводом пещеры. Рисунок выглядит чистой фантазией и легко может быть отнесен к плодам воображения, но что, если и здесь, на самом виду, кроется что-то важное? Какая-нибудь важная зацепка? А может, здесь нарисовано вполне реальное место, имеющее огромное значение и замаскированное при помощи этих, – Сисси указала на птиц, – элементов фантазии? Может, это и есть та королевская гробница?

Я ожидал, что от предположений Сисси Дюпен попросту отмахнется, однако мой друг притих и устремил взгляд на огонь. Решив, что этаким образом он учтиво оставляет ее гипотезы без внимания, Сисси поникла головой, а я поспешил сказать:

– Да, ты права, эти птицы никогда не гнездятся вместе, и деревья в пещерах, разумеется, не растут, а этот свод больше всего похож именно на пещеру. Должно быть, это праздная игра воображения художника… или некая метафора.

– Если в своде пещеры имеется пролом, сквозь который внутрь проникает солнечный свет и дождевая вода, как изображено на рисунке, – медленно проговорил Дюпен, – обнаружить в подобном месте Schinus molle вполне возможно. Перуанское перечное дерево нередко живет пять, а то и шесть сотен лет, и, как известно, используется для мумификации мертвых тел. Возможно, эти деревья играли важную роль в похоронных ритуалах Облачного народа.

Сисси задумчиво кивнула, взяла со стола изображение Schinus molle, пригляделась к нему и положила назад.

– Описывая потайную пещеру за саманной стеной, разрушенной испанскими путешественниками, Диего Фернандес упоминает о примитивных настенных росписях, – сказала она, указывая на животных, изображенных на листке из дневника. – И пролом в своде пещеры, сквозь который вниз падал солнечный луч, освещавший огромный изумруд на земляном алтаре, – продолжала моя супруга, показав нам на ветви перечного дерева, тянущиеся к дыре в потолке подземелья на рисунке Эндрю Мэтьюза. – Что, если здесь нарисована та самая потайная пещера, которую отыскали испанцы, а Диего Фернандес описал в своей книге? Если после их открытия в пещере проросло семечко Schinus molle, не могло ли там к нашему времени вырасти подобное дерево? А если да, – Сисси осторожно провела кончиком пальца вдоль корней, змеясь, уходивших вглубь, – уж не покоится ли под его корнями тот изумруд, который Фернандес видел на алтаре?

Дюпен бросил на Сисси пытливый взгляд и склонился к рисунку поближе.

– Не вижу в этой гипотезе ничего невозможного, – поразмыслив, сказал он.

– А если дерево существует, – с улыбкой добавила жена, – Иеремия Мэтьюз действительно мог отыскать и легендарный изумруд, и даже вход в королевскую гробницу. Что, если за каменной плитой перед алтарем, о которой упоминает Фернандес, скрывается еще одна потайная пещера, а изумруд на алтаре отмечал место ее расположения?

Глаза жены заблестели от возбуждения. Я потрясенно уставился на рисунок. Мое воображение также разыгралось вовсю. Догадки Сисси казались ничуть не более фантастическими, чем Фернандесово описание подземного кладбища Облачного Народа, составленное многие годы назад. Выходит, странные рисунки отца привели Иеремию Мэтьюза к перуанскому сокровищу?

Судя по отрешенному взгляду Дюпена, мой друг размышлял о том же самом. Сисси еще раз провела пальцем вдоль края рисунка и поднялась из-за стола.

– Действительно ли Эндрю Мэтьюз отыскал королевскую гробницу, вправду ли он или его сын нашел сокровище, овеянное недоброй славой – к несчастью, сегодня вечером нам этой тайны не раскрыть, – с улыбкой сказала она. – Возможно, с утра нам следует посетить имение Бартрамов и побеседовать с Каррами. Хелен говорила, что они прекрасно знали Эндрю Мэтьюза и были знакомы с Иеремией. Может, они увидят на страницах дневника что-то такое, чего не заметили мы, или вспомнят о чем-то, что поможет нам отыскать Хелен? Не сомневаюсь, миссис Карр всем сердцем беспокоится о ней и будет рада помочь. Доброй ночи, джентльмены.

С этими словами моя жена оставила нас прежде, чем мы успели пожелать ей того же.

Глава двадцать седьмая

Понедельник, 18 марта 1844 г.

На следующее утро поездку в имение Бартрамов пришлось отложить: в дверь постучался опрятно, не без щегольства одетый мальчишка-посыльный с письмом.

– Из «Юнайтед Стейтс Отель», сэр.

С этим мальчишка вручил мне письмо и был таков прежде, чем я успел собраться с мыслями и расспросить его. С письмом в руках вернулся я к кухонному столу, за коим в гнетущей тишине, нарушаемой лишь звоном чашек о блюдца, сидели Дюпен и Мадди.

– Из «Юнайтед Стейтс Отель», – повторил я и разорвал конверт.

– Неожиданное послание, насколько я понимаю? – осведомился Дюпен.

– Более чем неожиданное, – пробормотал я, едва увидев его содержание.

– В каком смысле?

Отставив в сторону чашку с кофе, Дюпен устремил на меня внимательный взгляд. Я уронил листок на стол перед ним, и Дюпен быстро прочел послание, с каждым новым словом хмурясь сильнее прежнего.

– Как полагаете, подлинное? – наконец спросил он.

– Рука определенно ее, – отвечал я, указывая на изящные, аккуратные каллиграфические буквы. – Мало кому хватит сноровки подделать столь затейливый почерк.

– Чей почерк?

В кухню, моргая спросонья, вошла Сисси.

– Тут письмо от Хелен Лоддиджс.

Я подал жене листок, и Сисси прочла письмо вслух.

«Юнайтед Стейтс Отель», Филадельфия,

понедельник, 18 марта 1844 г.

Дорогой мистер По!

Вынуждена принести вам глубочайшие извинения за хлопоты, причиненные моим внезапным исчезновением. Отец мой прибыл в Филадельфию раньше, чем я ожидала, и решительно настроен отвезти меня домой, в Парадайз-филдс.

Простите, что не сказала об этом вам: мне так хотелось взглянуть на странствующих голубей! Миссис Карр догадалась, где я могу быть, и отец забрал меня прямо из лесу близ Виссахиконского ручья. В Нью-Йорке его ждали дела, и посему мы немедля отправились в путь; вдобавок он, говоря откровенно, был так разгневан, что я почла за лучшее повременить с вашим знакомством.

Мы отплываем сегодня вечером, а мне очень хотелось бы получить обратно дневник – ведь это последнее, что у меня осталось на память об Иеремии. Отец не выпускает меня из виду, посему, смею надеяться, вы не откажете в просьбе сегодня в полдень принести дневник в «Юнайтед Стейтс Отель». Еще раз приношу извинения за причиненные вам колоссальные неудобства. Безвременная смерть Иеремии повергла меня в такую скорбь, что я просто не сознавала всей бессмысленности и опасности предпринятой мной авантюры, и ныне весьма сожалею о том, что впутала в нее вас. С нетерпением жду ваших пожеланий счастливого пути.

С сим остаюсь ваш самый искренний друг,

мисс Хелен Лоддиджс.

– Так девочка жива-здорова? – спросила Мадди. – Вот и слава богу!

Но Сисси сдвинула брови и покачала головой.

– Действительно, Хелен опасалась, что отец пошлет кого-нибудь забрать ее домой, но я ни в чем не убеждена. Возможно, она и чудачка, и не от мира сего, однако не настолько глупа и беспечна, чтобы так долго держать нас в неведении, где она и что с ней! Хелен же знает: после всего, что она рассказала, мы с ума сойдем от тревог!

– Истинно так, – согласился я. – Более того: я лично поверить не могу, будто ее отцу удалось так запросто отыскать ее среди леса и убедить оставить нас, ни словом не предупредив. В конце концов, мы нашли там, на лесной тропе, ее перчатки и колибри со шляпки.

– Она будет рада, что вы нашли их, – вставила Мадди.

– Мама, мы думаем, она бросила их нарочно, – сказала ей жена.

Мадди озадаченно покачала головой и начала убирать со стола.

– Сдается мне, вы делаете тайну из ничего, – заметила она. – Девочке ничто не грозит, а это – самое важное.

– К несчастью, мы не знаем, действительно ли ей ничто не грозит. Возможно, похититель заставил ее написать это письмо, чтобы мы сами отдали ему дневник, – сказал я.

– Я с этой леди не знаком, – заговорил Дюпен, – но, судя по вашим рассказам, вряд ли столь решительно настроенная особа откажется от расследования истинных обстоятельств гибели Иеремии Мэтьюза, не объяснившись подробнее – лично либо в частном письме.

Он постучал пальцем по листку бумаги на столе.

– А ведь Карры должны знать, в самом ли деле отец Хелен сейчас в Филадельфии, – сказала Сисси.

– Разумеется, однако мы и без них вскоре выясним, кто ждет меня в «Юнайтед Стейтс Отель» – мисс Лоддиджс или человек, убивший отца Кина и, следует полагать, Иеремию Мэтьюза, – возразил я.

– А это будет значить, что Хелен до сих пор держат в заложницах, – объяснила матери Сисси.

– Господи милостивый! – пробормотала теща.

– Подобный трюк слишком уж откровенен, – заметил Дюпен. – Только тот, кто считает, будто его собственный интеллект много выше, может недооценить способность соперника раскусить такую уловку.

Тон его ясно давал понять, какого он мнения о подобных убеждениях.

– Что, если вам взять с собой поддельный дневник? – предложила жена. – Если Хелен действует по принуждению, похититель вполне может заставить ее забрать у вас дневник, а после расправиться с ней, дабы гарантировать ее молчание.

– Убедительный довод, – согласился Дюпен.

– У меня есть небольшой блокнот для рисования, он подойдет. Если я быстро скопирую туда нескольких птиц и записи из дневника Иеремии и нанесу на обложку инициалы, это их убедит. Думаю, даже раскрашивать рисунки ни к чему, – добавила Сисси.

– Но хватит ли тебе времени? – спросил я.

– Думаю, да. Дневника похитители Хелен не видели, а значит, не знают, каким искусным художником был Иеремия. И о рисунках Эндрю Мэтьюза тоже не знают, если уж о них не знала даже сама Хелен.

– Великолепная идея, – кивнул Дюпен. – Возьмем то, что вам удастся изготовить, воспользуемся сей приманкой, дабы заманить негодяя в отель, а там схватим его и освободим мисс Лоддиджс, – сказал он, вынув из жилетного кармана зеленые очки и нацепив их на нос. – Я приду в отель первым, устроюсь в каком-нибудь неприметном уголке фойе и, таким образом, смогу наблюдать и, надеюсь, застать наших соперников врасплох. – Он бросил взгляд на карманные часы. – В нашем распоряжении три часа. Где находится этот отель?

– Недалеко. На Честнат-стрит, между Четвертой и Пятой улицами, напротив «Юнайтед Стейтс Банк».

– Весьма подходящее место для искателей сокровищ, – с сухой иронией заметил Дюпен.

Глава двадцать восьмая

То было великолепное здание – пяти этажей в высоту, прямоугольное, светлое, с развевавшимся на ветру американским флагом, вывешенным на верхнем этаже. Входя в фойе, я вспомнил чувство предвкушения пополам с нервозностью, обуревавшее меня в тот день, два года назад, когда я впервые посетил «Юнайтед Стейтс Отель» ради условленной встречи с Чарльзом Диккенсом. Все наши попытки встретиться в Лондоне обернулись ничем, и я надеялся, что Диккенс – писатель, внушающий мне безграничное восхищение – окажется человеком, близким мне по духу, но, увы, надежды сии не оправдались. Скажу одно: как ни восхищайся плодами воображения автора, это вовсе не означает, что вам с ним удастся найти общий язык в обыденной беседе.

Однако сегодняшняя встреча радужных надежд отнюдь не внушала. Напротив, душу объял настороженный непокой: в конце концов, соперник наш убил двух ни в чем не повинных человек и, может быть, готовил ту же участь для нас с мисс Лоддиджс. В фойе я на минутку остановился, чтобы собраться с духом, сунул руку в карман и коснулся фальшивого дневника, будто талисмана на счастье. Оставалось только надеяться, что он в самом деле принесет мне удачу. Сисси проделала великолепную работу, скопировав в свой блокнот довольно птиц и безобидных записей из дневника Иеремии Мэтьюза, чтоб превратить его в убедительную (как мы надеялись) приманку с инициалами «И. М.» на корешке. Слева от меня, в неярко освещенном углу, делая вид, будто целиком поглощен чтением газеты, сидел Дюпен. Сделав глубокий вдох, дабы успокоить нервы, я подошел к гостиничному клерку за стойкой. Казалось, этот человек просто-таки создан для того, чтоб оставаться невидимкой в любом окружении – полезная черта при его роде занятий.

– Я – Эдгар По и пришел увидеться с мисс Лоддиджс. Меня ожидают.

Судя по выражению лица, клерк с нетерпением ожидал моего прибытия.

– Очень сожалею, мистер По. Мисс Лоддиджс оказалась не в состоянии выполнить обещание. Она оставила для вас вот это.

Клерк подал мне новое письмо, и я без промедлений вскрыл конверт.

«Юнайтед Стейтс Отель», Филадельфия,

понедельник, 18 марта 1844 г.

Дорогой мистер По!

Ужасно сожалею о доставленных вам неудобствах, однако, в надежде вернуть остатки собранных Иеремией Мэтьюзом образцов, вынуждена отправиться с отцом на склад неподалеку от порта. Еще раз прошу извинить меня, но не могли бы вы принести дневник в таверну «Веселый Путник», что в Блэк-Хорс-Аллей, близ Фронт-стрит, в половине первого? За это я была бы крайне признательна – ведь вам известно, сколь дорога мне эта вещь, но если вы не сочтете возможным прийти, разумеется, вас пойму. Надеюсь с вами увидеться, но, если нет, желаю на прощание всего наилучшего и непременно напишу вам по прибытии в Лондон.

С уважением к вам,

мисс Хелен Лоддиджс.

Охваченный разочарованием пополам с возмущением, уставился я на письмо. Ошибки быть не могло: почерк принадлежал мисс Лоддиджс. Если ее принудили написать это, зачем похитителю понадобилось вызывать меня куда-то еще вместо того, чтоб попросту попросить оставить дневник в отеле? На ум немедля пришли все рассказы мисс Лоддиджс об убийствах, призраках и доппельгангерах. Быть может, она действительно повредилась в уме и плетет затейливые фантазии? Но нет, сомнения мои тут же развеялись. Наверняка все это – уловка, хитрость, предпринятая с тем, чтобы придать письму достоверности. «Юнайтед Стейтс Отель» – место слишком уж людное, чтобы мисс Лоддиджс смогла забрать у меня дневник, не подвергая своего похитителя риску. К тому же и дневника я, не увидевшись с мисс Лоддиджс, в отеле явно не оставлю…

Я огляделся, окинув взглядом других людей, собравшихся в фойе. Скорее всего, один из них был послан похитителем удостовериться, нет ли со мною сообщника, а значит, показать Дюпену второе письмо, не выдав его присутствия, не удастся. Оставалось одно: отправляться в таверну «Веселый Путник» в надежде обменять фальшивый дневник на мисс Лоддиджс там. По всей вероятности, там меня ожидала ловушка, однако я был уверен, что вдвоем с Дюпеном мы устоим против любого головореза. Придется попробовать.

Не сомневаясь, что Дюпен последует за мной незримо, словно бесплотный дух, до тех пор, пока в нем не возникнет надобность, я вышел из отеля и двинулся вдоль Честнат-стрит на восток, к реке Делавэр и докам. Улица была прямой и длинной, а посему заметить Дюпена, следующего за мной в некотором отдалении, не составляло никакого труда. Разумеется, благодаря сим обстоятельствам и врагу было бы столь же просто не упустить меня из виду.

День выдался погожим, в воздухе веяло весной, и приятная прогулка отчасти сгладила дурные предчувствия. Трудолюбивые работницы усердно скребли и без того чистый мрамор ступеней, что вели к парадным дверям богатых домов, дружелюбные прохожие, вышедшие на прогулку, учтиво желали мне доброго дня. За мною, перелетая с дерева на дерево, следовал кардинал, разражавшийся громкими трелями всякий раз, как приземлялся на сук. Алое оперение птицы ярко контрастировало с черными, голыми, точно старые кости, ветками.

Путь до угла Фронт-стрит оказался недолгим. Здесь я повернул налево и последовал на север, к месту моего назначения. Стоило мне, наконец, свернуть в Блэк-Хорс-Аллей, как я оказался среди немалой толпы. Неужели в таверне и рядом так людно в столь ранний час? Толпа покачнулась, расступилась и тут же сомкнулась вокруг меня. Следуя вдоль переулка, я чувствовал, что кто-то тенью идет за мною, но, оглянувшись, Дюпена заметить не смог. Увлекаемый толпою вперед, я вскоре обнаружил, что все это – не пьяницы, жаждущие набраться уже с полудня, а зрители, собравшиеся на боксерский матч, причем состязавшиеся оказались не просто кулачными бойцами, бьющимися без перчаток возле самых малопочтенных окрестных таверн, а двумя леди. Возможно, звание леди не слишком-то соответствовало их роду занятий, однако обе, определенно, принадлежали к женскому полу, и каждая была раздета до исподнего – рубашки, короткой нижней юбки, панталон голландского полотна да белых чулок. Одна из них была ирландкой, сложением подобной амазонке, бледнокожей, с черными, точно вороново крыло, локонами, другая же, светловолосая и розовощекая, словно сошла с холста Тициана, причем в самом скверном расположении духа.

– Делайте ставки! Последние ставки! – кричал полнотелый малый, облаченный в желтое пальто в коричневую клетку и щеголявший усами выдающейся пышности. В обмен на поданные ему монеты он выдавал каждому сделавшему ставку клочок бумаги с какой-то пометкой. – Кто? Дюшесса Дублинская или Хеллтаунская Хельга, лучшая на всю Филадельфию? Не угодно ли сделать ставку, сэр?

Увидев, что взгляд его устремлен прямо на меня, я весьма удивился и отрицательно покачал головой, однако он упорно не сводил с меня бледно-голубых глаз. Памятуя о том, что подобные толпы – сущий рай для карманников, я поспешил плотней запахнуть пальто.

– Последние ставки, последние ставки! – снова завопил зазывала в клетчатом пальто.

Зрители, ринувшиеся к нему делать ставки, оттеснили меня ближе к концу переулка, ныне служившему импровизированным боксерским рингом. Соперницы кружили друг против друга, вращали в воздухе стиснутыми кулаками – одним словом, что есть сил старались распалить друг дружку и публику.

– Я те задам добрую смазь и отправлю в пекло, да только дьявол, небось, не польстится на этакий жирный зад! – с усмешкой процедила ирландская амазонка.

Сие заявление было встречено одобрительными возгласами, перешедшими в дружный хор:

– Отправь ее в пекло! Отправь ее в пекло!

– Я те, подстилке папской, фонари под оба глаза подвешу и вот этой рукой назад в болото вгоню! – откликнулась Хеллтаунская Хельга, пригрозив сопернице внушительным кулаком.

– Смерть католичке! Смерть папской подстилке! – завопили ее болельщики.

Дюшесса Дублинская побагровела, в два прыжка подскочила к противнице ближе и изобразила пару боксерских финтов.

– Захлопни-ка жевало, не то я пособлю!

Последовавшие за сим крики прорезал пронзительный свист, и к дамам сквозь толпу протолкался тучный устроитель матча. Несмотря на все мои старания покинуть импровизированную арену, я оказался в плену, в самом первом ряду плотной толпы энтузиастов бокса. Устроитель, он же – распорядитель матча, приобнял обеих дам за плечи, склонился к ним, негромко отдал какие-то указания и махнул рукой в сторону толпы. Выслушав его, обе согласно кивнули.

– Какая первой упадет, та и в проигрыше! – во весь голос объявил толстяк. – Победительнице достанется половина сбора, остальное разделят между собой те, у кого в кармане счастливый билет. Остальные не получат ничего, кроме доброго зрелища!

Толпа откликнулась на его посулы предвкушающим ревом. Женщины вскинули руки, точно уже объявленные победительницами.

– Леди, вы готовы? – спросил распорядитель.

– Задать ей трепку? Давно! – прорычала Дюшесса Дублинская.

– Гляди, прежде с копыт долой не свались! – рявкнула Хеллтаунская Хельга.

Распорядитель зааплодировал обеим. Толпа присоединилась к нему, завыла, затопала ногами. После этого толстяк развел соперниц в стороны – теперь их разделяло добрых футов шесть.

– Ждите моего сигнала, – скомандовал он, отбежал в сторонку, сунул два пальца в рот и оглушительно свистнул.

Дамы немедля двинулись друг на дружку, высоко подняв кулаки. Толпа завопила, подалась вперед, и сколько я ни пытался отодвинуться подальше от дерущихся, меня снова и снова выталкивали в первый ряд.

– Давай, Пег! Заткни ей хлебало!

– Дай ей, Хельга! Дай ей раза!

Кулак Дюшессы Дублинской угодил в цель. Звук удара ничем не защищенных костяшек пальцев в заплечье заставил меня ахнуть, однако прославленная Хеллтаунская Хельга ответила на этот удар двумя, от коих Дюшесса завертелась волчком. Так оно и пошло: рычащие женщины принялись работать кулаками не хуже мужчин, пока из ртов и ноздрей их, жутко расцвечивая белизну их одеяний, не заструилась кровь. Толпа приветствовала каждый удачный удар ободряющими воплями и недовольно гудела, когда соперницы висли друг на дружке либо, оглушенные, нелепо топтались на месте. Все время сей макабрической пляски я, что было сил, старался выбраться из толпы, но раз за разом застревал в ней, точно рыба в сети.

– Вперед, Хельга! Вали картофелеедку!

В ответ на это филадельфийка не замедлила полоснуть соперницу ногтями поперек глаза. Кровь потекла из раны, точно слезы, наполовину ослепив Дюшессу Дублинскую. Казалось, ирландка вот-вот упадет, но, к немалому разочарованию урожденных филадельфийцев, она собралась с силами и бросилась на Хеллтаунскую Хельгу, словно бык, боднув противницу в живот и начисто выбив из нее дух. Последовавший за сим вихрь ударов поверг Хеллтаунскую Хельгу на землю, где та и замерла, лишившись чувств.

Толпа взорвалась криками. Одни вопили «ура», другие – «долой», и все устроили жуткую давку. Дюшесса Дублинская воздела руки кверху и, потрясая кулаками над головой, взревела, точно львица. Ее болельщики эхом подхватили сей триумфальный рев, заплясали вокруг победительницы и затянули в лад:

– Дю-шес-са! Дю-шес-са! Дю-шес-са!!!

Весь этот хаос продолжался, пока над воплями толпы не зазвучал голос распорядителя.

– Выигравшие получат свое в таверне «Веселый Путник»! – проорал он. – Кто ставил на победительницу, ступайте к «Веселому Путнику» за своей долей!

Мелькнув впереди, спина в клетчатом пальто скрылась за дверью таверны. Толпа рванулась следом: каждому из победителей хотелось получить выигрыш первым. Провожаемый тычками локтей и пинками, я начал проталкиваться в противоположную сторону. Казалось, еще немного, и меня затопчут, но вдруг море людей расступилось, раздалось в стороны. Обрадованный, я рванулся на волю – и оказался лицом к лицу с Дюшессой Дублинской. Кулак ее метнулся навстречу мне, словно злобная хищная птица.

Глава двадцать девятая

К уху словно бы приложили морскую раковину: вокруг не слышалось ни звука, кроме фальшивого рокота волн. В глаза сквозь сомкнутые веки сочился солнечный свет, однако веки были так тяжелы, что я даже не помышлял поднимать их. Какое-то время – даже и не знаю, сколь долгое – негромкий рокот прибоя продолжался, но вот он обратился в слова:

– По! По, вы меня слышите? По!

Мысли собрались воедино. С трудом разлепив глаза, я увидел склонившегося надо мною Дюпена.

– Исчез? Дневник исчез?

– Да, – отвечал он.

– И мисс Лоддиджс в таверне нет?

– Этого я не знаю. Когда мне удалось протолкаться сквозь толпу, я обнаружил вас здесь, на земле. Внутрь не заглядывал.

Я попытался сесть и почувствовал себя так, точно очнулся после долгой ночи безудержного пьянства.

– Не спешите, По. Кто вас ударил?

– Дюшесса Дублинская. Теперь понятно, отчего она вышла из боя победительницей, – сказал я в попытке отпустить остроту.

– По-видимому, она заодно с парой священников-августинцев и их нанимателем.

Мне сразу вспомнился пронизывающий взгляд, брошенный на меня распорядителем.

– А вы не заметили распорядителя матча, этакого дородного малого в клетчатом пальто? Темные волосы, исключительно пышные усы… По-моему, он тоже был в этом замешан. Перед началом он что-то шепнул поединщицам, и те смерили меня весьма многозначительным взглядом.

– Если святые отцы, завсегдатаи здешних таверн, знают о его бизнесе, весьма вероятно, он с ними в сговоре. Ну, а теперь осторожнее, – сказал Дюпен, подхватив меня под локоть и не без труда помогая мне подняться на ноги. – Пожалуй, нам лучше нанять извозчика.

* * *

Поездка в тряском экипаже вызвала невыносимую головную боль, и Дюпен был вынужден помогать мне дойти до дома. Не успел я нашарить в кармане ключ, как дверь распахнулась настежь, и на пороге появилась Мадди с метлой в руках. Стоило ей увидеть, что я опираюсь на руку Дюпена, волнение на ее лице сменилось нешуточной тревогой.

– Что это вы сделали с нашим мальчиком?

– Мы вовсе не были в питейном заведении, – начал было я, но мои объяснения прервал странный звук, за коим последовал протестующий возглас жены.

– В дом пробралась птица, и я не в силах изловить эту божью тварь, – буркнула Мадди. – Вирджиния просто вне себя. Говорит, это предвещает смерть. И очень боится за тебя, Эдди.

– Что же это за птица? – спросил Дюпен, прежде чем я сумел хоть что-то ответить.

– Голубь, из которого вышел бы замечательный ужин, попадись он только мне в руки.

Подняв метлу кверху, точно оружие, Мадди двинулась в кухню. Мы с Дюпеном поспешили за ней.

– Какое совпадение, – сказал Дюпен в унисон моим собственным мыслям.

Тут в кухне громко захлопали крылья, и в дверь, прикрывая руками голову, выскочила Сисси.

– Вот гадкая тварь! Влетела в окно, а вылетать не желает, – пожаловалась она, крепко обняв меня.

От этого я болезненно охнул, и взгляд жены исполнился заботы.

– Что случилось? Все это было лишь хитростью, верно? Ты сильно ранен? – спросила она, нежно коснувшись моей головы над ухом – там, куда пришелся удар Дюшессы.

– Я в полном порядке, дорогая. Давай для начала изловим эту птицу, а после я все объясню.

Высвободившись из объятий жены, я последовал за Дюпеном. Тот, стоя посреди кухни, наблюдал за красавцем-голубем, неторопливо расхаживавшим по полке, высоко поднимая ярко-розовые лапы и покачивая головой. Степенная серая масть, черные полосы поперек крыльев, горлышко переливается аметистом и изумрудом наподобие роскошного шейного платка…

– Неплохо ухожен, – заметил Дюпен. – И, полагаю, влетел в ваш дом не случайно.

– Да, такое совершенно невозможно, – согласился я. – Домашние голуби летят только к себе домой. Должно быть, кто-то выпустил его здесь намеренно.

– У него записка. Взгляните на его лапу.

Дюпен указал на голубя, и я сфокусировал взгляд на лапе непоседливой птицы. Действительно, к ее лапе было что-то привязано, но прежде, чем я успел разглядеть, что это, голубь взлетел, описал круг под потолком, попытался усесться на дверную притолоку, но передумал и вернулся на полку.

– Еще одна угроза? Но ведь наши противники, несомненно, уверены, что сумели украсть то, за чем охотились.

– Действительно, – согласился Дюпен, глядя в глаза голубя, точно магнетизер.

Внезапно он вскинул руку и ухватил птицу поперек туловища, прижав ее крылья к бокам.

– Записка-то и расскажет, кем он к нам послан – врагом или другом.

С этим Дюпен протянул птицу мне, и я освободил ее от свернутого в трубочку клочка бумаги, привязанного к лапе бечевкой. Тем временем в кухню тихонько скользнула Сисси, неся с собою большую шляпную коробку с пробитыми в крышке дырочками.

– Это для голубя, – пояснила она, опустив коробку на стол и сняв с нее крышку.

Дюпен поместил присмиревшего голубя внутрь и вернул крышку на место. Жена кивнула на свернутую бумажку в моей руке.

– Что там написано?

Я быстро развернул записку и прочел вслух:

– «Завтра в полдень. Философское общество. Две продал. Несите еще две».

Все мы умолкли и задумались.

– Очевидно, записка предназначена не нам, – заговорил Дюпен. – Из нее следует, что отправитель и адресат обыкновенно встречаются в здании Философского общества и, действуя заодно, к обоюдной выгоде торгуют неким товаром. Памятуя о том, что наниматели Билли Суини, двое преступных отцов-августинцев, отправляют с голубями записки в Олд Блокли, а также о посланиях, спрятанных отцом Кином среди драгоценных книг в церковной библиотеке, я бы рискнул предположить, что этот товар – краденые драгоценные книги. В конце концов, они – одна из величайших ценностей Святого Августина, но тем не менее их сравнительно легко украсть и вынести наружу, не вызывая подозрений, что было продемонстрировано лично мною.

Дюпен помолчал, давая нам время обдумать его слова.

– Также я полагаю, что птица была послана похитителем поддельного журнала либо его сообщником к кому-то из братьев-августинцев.

– Вполне возможно, – согласился я. – Значит, если мы завтра, незадолго до полудня, займем позицию невдалеке от входа в зал Философского общества, то сможем узнать, кто охотится за дневником и кто убил Иеремию Мэтьюза.

– Но это не объясняет, отчего птица с запиской оказалась у нас в кухне, – заметила Сисси.

– В самом деле, – кивнул Дюпен. – Очевидно, кто-то изловил ее и забросил в окно. Похоже, у нас имеется союзник.

На лице Сисси отразилось то же изумление, какое почувствовал и я.

– Вы думаете, что это Билли? – поразмыслив над заявлением Дюпена, спросила она. – Что это он как-то сумел перехватить почтового голубя, чтобы помочь нам?

– Нет, – ответил Дюпен. – Ваша вера в бедного мальчика достойна всяческого восхищения, но сделал это наверняка не он. Давайте-ка на минуту вспомним о призраке, являвшемся мисс Лоддиджс перед ее отъездом из Англии.

– О призраке Иеремии Мэтьюза?

– Именно. Мы отнесли это на счет чрезмерной впечатлительности мисс Лоддиджс, – великодушно признал Дюпен. – Решили, будто в скорби ей привиделось то, чего не было. Но что, если она видела возлюбленного отнюдь не во сне?

Тут друг мой сделал недолгую паузу, предоставив нам время проникнуться сей мыслью как следует.

– То есть призрак был вовсе не призраком? – рискнула предположить Сисси.

Дюпен кивнул.

– Какие у нас имеются доказательства тому, что Иеремия Мэтьюз был убит, кроме свидетельства о его смерти, доставленного Джорджу Лоддиджсу?

– Должно быть, тело юноши отправили домой для захоронения. Отец Хелен должен был позаботиться об этом, если уж юный мистер Мэтьюз погиб у него на службе, – заявила теща.

Конечно, она не ошибалась, однако я не припоминал, чтобы мисс Лоддиджс хоть словом обмолвилась о своей скорби над безжизненным телом Иеремии Мэтьюза либо о посещении его похорон.

– Мисс Лоддиджс получила посылку, отправленную Иеремией Мэтьюзом из Панамы. Внутри оказался дневник Мэтьюза-младшего и письмо с просьбой сохранить его. Он надеялся встретиться с ней перед Рождеством. Вскоре после этого Джордж Лоддиджс получает письмо с сообщением о смерти Иеремии Мэтьюза, утонувшего в Филадельфии, доставленное вместе с образцами птиц и растений, собранными для него юношей в Перу, – подытожил я. – Однако о возвращении в Англию его тела мисс Лоддиджс прямо не упоминала. Это было всего лишь моим предположением.

– Значит, его смерть может оказаться мистификацией, – сказала Сисси. – Но если Иеремия Мэтьюз на самом деле жив, и мисс Лоддиджс видела его в Лондоне, отчего он не объяснил ей все как есть?

– Давайте не будем гоняться за двумя зайцами, – посоветовал Дюпен, – иначе непременно что-либо упустим. Вначале установим, действительно ли молодой человек мертв, или же он все-таки жив и скрывается. Наверняка в городе есть учреждение, официально ведущее учет смертям.

– Можно попробовать обратиться в Лазаретто[48], – сказал я. – Все суда, идущие в Филадельфию, должны вначале бросить якорь там. Там и команда и груз проходят строгий карантинный осмотр, дабы не занести в город заразу. Примерная дата прибытия Иеремии Мэтьюза в Филадельфию и пункт отправления его корабля нам известны. В реестрах карантинной инспекции должны значиться даты прибытия всех судов и даты, когда каждому из них было позволено покинуть карантинную станцию.

– Прекрасно, – одобрил Дюпен.

– А что будет с голубем в коробке? – вмешалась Мадди. – Отпустите, или я приготовлю его на ужин?

При мысли о жареной голубятине рот мигом наполнился слюной, и Дюпен с Сисси, очевидно, почувствовали то же самое.

– Лучше всего отпустить его, – сказала жена, – с запиской, привязанной к лапе, иначе адресат не узнает о завтрашней встрече.

– Что верно, то верно, – согласился я. – Дюпен, не окажете ли любезность? У вас явный талант очаровывать это создание.

Дюпен свернул записку, снял со шляпной коробки крышку, без каких-либо затруднений привязал записку на место и снова закрыл коробку.

– У меня есть идея, – сказал он.

Подняв коробку со стола, он вышел с нею из дому. Мы с Сисси поспешили следом, но, выйдя на парадное крыльцо, обнаружили, что Дюпен куда-то исчез.

– Дюпен?

– Я здесь, у кухонного окна.

Мы устремились за угол. Дюпен оказался там. Присев на корточки, он пристально вглядывался в землю под окном.

– Вы что-то нашли? – спросил я.

– Ни шагу дальше, – велел он, предостерегающе вскинув руку.

Остановившись, я тоже пригляделся к земле, но не смог различить ничего.

– Большая часть отпечатков затоптана, но этот очень неплох, – добавил он. – И направлен как раз в сторону окна. Думаю, мы вправе счесть его следом той особы, что выпустила голубя в ваш дом.

Я тоже присел на корточки и увидел в грязи довольно четкий отпечаток подошвы.

– Судя по размерам и глубине отпечатка, я бы предположил, что человек, выпустивший птицу к вам в кухню, меньше нас с вами ростом, но крепче сложен, или же просто тяжелее. И башмаки носит крепкие.

– Вы сумели определить все это по отпечатку ноги? – изумленно покачала головой Сисси. – Если бы Эдди не рассказывал мне столько небывалых историй о вашем искусстве аналитического мышления, месье Дюпен, я бы решила, что вы – настоящий волшебник.

– Это – всего лишь обоснованное предположение. И мне, так же, как и вам, интересно взглянуть, окажется ли оно верным.

Дюпен слегка улыбнулся и заговорщически понизил голос.

– Разумеется, весь фокус в том, чтоб, излагая результаты анализа, понадежнее скрыть последовательность рассуждений. Это создает иллюзию мистического могущества и может послужить немалым преимуществом, если противник потеряет голову от страха.

– Но ведь противник и сам может оказаться искушенным в подобных играх, – сказала моя жена. – Тогда загадка станет много сложнее.

Ах, как же она была права! Как долго мы с Дюпеном проигрывали эту игру там, в Лондоне!

– И вновь вы правы, миссис По. Надеюсь, мы с вами всегда будем оставаться на одной стороне.

– Надеюсь, эти опасения – не всерьез? – с улыбкой откликнулась Сисси. – Ну, а теперь идемте, выпустим птицу на волю. Пусть несет таинственное послание тому, кому оно предназначено.

Глава тридцатая

Четверть часа спустя я шагал вдоль Вайн-стрит рядом с Дюпеном. Друг мой нес в руках импровизированную голубиную клетку, сделанную Сисси из шляпной коробки, а в кармане моего пальто покоилась «Las Costumbres de la Gente de las Nubes». Дюпену пришло в голову, что выпускать птицу прямо у нашего дома бессмысленно – ведь долго нам за нею не угнаться, а вот выпустив ее близ Святого Августина, мы вскоре узнаем, не оттуда ли она послана, и не там ли находится адресат.

– Каков же будет наш план? – спросил я, когда мы приблизились к месту назначения.

– Дверь в каменной стене, за которой скрылись священники в ту ночь, когда мы последовали за ними из «Русалки», ведет в сады, верно?

– Верно. Бывало, мы с отцом Кином сиживали в церковных садах, но я не припоминаю, имеются ли там голубятни.

Когда впереди показалась стена, окружавшая земли Святого Августина, мы увидели человека, въезжавшего в широкие двустворчатые ворота на повозке, запряженной лошадью. Груз был укрыт смоленой парусиной. Повозка скрылась внутри, и створки ворот сомкнулись за нею.

– Интересно…

Проследовав к воротам, Дюпен для пробы потянул на себя калитку, прорезанную в их створке. Калитка на пару дюймов отворилась.

– Сейчас я выпущу голубя, – сказал мой друг, заглянув в щель, – а затем мы войдем и посмотрим, что произойдет далее.

– А если нам воспрепятствуют?

– Мы просто идем к отцу Нолану вернуть библиотечную книгу. Несомненно, опасаясь выговора, а то и чего похуже, от начальства, он почтет за благо не распространяться о наших истинных намерениях.

Вспомнив грозного, безжалостного отца Мориарти, я понял, что Дюпен прав.

– Тогда начнем.

Мы встали по сторонам от калитки, надежно укрывшись от всякого, кто мог бы заметить нас изнутри, и Дюпен снял со шляпной коробки крышку. Ничего не произошло. Я начал опасаться, что за время пути птица могла скончаться, но как только Дюпен взмахнул коробкой, будто собираясь подбросить ее кверху, голубь захлопал крыльями и взвился в воздух. Мы устремили взгляды к небу. Описав над нами круг-другой, голубь огляделся и опустился в сад. Мы с Дюпеном немедля скользнули внутрь, во владения Святого Августина.

– Там, – негромко пробормотал Дюпен, кивнув в сторону башенки, возвышавшейся над стеной, что окружала сад.

Увидев, как наш голубь влетает в оконце на вершине башенки, я понял: перед нами – не что иное, как искусно устроенная голубятня. Дверь у подножья стены вела внутрь, а еще одна, в боковой стене башенки, открывала путь к лестнице, поднимавшейся на стену. Мы остановились и умолкли, ожидая того, кто явится за доставленной голубем запиской, но время шло, а внимания к голубятне никто не проявлял. Я был готов напомнить, что наше присутствие начинает выглядеть подозрительно, но тут на лесенку вышел невысокий, тощий и жилистый августинец с голубем в руках. Его рост, сложение и манера держаться тут же заставили меня задуматься: уж не из тех ли он двоих, за кем мы последовали от «Русалки»? Священник вскинул руки к небу, и голубь взлетел ввысь – несомненно, с новой запиской, привязанной к лапе.

– Следите за птицей, – прошептал Дюпен. – Постарайтесь определить, в какую сторону она полетит – именно там и следует искать сообщника преступных святых отцов.

Голубь поднялся повыше, описал круг, свернул к северо-западу и скрылся в небесной синеве.

– Очевидно, не в сторону Олд Блокли, – заметил я.

– В самом деле. Интересно, кто это – отец Кэррол или же отец Хили? Вероятно, последний – по словам нашего юного взломщика, именно он здесь ведает голубями.

Я перевел взгляд на священника, пристально наблюдавшего за полетом выпущенного голубя.

– Теперь идемте в библиотеку – якобы с тем, чтоб, как обещано, вернуть отцу Нолану книгу. Хотелось бы выяснить, кто имеет доступ к драгоценным книгам и где хранится реестр сего золотого фонда библиотеки, – сказал Дюпен.

Я повел друга внутрь. Отец Нолан оказался на месте – сидел за столом и, с головой погрузившись в чтение некоего древнего фолианта, не замечал ничего вокруг.

– Добрый день, сэр, – заговорил я. – Похоже, книга весьма увлекательна?

При звуке моего голоса священник встрепенулся, точно испуганная лошадь, когда же он поднял на нас взгляд, на лице его отразилась гримаса крайнего изумления.

– Мистер По и шевалье Дюпен. Какой нежданный сюрприз. А я вот улучил минутку для чтения перед началом занятий с учениками.

– Да, сутки так коротки, что найти достаточно времени для чтения – дело нелегкое, – согласился Дюпен. – Посему мы вас надолго не задержим.

– Отчего же, я буду счастлив помочь, – возразил отец Нолан.

– Мы принесли назад книгу из особого шкафа, – сказал я, вынув книгу из кармана и протянув ему.

– Благодарю, господа. Просто камень с души, – с немалым облегчением на лице откликнулся отец Нолан, принимая у меня том. – А я уж начал опасаться, как бы отца Кина не обвинили в воровстве, заметив ее отсутствие.

Пройдя к шкафу с драгоценными книгами, он выудил из кармана связку ключей. Дюпен присоединился к нему, и я последовал за обоими. Отперев застекленную дверцу, отец Нолан скользнул взглядом по книгам, стоявшим с левого краю полки, и раздвинул их, освобождая место для «Las Costumbres de la Gente de las Nubes».

Дюпен внимательно пригляделся к книгам в открытом шкафу, а затем принялся рассматривать книги, выставленные в соседних, остававшихся запертыми.

– Полагаю, отец Мориарти проверяет драгоценные книги регулярно? – спросил Дюпен, не отрывая взгляда от полок.

– Так и есть, – кивнул отец Нолан. – Вчера я отговорил его от ревизии, но во второй раз уже не смогу, можно не сомневаться.

Я задался мыслью, ведет ли учет книгам сам отец Нолан, и знает ли он, что великолепного экземпляра «La Langue des Oiseaux» в шкафу больше нет.

– Во время прошлого визита я заметил, что драгоценные книги расставлены в алфавитном порядке, по заглавиям. А нет ли здесь, в библиотеке, их алфавитного перечня? – спросил Дюпен.

– Разумеется, есть.

– Могу я взглянуть на него?

– Сэр?

Святой отец поднял брови, очевидно шокированный Дюпеновой просьбой.

– Я полагаю, что здесь ведется преступная торговля драгоценными книгами, и хотел бы проверить свои предположения.

Отец Нолан был так потрясен, что не сразу нашелся с ответом.

– Но не думаете же вы, будто отец Кин взял из шкафа и другие книги, – сказал он, указывая на возвращенный нами том.

– Разумеется, нет, – поспешно ответил я. – Возможно, отец Кин застал виновного, или виновных, за похищением книг и посему был убит. И преступник, скорее всего, не из посторонних, а проживает здесь, при церкви.

Отец Нолан побледнел, как полотно, и пошатнулся, словно получил удар в грудь. Покачав головой, он раскрыл было рот, но не сумел вымолвить ни слова.

– Реестр драгоценных книг, – напомнил Дюпен. – Я хотел бы взглянуть на него.

Отец Нолан захлопнул дверцы и запер шкаф.

– Боюсь, сегодня не удастся. Отец Мориарти держит реестр у себя в кабинете, и, чтобы взять его, мне потребуется его позволение. Как я уже говорил, учет ведет он, и доступ к официальному перечню имеется лишь у него.

Словно весьма озабоченный этой мыслью, отец Нолан нахмурил брови.

– И, следовательно, о возможных пропажах книг известно только ему, – сказал Дюпен.

– По всей вероятности, – подтвердил отец Нолан.

– Благодарю вас, сэр, – проговорил Дюпен, возвращаясь к нам, но продолжая оглядывать шкафы с драгоценными книгами. – Вы очень нам помогли.

– Рад, если сумел помочь хоть какой-нибудь малостью.

Отец Нолан взглянул мне в глаза и перевел взгляд на Дюпена. Подобная манера держаться в сочетании со священнической одеждой делала его похожим на чем-то встревоженную сороку.

– Не сомневайтесь, убийцу отца Кина мы отыщем, – заверил его я. – Справедливость восторжествует.

– Это отчасти утешает, – отвечал отец Нолан. – Упокой Господи его душу.

Торжественно перекрестившись, он смиренно кивнул нам на прощание.

Глава тридцать первая

Вторник, 19 марта 1844 г.

То был оазис, заключенный в стекло, полный пальм, и причудливо выглядевших в лунных лучах орхидей, и ползучих лиан, украшенных крупными воронковидными цветами, над коими парил, порхал из стороны в сторону крохотный изумрудно-зеленый колибри. Крадучись, точно вор, покинул я это экзотическое место, миновал темный коридор и вошел в озаренную пламенем свечей комнату, в которой сразу узнал гостиную мисс Лоддиджс. Гостиная была битком набита террариями с папоротниками за стеклом, а кроме того служила приютом бесчисленной стае самых разных птиц, безмолвных, недвижных, точно во сне. Но вдруг – шорох и отблеск в углу! Там, в темноте, кто-то прятался… и наблюдал за мной!

– Пр-ривет, старуха! Привет! – хрипло каркнули под потолком. – Что тут за чер-ртовщина?

Захлопали крылья, с книжной полки спорхнул и приземлился на кресло рядом со мною ворон по имени Хват.

– Я ей говор-рил, – сказал он, сверля меня взглядом. – Я говор-рил и пр-редупр-реждал.

Все это было ничуть не похоже на обычный его репертуар из всякой белиберды.

– Где она? – спросил я. – Где мисс Лоддиджс?

– Мисс Лоддиджс, – прокаркала жуткая тварь. – Пр-ривет, старуха.

С этими словами он снова взлетел на книжную полку. В тот же миг отворилась дверь, и в гостиную один за другим проследовали сама хозяйка, Эндрю Мэтьюз и его сын Иеремия. Сколь же странно выглядела эта троица – мисс Лоддиджс в экстравагантном наряде и украшениях из чучел колибри, мрачновато-серьезный Иеремия Мэтьюз в простом черном костюме и Эндрю Мэтьюз, одетый в травянисто-зеленый сюртук, с тем самым пузырем из газовой ткани, прицепленным к пуговице!

Казалось, ни мисс Лоддиджс, ни ее гости не видят меня и не слышат. Войдя, она указала обоим джентльменам на кресла. После недолгих колебаний я опустился в свободное кресло напротив и тут же осознал, что все мы сидим точно так же, как и в тот день, когда чаевничали в ее гостиной вчетвером. Вдруг над головой мелькнула тень. Хлопая крыльями, Хват вновь спорхнул с полки и облетел комнату. Точно защищаясь от птицы, мисс Лоддиджс вскинула руки, с заметным испугом вжалась в кресло, а Хват снова пронесся над нами и громко сказал:

– Господь зр-рит. Господь зр-рит все.

Встревоженные, джентльмены устремили взгляды на мисс Лоддиджс, и тут в гостиной послышался шум – шорохи перьев и глухой перестук коготков. Вначале негромкий, едва уловимый, шум нарастал, а я, оцепенев от изумления и ужаса, взирал, как мертвые птицы одна за другой оживают и расправляют крылья, словно пробуждаясь от долгого беспамятства. Минута – и вот одни, семеня, расхаживают по каминной полке и по столам, другие же долбят клювами стекло колпаков и футляров, преграждающее им путь на волю, а в витринах с колибри хаотически кружат разноцветные вихри…

Но Эндрю и Иеремия Мэтьюзы словно бы совершенно не замечали нарастающего хаоса, возглавляемого этим дьяволом Хватом. Казалось, они видят только Хелен Лоддиджс, зажавшую уши ладонями, дабы заглушить пугающий шум, поднятый птицами, что восстали из мертвых. Хват смерил меня понимающим взглядом, снова прокаркал:

– Господь зр-рит! – и взвился в воздух, заливая все вокруг угольной чернотой своего оперения.

* * *

– Действительно, странный сон, однако весьма интересный, – заметил Дюпен, выслушав мой рассказ.

Мы с другом сидели в фойе зала Философского общества, в таком месте, откуда хотя бы кто-то один из нас мог отчетливо разглядеть всякого вошедшего. Стол между нами был завален бумагами, дабы создать впечатление, будто мы – ученые, обсуждающие некий философский трактат.

– Многое ли в этом сне выглядело так же, как и во время вашей встречи с мисс Лоддиджс и Мэтьюзами наяву? – продолжал Дюпен. – Обстановка, сопутствующие обстоятельства?

– Обстоятельства были примерно теми же. Именно так мы сидели за чаем, а показывая мне оранжереи, мисс Лоддиджс действительно усмотрела в чем-то тревожное знамение – это подметил Иеремия Мэтьюз… но я не припомню, чтобы она вела себя так же, как во вчерашнем сне.

– И ручного ворона мистера Диккенса там, разумеется, не было, – с едва уловимой улыбкой добавил Дюпен.

– Именно так, но, по словам мисс Лоддиджс, о том, что я помогу ей выяснить правду о гибели Эндрю Мэтьюза с сыном, ей сообщил не кто иной, как Хват. Между тем, с недавних пор наш друг Хват царствует в кабинете Диккенса совсем не на прежний манер: он почил в бозе, и Диккенс заказал мисс Лоддиджс изготовить из него чучело.

– Понимаю. Что ж, похоже, ваш дремлющий разум связал воедино покойного Хвата, который был хоть и докучен, однако весьма умен, и воронов с витража в Церкви Святого Августина, где над алтарем золотом выведено «ГОСПОДЬ ЗРИТ».

– Да, но какой в этом смысл? Я весь остаток ночи провел в попытках разгадать сей сон, но тщетно.

– Наш разум продолжает работу, даже когда мы спим, но, судя по всему, в совершенно иной манере. Порой сновидения помогают разобраться в пережитом наяву – в пережитом, но отвергнутом и забытом за неспособностью постичь его или нежеланием поверить собственным чувствам. Заметьте: во сне ваш разум по-своему интерпретировал рассказ мисс Лоддиджс о том, как кто-то проник в оранжерею и выпустил из вольера колибри.

– И о переставленных за ночь чучелах птиц в ее гостиной, – добавил я. – И ведь действительно, когда она рассказывала об этом, мне невольно представилось, как ночью эти птицы оживают – чучела, надо сказать, выглядели словно живые.

– В вашем сновидении птицы выглядят мертвыми, но на деле оказываются живыми, подобно тому, как и Иеремия Мэтьюз, вполне возможно, не мертв, но скрывается от тех, кто полагает, будто изумруд у него, и ради сокровища готов пойти на убийство.

– Мисс Лоддиджс, – вспомнил я, поразмыслив над этим, – думала, будто ее отец что-то скрывает, и утверждала, что он держит ее взаперти, словно пленницу. Быть может, Джорджу Лоддиджсу угрожал ее похититель? Но я думаю, что местонахождение изумруда ему неизвестно: ведь ради безопасности дочери он, безусловно, пожертвовал бы камнем!

Дюпен согласно кивнул.

– Таким образом, то, что торговцы драгоценными книгами – те же, кто ищет изумруд и удерживает в неволе вашу благодетельницу, кажется еще более вероятным.

– Так давайте же сделаем все, чтоб прекратить мытарства мисс Лоддиджс поскорее!

– Безусловно, – откликнулся Дюпен, взглянув на карманные часы. – Однако уже без пяти двенадцать.

Он нацепил на нос зеленые очки, надежно скрывающие направление взгляда, а я поспешил надвинуть пониже шляпу, дабы любой вошедший в здание не смог узнать меня в лицо.

Поджидая добычу, мы погрузились в молчание, но вскоре убаюкивающую тишь нарушили голоса двух джентльменов, спускавшихся вниз по лестнице, не прерывая многословной дискуссии. В одном из них, тучном седовласом мужчине, я сразу узнал мистера Блэквелла, частенько представлявшего публике ораторов, выступавших в зале Философского общества с докладами. Собеседник его, почти шести футов ростом, был рыж и щеголял в дорогом, но чрезмерно пышном костюме: киноварно-алый шелковый жилет в золотую полоску, бледно-желтый галстук заколот булавкой с крупным драгоценным камнем… Казалось, он внимательно слушает спутника, однако выгнутые дугой брови создавали впечатление, будто услышанное не вызывает в нем ничего, кроме презрения. Определенно его я тоже где-то встречал, вот только никак не мог вспомнить где.

– Благодарю вас, мистер Блэквелл! – загремел он, заставив всех в фойе бросить взгляд в его сторону. – Зал меня вполне устраивает, а если демонстрацию удастся устроить согласно моим предложениям, я буду просто счастлив!

Этот голос оживил мою память. Да, это был он, тот самый поклонник миссис Рейнольдс, что явился к ней в театр с корзиною роз, но получил от ворот поворот!

– Слушателей следует рассадить по местам без четверти семь, а ровно в семь я начну, – продолжал рыжеволосый щеголь. – Еще мне потребуется ассистент, чтоб принимать заказы на стекла для волшебного фонаря и пожертвования на следующую экспедицию.

– Да, разумеется. Это я возьму на себя. Если вам придет в голову что-то еще, не стесняйтесь спрашивать прямо в ходе вечера, – сказал мистер Блэквелл.

– Благодарю вас.

Оба обменялись рукопожатием, однако рыжеволосый, к некоторому замешательству мистера Блэквелла, не ушел, но опустился в кресло у дверей и развернул газету. Дюпен немедля вынул из кармана пенковую трубку и начал набивать ее табаком, а я зашелестел бумагами на столе.

– Ниже голову, – негромко пробормотал Дюпен. – Он смотрит сюда.

Я последовал его совету, да вдобавок, изображая сосредоточенные раздумья (а на деле еще вернее пряча лицо), приложил ладонь ко лбу и покосился на щеголя, вполне возможно, и являвшего собою объект нашей охоты. Тут входная дверь распахнулась, и в фойе кто-то вошел. Дюпен, окутавшись клубами дыма, склонился к бумагам на столе вместе со мной.

– Не поднимайте взгляда, – повелительно прошептал он, подняв со стола лист бумаги так, чтобы мне, дабы взглянуть на него, пришлось отвернуться от двери. – Я совершил серьезнейшую ошибку, – продолжал он, указывая пальцем на строки, словно обсуждал со мною некий тезис. – И не заметил того, что скрывалось на самом виду.

Я едва мог сдержать досаду.

– Кто там, Дюпен? По-видимому, он мне знаком.

– Так и есть. И этот отец Нолан – превосходный актер, или я совершенно выжил из ума.

– Отец Нолан?!

Не веря своим ушам, я хотел было обернуться, но Дюпен вовремя схватил меня за руку.

– Подождите, – шепнул он. – Вот отец Нолан кладет на стол мешок.

За зелеными стеклами глаз Дюпена было не различить, однако я знал, что друг мой не сводит со священника взгляда.

– Вынимает из мешка две книги; переплеты отделаны золотом, и, вижу, инкрустированы драгоценными камнями. Несомненно, драгоценные книги из орденской библиотеки.

Как же хотелось мне вскочить на ноги и призвать к ответу подлого вора, столь нагло обманувшего нас!

– Ученый более чем удовлетворен, берет мешок, и оба собираются уходить. Я последую за человеком, получившим книги, тем временем вы узнаете у мистера Блэквелла его имя, а после встретимся у вас дома.

Дюпен рванулся к дверям и скрылся. Мне всеми фибрами своего существа хотелось устремиться в погоню за отцом Ноланом, однако, заметив преследование, он живо догадался бы, что двоедушие его разоблачено. Дюпен был прав: мне лучше всего установить личность соучастника преступного отца Нолана – того, кто, по всей вероятности, похитил мисс Лоддиджс.

В поисках мистера Блэквелла я двинулся наверх. Если уж он пригласил этого павлина в человеческом облике, коего мы видели в фойе, выступить с докладом, наша добыча – не простой кладоискатель, а, вероятно, антиквар, или ботаник, или выдающийся путешественник. О многом могла свидетельствовать тема доклада.

Поиски тесной комнатки, служившей мистеру Блэквеллу кабинетом, не отняли много времени. Дверь оказалась распахнута, а сам он был на месте – сидел за столом и читал. Я учтиво постучал в отворенную дверь, и мистер Блэквелл вздрогнул от неожиданности.

– Прошу простить меня за беспокойство, сэр. Я невзначай услышал, что вскоре здесь состоится лекция. Любопытно было бы узнать тему: возможно, мне тоже захочется ее посетить.

– Никаких беспокойств, сэр! Прошу, входите, – откликнулся мистер Блэквелл, поднимаясь на ноги. – Вы совершенно правы: завтра вечером у нас выступает с докладом профессор Ренелле.

Порывшись в бумагах на столе, мистер Блэквелл отыскал небольшую афишку и протянул ее мне. То было объявление о лекции касательно «Дерзновенной Экспедиции к руинам Древней Цивилизации в отдаленных горах Перу», предпринятой профессором Ренелле, «антикваром, ученым и путешественником». Речи профессора должна была сопутствовать «демонстрация Незабываемых Туманных Картин при посредстве Волшебного Фонаря».

– Перу? Как интересно! – восхитился я, не погрешив против искренности ни словом: ведь это могла быть лишь та экспедиция, что завершилась гибелью Иеремии Мэтьюза. – Да еще и туманные картины? Непременно приду, – как можно безмятежнее добавил я.

– И прекрасно! В тесноте, да не в обиде! – оживленно заулыбался мистер Блэквелл. – Философское общество устраивало подписку, дабы помочь финансированию последней экспедиции, и профессор Ренелле надеется заручиться поддержкой для следующей, а потому – приходите и приводите друзей. Ждем вас с шести сорока пяти, а ровно в семь и начнем.

– Разумеется. Предвкушаю и жду с нетерпением. Благодарю вас за помощь. Вы были очень любезны.

– Рад служить, сэр.

Сжимая в руке афишку, я поспешил покинуть зал Философского общества. То, что нам удалось узнать, просто не умещалось в голове – по правде говоря, нежданные открытия породили куда больше вопросов, чем было в ней в тот момент, когда я входил в эти стены. День был ясен, в воздухе веяло ароматами весны, а вид жемчужин Честнат-стрит – Сити-холла и Индепенденс-холла, гордых краснокирпичных строений, овеянных духом праведного мятежа, исполнял душу гнева на макиавеллиевскую натуру отца Нолана. Подумать только: этот святоша был заодно с убийцею отца Кина, или, что еще хуже, убил его сам, а мы, наивно доверившись ему, допустили, чтоб негодяй передал все выведанное сообщнику, профессору Ренелле!

А между тем, если б я только сумел различить под маской невинности его истинную природу, мой друг был бы жив и здоров…

Исполненный сознания собственной вины, я переступил порог первой попавшейся на глаза таверны, но запах скисшего эля и шум набирающей силу гульбы заставили немедля выйти наружу. Вместо этого я, в надежде успокоиться, дошел до реки и двинулся вдоль берега. Если дух отца Кина вздумал задержаться в Филадельфии, то непременно явился бы сюда, витал бы среди красот природы да беседовал с птицами, столь любезными моему другу при жизни. Разумеется, мне он не показался, однако воспоминания о наших утренних прогулках вдоль берега Скулкилла были так свежи, что я всем сердцем чувствовал близость покойного друга, как, несомненно, чувствовала ее и статная голубая цапля, прервавшая поиски обеда и уставившаяся в мою сторону. Когда же птица запрокинула голову и завела нестройную трубную песнь, я не сумел сдержать смеха: казалось, не кто иной, как сам отец Кин, вдохновил пернатое создание подбодрить меня сим протяжным немузыкальным речитативом. Это внушало надежду, что друг сможет простить меня, приведшего его в объятия Смерти, пусть даже сам я никогда себе этого не прощу.

Приветственно отсалютовав цапле, я повернул к дому. Удалось ли Дюпену выследить профессора Фредерика Ренелле, антиквара, ученого, путешественника и цинично жестокого искателя сокровищ? Чем скорей мы узнаем, где он проживает, тем вернее сумеем отыскать мисс Лоддиджс.

Глава тридцать вторая

Стоило отворить дверь нашего дома, навстречу мне хлынул великолепный аромат. Простецкий запах жарящегося картофеля со сладковатыми нотками свинины и печеных яблок так и манил в кухню. Заслышав мои шаги, Мадди подняла взгляд от плиты. Лицо ее лучилось радостью.

– Обед скоро будет готов. А Сисси с мистером Дюпеном в гостиной.

– Я что-то упустил?

– Он принес все это с рынка, – сказала Мадди, указав взмахом рук на готовящийся обед. – Я и не думала, что мужчины на такое способны, но он неплохо управился.

В устах Мадди это было высшей похвалой. Несомненно, Дюпен сумел заслужить ее уважение, коим теща жаловала отнюдь не каждого.

Подойдя к гостиной, я услышал изнутри смех Сисси и в изумлении остановился у порога: ведь я-то ожидал застать обоих в неловком молчании. За смехом из гостиной донеслось бормотание Дюпена, но слов мне разобрать не удалось. Очевидно, то было нечто забавное: жена засмеялась вновь. Несколько рассерженный этаким легкомыслием в то время, как мы только что узнали об ужасном предательстве отца Нолана, я вошел в комнату.

– Дорогой! Я и не слышала, как ты вернулся, – сказала Сисси. – Месье Дюпен рассказывал, сколь нелегко пришлось ему в общении с одной из рыночных леди.

Такой веселой я не видел жену уже около недели и посему тут же забыл о первоначальном раздражении.

– Надеюсь, Дюпен, вы не забыли перейти на английский, – сказал я.

– Вполне уверен, что нет, однако мой акцент сбил с толку ее, а ее замешательство – меня.

Я опустился в кресло.

– С вашей стороны было весьма любезно заглянуть на рынок. Теща просто в восторге.

– Всегда к вашим услугам. К тому же это изумительный опыт.

– Но что же с вашим преследованием? Вам удалось выследить дичь?

– Покинув зал Философского общества, отец Нолан и человек, получивший драгоценные книги, расстались. Я пошел за последним, однако на рынке потерял его из виду. Возможно, он заметил слежку и нарочно пошел в обход, сквозь толпу. Вам удалось установить его личность?

– Удалось. Мистер Блэквелл сообщил мне, что завтра вечером он, профессор Фредерик Ренелле, выступает в зале Американского философского общества с докладом. Начало в семь.

– Ренелле?

Сисси потянулась за блюдцем, в котором лежали бумажные квадратики с буквами, вырезанные ею позавчера. Высыпав их на стол, она быстро расставила литеры по местам. Тем временем Дюпен, прикрыв глаза, забормотал себе под нос названия птиц, и оба пришли к одному и тому же выводу одновременно.

– R-E-N-E-L–L-E… Подходит! – воскликнула Сисси.

– Простейшая анаграмма. Мне следовало додуматься раньше, – раздраженно буркнул Дюпен.

– Разумеется, мы это учтем, – сказала жена. – Но что нам проку в имени, если мы ничего не знаем о человеке?

Дюпен с явным пренебрежением к сей отговорке приподнял брови, однако от выражения своего мнения вслух из вежливости воздержался.

– Какова же тема доклада этого Ренелле? – спросил он.

Я выложил на стол афишку с объявлением о лекции.

– Экспедиция в отдаленные регионы Перу, предпринятая им в прошлом году. И Философское общество объявляло подписку, дабы внести свой вклад в ее финансирование.

На лице Сисси отразилось глубочайшее негодование.

– Вот как? Значит, сомнений нет – он-то и есть преступник!

– Сомнения, хоть и невеликие, пока имеются, – поправил ее Дюпен. – Не разузнали ли вы, где проживает профессор Ренелле?

– Как ни жаль, нет. Не сумел найти благовидного предлога для расспросов.

– Осторожность – лучшая стратегия, – согласно кивнул Дюпен. – Если Философское общество питает интерес к экспедициям Ренелле, считать мистера Блэквелла ни в чем не виновным еще рановато.

– Да, Дюпен, это и мне приходило в голову, но, откровенно говоря, я уверен: с махинациями профессора Ренелле он не имеет ничего общего. Тот просто пользуется им, дабы разжиться деньгами на экспедиции.

– Возможно, – сказал Дюпен.

Несомненно, сия осторожность была порождена раздражением на то, что отцу Нолану удалось успешно обвести его вокруг пальца.

В дверях появилась Мадди.

– Обед, – объявила она.

Мы перенесли совещание в кухню. От густого, сытного аромата съестного желудок предвкушающе заурчал. Мадди наполнила наши тарелки грудами жареной свинины с подливой, картофелем и печеными яблоками. Едва мы расселись, Дюпен откашлялся и поднял бокал с элем.

– За дорогих друзей! Благодарю вас за сердечное радушие. Я – ваш должник навеки.

– Это я перед вами навеки в долгу: ведь вы здесь ради меня, – откликнулся я.

– Пожалуй, нам стоит поладить на том, что между друзьями никаких долгов быть не может, – с улыбкой сказала жена.

– Воистину, замечательно сказано… – начал было Дюпен.

– Хватит! – рявкнула Мадди, окинув нас раздраженным взглядом. – Ешьте, пожалуйста, пока не остыло.

С прямо-таки сверхъестественной быстротой набросились мы на еду, и беседа сменилась звоном ножей и вилок о тарелки.

– Великолепно, мадам, – похвалил Дюпен, подняв взгляд на Мадди. – Пожалуй, такой прекрасной жареной свинины я не едал за обедом и в Париже.

– Рада, что моя стряпня вам по вкусу, – с гордостью ответила теща.

Не прекращая жевать, я принялся исподволь наблюдать за Дюпеном: быть может, лесть его порождена не искренними чувствами, а вежливостью? Но нет: обычная сдержанность его поведения отчасти сгладилась.

Мы продолжали обедать, храня дружеское молчание, пока Сисси не сделала паузу в еде, чтобы сказать:

– Странен мне этот альянс между отцом Ноланом и профессором Ренелле. Если не ошибаюсь, торговля книгами, украденными отцом Ноланом из библиотеки Святого Августина выгодна и тому и другому?

– Думаю, да. Отец Нолан крадет книги, а Ренелле, по-видимому, продает, а прибыли они делят… если только отец Нолан не вкладывает средств в новую экспедицию Ренелле в надежде, что тот отыщет перуанские клады, – отвечал Дюпен и перевел взгляд на меня. – Второй вопрос, над коим нам следует подумать: отчего отец Нолан вызвал вас в библиотеку святого Августина наутро после убийства отца Кина и отдал вам конверт с ключом от библиотечного шкафа? Ведь он вполне мог спрятать его и предоставить вам узнать о гибели друга только при следующем визите.

– Должно быть, оттого, что отец Кин успел спрятать дневник – несомненно, его кабинет в поисках дневника разгромил сам отец Нолан. И оказался достаточно коварен, чтоб отыскать и его, и драгоценную книгу нашими руками. Вот только не нашел способа помешать нам забрать из Святого Августина и то и другое, не выдав себя с головой.

– Истинно так. Подозреваю, его утверждение, будто учет драгоценным книгам ведет отец Мориарти, тоже ложь: несомненно, эта обязанность возложена на библиотекаря, то есть на него самого. Что и предоставило ему широчайшие возможности для преступной торговли, – сказал Дюпен. – Что ж, учитывая судьбу отца Кина, Нолан, определенно, проявил себя злодеем абсолютно беспощадным и вероломным. Должно быть, ваш друг о чем-то узнал и тем поставил планы Нолана под угрозу. Возможно, о воровстве книг или о сговоре Нолана с профессором Ренелле.

Перед глазами вновь, словно кошмарный сон, возник образ отца Кина, распростертого на полу в разноцветных солнечных лучах. Да, предложенный Дюпеном сценарий казался вполне вероятным, однако мне тут же вспомнилось, как я был вызван в библиотеку, с какой безмятежностью отец Нолан показал мне тело друга, оставшееся лежать на полу с тех самых пор, как его лишили жизни… Каким же бессердечием нужно обладать, чтобы держаться так спокойно?

– Как вы думаете, что подтолкнуло отца Нолана к подобным деяниям? – спросил я. – Обычная алчность? А может, и стремление к власти? Очевидно, они с отцом Мориарти не питают друг к другу ни малейших симпатий.

Дюпен, поразмыслив, кивнул.

– Отец Нолан – законченный лицемер, строящий из себя ягненка, дабы завоевывать доверие и выведывать нужные сведения. Таких людей нередко обуревает жажда власти. Он делает вид, будто запуган отцом Мориарти, но я ничуть не удивлюсь, если наш отец Нолан втайне стремится занять пост настоятеля церкви.

Взгляд Сисси исполнился тревоги.

– Он не заметил вас в зале Философского общества?

– Нолан? Не думаю, – отвечал Дюпен. – Я заслонил от него вашего мужа, и сам принял все возможные меры маскировки.

– Зеленые очки и обильные клубы трубочного дыма, – пояснил я. – Его лица было почти не разглядеть даже мне.

Несколько ободренная, жена с облегчением улыбнулась.

– Самый важный в данный момент вопрос, – продолжал Дюпен, – как подтолкнуть профессора Ренелле пригласить вас в свой дом. Нам нужно выяснить, не там ли удерживают мисс Лоддиджс, и если да, то как нам ее спасти.

– Опасная затея, – прошептала Сисси.

– Да, не без риска, но я полагаю, если Ренелле и Нолан не ведают, что нам удалось выяснить, победа будет за нами. Да, обоим известно, что дневник Иеремии Мэтьюза у вас, По, и вы понимаете, что кто-то настойчиво стремится его заполучить, однако они не знают, что мы почерпнули из сложенных воедино – вполне буквально, памятуя об имени Ренелле – улик. Не знают они, например, того, что нам известно об участии профессора Ренелле в перуанских экспедициях Эндрю и Иеремии Мэтьюзов и о его прямой либо косвенной причастности к их гибели. И что, учитывая стремление Ренелле заполучить дневник Иеремии Мэтьюза, мы полагаем его похитителем мисс Лоддиджс.

Придраться в Дюпеновых умозаключениях было не к чему. Да, Нолан знал о наших намерениях предать убийцу отца Кина в руки правосудия, но ни о расследовании гибели Эндрю и Иеремии Мэтьюзов, ни о розысках похищенной мисс Лоддиджс мы не сказали ему ни слова.

– Отец Нолан вполне мог сообщить Ренелле о наших подозрениях касательно краж ценных книг из библиотеки Святого Августина, но полагает, будто провел нас и убедил в своей невиновности, – рассудил я.

– Но, Эдди, профессор Ренелле наверняка знает тебя со слов Хелен – если не в лицо, то по имени, – напомнила Сисси. – А отец Нолан знаком с вами обоими, и, значит, мог описать сообщнику вашу внешность.

– Да, следует полагать, это так, посему я и подчеркиваю, сколь важно сохранять вид, будто мы ничего не знаем о затеях Ренелле, – сказал Дюпен.

– Быть может, мне тоже стоит притвориться охотником за сокровищами? Допустим, обратиться к профессору Ренелле, как потенциальный пайщик, желающий участвовать в финансировании следующей его экспедиции в расчете на долю найденного, – предложил я. – Тогда он может прийти к заключению, что мой интерес к дневнику порожден мечтою найти изумруд и королевские сокровища.

– Что объясняет ваше с женой появление на лекции Ренелле. Великолепная идея, – сказал Дюпен. – Да, миссис По, полагаю, ваше присутствие крайне важно, – добавил он, заметив удивление Сисси.

На лице Мадди, доселе не обращавшей особого внимания на разговор, отразилась та же тревога, что охватила меня.

– Что вы хотите сказать? – насторожилась жена.

– Судя по внешности и манерам, профессор исполнен амбиций и эгоизма. Гордыня и тщеславие нередко приводят людей подобного сорта к ошибкам. Если вы оба обратитесь к нему после лекции и По, изображая жгучий интерес к древностям, намекнет на желание вложить средства в следующую экспедицию Ренелле, возможно, вам удастся обаять его настолько, что он пригласит вас обоих к себе, дабы обсудить сделку подробнее.

Поразмыслив над этим, Сисси кивнула.

– И, заручившись приглашением профессора Ренелле, мы сможем отвлечь его внимание, а вы тем временем обследуете дом и найдете лучший способ освободить мисс Лоддиджс.

– Именно, – подтвердил Дюпен. – Если, конечно, вы не возражаете. Спасение друга потребует от нас немалого мужества.

– Я вовсе не возражаю. Напротив, я вполне готова помочь.

– Что скажете, По?

Мне предложение Дюпена – тем более представленное так, что Сисси трудно было бы отказаться – не нравилось ничуть.

– Давайте приглядимся к профессору Ренелле завтра вечером, – сказал я. – Пока же не стану обещать ничего такого, что может оказаться опасным для жены.

Облегчение на лице Мадди явило собою резкий контраст с решительным выражением лица Сисси.

Глава тридцать третья

Среда, 20 марта 1844 г.

В то время как мы всходили на борт парохода, коему предстояло доставить нас в Лазаретто, ветер явственно отдавал льдом, а сизые воды реки покрылись рябью. Из дому мы вышли рано, и утреннее небо еще сияло багряными отсветами, удивительно яркими на фоне сумрачных речных волн. Покинув город, пароход двинулся на юг, вниз по течению реки Делавэр. Дюпен увлеченно смотрел по сторонам, любуясь тянувшимися по берегам шеренгами огромных домов, величественной простотой Старой шведской церкви, фабричными кварталами вдали, на юге. Когда мы приблизились к Горлу, месту слияния Скулкилла и Делавэра, воздух исполнился запаха смерти, источаемого мыловарнями и фабриками, где изготавливали костную муку. К чайкам, с пронзительными криками кружившим над головой, прибавились изящные цапли, вышагивавшие по болотам, что окаймляют пенсильванский берег. Эти места славились обилием рыбы и враждой пенсильванских рыбаков с нью-джерсийскими из-за того, кому где искать улова. Когда впереди показался остров Малый Тиникум, я понял, что мы приближаемся к цели, а спустя минуту увидел и желтый флаг, трепещущий на ветру.

– Вот, – сказал я. – Это и есть Лазаретто. Уверен, там мы отыщем правду о последних днях жизни Иеремии Мэтьюза. Всякое судно, везущее коллекции птичьих шкурок и образцы растений из экзотических стран обязано остановиться здесь для карантинной инспекции – порой на довольно долгий срок.

– Надеюсь, нам представится возможность увидеть работу карантинной инспекции своими глазами, – сказал Дюпен, кивнув в сторону корабля, стоявшего на якоре в некотором отдалении от берега. – Это поможет установить обстоятельства смерти Иеремии, если он в самом деле мертв.

– Предлагаю расспросить и начальника карантина, и карантинного врача. Наверняка у них ведутся реестры прибывающих судов и их пассажиров.

Впереди показалось величественное здание красного кирпича, словно нарочно задуманное так, чтоб олицетворять собою радушный, но строгий привет прибывающим. Центральную его часть, в три этажа высотой, венчал купол с флюгером на вершине, а крылья по бокам, этажом ниже, сообщали строению приятную для глаза симметрию. Как только пароход подошел к причалу, мы двинулись к трапу, и капитан проводил нас дружеским кивком. Пароход вез в Лазаретто припасы, и капитан согласился доставить нас туда и обратно, удовлетворившись моею выдумкой о позабытом дома разрешении посетить карантин по неотложному делу, подкрепленной щедрой «благодарностью». Он же и сообщил нам, что дом начальника карантина находится ярдах в сорока к юго-востоку от главного здания, а дом карантинного врача расположен на юго-западной стороне, будто его зеркальное отражение.

Я двинулся было прямо к резиденции начальника карантина, однако Дюпен задержался и устремил взгляд в сторону стоявшего на якоре судна под названием «Хопвелл». На палубе виднелись пассажиры, включая и группу женщин с детьми, сбившихся в кучку, дабы уберечься от холода.

– Интересно, долго ли они здесь простояли, – сказал я. – Наверное, это просто ужасно, когда вы так близко к цели, однако ж вынуждены ждать.

– Думаю, все это – палубные пассажиры. Должно быть, холод куда предпочтительнее того, что творится внизу, под палубой.

– Согласно моему опыту, так оно и есть, даже если путешествуешь в каюте, – пробормотал я, без единой нотки ностальгии вспоминая собственное плавание через Атлантику в Лондон и обратно.

– Идемте, посмотрим, что здесь удастся узнать, – сказал Дюпен.

Когда мы достигли дома начальника карантина, мистера Полларда, слуга впустил нас внутрь, однако пришлось подождать добрую четверть часа, прежде чем он вернулся и проводил нас в кабинет. Мистер Поллард оказался подвижным, бодрым человеком лет сорока, в прекрасно пошитом, хотя и дурно сидящем строгом костюме. Судя по крошкам гренок и следам яичного желтка в седых усах и бороде, приход наш застал его за завтраком.

– Чем могу служить, джентльмены? – осведомился он, когда со всеми представлениями было покончено. – У вас имеются вопросы относительно провоза в Филадельфию товаров из зарубежных широт?

Он перевел взгляд на Дюпена и вновь воззрился на меня. Зоркими темными глазками и проворством движений начальник карантина очень напоминал белку.

– Вы абсолютно правы, сэр. Мы поставляем растения и интересные орнитологические образцы сюда, в Филадельфию, в Ботанические Сады Бартрама, а также в лондонский питомник Лоддиджса. У нас имеется кое-какой интерес к грузу, прибывшему из Перу в октябре прошлого года, а кроме того мы хотели бы разобраться, как лучше организовать следующую экспедицию и доставку груза по ее завершении, – объявил Дюпен, прежде чем я успел вставить хоть слово. Оставалось надеяться, что изумление, вызванное его словами, не отразилось на моем лице.

– Превосходно, – с немалым одобрением откликнулся мистер Поллард. – Чем больше заинтересованных лиц осведомлены о необходимых процедурах, тем меньше для всех хлопот. Мой долг – беречь Филадельфию от болезнетворной заразы, и мне безразлично, простоит ли здесь судно день или день и еще месяц, если это окажется необходимым.

– Совершенно верно, сэр. От желтой лихорадки умерла моя собственная бабушка. Думаю, вновь испытать ужасы эпидемии тысяча семьсот девяносто третьего не хотелось бы никому, – сказал я.

– Да уж конечно, – подтвердил мистер Поллард, содрогнувшись всем телом. – К счастью, мои родители ее пережили, иначе сегодня меня бы здесь не было.

– Какое счастье для вас, – с совершенно серьезным лицом сказал Дюпен. – Расскажите же, будьте любезны, каков порядок ваших действий по прибытии в Лазаретто очередного судна?

– Ну что ж. Как вы, возможно, заметили, Лазаретто представляет собою, некоторым образом, остров, для пользы дела целиком отрезанный от материка. Всем служащим предоставляется жилье, – тут мистер Поллард взмахнул руками, указывая на окружавшие нас стены, – питаемся мы с собственных садов и огородов, а прочие необходимые припасы доставляют нам пароходом. Некоторые из служащих почти не покидают Лазаретто…

– Интересно, – перебил его Дюпен, практически не скрывая нетерпения, – однако каковы же ваши действия по прибытии корабля?

– Заметив прибывающее судно, вахтенный наблюдатель звонит в колокол над караульным помещением, предупреждая о том доктора Хендерсона и меня. Корабль бросает якорь, но сходить на сушу прибывшим не позволяется. Мы плывем к кораблю, поднимаемся на борт и досматриваем груз и пассажиров. Если доктор находит кого-либо больным настолько, что ему требуется лечение, больных препровождают в наш госпиталь, и все это, конечно же, заносится в реестры.

– Выходит, досмотр выполняется, пока судно стоит на якоре. Никто не сходит на сушу, и никакой груз не покидает корабля иначе, как с вашего прямого разрешения.

– Именно так.

– И как же долго длится карантин? – спросил я.

– Обычно – не более дня, если все на борту в добром здравии, а груз не требует обеззараживания. Я выдаю капитану санитарное свидетельство, после чего он может идти вверх по реке, в Филадельфию.

– А если на борту кто-то болен? – спросил Дюпен.

– Если на борту обнаружены заболевшие, либо корабль побывал в порту, где замечены вспышки заразных заболеваний, приходится задержать его здесь. Больные снимаются с судна и помещаются в госпиталь.

– А как же остальные? – спросил я.

– Они должны ждать на борту, дабы удостовериться, что ни в ком из них не таится заразы. Корабль тщательно драят снаружи и изнутри, а груз окуривают серным дымом и обрабатывают спиртом.

– Ну, а каков установленный порядок в отношении судов с грузом из экзотических стран – например, образцами перуанских птиц? – осведомился Дюпен.

– Обеззараживание, безусловно, – отвечал мистер Поллард.

– Не припоминаете ли вы подобного судна, прибывшего из Перу в прошлом октябре? – продолжал Дюпен. – Груз его состоял из образцов птиц, растений, семян и примитивных предметов старины.

– Образцы птиц, Перу… – Мистер Поллард сощурился, словно пытаясь заглянуть в прошлое, и сосредоточенно сдвинул брови. – Да, помнится, был такой груз, был. И еще этот исключительно назойливый дольщик… Являлся сюда раз десять и требовал разрешения взойти на борт, в чем ему, разумеется, отказали.

Дрожь пауком проползла по спине. Дюпен взглянул мне в глаза, и я понял: ему пришло в голову то же самое.

– Уж не о профессоре ли Ренелле речь? – спросил я.

Мистер Поллард вновь задумчиво сощурил глаза.

– Тот малый был довольно высок ростом, или казался таким из-за манеры держаться. Волосы – точно львиная грива. Громкий голос. И непростительно бесцеремонен.

Сие описание подходило человеку, коего мы видели в зале Философского общества с отцом Ноланом, как нельзя лучше.

– Вы говорите, он много раз приезжал в Лазаретто… но уверены ли вы, что к участникам экспедиции он не принадлежал? – спросил Дюпен.

– Сэр, будь он участником экспедиции, так находился бы на борту, не правда ли?

– В самом деле, так мы и полагали, – рассмеялся Дюпен. – Боюсь, этот субъект ввел нас в заблуждение не только касательно открытий, сделанных во время путешествия к перуанским горам, но также и относительно участи молодого человека, который уж точно был и в экспедиции, и на борту упомянутого вами судна – юноши по имени Иеремия Мэтьюз. Его друзьям сообщили, будто он утонул в Филадельфии, но никаких доказательств его гибели не представили. Ну, а мы теперь знай да гадай, вправду ли этот юноша умер!

– Его родным должны были направить официальное уведомление о смерти, – сказал мистер Поллард.

– Ни о каких официальных документах, полученных его семьей, нам неизвестно, – возразил я.

По спине вновь пробежала дрожь. С учетом всего только что выясненного «призрак» мисс Лоддиджс вполне мог оказаться человеком из плоти и крови, как и предполагал Дюпен.

– Ну, так я, пожалуй, смогу развеять ваши сомнения, – сказал мистер Поллард. – В реестрах ведь все указано. Вы говорите, октябрь тысяча восемьсот сорок третьего?

– Именно так, сэр, – подтвердил я.

Мистер Поллард подошел к книжным полкам и окинул взглядом шеренгу томов, переплетенных в одну и ту же простую бурую кожу с датами, вытисненными на корешках. Выбрав один из них, начальник карантина вернулся к нам.

– Что ж, давайте-ка поглядим.

Раскрыв книгу, он принялся аккуратно переворачивать страницы, исписанные убористым почерком.

– Здесь у нас все по датам. Сюда я записываю название судна, а также имена капитана и всех пассажиров. Далее следует описание груза и любые примечания, какие я сочту необходимыми.

Пальцы мистера Полларда так и порхали в воздухе, листая страницы, и вот, наконец, он сказал:

– Двадцать четвертого октября тысяча восемьсот сорок третьего года к нам прибыл «Баунтис». Груз и большая часть команды – из Перу. Члены экспедиции доплыли из Перу до Панамы на «Санта-Терезе», груз перевезли сушей, а в Колоне погрузились на «Баунтис» и отправились на север, прибыв сюда, как я уже говорил, двадцать четвертого октября, – сообщил мистер Поллард и поднял взгляд на нас. – Корабль был задержан в карантине на четверо суток. У одного из команды заподозрили дизентерию, но в госпитале он быстро оправился, а больше на борту никто не захворал.

– Не был ли этим членом команды мистер Мэтьюз? – спросил я.

Мистер Поллард вновь бросил взгляд в амбарную книгу.

– Нет. Это был Питер Шоу, девятнадцати лет от роду, матрос.

– Интересно, – протянул Дюпен. – И никаких упоминаний об Иеремии Мэтьюзе?

Мистер Поллард вновь склонился над книгой и провел пальцем поперек строк со списком команды.

– Да-да. Вот и он, Иеремия Мэтьюз, род занятий… здесь сказано: «птицелов». Он находился в карантине, на борту, вместе со всеми остальными.

– И покинул Лазаретто в добром здравии? – уточнил я.

Мистер Поллард перевернул страницу.

– О-о, боюсь, что нет, – отвечал он. – Этот юноша утонул через два дня после прибытия судна. Ужасная неосторожность с его стороны. Упал за борт.

– А свидетелей не было? – спросил я, немедля представив себе юного Мэтьюза сброшенным в воду некоей темной фигурой.

– «Молодой человек позволил себе выпить чрезмерно много грога и безрассудно вел себя на палубе», – прочел вслух мистер Поллард. – Таковы были показания капитана.

– И вы тоже видели тело? – спросил Дюпен.

– Знаете, не припоминаю. Сами можете видеть: кораблей к нам прибывает много, да и епархия не моя. Для осмотра тела должны были вызвать доктора Хендерсона.

– Разумеется, – сказал Дюпен. – Вы просто чудо, как информированы, мистер Поллард. Могу ли я обеспокоить вас еще одним делом?

– Каким же? – с немалой долею настороженности уточнил мистер Поллард.

– Вы позволите переписать имена пассажиров, приплывших в Филадельфию с мистером Мэтьюзом?

Мистер Поллард задумался над просьбой Дюпена.

– Не вижу препятствий, – в конце концов ответил он.

Подав Дюпену лист бумаги, чернильницу и перо, он развернул к нему книгу, и Дюпен принялся быстро переписывать имена всех прибывших на «Баунтис» с Иеремией Мэтьюзом.

Тут мне в голову пришла кое-какая мысль.

– Вы говорите, «Баунтис» постоял здесь, у Лазаретто, пять дней, после чего получил разрешение идти в Филадельфию. Но большую часть перуанского груза надлежало доставить в Лондон. Значит, из Филадельфии «Баунтис» отправился в Англию?

– Нет, конечным пунктом назначения и для груза, и для команды «Баунтис» значилась Филадельфия. Если, как вы говорите, грузы из Перу должны были отправиться в Лондон, то на другом корабле.

– Возможно, вы досматривали этот корабль по пути в Лондон? По нашим сведениям, груз прибыл в Англию в начале декабря.

– Нет, нет, – сказал мистер Поллард. – Груз мы досматриваем перед тем, как судно придет в Филадельфию. Когда корабли покидают город, в карантинном досмотре надобности нет. Выше по реке, в районе, известном как Хеллтаун, имеются склады, где хранятся грузы, а корабли, переправляющие товары через Атлантику, чаще всего грузятся там же, в доках.

Мы с Дюпеном переглянулись.

– Склады возле таверны «Русалка»? – уточнил я.

– Не могу знать, сэр, я не из завсегдатаев Хеллтауна. Если уж мне будет угодно полюбоваться на пьяных матросов, этого добра довольно и здесь, на палубах кораблей, ждущих досмотра, – чопорно сказал мистер Поллард.

Дюпен завершил работу щеголеватым росчерком пера. Сняв с полки причудливую песочницу в виде смеющегося гуся, мистер Поллард посыпал страницу мелким песком, после чего ловко ссыпал песок назад, в разинутый гусиный клюв. Удовлетворенный степенью сухости чернил, Дюпен сложил лист и спрятал его в карман.

– Ваша помощь превыше любой благодарности, мистер Поллард, – сказал он, поднимаясь на ноги.

– Если бы только все были столь же любезны и предупредительны, как вы, – добавил и я, также поднявшись с кресла. – Благодарю вас, сэр.

Мистер Поллард с несколько разочарованной миной вышел из-за стола.

– Рад служить, джентльмены. Нечасто мне выпадает возможность поговорить о работе с такими образованными собеседниками, как вы.

– Что, если вам выступить с докладом в Философском обществе? – предложил я. – Полагаю, там вы найдете весьма благодарных слушателей.

Лицо мистера Полларда озарилось улыбкой.

– Об этом непременно стоит подумать!

Оставив сего почтенного джентльмена размышлять над поданной мною идеей, мы направились к жилищу доктора Хендерсона. Однако открывшая на стук домоправительница сообщила, что доктор Хендерсон отбыл на помещенное в карантин судно с ежедневным обходом, и потому мы отправились на пристань, дожидаться возвращения его лодки.

– Поездка оказалась весьма продуктивной, – сказал Дюпен. – Похоже, опасения мисс Лоддиджс касательно Эндрю Мэтьюза с сыном действительно основаны на фактах.

– Да. Боюсь, сочтя историю сей леди сущим вздором, я жестоко ошибся.

– Что ж, недоверие к сказкам о встречах с духами и предостережениях, полученных от птиц, – дело вполне обычное. Более того: подобный скепсис, как правило, и есть самый логичный подход к этаким материям, – утешил меня Дюпен. – Надеюсь, в беседе с доктором судьба Иеремии Мэтьюза прояснится окончательно.

С этими словами он кивнул на двоих, спускавшихся с корабля в баркас, причаленный у борта. Вскоре лодочник доставил доктора на берег, и мы, подойдя, представились. Доктор Хендерсон оказался столь же сдержан, сколь мистер Поллард был словоохотлив, и притом так скуден телом, точно сам акт приема пищи почитал смертным грехом.

– Нет, корабля, о котором вы говорите, я не помню, – сказал он, выслушав рассказ о прибытии «Баунтис» и несомненной гибели Иеремии Мэтьюза в пучине вод. – Думаю, вы в силах представить, какое множество кораблей прибывает к нам, в Лазаретто. Чтобы запомнить хоть четверть, необходима феноменальная память.

– Разумеется. Но вы, несомненно, ведете им учет, подобно мистеру Полларду, – заметил Дюпен. – Прошу вас: заглянув в свои записи, вы нам очень поможете.

– Я крайне занят, джентльмены.

– И время ваше бесценно, сэр. Однако эти сведения для меня весьма важны: через несколько дней я отправлюсь назад, в Париж, и должен буду представить префекту парижской полиции, ради коего и взял на себя некое спешное дело, определенные факты. Вот, позвольте вручить вам мою визитную карточку.

Достав из кармана пальто футляр для визитных карточек, Дюпен ловко, точно фокусник, передал доктору вместе с карточкой несколько золотых монет. Доктор Хендерсон немедля сделался куда более покладистым.

– Напомните-ка дату прибытия судна в Лазаретто?

– Двадцать четвертое октября тысяча восемьсот сорок третьего.

– Рейс из Панамы, пассажиры и груз из Перу?

– Да, – подтвердил я. – И юноша по имени Иеремия Мэтьюз, согласно сведениям мистера Полларда, утонувший. Нам хотелось бы узнать подробнее о его судьбе.

– Идемте со мной.

Отведя нас к себе, доктор Хендерсон направился в кабинет, меблированный столом и множеством книжных полок. Здесь он быстро выбрал из собственной шеренги переплетенных в кожу амбарных книг нужную и принялся листать ее весьма толстыми, но на удивление ловкими пальцами.

– Вот и он. Иеремия Мэтьюз. Рожден пятнадцатого июля тысяча восемьсот двадцать первого, погиб двадцать шестого октября тысяча восемьсот сорок третьего. Утром тело за бортом заметил вахтенный, но утонул он так давно, что вернуть его к жизни не представлялось возможным. Опознан капитаном корабля, каковому и передано свидетельство о смерти.

– Но не само тело? – уточнил Дюпен.

– Нет, похоронен он здесь, – пояснил доктор Хендерсон. – Таков обычный порядок. Покойных мы отсюда не выдаем, опасаясь распространения инфекции.

– Даже если покойный утонул?

– Таков порядок, – пожал плечами доктор Хендерсон. – К тому же, моряки – народ суеверный и не желают брать на борт трупы: боятся заразы и несчастий, насланных духами.

– Вас не затруднит показать, где он похоронен? Хотелось бы подробнее рассказать его лучшему другу о месте, где он обрел последний покой.

Доктор Хендерсон кивнул.

– Думаю, отыскать сумею.

С этим он двинулся к выходу, и мы поспешили следом.

В то время как мы шли через отрадные угодья Лазаретто, повсюду вокруг кипела работа. Огородники, чернорабочие, сиделки, прачки, повара, уборщики – все были заняты делом. Надворные строения выглядели очень мило, прекрасно благоустроенные земли занимали обширные огороды и выпасы для самых разных домашних животных – кур, свиней, коз и коров, предназначенных в пищу тем, кто здесь трудится и живет. В скором времени мы дошли до кладбища, напрочь лишенного той обнадеживающей помпезности, какую мне доводилось встречать на кладбищах прежде. Могилы здесь были отмечены лишь простыми деревянными крестами с именем и датами рождения и смерти, выведенными черною краской. По-видимому, покойных здесь располагали по датам смерти: чем дальше, тем старше выглядели могилы. Доктор Хендерсон указал нам небольшой крест с надписью: «Иеремия Мэтьюз, 1821–1843». Пожалуй, сия жалкая картина лишь усугубила бы печаль мисс Лоддиджс. При этой мысли моя решимость предать убийцу юноши справедливому суду весьма и весьма окрепла: несомненно, он был убит и брошен в реку!

– Благодарю вас, доктор Хендерсон, – нарушил молчание Дюпен. – Ваша помощь неоценима.

– Рад служить, джентльмены.

– Еще вопрос, сэр, – заговорил я, когда мы покинули кладбище. – По вашим словам, тело мистера Мэтьюза заметил в воде вахтенный, а вы обнаружили, что вернуть его к жизни невозможно. А нет ли способа выяснить, действительно ли мистер Мэтьюз утонул, или же оказался в воде уже мертвым?

Над этим доктор Хендерсон размышлял до тех пор, пока мы не приблизились к гавани невдалеке от места, где стоял на якоре «Хопвелл».

– Нет, верного способа нет. Если б на теле обнаружилась видимая рана, я мог бы счесть ее возможной причиной смерти. Но дело, очевидно, обстояло иначе, а, по словам свидетелей, погибший злоупотребил спиртным, – несколько натянуто отвечал доктор.

– Разумеется, любые раны на теле Иеремии Мэтьюза вы бы обследовали, – продолжал я. – Но если он был отравлен или, к примеру, оглушен до бесчувствия и сброшен в воду, это было бы не столь очевидно.

– Да, – признал доктор Хендерсон.

– Понимаю.

Дюпен рассмеялся, точно я отпустил удачную остроту.

– Ну и фантазия у моего друга! Уж если юный мистер Мэтьюз благополучно добрался до филадельфийского Лазаретто из самого Перу в компании всех тех, кто был с ним на борту «Баунтис», какой резон убивать его здесь?

Оглянувшись на меня, Дюпен вскинул брови. Сей неприметный жест означал, что он не вполне доверяет нашему доброму доктору. Тут ветер донес до нас отчаянный вопль младенца, и мы невольно устремили взгляды в сторону судна, стоявшего на якоре в речных водах перед нами. Пока мы обследовали Лазаретто, на палубах «Хопвелла» скопилось еще больше народу, и горестный детский плач словно бы подводил итог общему настроению пассажиров.

– Прежде чем мы расстанемся, добрый сэр, расскажите нам о «Хопвелле». Откуда он прибыл? Что за груз на борту? – спросил я.

– Прибыл из Ливерпуля, а груз – те, кого вы видите на палубах.

– И долго ли «Хопвелл» стоит здесь? – беспечно поинтересовался Дюпен.

– Пять дней. На борту обнаружилось несколько случаев «черного языка»[49]. Двое умерших. Поэтому придется подождать и посмотреть, не заболеет ли кто-то еще. Если нет, значит, трущобы Саутуарка и Кенсингтона вскоре пополнятся еще одной партией папистов, – ответил доктор, нимало не стараясь скрыть презрение к пассажирам «Хопвелла».

Судя по выражению лица Дюпена, все это подтвердило некие его подозрения.

– Еще раз спасибо, доктор, – сказал я.

– Рад служить.

Доктор отвернулся, собираясь уйти.

– Phileo adelphos, – сказал Дюпен, слегка повысив голос.

Доктор оглянулся и нахмурил лоб.

– Что означает «братская любовь», – с сарказмом пояснил Дюпен. – Давая имя вашему городу, квакер Уильям Пенн проявил невероятный оптимизм. Доброго здравия, сэр.

С напускною серьезностью поклонившись, он отвернулся от доктора и твердым шагом направился к трапу нашего парохода.

Глава тридцать четвертая

Причалив к пристани на Фронт-стрит около половины третьего, мы двинулись к таверне «Русалка», дабы узнать там что-либо о команде «Баунтис», однако урчащий живот требовал пищи, и я надеялся заодно найти там нечто съедобное и облегчить муки голода. Стоило нам, покинув дневной свет, ступить во мрак таверны, уши наши наполнились гомоном перепивших пьянчуг, а в ноздри ударили запахи жирной пищи. Пройдя к стойке, Дюпен велел хозяину, рослому смуглокожему малому с такими мускулами, что немногие дерзнули бы ему перечить, подать нам две кружки эля.

– Быть может, нам заказать чего-либо поесть? Например, тарелку сыра с хлебом, – предложил я, принимая от хозяина таверны кружку (пожалуй, заказывать здесь мясо и даже рыбу, невзирая на близость реки, было бы неразумно).

Дюпен оглядел выпивох, устроившихся за грязными столами. Некоторые с волчьей жадностью поглощали обед.

– Что это за суп? – спросил он.

– Устричная похлебка, – пояснил содержатель таверны.

Дюпен осмотрел еду, выставленную на полках за стойкой бара.

– Две миски супа, а к ним – хлеба, сыра, копченой колбасы и вон тот паштет.

– Это ливерная колбаса, – поправил его хозяин.

– А там что такое? – спросил Дюпен, указав на большой сосуд, наполненный некими округлыми предметами, залитыми винного цвета жидкостью.

– Маринованные яйца в свекольном соку.

– И этих парочку.

Содержатель таверны принялся наполнять две тарелки едой.

– Быть может, вам известно, не вернулся ли кто из ваших клиентов прошлой осенью из Перу? – спросил Дюпен.

Хозяин таверны смерил его испытующим взглядом.

– Болтали тут что-то о Перу, но большего я не знаю. Вот она должна знать, – сказал он, кивнув в сторону миссис Русалки.

Та расположилась на том же самом месте, что и прежде. У ног ее стояли корзины со снадобьями, а гиацинтовый ара, устроившийся на ее плече, лакомился закусками, кишевшими в прядях ее седых волос.

Дюпен недоверчиво хмыкнул.

– А не найдется ли рядом тех, у кого память получше?

Содержатель таверны отрицательно покачал головой.

– Тогда приготовьте еще тарелку того, что ей больше всего по вкусу. И выпить, – распорядился Дюпен, выкладывая на стойку серебряный доллар.

Хозяин толкнул к нему несколько монет, но Дюпен остановил его взмахом руки. Содержатель таверны немедля смахнул сдачу в карман, и губы его дрогнули в намеке на улыбку. Наполнив едой третью тарелку, сей неразговорчивый малый прибавил к этому кружку некоей ядовитого вида жидкости, налитой из бутылки без ярлыка, и кивнул в сторону миссис Русалки.

– Я ей сам отнесу.

Взяв наши тарелки и кружки, мы уселись за свободный стол прямо напротив пожилой леди. Стоило нам расположиться, как содержатель таверны принес миссис Русалке ее обед и прошептал ей что-то на ухо. Старуха кивнула и устремила на нас слезящиеся бирюзовые глаза – один на Дюпена, другой на меня (трюк, приводящий в замешательство сам по себе).

– Очень любезно с вашей стороны, джентльмены. У меня как раз живот подвело, – сказала она, сплюнув на пол табачную жвачку.

Боюсь, я вздрогнул: старуха рассмеялась и отсалютовала мне кружкой.

– За то, чтоб вам улыбнулась удача.

Солидный глоток сомнительного пойла – и миссис Русалка набросилась на еду, да с такой свирепостью, что оставалось лишь надеяться не попасться ей как-нибудь ночью в безлюдных местах.

– Итак, дорогие мои, вам нужны сведения о моряках, ходивших в Перу.

– Именно так, мадам. На судне под названием «Баунтис», что прибыло в Лазаретто двадцать четвертого октября, а неделю спустя пришло сюда, в доки.

Старуха задумалась, вгрызаясь в сочную копченую колбаску. Зубы ее оказались удивительно крупными и крепкими для дамы столь почтенного возраста. Я ожидал, что от нее повеет сногсшибательной вонью, однако ее древние одеяния были неожиданно чисты, а пожелтели скорее от старости, чем от грязи. Пахло от нее камфарой и уксусом, шляпку и грудь украшали на манер брошей веточки высохшего розмарина.

– Я больше знаю о кораблях, покидающих местный порт: перед плаваньем моряки заглядывают ко мне за разными нужными снадобьями.

– Кто-то из команды «Баунтис» затем отбыл в Лондон с грузом из Перу – птичьими шкурками, растениями, и кое-какими туземными реликвиями, – сказал Дюпен. – Не знаком ли вам кто-нибудь из моряков, нанимавшихся на это судно?

Старая леди сделала паузу, чтобы отдать должное остаткам своего обеда. Мы с Дюпеном наблюдали за ней, неторопливо хлебая суп.

– А какова же связь между вами и этим кораблем? – спросила она.

Я отнюдь не был уверен, стоит ли делиться с ней чем-либо важным: ведь в это малопочтенное заведение нередко захаживали святые отцы, пославшие в мой дом взломщика, а может, и лишившие жизни моего друга.

– У берегов Лазаретто на борту «Баунтис» погиб молодой человек, Иеремия Мэтьюз. Точнее сказать, он утонул. Мы полагаем, что он был убит, – ответил Дюпен.

– Вот оно как.

Покончив с остатками жидкости в кружке, старуха ловко подбросила на ладони опустевший сосуд.

– Еще одна вовсе не повредила бы, – сказала она.

Дюпен повернулся к содержателю таверны. Тот молча кивнул, налил еще кружку того же самого и подал миссис Русалке.

– Сходи-ка за Дэйви, пусть спустится к нам, – распорядилась она.

Хозяин снова кивнул и скрылся за дверью, по-видимому, ведущей к лестнице наверх. Это заставило нас с Дюпеном насторожиться. Видя нашу тревогу, старуха закудахтала:

– Не бойтесь, друзья мои, не бойтесь.

Сунув руку за корсаж, она извлекла небольшой узелок, бережно развернула его на столе, и я, не сдержавшись, ахнул: поверх носового платка лежал иссохший человеческий палец!

– Вот что привез мне Дэйви из древнего города. Палец самого индейского императора – вещица немалой волшебной силы. И цены тоже немалой, – прибавила она, буравя нас синими глазами, блеснувшими алчным огоньком.

Дюпен взглянул на кость и учтиво сказал:

– Не сомневаюсь, мадам, вы сможете получить за него хорошую цену.

Старуха перевела взгляд на меня, но я поспешно покачал головой. Со вздохом она завернула палец в платок и вновь спрятала за корсажем.

– Звали?

Обернувшись, мы с Дюпеном увидели перед собою мальчишку лет этак одиннадцати. Лицо друга окаменело от досады: по-видимому, он не сомневался, что нас надули.

– Ты плавал на «Баунтис» с Иеремией Мэтьюзом? – резко спросил я, не утруждаясь скрыть недоверия.

Мальчишка утвердительно кивнул.

– Ходил, а как же. Отец мой был моряком, а мать умерла, – добавил он так, точно это разом объясняло все. – Вот и я чаще всего в плавании – либо несу вахту в «вороньем гнезде», либо делаю, что поручают. А когда не в плавании, то здесь, в таверне у дяди.

Лицо Дюпена несколько смягчилось.

– Расскажи, что ты знаешь о мистере Мэтьюзе, – попросил он.

– Картинки он чудные рисовал. По большей части птиц да растения, но, бывало, и мулов, и даже наших ребят – так, для смеху.

Вспомнив об этом, мальчишка заулыбался, однако тут же поник головой.

– Очень мне было жаль, что он погиб.

– Много ли он выпил перед тем, как утонуть? – спросил Дюпен.

– Так наши сказали людям из Лазаретто, – уклончиво отвечал Дэйви.

– Но ты этому не веришь? – настаивал Дюпен.

– Рассказывай все, малец. Бояться тебе тут нечего, – вмешалась миссис Русалка.

– Иеремия был трезвенник. В рот горячительного не брал.

– Значит, ты не веришь, будто он выпал за борт спьяну?

Мальчишка пожал плечами и покачал головой.

– Я говорил доктору из Лазаретто, да тот и слушать не стал.

– Подозреваю, к заброшенному городу ты с экспедицией не ходил, а кость взял из привезенного ею груза, – сказал Дюпен, на что мальчишка ответил боязливым кивком. – А не слышал ли ты каких-либо упоминаний о крупном драгоценном камне или вообще о любых сокровищах?

Дэйви вытаращил глаза, точно Дюпен, обладая сверхъестественным могуществом, сумел прочесть его мысли.

– Поговаривали, будто Иеремия нашел в древнем городе клад, но никто у него ничего такого не видал, кроме мертвых птиц да растений, ну и глиняных черепков с тряпками. Некоторые говорили, что Иеремия держит сокровища у себя в каюте: дверь всегда была заперта, и внутрь входить никому, кроме него, не дозволялось.

– Что сталось с вещами из каюты мистера Мэтьюза после его гибели?

– Вначале явился этот профессор и сказал, что ему нужно подняться на борт, да только начальник карантина запретил.

– Профессор Ренелле? – вмешался я.

– Да, – подтвердил Дэйви. – Начальник карантина сразу же его невзлюбил и сказал: до дезинфекции корабля не покинет никто и ничто. – Мальчишка ухмыльнулся. – Профессор страсть как разозлился, сказал, что экспедиция эта – его, и все, что на борту, тоже его, но, что бы он ни говорил, начальник карантина стоял на своем.

– Что же случилось с Иеремией на самом деле? – спросил я.

Дэйви сморщился и не сразу сумел обрести дар речи.

– Однажды, поздней ночью, на борт явились Скулкиллские Рейнджеры и забрали из каюты Иеремии все. Я слышал, как они причалили, но не поднялся с койки: у них на пути не становись, уж лучше пусть себе берут, что хотят. Это все знают, – сказал он, скорбно покачав головой. – Стало быть, в точности, что там случилось, я не видал. Но наутро Иеремию нашли в воде, захлебнувшегося. А капитан рассказал, будто Мэтьюз перебрал грога, да сам за борт и выпал.

– Прости, Дэйви. Должно быть, для тебя это просто ужасно, – сказал я.

Мальчишка кивнул, точно в смерти Иеремии был виноват не кто иной, как он.

– А вещи из каюты Иеремии Мэтьюза? Выходит, их тайком увезли из Лазаретто? – спросил Дюпен.

– Так я слышал от тех, кто видел налетчиков. Да так оно всегда и бывает… – Мальчишка пожал плечами, но вдруг ему в голову пришла некая мысль, и глаза его заблестели от гордости. – Но его книжка с рисунками птиц им не досталась. Ее они не нашли. Он велел мне отправить ее в Англию, одной леди, с которой был очень дружен, когда мы стояли в Панаме. Потому что не верил двоим попам, отправившимся в экспедицию вместе с профессором. Они вечно за ним следили.

Дюпен взглянул на меня, и я понял, что он задается тем же вопросом: уж не идет ли речь о той самой парочке, которую мы обнаружили в «Русалке» в субботнюю ночь, явившись сюда с Билли Суини?

– А эти, как ты говоришь, попы часто в «Русалку» захаживают? – спросил я.

Дэйви кивнул:

– Это точно, выпить они любят!

– И платят за выпивку монетами, что падают им в карман прямо с небес, – заквохтала миссис Русалка.

– От этакой благодати и я бы не отказался, – с циническою улыбкой заметил Дюпен.

– А были ли эти попы в дружбе с профессором? – спросил я Дэйви.

Мальчик наморщил лоб.

– Друзьями я бы их не назвал. Правду сказать, по-моему, они, наоборот, друг друга не жаловали. Попы-то отправились с экспедицией, а профессор Ренелле остался в Куско.

Дюпен насторожился, словно пес, учуявший запах добычи.

– Профессор остался в Куско? Почему же?

– По пути от Лимы до Куско он сильно захворал. Сказал, что кто-то отравил его воду.

– Но если профессор Ренелле захворал, отчего экспедицию не отменили вовсе? – спросил Дюпен.

– Он и хотел отменить, да Иеремия и оба попа отказались. Иеремия сказал, что его дело – собрать образцы птиц и растений для нанимателя из Англии, оплатившего большую часть расходов, а попы заявили, что Церковь тоже внесла в снаряжение экспедиции немалый вклад, и потому они отправятся в заброшенный город вместе с Иеремией. А профессора оставили у знакомых святых отцов, что живут в Куско.

– У августинцев? – уточнил Дюпен.

Дэйви немного поразмыслил над этим словом и утвердительно кивнул.

– Да, точно. Они там, в Куско, людей в католическую веру обращали.

– Ну, а что же насчет тебя, Дэйви? Мы установили, что в заброшенном городе ты на самом деле не был. Судя по тому, что ты наблюдал, ты тоже остался в Куско. У кого же? У августинцев, вместе с профессором Ренелле? – спросил я.

Но Дэйви покачал головой.

– Нет, я жил у тетушки Иеремии. Хотел было тоже отправиться в заброшенный город, да Иеремия сказал: это уж очень опасно. А еще он просил проследить за профессором Ренелле, вот я и проследил.

Гордый тем, что сумел выполнить поручение друга, мальчишка снова заулыбался.

– И что же профессор делал в Куско? – спросил я.

– Поначалу ничего, уж очень он был хвор. Но перуанская леди, знакомая тетушки Иеремии, принесла ему какого-то особого чаю, и через неделю ему сделалось лучше. Тогда профессору захотелось отправиться в заброшенный город следом за остальными, только вести его туда никто не согласился, а в одиночку отправиться в горы он не осмелился. Когда вернутся Иеремия с остальными, тоже никто не знал. Тогда подождал он несколько дней, поорал, пошумел, да и решил возвращаться домой, в Филадельфию.

– Полагаю, такому исходу он был вовсе не рад, – сказал я.

– Да, страсть, как злился! Сказал: надеется, что все они там, в горах, и сгинут. – Улыбка на губах мальчишки явственно дрогнула. – А как профессор-то отбыл, святые отцы из миссии двинули прямиком в кабак и подняли по паре-тройке кружек во славу Господа, что в милости своей склонил «этого злыдня» вернуться назад в то пекло, откуда он появился.

Дюпен негромко фыркнул от смеха.

– А как же профессор Ренелле добрался до Филадельфии? На том же судне, на котором вы прибыли в Лиму?

– Нет, сэр, не на «Санта-Терезе». Этот корабль дожидался возвращения экспедиции. Профессор Ренелле вернулся назад сам по себе, но на каком судне – не знаю.

– Если б Ренелле уплыл на «Санта-Терезе», то не смог бы заявить, будто участвовал в экспедиции, и о выторгованной им доле образцов и прочих находок, добытых экспедицией, ему тоже пришлось бы забыть, – предположил Дюпен.

– А солгав, будто участвовал, он сохранил право на свою долю?

– Да, – кивнул Дюпен. – Хотя, подозреваю, осознал все это только в споре с капитаном «Санта-Терезы», настаивая на своем праве отбыть из Лимы на ней.

– Судя по всему, что мы слышали и о чем можем догадываться, профессор Ренелле производит впечатление человека скверного нрава, привыкшего во всем поступать по-своему, – рассудил я. – Спасибо тебе за помощь, Дэйви. Ты – замечательный малый. Мы сделаем все, чтоб гибель Иеремии не осталась безнаказанной.

Хлопнув мальчишку по плечу, я повернулся к величественной миссис Русалке.

– И вам огромное спасибо, мэм. Ваша помощь просто бесценна.

– Рада служить, – царственно кивнула она.

Дюпен поднялся и склонил голову перед дамой.

– Мадам, это мы очень рады знакомству. Всего вам доброго.

С этим мы развернулись, собираясь уйти, но тут за спиной снова раздался голос Дэйви:

– А вы не знаете, та леди из Англии получила книжку с рисунками Иеремии?

– Получила, Дэйви, и была очень рада, – заверил я.

– Иеремия был бы доволен, – улыбнулся мальчишка.

О том, что мисс Лоддиджс похищена тем, кто, по всей вероятности, и виновен в гибели Иеремии Мэтьюза, я предпочел умолчать.

Глава тридцать пятая

Небо над нами сверкало лазурью, точно воды каких-то экзотических морей. На фоне сего покойного простора темнели дома Филадельфии. Мы с Дюпеном и Сисси шли вдоль Седьмой улицы, безмолвно любуясь чистейшей красотой того фантастического часа, что наступает сразу же после заката, когда вуаль меж небом и землей особенно тонка. Вдруг Сисси вздрогнула, а с нею вздрогнул и я: из-за горизонта, прорезав яркую синь, вырвалась черная туча. Вначале я принял ее за стаю ночных птиц, но вскоре, приметив странность метаний и кружения крылатых созданий, понял: это – колония летучих мышей.

– По-моему, Eptesicus fuscus, – сказал Дюпен, словно бы отвечая на мой невысказанный вопрос. – Большие бурые кожаны.

Сисси с отвращением фыркнула, однако Дюпена это лишь позабавило.

– Весьма полезные создания, – пояснил он. – Летучие мыши поедают насекомых, уничтожающих урожай.

– Боюсь, я их воспринимаю только как птиц с зубами, – пробормотала Сисси.

– Ну, на самом-то деле летучие мыши – не птицы, а млекопитающие… – начал Дюпен, сворачивая следом за мною на Честнат-стрит.

– И это меня ничуть не успокаивает, – возразила жена. – Прошу вас, давайте подумаем о более приятных вещах. Вот, например, сейчас мы приближаемся к самым примечательным зданиям в Филадельфии. Полагаю, вы с Эдди не нашли времени полюбоваться ими во время первого визита в зал Философского общества?

– Вы совершенно правы, – с легкой улыбкой подтвердил Дюпен.

Не прошло и пары минут, как Сисси остановилась и указала на величавое прямоугольное кирпичное здание с высокой часовой башней и здание поменьше, с арочными окнами и куполом сверху.

– Индепенденс-холл и Сити-холл. Конечно, свет газовых фонарей сообщает окрестностям определенный романтический флер, однако днем эти места выглядят много приятнее, – пояснила жена, очевидно, забыв, как я рассказывал ей о пристрастии Дюпена к ночным прогулкам по родному городу.

– Надеюсь, когда мисс Лоддиджс окажется в безопасности, у меня еще будет время осмотреть ваш город глазами туриста, – сказал Дюпен.

– Тогда давайте сделаем все, чтоб заручиться приглашением в резиденцию профессора Ренелле.

Я попытался продолжить путь к залу Философского общества, однако Дюпен вскинул ладонь, останавливая меня.

– Могу ли я предложить вам с женой пройти первыми, а я последую за вами отдельно? По-моему, нам лучше сделать вид, будто мы незнакомы. Я укроюсь в задних рядах, а по окончании лекции встретимся у вас дома.

– Да, превосходно. А я постараюсь договориться с профессором Ренелле о встрече.

– Чем раньше, тем лучше.

Достав из кармана трубку, Дюпен раскурил ее и отвернулся, словно затем, чтоб осмотреть великолепные здания впереди. В ту же минуту последние капли лазури небес растворились в угольной черноте ночи.

Свернув за угол, на Пятую улицу, мы с Сисси обнаружили себя в толпе, собравшейся у входа в зал Философского общества. Настроение вокруг царило самое оживленное, до ушей моих то и дело доносились ремарки о невероятной храбрости профессора Ренелле, сравнимой лишь с мощью его интеллекта и глубиной познаний во всем, что касается путешествий по Южной Америке.

Войдя внутрь, мы поднялись наверх, где миновали столик, за коим утвердился мистер Блэквелл, собиравший, по сути дела, входную плату, каковую, однако, он полагал скромным вкладом в финансирование новой небывалой экспедиции профессора Ренелле.

– Доброго вечера, сэр, – сказал мистер Блэквелл, когда мы приблизились к столику. – Надеюсь, доклад вам понравится, и буду с нетерпением ожидать вашего мнения.

– Разумеется, я непременно поделюсь с вами впечатлениями, – отвечал я, вручая ему плату за вход.

Войдя в просторный лекционный зал, мы с Сисси прошли вперед, к столу с разложенными на нем предметами – очевидно, находками, сделанными в Перу: кое-какой керамикой, украшениями из перьев экзотических птиц, ярко раскрашенными тканями и несколькими фигурками из золота и серебра, изображавшими туземных животных.

– Как ты думаешь, может, это – ожерелье вождя? – предположила Сисси, указывая на странный плетеный шнур, от коего отходил целый каскад шнурков потоньше, с узелками, явно расположенными в определенном порядке.

– Мне представляется, что вождь скорее носил бы вот это, – я указал на золотую, дюймов пяти в ширину, хищную птицу с распростертыми крыльями, свисавшую с ожерелья из того же драгоценного металла. – А это, по всей вероятности, кипу. Помнишь сплетенный из шнурков и веревок предмет, описанный в книге Фернандеса?

Сисси кивнула.

– Да, по описанию действительно похоже. Но, думаю, вскоре мы все узнаем, – с улыбкой сказала она.

Мы заняли кресла во втором ряду. Соседние места быстро заполнились оживленно болтающей публикой. Очевидно, доклада профессора Ренелле с нетерпением ждали, и, вслушавшись в разговоры соседей, я узнал, что его считают отменным оратором, а следующая экспедиция, которую он намерен предпринять, вызывает в обществе немалый интерес.

За несколько минут до семи в зал, всем видом выражая абсолютную уверенность в себе, вошел сам профессор. Громко, словно бы специально затем, чтобы привлечь к себе всеобщее внимание, стуча о паркет тростью, он двинулся по проходу сквозь толпу зрителей. За ним рысцой поспешал мистер Блэквелл и некто третий, кативший перед собою деревянный столик на колесах, на коем был установлен весьма изящный волшебный фонарь. Профессор Ренелле велел поставить его слева от стола, развернув к белой стене, обращенной к публике. Мистер Блэквелл хлопотал, пока все не было устроено к полному удовлетворению профессора, после чего нарочито откашлялся, прося тишины.

– Добрый вечер, леди и джентльмены! Добро пожаловать в Американское философское общество, первое научное общество нашей страны! – с помпою объявил мистер Блэквелл, что было исправно встречено бурными аплодисментами. – Рад сообщить: сегодня у нас в гостях профессор Фредерик Ренелле, исследователь древних культур Южной Америки, собиратель древностей и глава не одной экспедиции. Профессор Ренелле много путешествовал по Мексике и Перу, вдоль великой реки Амазонки и в отдаленные горные области этой чудесной страны. Сегодня он прочтет нам доклад о своем очередном перуанском путешествии через Чачапоясские горы в поисках затерянных городов Облачного народа!

С этими словами мистер Блэквелл отступил в сторону, поднял руки, зааплодировал, приветствуя профессора Ренелле, и мы захлопали в ладоши вслед за ним.

Но прежде, чем профессор успел начать доклад, дверь в задней стене отворилась, и в зал, драматически шурша юбками, вошла леди, чье появление было встречено негромким изумленным аханьем.

– Это же миссис Рейнольдс! – прошептала жена.

– Миссис Рейнольдс! Миссис Рейнольдс! – приглушенно зароптали вокруг.

Упиваясь всеобщим преклонением, актриса остановилась и окинула взглядом зал. Одета она была в бархатное платье цвета сирени, украшенное водопадами кружев и густо расшитое белыми шелковыми цветами. Прическу ее венчал фиалковый плюмаж, а бледное лицо ради такого случая, очевидно, было покрыто густым слоем белил, нанесенных рукою предприимчивой миссис Лэрд.

– Прошу прощения, профессор Ренелле, мы задержались, – объявила она.

Голос ее разнесся по всему залу, словно в театре. Профессор Ренелле бросил на леди злобный взгляд, но в следующий же миг скривил губы в фальшивой улыбке.

– Уверен, ваша задержка была неизбежна, – с долей сарказма, как раз достаточной для того, чтоб глаза актрисы сузились, сказал он. – Прошу вас. Места для вас зарезервированы.

Мистер Блэквелл помчался провожать миссис Рейнольдс к оставленному для нее креслу. Стоило ей углубиться в зал, как сердце мое дрогнуло: за нею следовал тот, кого я надеялся не видеть более никогда в жизни – мистер Джордж Рейнольдс, превратившийся в драматурга писец, не желавший мне ничего, кроме горя. Мало этого, мистер Блэквелл вел сию пару к двум пустовавшим креслам посреди первого ряда, прямо перед нами, и шансы на то, что Джордж Рейнольдс не заметит моего присутствия, были крайне малы. Все терпеливо ждали, пока актриса усядется, радуясь столь близкому соседству с «бесспорной королевой театральных подмостков», как она значилась на афишах, я же всем сердцем жалел, что не выбрал мест в задних рядах.

Очевидно, жена почувствовала мое волнение.

– Дорогой, давай сосредоточимся на деле, – прошептала она, нежно сжав мою руку.

Я согласно кивнул, что было сил стараясь последовать ее мудрому совету.

– Ну, а теперь, когда все на местах, – звучным, однако не слишком приятным из-за заносчивых интонаций голосом объявил профессор, – благодарю вас за то, что почтили мой доклад своим присутствием.

Взгляд его был свиреп и устремлен в публику, но не адресовался никому конкретно – казалось, передо мною лев, озирающий свое королевство. Пока он, заигрывая с аудиторией, изрекал расхожие банальности, я, не вслушиваясь в слова, изучал его внешность, исполненный решимости запомнить ее во всех подробностях. Черты его были ничем не примечательны, однако лицо так и лучилось надменностью. Одет он был превосходно: черный костюм, элегантная белая рубашка, дорогой, чрезмерно броский жилет в яркую сине-лавандово-золотую полоску, шейный платок заколот булавкой с крупным бриллиантом, туфли начищены до зеркального блеска, мизинец правой руки украшен перстнем с огромным темно-синим кабошоном[50] – возможно, лазуритом.

Наблюдения пришлось прекратить, когда профессор Ренелле перешел к волшебному фонарю. Засветив в нем аргандову лампу, он поднял руку и подал знак кому-то у задней стены. Люстра погасла, на миг оставив нас в полумраке.

– Земли Перу дики и крайне опасны. Нашему небольшому отряду пришлось целиком положиться на туземных проводников, указавших нам тропы, коими мало кто отваживался пройти. Путь был нелегок, однако исследование неведомого во имя науки окупало все тяготы и лишения сторицей.

Мгновение спустя на стене перед нами появилась картина, словно сошедшая прямо со страниц «Las Costumbres de la Gente de las Nubes». На переднем плане был изображен небольшой отряд путешественников – одни ехали на мулах, другие, с мачете в руках, шли впереди, а на фоне, вдали, высились изумрудно-зеленые Чачапоясские горы в окружении ярко-синего неба. Рисунок был выполнен мастерски и так искусно раскрашен – казалось, перед нами распахнулось окно в тот самый далекий мир.

– Преодолевая опасности, что преграждали нам путь, я наблюдал вокруг флору и фауну потрясающей красоты и встретил немало видов, доселе неизвестных науке. Кое-что мы просто описали, но также привезли назад многочисленные образцы растений и птиц, дабы ученые смогли их исследовать, а публика – полюбоваться ими в наших музеях.

Аудитория взорвалась дружными аплодисментами: на стене начали распускаться яркие экзотические орхидеи диковинной красоты. Некоторые напоминали насекомых, а одна – и вовсе морду обезьянки. За этим последовали необычайные, игравшие всеми красками вечерней зари цветы в форме клешни омара, пышные пурпурные факелы лепестков имбиря, покойная зелень папоротников…

Первая птица, появившаяся на стене, словно бы выпорхнула из волшебного фонаря прямо в открытое небо перед нами. Мы с Сисси хором ахнули, так как изящный колибри цвета топаза и изумруда не просто казался живым – картина в точности повторяла изображение одной из птиц, мастерски выполненное Эндрю Мэтьюзом на странице его дневника. Следом за нами ахнули от изумления и остальные: Ренелле проделал с волшебным фонарем некий трюк, благодаря коему колибри на стене быстро-быстро затрепетал крыльями. Первый колибри сменился чередой других, сверкавших, как самоцветы – одни порхали средь пышной листвы, другие с наслаждением тянули нектар из ярких цветов. За этим последовали птицы, которых мы видели в витринах Академии естественных наук – пара жизнерадостных трогонов, очаровательные амадины, попугай, скальные петушки странной мандариновой с черным окраски, парящий в небе кондор, и все они, благодаря колдовству Ренелле с волшебным фонарем и мастерским орнитологическим зарисовкам Эндрю Мэтьюза, перенесенным на стекла, отчего-то казались много более реальными, нежели всякие чучела. Перед нами творилось истинное волшебство. По-видимому, профессор Ренелле прекрасно знал, как удержать внимание публики: зал слушал его, не упуская ни слова.

– Однако в диких горах Перу сокрыто и нечто большее – не только невиданные прежде растения и птицы, но кое-что гораздо более изумительное. Три сотни лет в эти земли не ступала нога цивилизованного человека, и вообразите себе мое удивление, когда там, высоко в горах Чачапояс, мне удалось обнаружить затерянный город!

Следующая картина вполне могла быть извлечена из моих фантазий. На стене, вдоль верхнего края скального карниза головокружительной высоты, выстроились в ряд восемь причудливых саркофагов – фигур с необъятными головами и черными дырами глаз. Нависшие над нами создания казались столь неземными, что меня охватила дрожь, и мое беспокойство вполне разделяли все остальные: вокруг зашептали, тревожно заерзали.

– Вот он, последний оплот Облачного народа, воинственной расы, что наводила страх на всех прочих жителей окрестных земель. Представьте себе наше изумление в тот миг, когда мы впервые увидели их, – взмахом руки Ренелле указал на шеренгу чудовищного вида созданий. – Облачный народ воздвиг этих идолов, эти огромные глиняные изваяния своих богов, на краю практически неприступного утеса, дабы ввергать врагов в ужас и тем защищать свое племя.

Сделав недолгую паузу, Ренелле устремил взгляд в публику перед собою.

– Но это его не спасло. Облачный народ прекратил существование, пал, побежденный испанскими конкистадорами и перуанским племенем инков три столетия тому назад.

Профессор вновь помолчал, предоставляя публике время освоиться с этой мыслью, а затем на стене возник новый образ – искусно написанный портрет светлокожего человека с голубыми глазами и длинными, прямыми черными волосами. Голову его венчала золотая корона в виде пары инкрустированных изумрудами змей. Повернув морды друг к другу, змеи держали в разинутых пастях изумруд величиною с индюшачье яйцо, а поверх изумруда, словно бы восседая на нем, красовался золотой колибри с распростертыми крыльями в натуральную величину.

– Перед вами репродукция портрета последнего короля Облачного народа, написанного неким испанским священником в шестнадцатом веке. Испанцы наткнулись на этот город вскоре после того, как он опустел, и нашли в пещере за спинами этих статуй немало ценных предметов. От туземных жителей данного региона они слыхали легенды о том, что король Облачного народа похоронен в гробнице, полной драгоценностей, включая и его корону, украшенную волшебным изумрудом невероятной величины – Перуанским Сокровищем. Легенды также гласили, будто Облачный народ изготовил так называемую derrotero, то есть, карту, указующую путь к тайной гробнице короля и ее драгоценностям.

Драматическая пауза – и на стене возникла новая картина, заставившая всех до единого в зале вскрикнуть. То было чудовищное изображение мумии, мертвеца, словно бы заходящегося в пронзительном крике, прикрыв руками искаженное от ужаса лицо.

– Как я уже говорил, идолы Облачного народа были воздвигнуты на краю почти – почти! – неприступного утеса. Нам удалось взобраться наверх, и позади идолов оказалась пещера со странными примитивными рисунками на стенах – та самая, в коей испанцы несколько сот лет назад нашли серебро, золото и изумруды. Я надеялся отыскать там королевскую гробницу, но вместо этого нашли мы лишь мумии представителей Облачного народа. Вот этот, – профессор указал на кричащего мертвеца, – имел при себе, в погребальной нише, немало различных предметов.

По его сигналу люстра вновь загорелась, залив зал белым газовым светом. Между тем профессор Ренелле, погасив волшебный фонарь, отправил жуткое мерцающее лицо мертвеца назад в загробный мир и указал на предметы, разложенные на столе.

– Перед вами – лишь малая доля обнаруженных при нем артефактов, повседневных вещей для использования в загробной жизни: золотые и серебряные украшения, браслеты и ожерелья из перьев, а также вот это, – Ренелле поднял повыше странный предмет из шнурков и веревок, который мы с Сисси обсуждали перед началом доклада. – Перуанские туземцы называют подобное «кипу». Их изготавливают из шнуров, свитых из шерсти альпак либо лам, и часто красят – вот таким примерно образом, – пояснил он, указывая на красные шнурки, завязанные узлами. – Подобные находки довольно редки, и кипу в захоронении означает, что тело принадлежало особе высокого положения – возможно, лицу королевской крови.

Профессор Ренелле вернул кипу на стол.

– Итак, леди и джентльмены, уверен, вы понимаете, отчего для меня лично и для науки в целом так важна новая экспедиция в Перу, в Чачапоясские горы – не только затем, чтоб собрать новые образцы созданий, не обитающих в наших широтах, но также в надежде найти великое множество предметов старины и останки короля Облачного народа! Если вам понравился мой доклад и вы поддерживаете стремление к познанию, прошу, не упустите возможности внести свою лепту в снаряжение нашей следующей небывалой экспедиции. Любая сумма приблизит нас к цели, но всякий, пожертвовавший двадцать пять долларов и более, получит набор из десяти стекол с туманными картинами для волшебного фонаря, такими же, какие вы видели сегодня: десять изображений птиц, либо десять экзотических перуанских цветов, либо по пяти тех и других. Прошу желающих сделать пожертвование навестить мистера Блэквелла за столом в коридоре. Премного благодарен за ваше благосклонное внимание!

Профессор Ренелле поклонился, и аудитория громко зааплодировала.

– Надо бы поздороваться с миссис Рейнольдс, пока ее не обступили обожатели, – шепнула жена, склонившись к моему уху.

Я не имел ни малейшего желания беседовать с этой дамой, а уж обмениваться притворными любезностями с ее мужем, или, что еще хуже, знакомить его с Сисси, и вовсе не хотел.

– Но ведь нам нужно поговорить с профессором Ренелле и заручиться приглашением в его дом.

Взглянув на профессора, я обнаружил, что тот потрясенно уставился на кого-то в задних рядах. Взглянув в том же направлении, я с изумлением увидел в толпе Иеремию Мэтьюза – или же человека, похожего на него, точно двойник, доппельгангер!

Заметив взгляд Ренелле, двойник Иеремии Мэтьюза поспешно покинул зал. Вначале я думал, что профессор последует за ним, но кто-то из публики перехватил докладчика в тот же момент, как я оказался приперт к стене своим заклятым врагом.

– Мистер По! Ровена говорила, что мы еще встретимся, и, как всегда, не ошиблась.

Держа супругу под локоть, Джордж Рейнольдс остановился прямо передо мной. Миссис Рейнольдс с искренним удовольствием улыбнулась Сисси.

– Миссис По! Какая радость увидеть вас вновь, – сказала актриса. – И вас, мистер По, – добавила она, кивнув мне, будто особа королевской крови – простолюдину.

– Нет, это я безмерно рада видеть вас, – ответила Сисси. – Понравилась ли вам демонстрация туманных картин? По-моему, просто чудесно!

– В самом деле, – с явственным удивлением подтвердила миссис Рейнольдс. – Профессор Ренелле долго докучал мне просьбами прийти, а я, честно говоря, вовсе не хотела тратить свободный вечер, высиживая скучную лекцию.

– Ровена по горло насытилась бесконечными литературными чтениями в Лондоне, – усмехнулся Джордж Рейнольдс.

– О, Джордж, помолчи, – пробормотала леди, бросив на мужа испепеляющий взгляд и вновь повернувшись к Сисси. – Нас часто приглашают на утомительные приемы в надежде, пользуясь нашим присутствием, привлечь побольше публики, вот и профессор затеял ту же игру.

Взглянув в сторону Ренелле, миссис Рейнольдс с театральным раздражением смежила веки.

– Этот человек так назойлив. Он окружен множеством тех, кто вполне мог бы вложить средства в его бесшабашную авантюру, но смотрит на нас и прямо-таки готовится к прыжку, будто ягуар из перуанских джунглей, – со смехом сказала она. – Однако его представление меня немало удивило. Похоже, долгие годы покровительства театру научили его кое-чему. Ну, а картины были просто божественны. Я словно сама перенеслась в перуанские горы.

– Да, – согласилась Сисси, – просто волшебство. Я так рада, что мы пришли.

Тут ее сердечная улыбка, обращенная к миссис Рейнольдс, увяла: придвинувшись ближе к супруге, Рейнольдс устремил на Сисси хищный, волчий взгляд, да так, что она совершенно не могла его избежать.

– Уж и не знаю, отчего, По, но у меня такое чувство, будто вы не желаете представить меня жене. Ровена, имевшая удовольствие с ней познакомиться, была ею просто очарована. Нет, вы просто обязаны со мной согласиться: вы ее недостойны.

– Джордж, прошу тебя, – с очевидным нетерпением сказала миссис Рейнольдс.

– В самом деле, вы правы, – ответил я. – Таковы уж нелегкие судьбы людей вроде нас, женившихся на женщинах, превосходящих их по всем статьям. С этим вы тоже непременно должны согласиться… мистер Рейнольдс.

Произнося его имя, я не удержался и приподнял брови, и Рейнольдс ответил на сию дерзость злобным взглядом.

– Да и кто же на свете мог бы сравниться с миссис Рейнольдс талантом и красотой?

Втиснувшись в наш круг, профессор Ренелле перевел взгляд с Рейнольдса на меня. Судя по выражению его лица, наша пикировка от него не укрылась.

– Прекрасно, профессор Ренелле. Представление вышло на славу. Непременно посоветую всем друзьям посетить ваш следующий доклад, – сказала миссис Рейнольдс.

– Да уж, будьте любезны! Идемте, я отведу вас за стеклами для волшебного фонаря. Если вы удостоите нашу следующую экспедицию поддержки, я буду счастлив вручить вам в подарок полный набор туманных картин.

– Дорогая, нам нужно спешить, – сказал Рейнольдс жене. – Мы уже опаздываем.

– Как ни жаль, профессор, вынуждена вас разочаровать. Прощайте, мистер и миссис По. Всегда рада вас видеть.

Кивнув нам, она с поразительной быстротой устремилась к выходу.

– Рад наконец-то познакомиться с вами, миссис По, – сказал Рейнольдс Сисси, даже не утруждаясь скрыть недоброжелательности на лице. – Прощайте, По. Счастливый вы человек!

Тон его не оставлял сомнений, что речь идет о нехотя данном обещании забыть вражду между нашими семьями. С этим Рейнольдс двинулся вслед за женой, оставив нас наедине с разгневанным профессором Ренелле. Тот не сводил глаз с Рейнольдсов, осаждаемых поклонниками на каждом шагу.

– Примите и наши сердечные поздравления, сэр. Ваш потрясающий доклад произвел на нас неизгладимое впечатление. Я – Эдгар По, а это – моя жена.

Ренелле перевел взгляд на нас.

– Тот самый мистер По, писатель? Конечно, читал ваши рассказы, читал! И просто счастлив наконец-то увидеть вас во плоти.

Тон профессора отчего-то внушал тревогу. Что это, обычная лесть в надежде на вклад в снаряжение следующей его экспедиции, или же наше присутствие внушает ему подозрения? Оставалось надеяться, что чрезмерная самоуверенность этого человека заставит его полагать, будто всякому интересующемуся искусствами и наукой непременно захочется посетить его лекции.

– А я в восторге от туманных картин, – добавила Сисси. – Сколь же великое мастерство требуется, чтобы заставить слушателей почувствовать, что они побывали в Перу вместе с вами!

Благодаря сей лести Сисси удалось завладеть вниманием профессора окончательно.

– Рад, что вы сумели оценить искусство художника. Немногие на это способны, – с лисьей улыбкой сказал он.

Тут мне сделалось ясно, отчего Дюпен предложил Сисси тоже прийти на лекцию – он безошибочно распознал в Ренелле распутника.

– Иссохшая мумия оказалась более чем устрашающей, – с дрожью сказала Сисси, – но рассказ о королевской гробнице и derrotero был просто чудесен.

– По этому поводу у меня возникла кое-какая мысль, – поспешил вмешаться я. – Питая немалую страсть к шифрам, головоломкам и прочему в этом роде, я снискал себе некоторую репутацию распутыванием подобных загадок. Это кипу и его устройство выглядят весьма интригующе. Не приходило ли вам на ум, что оно – отнюдь не простое украшение?

Профессор Ренелле наморщил лоб.

– Что вы хотите сказать?

– Окраска шнуров и порядок расположения узлов могут нести в себе некий смысл. Что, если в кипу заключено тайное сообщение? По вашим словам, оно обнаружено в захоронении особы, занимавшей высокое положение среди Облачного народа. Если эта особа принадлежала к королевскому роду, возможно, ее кипу и есть исчезнувшая derrotero?

Стоило профессору оценить мое предположение, в глазах его вспыхнули искорки.

– Интригующая идея. В старых сказаниях говорится, будто индейцы использовали кипу для передачи вестей.

– Ну что ж, тем более! Возможно, в этом-то кипу и сокрыты ценные сведения касательно местоположения королевской гробницы. Почту за честь изучить его для вас и посмотреть, не удастся ли отыскать в нем какой-либо смысл.

– А не продуктивнее ли будет изучать кипу в сочетании с прочими предметами, найденными профессором Ренелле в захоронении? – рассудила жена. – Они вполне могут натолкнуть на нужную мысль. Да и я с удовольствием взглянула бы на вашу коллекцию целиком, профессор. Ваш сегодняшний доклад распалил во мне неуемное любопытство. Надеюсь, мне удастся вас убедить.

По-видимому, лесть жены угодила в цель: Ренелле напыжился, как петух. Профессор явно относился к тем, кто упивается восхищенным вниманием публики.

– Что ж, мэм, я с радостью покажу вам свою коллекцию. Когда вам угодно почтить меня визитом?

– Завтрашний день подошел бы великолепно, если только это возможно. Вся следующая неделя у меня уже занята, – пояснила Сисси.

Профессор полез в карман сюртука и извлек из него серебряный футляр, из коего вынул печатную визитную карточку.

– Вот вам мой адрес. Скажем, в полдень?

Приняв карточку, Сисси одарила его лучезарной улыбкой.

– Прекрасно, профессор. В полдень. Будьте уверены: если кто-то и в силах расшифровать ваше кипу, то это мой муж. Возможно, вскоре вы уже будете знать, где находится королевская гробница со всеми ее сокровищами.

– Действительно, это было бы просто чудесно, – согласился профессор Ренелле.

– Сделаю все, что смогу, – заверил я. – Доброй ночи, сэр. Благодарю за весьма познавательный вечер.

– Рад служить, – с масляно-алчной улыбкой откликнулся Ренелле.

Глава тридцать шестая

Когда мы вернулись домой, в камине гостиной весело потрескивал огонь, а теща сидела в своем кресле за рукоделием. Рядом с нею, завороженная мельканием кончиков спиц, мерно вязавших петлю за петлею, устроилась Катарина. Едва мы уселись, Мадди поставила перед нами по чашке горячего шоколада, а затем извинилась и отправилась спать. Катарина устремила взгляд на колени Дюпена, но тот поспешил переменить позу так, что кошка нехотя предпочла свернуться клубком на моих коленях. Когда же мы принялись обсуждать все, что произошло за вечер в зале Философского общества, сделалось очевидно: наших восторгов по поводу лекции профессора Ренелле Дюпен вовсе не разделяет.

– Приглашение этой актрисы с мужем – вульгарный трюк, – посетовал мой друг. – Он окончательно убедил меня, что перед нами обычный искатель сокровищ, не питающий ни капли искреннего интереса к истории и культуре Облачного народа.

– Но этот трюк свое дело сделал: зал был набит битком. Бывал я на лекциях в Философском обществе, которые не собирали и половины.

– И показ туманных картин публике действительно понравился, – добавила Сисси. – Сама миссис Рейнольдс невольно восхищалась ими.

– Интересно, как она познакомилась с Ренелле? – пробормотал Дюпен, устремив взгляд на меня.

– Похоже, он в филадельфийских театрах свой человек. Еще в январе, в Театре на Уолнат-стрит, он на наших глазах пытался снискать ее расположение, но она не удостоила его вниманием. По-моему, друзьями их не назовешь.

– Разумеется, нет. Сегодня она держалась с профессором на грани вежливости, подобно тому, как муж ее был разве что внешне учтив с тобой, – заметила Сисси, переводя взгляд с меня на Дюпена. – Скажите, а вы были осведомлены о вражде между семейством Рейнольдсов и моим мужем?

Дюпен ненадолго задумался и осторожно ответил:

– По-видимому, мистер Уильямс – эту фамилию он носил в Лондоне – питает к вашему мужу безосновательную неприязнь. Причины ее и поводы для меня непостижимы, ведь муж ваш подобного недоброжелательства ничем не заслужил. Но, насколько я понимаю, миссис Фонтэн – или миссис Рейнольдс, как она называет себя ныне – вручила вам оливковую ветвь?

– Вы правы, Дюпен. Остается только надеяться, что сия леди действительно убедила мужа оставить эту блажь, как обещала.

На лице Дюпена явственно отразились сомнения касательно этого, однако мнение свое он удержал при себе и сухо сказал:

– Миссис Рейнольдс пользуется в Филадельфии немалой известностью. Незаурядные лондонские выступления послужили ей хорошей школой актерского ремесла.

Тут в голову мне пришла мысль, которая, стоило надеяться, увела бы разговор прочь от сих неприятных воспоминаний.

– А заметили ли вы темноволосого человека невысокого роста, одетого в черное? Он сидел в заднем ряду и ушел сразу же по окончании лекции. И носил необычную шляпу – широкополую, с высокой скругленной тульей.

Мое описание заставило Дюпена недоуменно наморщить лоб, и я добавил:

– Он обладал немалым сходством с Иеремией Мэтьюзом, а когда профессор Ренелле заметил его, поспешил покинуть зал.

– Вы думаете, он мог быть перуанцем?

– Действительно мог.

– К несчастью, я был так поглощен наблюдениями за Ренелле и потенциальной драмой меж вами и Рейнольдсом, что совершенно его не заметил.

Рассказ мой вверг Дюпена в глубокие раздумья, но более он об этом ничего не сказал, а после некоторой паузы спросил:

– Итак, вам удалось добиться приглашения в дом профессора Ренелле. Когда вас ожидают?

– Завтра в полдень, – с немалым удовлетворением отвечала жена.

– Значит, времени на составление планов у нас не много, – нахмурился мой друг.

– Как вы говорили прежде, чем дольше Хелен остается в руках похитителя, тем быстрее шансы спасти ее обращаются в ничто, – возразила Сисси. – Нам нужно как можно скорее выяснить, не держат ли ее в доме профессора Ренелле, и если там ее не окажется, то…

Мрачность сего варианта развития событий не позволила ей завершить фразу.

– Я уверен, мисс Лоддиджс там, – поспешил я ободрить жену. – Профессор Ренелле похитил ее в надежде завладеть дневником Иеремии Мэтьюза – ведь он полагает, что карта, ведущая к кладу Облачного народа, находится в нем. А его целеустремленность в погоне за сокровищами мы уже имели удовольствие лицезреть.

– Согласен, – сказал Дюпен. – Теперь, когда нам известно о союзе отца Нолана с профессором Ренелле, исчезновение мисс Лоддиджс выглядит куда менее таинственно. Если отец Кин упоминал кому-либо о загородной прогулке с целью взглянуть на странствующих голубей, что весьма вероятно, поскольку для этого он одолжил церковный экипаж, отец Нолан вполне мог сообщить профессору, где вас искать – превосходное место для похищения.

– Но если у Хелен больше нет дневника, зачем же Ренелле продолжает удерживать ее в неволе? – спросила Сисси.

– Нам следует забыть о тревогах и составить план, – твердо сказал Дюпен. – И роли свои завтра сыграть убедительно. Полагаю, если у меня будет возможность незаметно осмотреть дом и взять на заметку его обитателей, пока профессор Ренелле занят вами, мы узнаем достаточно, чтоб выбрать лучший способ спасения вашего друга. По, под каким предлогом вы заручились приглашением?

– Высказал предположение, что кипу может содержать некое тайное сообщение. То есть, может оказаться той самой derrotero, которую и ищет профессор.

Дюпен поразмыслил над этим, и взор его прояснился.

– Интересная идея. Возможно, в этом что-то есть, и разговор с вами, несомненно, займет профессора надолго. А если мотивы, побудившие вас искать встречи у Ренелле в доме, и кажутся ему подозрительными, весьма реальной возможности, что вы, расшифровав кипу, сумеете вычислить местонахождение клада, будет довольно, чтоб гарантировать вашу безопасность.

– А что же вы, Дюпен? – спросил я. – Как мы введем в дом Ренелле вас?

– Я уже думала о вашей роли, месье Дюпен, – отважилась предложить Сисси. – Если вы изобразите нашего конюха и кучера, то, разумеется, должны будете ехать в Усадьбу Ренелле с нами. Ну, а в такую погоду мы вежливо настоим на том, чтоб вам позволили подождать нас в тепле, на кухне.

В Лондоне мне однажды довелось играть роль Дюпенова брата, но мысль о том, что ему придется прикинуться нашим слугой, забавляла меня много больше.

– По-моему, из Дюпена выйдет весьма убедительный конюх: подход к животным у него имеется, не так ли, Катарина? – заметил я, гладя кошку по голове. Та приоткрыла глаз, взглянула на меня и вновь погрузилась в сон.

– Да, для роли конюха я неплохо разбираюсь в лошадях, – ровно сказал Дюпен.

– Экипаж придется одолжить или взять внаймы, но профессор Ренелле об этом не узнает, – добавил я. – А если вы вдобавок притворитесь, будто почти не понимаете по-английски, возможно, слуги Ренелле будут свободнее разговаривать при вас меж собой.

Дюпен кивнул, однако Сисси тут же заметила, что его достоинство уязвлено моей невинной остротой.

– Но это, конечно же, лишь предложение. Быть может, у кого-нибудь есть лучший план? – Сисси сделала паузу, терпеливо ожидая от Дюпена альтернативных предложений, однако он лишь покачал головой. – Тогда нужно собрать для вас убедительный костюм. Думаю, кое-что из прогулочной одежды Эдди вполне подойдет. Судя по всему, что нам известно о профессоре Ренелле, он не обратит особого внимания на человека, которого считает слугой.

Похоже, эта мысль Дюпена воодушевила.

– Да, все, что вы говорите, сущая истина. Пожалуй, эту маскировку прекрасно можно использовать до тех пор, пока слуги не заметят притворства.

Прежде, чем я успел отпустить новую шпильку, жена спросила:

– А что вы мне посоветуете, месье Дюпен? Признаться, моя роль в этом маскараде меня не на шутку тревожит.

– Фанфаронство Ренелле, – поразмыслив, ответил Дюпен, – дает нам некоторое преимущество. Побольше вопросов, побольше лести, и он будет только рад поговорить о себе вместо того, чтоб допрашивать вас.

Идея отвлечь внимание врага при помощи жены мне, сказать откровенно, не нравилась, однако Сисси сия тактика пришлась по душе.

– Конечно, я нахожу его просто отталкивающим, но, если это поможет спасти нашу дорогую Хелен, буду льстить ему без зазрения совести.

– А я прикинусь глуповатым конюхом и разузнаю все, что смогу, о доме и его обитателях.

– Я же постараюсь как можно дольше занимать Ренелле теориями относительно кипу, не вызывая подозрений, – подытожил я. – Возможно, даже вправду сумею расшифровать его: ведь я действительно полагаю, что в нем имеется некий смысл.

– А если кипу вправду окажется той самой derrotero, указывающей, где спрятан клад, раскроешь его местонахождение профессору, или мы сами отправимся в Перу на ближайшем же корабле? – с улыбкой спросила жена.

– Пусть вместо нас в Перу едет Дюпен – он эти места знает, а когда Перуанское Сокровище и клад королевской гробницы станут нашими, уж тогда-то мы заживем ради одного лишь Искусства и никогда больше не отдадимся в рабство Мамоне!

Конечно, сказано все это было в шутку, и Сисси рассмеялась, однако в голове моей невольно мелькнула мысль: как же могли бы перемениться наши жизни, окажись профессорское кипу той самой легендарной картой! Как это было бы чудесно!

Глава тридцать седьмая

Четверг, 21 марта 1844 г.

Воздух был нежен и тепел, точно поцелуй весны, и оживлен птичьим щебетом – прекрасная погода для загородной прогулки. Перед завтраком Дюпен куда-то исчез и вскоре вернулся к нашему дому с наемным брумовским кэбом[51]. Вдобавок, он приобрел на рынке рабочее кепи, прекрасно дополнившее собранный нами для него костюм – самый мой старый сюртук, брюки и ботинки, годящиеся лишь для блужданий по лесу. Превращение завершил вязаный шарф и перчатки, пожертвованные Мадди.

– Дюпен, из вас вышел прекрасный конюх. Я бы вас нанял без колебаний.

– Кто-кто, а вы на мое согласие можете не рассчитывать, – огрызнулся Дюпен.

– Но-но! Придержите язык, сэр, если желаете сохранить место за собой. А чтобы успеть в Джермантаун к полудню, нам пора поспешить.

– Не стоит ли вам снять родовой перстень? – спросила Дюпена Сисси. – Человек наподобие профессора Ренелле его непременно заметит, – пояснила она.

– Да, миссис По, вы правы. Благодарю вас.

– И прихватите вот это, – сказала Мадди, подавая Дюпену свою тяжелую деревянную трость. – Не знаю, что у вас троих на уме, но дочь мою вы от беды убережете, не так ли?

– Даю слово, мадам.

Дюпен метнулся из кухни прочь и вскоре вернулся со своей тростью, увенчанной головою кобры.

– Не думаю, что нам понадобится оружие, но, как посоветовала ваша исключительно мудрая мать, нам лучше быть готовыми к любому повороту событий.

Он подал трость мне и кивнул, приглашая ее испытать. Взяв трость в обе руки, я обнажил спрятанную внутри рапиру. При виде острой стали Мадди округлила глаза и улыбнулась Дюпену.

* * *

Спустя полчаса Дюпен уселся на козлы и взял в руки вожжи, а мы с Сисси устроились позади, под крышею экипажа. Вскоре город остался позади. Лучи утреннего солнца из-за деревьев радовали глаз, озаряя свежую зелень юной листвы и лесных трав, пробивавшихся из земли на волю, птицы порхали с ветки на ветку, белки шустро сновали вверх-вниз вдоль стволов. Сисси любовалась сим буколическим пейзажем, точно завороженная, а я был счастлив, видя радость жены. Как же ужасно мне не хватало ее в долгие зимние месяцы, когда каждый кашель, всякий намек на нездоровье Сисси, заставлял меня леденеть от страха!

– Какое это счастье – выбраться за город, – с лучезарной улыбкой вздохнула Сисси. – Воздух так свеж, все вокруг красочней, ярче – и небо, и трава, и листья…

Я мысленно поклялся непременно найти возможность снять для нас дом – дом с садом, да подальше от городской суеты и копоти. Неважно, где жить, лишь бы отыскать место, где к Сисси вернется доброе здравие.

Достигнув Джермантауна, мы остановились у железнодорожной станции, чтобы спросить дорогу к дому профессора Ренелле, и узнали, что ехать нам еще около полумили. Начальник станции нарисовал нам план и, кажется, был немало удивлен нашим неведением относительно местоположения Усадьбы Ренелле.

– В Джермантауне ее все хорошо знают, – пояснил он. – Это один из первых роскошных домов, построенных в наших местах, а отец профессора Ренелле многих здесь обеспечил работой, когда заправлял каменоломнями.

Мы двинулись к месту назначения. Путь вел в район для богатых: следуя к дому профессора, мы миновали несколько весьма впечатляющих особняков. Когда Дюпен повернул кэб на усыпанную гравием дорожку, охраняемую парой огромных каменных львов, я невольно представил себе рыжую гриву Ренелле. Дорожка тянулась в заросли, да такие густые, что конца ее было не разглядеть. Остановив экипаж, Дюпен подошел к нам для разговора.

– По-моему, мы у цели, – сказал он.

– Должно быть, по ночам здесь очень темно, – заметила Сисси. – Ни одного фонаря, и все эти деревья вокруг…

– Прекрасное место, чтобы держать здесь мисс Лоддиджс против ее воли, – добавил я. – И криков никто не услышит.

– Кроме профессорских слуг. Таким образом, всех их следует счесть виновными или по крайней мере покрывающими Ренелле, если нашу леди похитил именно он. То есть доверять никому из обитателей усадьбы нельзя, – предостерег Дюпен. – Расспрашивать обо всем исподволь, дабы не выдать нашей истинной цели.

– Да, разумеется, – ответила Сисси.

Из тона ответа, по крайней мере, мне было ясно, что предостережение Дюпена она полагает более чем очевидным.

– Возможно, в получении нужных сведений от профессора и его прислуги более всех преуспеете вы, миссис По, – продолжал Дюпен. – Думаю, он недооценит ваш интеллект, и это сыграет нам на руку.

Сей неожиданный комплимент заставил Сисси изумленно округлить глаза.

– Что ж, разыграю из себя наивную женушку в полную силу и завалю его грудой вопросов, – сияя от радости, сказала она. – Действительно, я сама не раз замечала, что мужчины просто в восторге от внимательных слушательниц, вдохновляющих их говорить только о себе да о своих свершениях.

Я одобрительно закивал, соглашаясь со словами Сисси, однако насмешливое фырканье и сардоническая улыбка Дюпена немедля заставили меня прервать сию пантомиму, а щеки мои – вспыхнуть нежеланным румянцем.

– Я говорила вовсе не о тебе, дорогой, но некоторые твои знакомые так утомительны!

Тут, в свою очередь, покраснел и Дюпен, что принесло мне немалую радость.

– Первым приходит на ум мистер Гризволд, – продолжала Сисси. – Ужасно скучен и глуп. И еще с десяток других, что называют себя писателями и даже проявляют кое-какой разум в беседе, но слишком уж много времени проводят в тавернах.

Проказливо улыбнувшись, Сисси смежила веки, сделала глубокий вдох и прошептала самой себе:

– Bon courage[52].

После недолгой паузы она открыла глаза, выпрямилась, расправила плечи и твердо сказала:

– Не продолжить ли нам путь?

Дюпен кивнул и вновь вскарабкался на козлы. Не прошло и минуты, как мы снова двинулись вперед, вдоль дорожки для экипажей, как оказалось, протянувшейся сквозь заросли более чем на четверть мили. Гравий дорожки был тщательно выровнен граблями, а по бокам ее окаймляли ряды пышных кустов рододендрона. Рододендроны были столь высоки, что совершенно заслоняли собою дом, пока мы, свернув налево, а затем снова направо, не оказались прямо перед ним.

– О, какое великолепие! – ахнула Сисси, увидев Усадьбу Ренелле.

Да, название «Усадьба» отнюдь не являло собою преувеличения: дом Ренелле действительно поражал размерами и красотой. Выстроен он был из серого виссахиконского сланца, пронизанного слюдяными жилами, поблескивавшими в лучах полдневного солнца, и выдержан в готическом стиле: крутая островерхая крыша, массивная башня, широкое, масляно-желтое крыльцо, ярко контрастировавшее с темно-бордовым наличником огромных дверей. Окна нижнего этажа были высокими, стрельчатыми, окна же верхнего – поменьше, причем четыре из них вытянулись в ряд прямо над крытым крыльцом. В башне, возвышавшейся на левом краю дома, также имелась пара окон, высоких и узких, точно крепостные бойницы.

Мы выбрались из экипажа. Дюпен, не спеша, принялся оглаживать лошадь и поправлять упряжь, а при этом – приглядываться к окрестностям.

– Взгляните-ка на ту беседку, – негромко сказал он. – Весьма удобный способ получать и отправлять письма, живя здесь, за городом.

Изящное, миловидное строение венчала голубятня, полная шумных крылатых жильцов.

Сделав паузу, Дюпен незаметно, исподволь окинул взглядом дом.

– Я бы предположил, что мисс Лоддиджс заключена в башне либо в подвале.

– Надеюсь, в башне, или же этот субъект – сущий варвар, – сказала жена. – Смотрите: шторы на башенных окнах задернуты. Хотя, если рассудить, в подобном месте они не слишком-то нужны вовсе, не говоря уж о том, что среди дня держать их задернутыми ни к чему, если только не прячешь кого-то внутри.

Дюпен согласно кивнул.

– К тому же, башенные окна не позволяют выбраться на крышу, что затрудняет и спасение, и бегство. Чтобы освободить мисс Лоддиджс, нужна очень длинная лестница, либо в башню придется пробираться изнутри, через дом.

– Но ведь если мисс Лоддиджс в башне, она, безусловно, подала бы знак из окна, услышав наше приближение, – сказал я.

– Только если с нею в комнате нет того, кто этому помешает, – возразила жена.

– Либо она связана и с кляпом во рту, – добавил Дюпен.

– Вот зверь, – пробормотала Сисси.

– Ну, что ж, приступим? – предложил Дюпен.

Мы с Сисси двинулись к дому первыми, и я дважды стукнул в парадную дверь молотком. Спустя пару минут нам отворили.

– Добро пожаловать. Профессор Ренелле вас ждет.

В дверном проеме, занимая собою большую его часть, стояла женщина внушительной, просто-таки устрашающей величины. Ее широкое, простоватое лицо обрамляли седые, стального оттенка локоны, по большей части заправленные под белый чепец. Дурно сидящее черное платье с кружевным воротником делало домоправительницу Ренелле похожей на жен первых поселенцев-пуритан. Смерив нас несколько настороженным взглядом, она развернулась и, шлепая по полу подошвами тяжелых туфель, точно комьями теста, швыряемыми хлебопеком на противень, повела нас внутрь.

Фойе оказалось прекрасно освещено лучами солнца; проникавшие внутрь сквозь стрельчатые окна, они словно смягчали мрак, испускаемый портретами предков Ренелле, что с чопорной строгостью щурились на нас со стен. Со сводчатого потолка свисала огромная люстра в итальянском стиле, а пол украшала экстраординарная мозаика с изображением множества самых разнообразных птиц в полете и на отдыхе. В пляшущих отблесках света птицы казались живыми, и пол фойе являл собой истинное произведение искусства. Прямо перед нами тянулась кверху лестница на второй этаж, ведущая в обнесенный элегантной балюстрадой открытый коридор, из коего открывался вид вниз, в фойе, и на пейзаж за парой больших окон по обе стороны от парадных дверей.

Коридор справа от лестницы вел в заднюю часть дома и, по всей видимости, в кухню. Справа от фойе, за распахнутой дверью, располагалась изящно, хотя и по моде рубежа столетий, меблированная гостиная: очевидно, матушка, а может, и бабушка профессора Ренелле обладала хорошим вкусом и не стеснялась в расходах. Слева находился обеденный зал с огромным столом и еще одной невероятных размеров люстрой, подвешенной прямо над ним. Здесь более всего остального бросался в глаза натюрморт в золоченой раме, висевший над мраморным камином – пиршественный стол в стиле голландских мастеров, пышное изобилие красочных фруктов, разложенных вокруг пары павлинов, самца и самки, словно бы слившихся воедино в посмертных объятиях. Роскошные павлиньи перья, свисавшие с края стола, мерцали в слабых, неспособных разогнать наползающий мрак отблесках свечей. Сколь грустная, сколь меланхолическая картина для обеденного зала…

От этих раздумий меня пробудил голос домоправительницы:

– Профессор Ренелле вскоре будет готов вас принять. Не угодно ли кофе или чаю?

С этим она поочередно оглядела нас, остановила взгляд на одеянии Дюпена и слегка нахмурила брови.

– Да, чай пришелся бы очень кстати. И не найдется ли у вас местечка, где мог бы подождать наш кучер? Возможно, в кухне? – спросил я.

Домоправительница едва заметно кивнула, словно мое замечание послужило ей ответом на невысказанный вопрос касательно личности Дюпена.

– Да-да, конечно.

– Мадам? – обратился Дюпен к сей леди, указывая на свои башмаки, как следует перепачканные еще загодя, перед отъездом.

– Нельзя ли пройти на кухню прямиком, снаружи? – спросила Сисси. – Он беспокоится, как бы не выпачкать грязными башмаками ваши безупречные полы.

Домоправительница вздохнула с явным облегчением.

– От парадного входа сверните налево и ступайте туда, к задним комнатам, а там я впущу вас через кухонную дверь, – громогласно пояснила она Дюпену, сопровождая свои объяснения чрезмерно преувеличенной жестикуляцией скверной актрисы.

Дюпен уставился на нее, притворяясь, будто ничего не понимает.

– К несчастью, он тугодумен и почти не говорит по-английски, – сказал я. – Однако сегодня к вечеру у нас назначена встреча для осмотра упряжных лошадей, а он знает в этих созданиях толк.

Тут я устроил целый спектакль, пересказав Дюпену слова домоправительницы по-французски, а затем пышным повелительным жестом указав разинутой пастью кобры, венчавшей Дюпенову трость, на дверь.

Дюпен бросил на меня искренне сердитый взгляд и вышел. Увидев его за окном гостиной, я вновь махнул в его сторону его же собственной тростью, словно бы веля поспешить. В ответ Дюпен одарил меня новым сердитым взглядом.

– Какой же ленивый малый, – сказал я, покачивая головой. – Если у вас отыщется кресло близ очага, он наверняка уснет, и наше счастье, если удастся его добудиться!

– Не будь к нему так строг, – урезонила меня жена. – Он превосходно разбирается в лошадях, да к тому же – человек пусть дурно воспитанный, но честный.

– Можете не сомневаться, хлопот он вам не доставит, – заверил я домоправительницу.

Та кивнула и двинулась было к кухне, но Сисси остановила ее:

– Уверена, содержать в порядке столь великолепный дом стоит вам немалых усилий. Как вам удается придавать люстре такой блеск?

– Да, люстры выглядят просто отменно. Я видел, для этого пользуются метелками из страусовых перьев…

Я призадумался, не зная, что еще можно сказать, дабы задержать домоправительницу при нас и тем предоставить Дюпену как можно больше времени для поиска способов проникнуть в дом незамеченными, но тут громкий, рокочущий бас заставил всех нас вздрогнуть:

– Мистер По! И восхитительная миссис По! Приветствую вас, приветствую! Добро пожаловать!

Профессор Ренелле взирал на нас через балюстраду слева от лестницы – с той самой стороны, где должна была располагаться башня.

– Прошу, поднимайтесь в мой кабинет. Мисс Томассен, – обратился он к домоправительнице, – чай мы будем пить не сейчас, позже, позже!

– Слушаю, сэр, – откликнулась она и валкой, тяжелой походкой великанши из старых волшебных сказок удалилась на кухню.

– Уверен, вы меня поймете, – пояснил нам профессор. – Предметам старины соседство жидкостей не на пользу.

– Да, разумеется.

– Что ж, поднимайтесь же!

Мы с Сисси поднялись наверх. Лестница была столь широка, что позволяла свободно идти рука об руку. Дождавшись, пока мы ступим на площадку второго этажа, профессор Ренелле отвесил нам изящный поклон.

– И снова добро пожаловать! Благодарю вас за то, что почтили присутствием мое родовое гнездо.

– Ваш дом просто великолепен, – сказала жена. – Неудивительно, что вы избрали его местом научных штудий.

– Спасибо, мэм. Разумеется, этот дом – плод фантазии моего деда, а меблировка – заслуга бабушки с матерью. Мой скромный вклад – лишь этот мозаичный пол.

– Он чудесен. Никогда в жизни не видела столь прекрасной мозаики, – объявила Сисси.

– Вы непременно должны взглянуть на него отсюда, – сказал профессор Ренелле, жестом приглашая нас к балюстраде.

Мы устремили взгляды вниз, к мозаичному полу фойе. Газовая люстра, оказавшаяся прямо над уровнем глаз, заливала пространство теплым сиянием, сквозь стрельчатые окна на пол ромбами падал кристально-чистый солнечный свет, и общий эффект был просто невероятен – словно наблюдаешь за царством живых, настоящих птиц из самого рая небесного. При виде этого зрелища Сисси негромко ахнула, и профессор Ренелле расплылся в гордой улыбке. В то время как я любовался сим чудом искусства, мне в голову пришла кое-какая мысль.

– Что же могла бы значить изображенная сцена, профессор? Я вижу у вас на полу, в одном птичьем царстве, различных представителей рода пернатых, которым никогда не встретить друг друга в жизни. Вот тукан, а вот странствующий голубь, и фламинго, и белоклювый королевский дятел, и белоголовый орлан, и колибри из южных и северных американских широт, – сказал я, указывая на каждую.

– Прекрасно подмечено, мистер По! Так и есть, изображенные здесь птицы обитают в Северной, Центральной и Южной Америке, а сокрытая в мозаике история проста: все эти птицы были пойманы мною во время экспедиций.

– Изумительно, – сказала жена. – Здесь целая летопись ваших странствий.

– Да, я очень горжусь этим полом, однако и он – ничто в сравнении с реликвиями, которые вы сейчас увидите. Идемте.

Следуя за профессором по коридору, я отметил, что все двери по пути затворены, кроме одной, самой дальней, ведущей в профессорский кабинет. Сие обстоятельство показалось мне весьма странным. Что это – случай? Или же хозяин догадался о наших истинных целях и таким образом скрывает от нас, где может быть заключена мисс Лоддиджс? Я оглянулся через плечо. Противоположный конец коридора заканчивался лесенкой, ведущей к запертой двери – по всей вероятности, входу в башню. Снаружи башня казалась самым вероятным местом заточения мисс Лоддиджс: из нее было бы сложнее всего сбежать. Встретившись взглядом с Сисси, я понял, что мыслим мы с ней в унисон.

Войдя в кабинет, мы тут же отметили, что он меблирован вовсе не так, как прочие комнаты. Огромный дубовый стол, обращенный к дверям, был занят обычными принадлежностями ученого: письменный прибор, аргандова лампа, зеленого стекла пресс-папье… На полу подле стола стоял большой глобус, шкафы и полки вдоль стен были битком набиты книгами и всевозможными диковинами, от племенных масок, причудливых статуэток, примитивных орудий труда и оружия до невероятной величины морских раковин вперемешку с чучелами птиц и мелких млекопитающих. Трудно было понять, куда первым делом бросить взгляд: переполненные необычайными предметами, полки являли собою сущий музей, посвященный, главным образом, Южной Америке. На трехногом мольберте, словно полотно живописца, была укреплена доска с картой Перу, испещренной различными линиями да заметками, со всей очевидностью имевшими некое отношение к экспедициям профессора Ренелле.

– Прошу садиться.

Профессор указал нам на пару небольших креслиц, стоявших перед столом, а сам уселся в свое – массивное, обитое кожей. Едва я устроился у стола, внимание мое вновь привлекло пресс-папье в виде черепашки дюймов этак двух в поперечнике.

– Да, это изумруд, – подтвердил профессор, пристально глядя мне прямо в глаза.

Неужели он догадался о том, что мне сразу же пришли на ум легендарные драгоценности, описанные в книге Фернандеса?

– Во время первой экспедиции в Чачапоясские горы я отыскал его в глиняном горшке с изумрудами помельче, погребенном рядом с мумией – почти такой же, как та, что я продемонстрировал вчера вечером.

– Боже правый! – пробормотала Сисси. При мысли о месте, где был обнаружен сей изумруд, ее восхищение камнем заметно пошло на убыль. – Отчего вы считаете, будто драгоценности были погребены вместе с этой мумией? Уж не принадлежал ли покойный к чачапоясскому королевскому роду?

– Трудно сказать. Возможно, особа королевской крови, а может, языческий жрец. Странно, но эту самую мумию ничто не отличало от остальных, похороненных рядом. Ничто, кроме горшка изумрудов. Все тела пребывали в одной и той же позе: лежали на боку, свернувшись клубком – руки обхватывают поджатые к груди колени, голова опущена книзу. Украшений на самих мумиях не имелось, все пелены были абсолютно одинаковы. Сопровождавших нас перуанских туземцев захоронение перепугало до полусмерти – особенно тот факт, что мумии были помещены в открытые ниши, без каких-либо саркофагов. Все это вызвало среди них опасения, будто мумии непременно оживут под действием лунного света и отомстят тем, кто потревожил их смертный покой!

Вспомнив об этом, Ренелле расхохотался, однако я легко мог вообразить себе подобное развитие событий, и Сисси, судя по выражению лица, тоже.

– В вашем докладе упоминалось, что Облачный народ был побежден испанцами и инками. Но существует ли этот этнос в наши дни? – спросил я.

– Свидетельства испанцев, видевших эти битвы, гласят, что Облачный народ был уничтожен как раса, но среди тамошних туземцев гуляют слухи, будто их небольшой отряд бежал в джунгли и сумел добраться до другого города, еще дальше и выше в горах. И местонахождение сего убежища до сих пор остается загадкой.

– Поверить невозможно, – пробормотала Сисси. – Огромный город под самыми небесами, откуда открывается вид на сотни миль вокруг…

Профессор Ренелле хищно улыбнулся.

– А вот я, мэм, не только способен в это поверить, но и намерен его отыскать. Там, в Чачапояс, спрятаны несметные сокровища, только и ждущие появления самых отважных из первопроходцев. Собрать бы только средства на новую экспедицию, – сказал он, грохнув по столу кулаком, – и я привезу назад чудеса, что лишат дара речи и почитателей старины, и обычных граждан!

При мысли о том, чего он может достичь, глаза Ренелле вспыхнули огнем. Его лихорадочное возбуждение внушало страх. В надежде направить беседу в более спокойное русло, я указал на троицу демонов, глядящих на нас из-за профессорского плеча.

– А эти маски на полке за вашей спиной – тоже находки из Чачапояс?

– Нет, эти сделаны руками ацтеков, кровожадного племени родом из Мексики. В Чачапоясских горах мы никаких масок не обнаружили – только те странные статуи, что я показывал во время доклада.

– Их лица выглядели очень строго, точно лица судей, взирающих на мир сверху вниз, – проговорила Сисси. – Вы полагаете, это идолы, которым поклонялся Облачный народ? Его божества?

– Да, поскольку украшением они явно служить не могут. Однако позвольте, я покажу вам кипу. Ваша идея, будто оно может оказаться той самой derrotero, меня немало заинтриговала.

Ренелле повернулся к нам спиной, отпер дверцу книжного шкафа и вытащил то самое кипу, что демонстрировал аудитории вечером накануне. Оно было приколото к доске, толстый шнур завязан узлом, точно вокруг чьего-то горла, а многочисленные тонкие шнурки тянулись от него в стороны на манер солнечных лучей. Профессор положил доску на стол, чтоб нам было лучше видно.

– Странная вещица, однако очень милая, – заметила Сисси, склонившись поближе к кипу. – Вы говорите, она изготовлена из шерсти лам?

– Да, и окрашена красками, добываемыми из туземных растений – по крайней мере, так мне было сказано.

– Так много оттенков, да каких тонких! На лекции разницу было не разглядеть, – пояснила Сисси. – Быть может, каждый из них имеет свое значение?

С этими словами она бросила взгляд на меня, приглашая присоединиться к беседе.

– Что ж, если кипу действительно использовались для передачи сообщений, это весьма вероятно, – согласился я. – Скажите, профессор, а в наши дни кипу еще в ходу?

– Да, я наблюдал у индейцев крайне примитивные кипу, при помощи коих они вели учет поголовью скота, но это – гораздо сложнее.

Профессор Ренелле вновь устремил взгляд на меня, очевидно, в ожидании моей интерпретации значения кипу. Дело было яснее ясного: все это – испытание, и, не сумев убедить его, я рискую выдать всю нашу затею, весь наш маскарад с головой.

Молча взглянул я на сей странный, однако прекрасный предмет, вдумываясь в его форму, узлы и краски, и тут же увидел простую закономерность – четыре шнурка одной и той же длины, окрашенных красным и разделявших все прочие шнурки на квадранты. Между красными, на равном от них расстоянии, от толстого шнура отходили шнурки оранжевого цвета. Все это очень напоминало румбы компаса – тем более что среди красных и оранжевых имелись восемь зеленых шнурков и двадцать четыре желтых. Здесь закономерность также была проста: каждая пара зеленых шнурков располагалась на равном удалении от красного, а желтые шнурки делили пополам образованные зелеными и красными двенадцатые доли. Кроме них от толстого шнура отходило множество шнурков цвета толокна. Быстро сосчитав их количество в первом квадранте, я обнаружил, что таковых – ровно восемь десятков, и это подтвердило мою догадку окончательно.

– Полагаю, вы отметили, что кипу состоит из трехсот шестидесяти шнурков? – сказал я профессору Ренелле. – Наподобие разбитой на градусы картушки компаса?

Судя по выражению лица, профессору Ренелле это даже в голову не приходило.

– Наподобие компаса, – пробормотал он, не отрывая от кипу взгляда.

– Да. По всей видимости, красные шнурки представляют собой главные румбы, а оранжевые – четвертные.

– А что же эти? – спросила Сисси. – Что могут значить зеленые и желтые?

– Зеленые делят квадранты, образованные красными, на сектора – по тридцати градусов, если вновь вспомнить о компасе.

– А желтые разделяют эти сектора на десятиградусные доли, – пробормотал Ренелле.

– Таким образом, у нас остаются эти, цвета толокна. Они означают остальные градусы компаса, – подытожил я.

Профессор Ренелле уставился на кипу, заинтригованный нашей находкой и в то же время весьма раздосадованный тем, что не разглядел столь очевидной закономерности сам.

– Все это очень интересно, – сварливо сказал он, – но я не понимаю, как это может служить картой.

– Полагаю, тут играют некую роль узелки, вывязанные на шнурках, – отвечал я. – Да, выглядят они чисто декоративными, но, возможно, несут в себе определенный смысл.

– Вот как? Так просветите же меня! – прорычал профессор Ренелле.

Говоря откровенно, я действительно полагал, что кипу содержит некие сведения, но для разгадки требовалась отнюдь не половина дня. Между тем, молчаливые сосредоточенные раздумья наверняка не помогли бы занять профессора Ренелле надолго, и посему я, дабы предоставить Дюпену время узнать как можно больше, отважился на импровизацию.

– Видите эти семь шнурков толоконного цвета? На каждом имеется узел, завязанный в одной и той же манере. Семь – число весьма и весьма непростое. Семь дней недели, семь известных древним небесных тел… Возможно, кипу дает указания на румбы компаса, а также ссылается на небеса, представляя собой своего рода… звездную карту.

– Интересно, очень интересно, но я все еще не понимаю, как оно может оказаться той легендарной derrotero. Как могут узлы на шнурках указывать местонахождение королевской гробницы? – настойчиво спросил Ренелле.

– Признаться, это уже сложнее. Боюсь, мне нужно поразмыслить над этой загадкой подольше.

– Очевидно, это кипу – головоломка не из простых, иначе вы уже раскрыли бы все его секреты, – добавила Сисси.

Ренелле задумчиво кивнул.

– Что ж, поскольку сегодня мы этой тайны явно до конца не разгадаем, придется мне продолжать работу над нею не торопясь. Позвольте предложить вам подкрепиться, прежде чем вы отправитесь в обратный путь.

Профессор потянул шнур за спиной, по-видимому, приводивший в движение колокольчик на кухне, дабы подать знак домоправительнице. Что ж, это послужит своевременным сигналом и для Дюпена, если он где-то там, где ему не положено быть.

Профессор Ренелле проводил нас вниз, в элегантную гостиную – фисташково-зеленые обои с белой каймой, ворсистый восточный ковер в тонах павлиньих перьев, серебряные драпри на окнах… Посреди лепного потолка расцвела люстра, обрамленная чем-то наподобие ангельских крыльев, мебель была обита приглушенно-розовым бархатом. Невзирая на показную пышность убранства, гостиная внушала неожиданно приятный душевный покой. Здесь Ренелле указал нам с Сисси на софу, а сам опустился в пухлое кресло. Не прошло и минуты, как в комнату, тяжко ступая, вошла мисс Томассен с большим чайным подносом, который и водрузила перед нами на стол.

– Вот. Вы просили напомнить, сэр, – сказала мисс Томассен, вынув из кармана передника конверт и передав его профессору Ренелле.

– Ах, да! Благодарю вас, мисс Томассен.

Степенно кивнув, домоправительница разлила чай по чашкам.

– Я состою в обществе «Друзья театра» на Честнат-стрит[53], а сей благозвучный эвфемизм означает, что мне присылают билеты на представления. Сегодняшнего спектакля я посетить не смогу, так как завтра рано утром отбываю в Нью-Йорк, прочесть в Колумбийском университете несколько лекций, – сказал Ренелле, вынув из конверта два билета и вручив их жене. – Но я надеюсь, вам, миссис По, представление доставит радость. Вчера вечером я невольно заметил, что вы знакомы с миссис Рейнольдс.

От этого замечания мне сделалось не по себе, но Сисси засияла от удовольствия.

– Благодарю вас, профессор Ренелле. Действительно, я так восхищаюсь ею! Весьма, весьма одаренная актриса.

При мысли о том, что мне предстоит высидеть представление еще одной пьесы, вышедшей из-под пера Джорджа Рейнольдса, я сильно упал духом, однако вести о скором отбытии Ренелле из дому выглядели весьма многообещающе.

– Как жаль, что я не увижу ее игры еще раз, – сказал профессор, прежде чем обратиться ко мне. – Ну, а вы, мистер По? Вы тоже поклонник ее таланта?

Судя по ехидной усмешке, мое разочарование от него отнюдь не укрылось.

– Что ж, актриса она великолепная, – с осторожностью сказал я. – И извлекает из предоставленного материала все, что только возможно.

– Понимаю, – расхохотался профессор Ренелле. – Что ж, быть может, вам самому следовало бы написать что-нибудь для этой достойной леди.

– Я не драматург, сэр, но, вероятно, попробовать стоит.

– Какая великолепная картина там, над камином, – вмешалась Сисси, пока я не успел сказать чего-либо откровенно нелестного о литературном мастерстве Джорджа Рейнольдса. – По-моему, фамильное сходство налицо, или я ошибаюсь?

– В самом деле, ничуть не ошибаетесь. Это моя мать и мой отец.

Изображенная на полотне женщина выглядела истинной красавицей. Ее пышные бронзовые локоны были собраны в замысловатую прическу, а лицо поражало значительностью, тем более удивительной, что выглядела она не более чем лет на восемнадцать. В противоположность ей, Ренелле-père был мужчиной самое меньшее четвертью века старше супруги, с угрюмыми, тяжеловесными чертами и непреклонным выражением лица.

– Она очень красива. И вы на нее весьма похожи, – сказала жена.

– Вы мне льстите, миссис По. Да, моя мать была очень красива и в то же время сильна характером. Помню, как я горевал, потеряв ее еще в детстве… Она полностью отделала Усадьбу Ренелле по своему вкусу, превратив ее в один из самых великолепных домов Филадельфии, а отец с великой радостью, не считаясь с расходами, воплощал ее идеи в жизнь. Вот и я всеми силами стараюсь содержать дом и владения в надлежащем порядке, как того хотелось бы им обоим.

– Что ж, вам это великолепно удается, – откликнулась Сисси.

– Таков мой долг, – пояснил профессор, – но это бремя мне в радость. Мой дед сколотил состояние во Франции, ведя торговлю с Сенегалом, а отец составил второе здесь, на добыче камня, как сам он любил выражаться.

С Сенегалом? Мне тут же вспомнились орнитологические намеки, оставленные в дневнике Эндрю Мэтьюзом – изображения двух птиц, обитающих в Сенегале. Интересно, какой же из сенегальских товаров мог принести деду Ренелле столь ощутимые прибыли? Уж не рабы ли?

– На мой взгляд, есть своего рода симметрия в том, что отец поставлял необходимые материалы для строительства великого нового города, а мое призвание – поиск следов погибших цивилизаций, таинственных древних городов, поглощенных природой и всеми забытых, – добавил Ренелле.

«И, разумеется, их сокровищ», – подумал я, но вслух этого, конечно же, не сказал.

– Для меня великая честь представлять свои открытия людям, которые никогда в жизни не рискнут отправиться в те края, где осмелился путешествовать я, и пополнять сокровищницу научных знаний, – провозгласил Ренелле, словно минуту назад был удостоен награды некоего научного общества.

Я же тем временем не мог понять, как он сумеет объяснить ложь насчет второго путешествия к затерянному городу, когда на деле был прикован хворью к постели, и чем оправдает соучастие в убийстве трех человек и похищении решительной юной дамы, совершенном в погоне за кладами, когда наконец-то будет призван к ответу.

Глава тридцать восьмая

Обратный путь показался мне вдвое длиннее дороги из Филадельфии в Джермантаун. Нам с Сисси отчаянно не терпелось узнать, что удалось обнаружить Дюпену в профессорском доме. Когда экипаж наконец остановился, я с удивлением увидел, что прибыли мы на Котс-стрит, к заведению местного гробовщика. Верный своему предприимчивому духу, Дюпен нанял брумовский кэб с лошадью именно у него.

– Но откуда вы могли знать про предприятие Эльверсона? – спросил я, едва мы двинулись пешком на запад, к дому.

Казалось, Дюпен озадачен не меньше моего.

– Вы ведь писали мне и о гробовщике, и о его торговле, когда жили на Котс-стрит. Все это еще натолкнуло вас на идею для рассказа.

– Да, конечно, это верно, – отвечал я, хотя совершенно не помнил, как писал обо всем этом Дюпену. Оставалось только в очередной раз дивиться его феноменальной памяти и надеяться, что она обеспечит успех нашей бесшабашной авантюры.

– Мне не терпится услышать, что вы обнаружили в Усадьбе Ренелле, – сказала Дюпену жена. – Лично я нахожу этот визит весьма познавательным. Фамильное гнездо значит для профессора Ренелле очень многое, и я ничуть не удивлюсь, если его алчность отчасти порождена необходимостью оплачивать содержание дома, а траты, должно быть, значительны – ведь и дом, и имение просто колоссальны. Мы видели только мисс Томассен, профессорскую домоправительницу, но наверняка слуг у него много больше.

– Не было ли в кухне и других слуг, Дюпен? К примеру, конюха вроде вас?

– Действительно, там был и конюх, и садовник, и каменщик, и плотник, и даже птичник-голубятник, – ответил Дюпен, не удостоив внимания мою остроту. – Но все это – одна и та же особа, сторож по имени Джиммерсон. У него на приусадебных землях свой домик, сторожка прямо позади особняка, однако он заходил на кухню за обедом. С виду ему лет около тридцати пяти, а, судя по обхождению, он полагает себя главнее мисс Томассен – возможно, его родители также служили семейству Ренелле. Никаких следов присутствия других слуг я не приметил.

– И это подразумевает, что Ренелле они не по карману, иначе, учитывая его тщеславие, он завел бы в доме целую армию прислуги, готовой исполнить любой его каприз.

Дюпен негромко хохотнул.

– Полагаю, По, вы совершенно правы, однако на мисс Томассен, похоже, возложены все хозяйственные заботы, включая сюда приготовление пищи и для Ренелле, и для его гостей. В данном случае – гостей невольных.

Лицо Сисси озарилось надеждой.

– Вы видели Хелен? – спросила она.

– Боюсь, нет, однако заметил два обстоятельства, приведших меня к убеждению, что она – там, в Усадьбе Ренелле. Во-первых, на колышках возле кухонной двери висело немало верхней одежды. Имелся среди нее и лазоревый плащ с желтой оторочкой. Если не ошибаюсь, вы говорили, что именно такой наряд носила мисс Лоддиджс.

– Да! Это он, плащ Хелен, его своеобразия ни с чем не перепутать, – подтвердила жена. – А ее шелковый капор, такой же лазоревый, украшен искусственными цветами и чучелами колибри.

– То есть также весьма приметен, – кивнул Дюпен. – Думаю, мисс Томассен позарилась на то и другое. Отправившись звать Джиммерсона за обедом, она накинула этот плащ, и вот тут-то я обнаружил кое-что крайне полезное.

С этим он оглядел нас и, беззаботно помахивая тростью, двинулся далее по Второй улице.

– Ну же, Дюпен, продолжайте, – в нетерпении сказал я.

– Вместо того, чтобы, как я ожидал, выйти наружу через кухонную дверь, мисс Томассен отворила дверь в чулан, за коей оказался ход, ведущий вниз. Мисс Томассен засветила фонарь и спустилась туда. По моим заключениям, подземный ход соединяет кухню с кладовкой над родником[54], которая видна из кухонного окна и расположена рядом с домиком Джиммерсона. Вернулась мисс Томассен с корзинкой яиц, а спустя минут пять явился за обедом и Джиммерсон.

– Думаете, подземный ход из кладовой над родником позволит пробраться ночью в кухню? – спросила Сисси.

– Именно. Еще стоит упомянуть, что после того, как мисс Томассен с мистером Джиммерсоном завершили трапезу, Джиммерсон вернулся к работе на дворе, а домоправительница Ренелле поставила на поднос миску супа и блюдце с хлебом и куда-то все это понесла. Украдкой последовав за ней, я увидел, как мисс Томассен поднялась наверх и направилась в сторону башни.

– Прекрасно! Теперь мы знаем, где искать мисс Лоддиджс завтра вечером! – воскликнул я.

Дюпен приподнял брови, безмолвно ожидая дальнейших объяснений.

– Завтра, рано поутру, Ренелле отбывает в Нью-Йорк и не вернется раньше следующей недели. По сему поводу он пожаловал Сисси двумя билетами на спектакль с участием миссис Рейнольдс в Театре на Честнат-стрит, так как сам посетить его не сможет.

Вспомнив об этом, Сисси неожиданно погрустнела.

– Два билета… Ты должен взять с собой месье Дюпена. Возможно, это его единственный шанс увидеть миссис Рейнольдс на сцене.

– Вы забываете, что я уже несколько раз лицезрел игру этой леди в Лондоне, и посещать это представление мне совсем ни к чему. К тому же, – добавил Дюпен, видя колебания Сисси, – я ужасно обижусь, если вы отвергнете возможность воспользоваться этими билетами в компании мужа.

На лице Сисси явственно отразилась радость, тогда как на моем не менее явственно проступила жалость к самому себе.

– Не бойтесь, По, – с насмешливой улыбкой в мой адрес сказал Дюпен. – Талант сей леди, несомненно, затмит все недостатки пьесы.

– Готовы держать пари? – проворчал я.

– Будь снисходителен, Эдди, – вмешалась Сисси. – Не то можно подумать, будто ты завидуешь успехам мистера Рейнольдса.

Дюпен разразился лающим смехом.

– Совершенно верно, По. И это доставит ему колоссальное удовольствие. Неужто вы в самом деле хотите дать Рейнольдсу повод для этакой радости?

– Разумеется, не хочу. Но выскажу ему справедливую и честную оценку его работы, буде представится такая возможность.

– Нет, на сегодня о роли критика забудь, – велела жена. – Я хочу наслаждаться пьесой, а не выслушивать твое хмыканье и фырканье.

– Прекрасно. Буду весь спектакль страдать молча, а если встретим актрису с супругом, сымпровизирую какой-нибудь… наглый вымысел.

– Вот и спасибо! – радостно откликнулась жена, притворившись, будто не слышит моего недовольного тона.

Дюпен насмешливо сощурился. Прежде я никогда не замечал за ним этаких приступов веселья и был крайне недоволен: ведь веселился-то он на мой счет!

– Значит, об этом договорились, – сказал он, свернув вместе с нами на Спринг-Гарден-стрит и двинувшись далее вдоль сей прекрасной оживленной улицы. – Удалось ли вам узнать нечто большее о мотивах, побудивших Ренелле похитить мисс Лоддиджс? Или о том, что он рассчитывает узнать из дневника Иеремии Мэтьюза?

– Разумеется, прямо спросить об этом я никак не мог, однако, осматривая погребенные в подземелье мумии, он обнаружил возле одной керамический сосуд с несколькими изумрудами, включая сюда один весьма крупный, вырезанный в форме черепашки. Подозреваю, изумруды помельче он продал, но черепашка украшает его стол в качестве пресс-папье и, очевидно, разжигает в нем аппетит к поиску новых сокровищ. Судя по его замечаниям, книгу Фернандеса он прочел и с легендой об огромном изумруде знаком. Должно быть, он полагает, что Иеремия Мэтьюз нашел этот камень, а может, и королевскую гробницу заодно. Он явно надеялся, что кипу укажет ее местонахождение, однако моими стараниями расшифровать его был не слишком-то впечатлен.

– Кстати, удалось ли вам обнаружить что-либо интересное? – спросил Дюпен. – Я был бы очень рад возможности разглядеть это кипу, как подобает.

– Определенно в нем скрыт некий смысл. Мне подумалось, что оно может оказаться своего рода картой звездного неба.

– Но наша цель – спасение Хелен, а не игра с шифрами в надежде, что они указывают путь к сокровищам, – язвительно сказала жена. – Нам нужно разработать план на завтрашний вечер.

– Совершенно верно, дорогая. Я предложил бы вот что. Мы с Дюпеном отправимся в Усадьбу Ренелле так, чтобы прибыть на место после полуночи – в надежде, что мисс Томассен и мистер Джиммерсон спят. Попробуем проникнуть в дом потайным ходом из кладовки над родником, которым на глазах Дюпена пользовалась мисс Томассен. Если из сего предприятия ничего не выйдет, Дюпену придется применить к кухонной двери свое немалое мастерство во взломе замков. После этого мы, не будя мисс Томассен, пройдем в башню, освободим мисс Лоддиджс, привезем ее домой, а как только мисс Лоддиджс будет готова засвидетельствовать преступления профессора, предадим Ренелле в руки полицейских чинов.

– Кстати о полицейских чинах. Не разумнее ли отправить их освобождать мисс Лоддиджс? – спросила Сисси.

– Видела б ты этих лейтенанта Уэбстера с капитаном Джонсоном – ни за что бы подобного не предложила. Вспомни: когда мы с отцом Кином сообщили им о похищении мисс Лоддиджс, они, кажется, попросту не поверили нашим словам. И уж конечно даже не пытались искать нашу подругу. Мало этого, нам придется объяснять все как есть чиновникам полиции Джермантауна. Учитывая, что Ренелле – из влиятельной местной семьи, не думаю, что нам удастся убедить полицейских обыскивать усадьбу, дабы проверить, не найдется ли там похищенной леди.

– А если чиновник полиции известит о наших обвинениях профессора Ренелле, – добавил Дюпен, – тот, несомненно, перевезет леди в другое место, а может и вовсе избавиться от нее, если она больше не составляет для него никакой ценности.

Его слова заставили Сисси содрогнуться.

– Какую же задачу взять на себя мне?

– Если мы не вернемся до рассвета, ты должна будешь вызвать ночную стражу, – ответил я.

– То есть, мне предстоит сидеть сложа руки? – огорчилась Сисси. – Ведь я наверняка могла бы чем-то помочь – вот, например, как сегодня!

– Миссис По, ваше мужество и верность дружбе достойны всяческого восхищения, но, если мы отправимся в Усадьбу Ренелле втроем и наши планы пойдут вкривь да вкось, под угрозой окажутся четыре жизни, – сказал Дюпен. – Нам очень нужно, чтоб вы оставались дома, держались начеку и были готовы прислать подмогу, если мы действительно не вернемся до рассвета.

Наш замысел Сисси отнюдь не обрадовал, но прежде, чем она успела продолжить оспаривать его логику, неподалеку раздались крики:

– Спасем нашу Библию!

– Паписты, проваливайте домой!

– Долой с наших берегов!

Впереди, из боковой улицы, обмениваясь пинками, зуботычинами и омерзительной руганью, вывалилась целая шайка дерущихся.

– Кажется, дело плохо, – пробормотала Сисси.

Дюпен сощурил глаза, глядя на разбушевавшихся драчунов и, точно так же, как я, пытаясь постичь суть происходящего.

– Вперед, американцы! Истинные американцы, вперед!

Среди дерущихся оказалось трое священников, что было сил старавшихся увернуться от кулаков нападавших, но вот самый старший из троицы рухнул на колени, и вокруг зазвучали другие крики:

– А ну оставьте его, зверье!

– Божий же человек – постыдились бы!

Прохожие – и мужчины и женщины – бросились на помощь поверженному священнику, но это лишь распалило банду нативистов пуще прежнего.

– Иностранцы, вон!

– Ирландское ворье из-под носа работу уводит!

Сисси крепко стиснула мою ладонь. Я, радуясь тяжести крепкой трости Мадди в руке, приготовился защищать ее. Дюпен перехватил свою трость обеими руками, рубиновые глазки золотой кобры яростно уставились на толпу. Шагнув вперед, Дюпен заслонил собою нас с Сисси.

Трудно сказать, какая из сторон первой пустила в ход оружие, но внезапно мы оказались среди настоящего побоища. В воздухе замелькали кулаки, палки и камни, во все стороны понеслась отборная, исполненная ненависти ругань. Откуда-то со стороны на дерущихся налетела новая группа мужчин с шилейлами[55] и палицами на темляках, жутко крушившими плоть и кость. Несчастные, угодившие под удары, со стонами осели наземь.

Жена затрепетала, точно лань в окружении волков, испуганный взгляд ее заметался из стороны в сторону, дыхание невероятно участилось. Просвистевший над нами камень и звон бутылки, разбившейся у наших ног, заставили ее приглушенно вскрикнуть.

– Вперед, американцы! Истинные американцы, вперед!

– Во имя Святой Девы, жги еретиков! Жги всех до единого!

Раздался оглушительный треск. Выстрел не на шутку испугал и меня, и Дюпена, по-видимому, тоже: выхватив скрытую в трости рапиру, мой друг взмахнул ею навстречу первому из громил, двинувшемуся на нас с кирпичом в лапище и вызывающим рыком:

– Вы кто такие? Наши или приезжие?

Клинок Дюпена со свистом рассек воздух и с такой яростью впился в запястье нападавшего, что тот, пронзительно взвизгнув, выронил кирпич.

– Предубеждения заменяют дуракам разум! – прорычал Дюпен и устремился вперед.

Рапира друга вновь сверкнула в воздухе, обезоружив еще одного из самых свирепых громил, исключительно ловко управлявшегося с палкой. Мы с Сисси рванулись следом за Дюпеном, держась в кильватере его атаки, и вскоре толпа, разгоряченная жаждой истребить либо прогнать прочь из города всех иностранцев и иноверцев, осталась позади.

Глава тридцать девятая

Несомненно, в тот вечер драматург, именовавший себя Джорджем Рейнольдсом, пребывал на вершине счастья: премьера его драмы в Театре на Честнат-стрит собрала полный зал, и публика громко восхищалась сим сомнительным творением под названием «Бегство влюбленных». Мне же куда более, чем эта ужасная пьеса, был интересен театр как таковой – ведь здесь еще девочкой, сразу же после смерти ее собственной матери, играла моя мать. Мысли о том, что она украшала собой эту сцену и приводила в восторг столь же многочисленную публику, радовали меня несказанно. Конечно, с тех пор, как здесь выступала мать, театр был перестроен, так как старое здание сгорело дотла в тысяча восемьсот двадцатом. Новый театр – огромный, величественный, способный вместить две тысячи поклонников Мельпомены, с подковообразными рядами кресел и тремя ярусами лож – выстроили по проекту Уильяма Стрикленда, но, несмотря ни на что, я чувствовал дух матери, витающий в этих стенах, и ее успех придавал мне мужества, дабы с честью высидеть фарс, вышедший из-под пера Рейнольдса, до победного конца.

– Должно быть, мистер Рейнольдс очень рад, – прошептала Сисси. – Вокруг – ни единого пустого кресла.

– В самом деле, – подтвердил я. – Что весьма удивительно, учитывая…

– Эдди, прошу тебя!

Повинуясь сей настоятельной просьбе, я придержал рвущиеся с губ слова критики и вновь устремил взгляд на миссис Рейнольдс. Та, стоя одна в сиянии газовых рожков, продолжала во всеуслышание тосковать об утраченной любви – если, конечно, я верно уловил суть ее бесконечных стенаний.

– Да, она воистину талантлива, – шепнул я на ухо Сисси. – Запомнить столь длинный и скучный монолог – такое далеко не каждому под силу.

Сисси приложила к губам палец и сурово сдвинула брови. Через некоторое время, показавшееся мне несколькими часами, миссис Рейнольдс, вконец истерзанная разлукой с истинною любовью, поникла головой, огни по сему сигналу начали меркнуть, и сцена окуталась тьмой. Вокруг загрохотало, словно в грозу: публика разразилась оглушительными аплодисментами.

– Выйдем на воздух? Антракт, по всей видимости, будет долгим, а мне как никогда нужно освежиться, – негромко сказал я Сисси.

Жена покачала головой.

– Мне и здесь хорошо: в зале куда теплее, чем снаружи.

Склонившись к ней, я поцеловал ее в щеку и двинулся в фойе, но, стоило мне приблизиться к дверям, меня окликнули:

– Мистер По! Для вас сообщение, мистер По!

Я оглянулся. В проходе, подняв руку над головой, дабы привлечь к себе внимание, стоял молодой человек в опрятном черном костюме.

– Мистер По, прошу, откликнитесь!

– Я здесь, сэр! – отозвался я, помахав ему в ответ.

– Вам сообщение от миссис Рейнольдс, – объявил юноша, маня меня к себе. – Она хотела бы встретиться с вами наверху. Идемте, я покажу дорогу.

С этими словами молодой человек развернулся и повел меня за собой. Поначалу все это ввергло меня в немалое недоумение – что там за спешность, с которой нельзя подождать до конца представления? – но в следующую же минуту я вспомнил толпу поклонников, осаждавших миссис Рейнольдс по окончании пьесы. Вскоре мой юный провожатый остановился и указал мне на лестницу.

– Сюда, сэр. Миссис Рейнольдс ожидает вас в приемной.

– Благодарю вас, – ответил я, однако юноша уже исчез, смешавшись с толпой народу, заполнившей фойе.

Перебирая мысли в поисках сколь-нибудь убедительной похвалы, в коей сия прозорливая леди не заподозрит неискренности, я двинулся наверх по ступеням, укрытым ворсистым ковром, но, стоило мне одолеть половину пути, сверху раздался пронзительный женский крик. Я тут же рванулся вперед, в несколько прыжков миновал оставшиеся ступени и распахнул дверь, что выходила на лестничную площадку. Комната была тускло освещена неверным, колеблющимся пламенем газового рожка, и в его отсветах передо мною предстала монструозная тень, сцепившаяся в схватке с призрачно-бледной женщиной. Еще один сдавленный, жуткий, захлебывающийся крик – и жертва, рванувшись из рук злодея в отчаянной попытке освободиться, с ужасающим грохотом ударилась спиною о стену.

– Назад! – вскричал я, со всех ног устремившись к извергу, однако за порогом меня словно бы перенесло в ночной кошмар: каждое мгновение тянулось без конца, каждый звук был искажен и оглушительно громок. Прежде чем мне удалось достичь цели, этот дьявол что есть сил толкнул леди, и я с ужасом увидел, как она падает в проем распахнутого окна, а окно поглощает ее, точно жадная, ненасытная пасть.

– Нет!

Казалось, мой возглас рвется наружу из самого сердца. Я бросился к даме в надежде поймать ее юбки и предотвратить неизбежное, однако порыв злодея, ринувшегося из комнаты прочь, сбил меня с ног. Жуткий шорох шелков о подоконник, глухой стук зацепившего оконный переплет каблука, и призрачно-бледная леди грациозно канула во мрак – лишь элегантная туфелька, свалившись с ее ноги, тихо, точно напоминание об утраченном, упала на пол, а пальцы мои ухватили лишь пустоту. Оглядевшись по сторонам, я обнаружил, что и злодей, и его жертва исчезли. Охваченный ужасом, я с трудом поднялся на ноги и, нетвердо ступая, устремился к окну. При мысли о зрелище, ждущем меня там, снаружи, к горлу подступила тошнота, однако безумная надежда – быть может, леди сумела ухватиться за какой-нибудь выступ в стене и держится за него изо всех сил, так что ее еще не поздно спасти? – помогла совладать с собой. Увы, стоило мне выглянуть за окно, как все надежды пошли прахом. Распростертое тело Ровены Рейнольдс белело далеко внизу, на уличной мостовой, изломанное, разбитое, точно фарфоровая кукла. Пораженный кровавой картиной, я отшатнулся от окна и увидел того самого юношу, что провожал меня сюда, застывшего в дверях с разинутым ртом.

– Приведите доктора! – крикнул я, отстранив его с пути.

Скатившись по лестнице вниз, я протолкался сквозь гущу охваченных паникой театралов и выбежал наружу – туда, где, окруженное плотным кольцом людей, лежало тело актрисы. Некто присел рядом с нею на корточки в поисках признаков жизни, но лужа крови, нимбом растекшаяся вкруг головы миссис Рейнольдс, как нельзя лучше свидетельствовала: нет, к жизни ее не вернуть. Спустя пару минут на место происшествия, ведомый кем-то из публики, прибыл ночной стражник. Человеком он был совсем молодым и в должности, по-видимому, новичком, однако держался весьма и весьма заносчиво, а судя по походке, в борьбе с ночною прохладой подкрепился бутылочкой горячительного.

– Где она? – важно спросил он, однако, увидев миссис Рейнольдс, покачнулся и зажал губы ладонью. – Мертва? – спросил он, выказывая полное отсутствие опыта в подобных материях.

– Боюсь, что да, – отвечал человек, сидевший на корточках рядом с телом. – Я – доктор Грин, – добавил он. – Я видел, как все произошло, но спасти ее был не в силах.

– Сама выпрыгнула? – спросил стражник.

– Сдается мне, это маловероятно: из окна она падала спиной вперед, – ответил доктор.

И тут мое сердце замерло в груди: где Сисси? Я же оставил ее в театре, одну! Расталкивая толпу зевак, бросился я к дверям, но в тот же миг услышал окликнувший меня знакомый голос. Едва увидев застывшее от ужаса лицо жены, я понял, что та уже видела тело миссис Рейнольдс на мостовой. Я поспешил к ней, и жена крепко обняла меня.

– Ты видел, как это случилось? – прошептала она.

– Да, любовь моя. Какой-то человек толкнул ее за окно. Я пытался спасти ее, но не сумел, – ответил я, нежно гладя жену по щеке. – Прости, что бросил тебя одну. К счастью, с тобой все в порядке.

– Вот! Вот он! – звонко крикнули неподалеку.

Подняв взгляд я увидел того самого молодого человека, что пригласил меня встретиться с миссис Рейнольдс, в компании ночного стражника и разом похолодел. Все это никак не могло оказаться простым совпадением…

– Вот человек, который ее толкнул! – объявил юноша, ткнув в мою сторону пальцем.

Стражник твердым шагом устремился ко мне. С десяток человек из публики последовали за ним.

– У нас есть свидетели, которые говорят, что это вы толкнули миссис Рейнольдс… навстречу гибели, – сказал он, самым угрожающим образом нависнув надо мной и обдав меня густым ароматом виски.

– Нет! Я пытался спасти ее. Когда я вошел в комнату, она боролась с кем-то другим. Он толкнул ее, и она выпала из окна. Все произошло так быстро, что я ничего не успел поделать.

– И как же этот человек выглядел? – спросил стражник.

– Я… в комнате было темно. Не могу сказать точно. Очень высок и невероятно силен, лицо скрыто полями шляпы и воротником пальто. Он оттолкнул меня, сбил с ног и выбежал из комнаты.

Чистой правдой все это не было: с полной уверенностью вспомнить, споткнулся ли сам, спеша спасти леди, или упал от толчка злодея, я не мог.

Юный ночной стражник взглянул на меня с сомнением, однако толпа мне не поверила.

– Он лжет!

– За решетку его!

– Но это сделал не я, а совсем другой человек! Вы же должны были видеть его, – сказал я своему обвинителю.

– Я не видел никого, кроме вас, – ответил молодой человек.

В голосе ночного стражника зазвенела сталь.

– Как вас зовут?

– Эдгар По. И, слово чести, я пытался спасти миссис Рейнольдс.

– Несомненно, мой муж так и поступил, – твердо сказала жена, но прежде, чем ей удалось прибавить что-либо еще, ее перебили.

– У нее что-то во рту, – громко объявил доктор. – Извлечь?

Стражник заколебался, но толпа была настроена куда решительнее, и служитель закона почел за лучшее поддержать ее требования.

– Да, – согласился он.

Доктор запустил пальцы в рот погибшей и, точно фокусник, демонстрирующий публике некий зловещий трюк, извлек наружу лоскут ткани. Вспомнив противоборство, коему стал свидетелем, я задался вопросом, уж не пытался ли негодяй лишить миссис Рейнольдс сил при помощи носового платка, смоченного эфиром. Безусловно, это вполне объясняло ужасное молчание, в коем она рухнула вниз, в объятия смерти.

– В платок что-то завернуто, – сказал доктор, извлекая из складок ткани бумагу, сложенную квадратиком. – Развернуть?

– Да. И прочтите нам, что там написано.

Стражник жестом велел поднести поближе фонарь, и доктор поднес записку к свету.

– «О, сломан кубок золотой! душа ушла навек!» – прочел доктор вслух.

Следуя за ним, я безмолвно подхватил следующую строку: «Скорби о той, чей дух святой – среди Стигийских рек»[56].

– Это же твои стихи, Эдди! Откуда у нее во рту твое стихотворение? – прошептала Сисси.

– Не знаю, дорогая, – негромко ответил я.

– Сдается мне, это угроза, – мрачно сказал кто-то за нашими спинами.

Обернувшись назад, я оказался лицом к лицу со своим давним врагом. Невзирая на следы слез на щеках, его карие глаза были полны жгучей ярости.

– Арестуйте этого человека! Наверняка он и убил мою жену.

– Нет! Это же просто абсурд! – запротестовал я. – Я всеми силами старался спасти ее!

– Его видели у окна, из которого она упала, – продолжал Рейнольдс. – А в той записке – первые строки написанного им стихотворения. Стихотворения о смерти прекрасной женщины. Ясное дело: он решил воплотить свои фантазии в жизнь.

– Вы же сами знаете: это неправда!

Но Джордж Уильямс, ныне принявший имя Джорджа Рейнольдса, драматурга, смотрел мне прямо в глаза, и взгляд его был исполнен ненависти.

– Он и виновен, – объявил он. – Больше некому.

В следующий миг мой давний враг рухнул на колени, припал к телу жены и зарыдал, что вызвало в толпе сочувственный ропот.

– Идемте со мной. Вы под арестом, – сказал стражник, грубо схватив меня за плечо.

– Но я не сделал ничего дурного!

– Прекратить пререкания! – рявкнул служитель закона. – Ведите себя смирно, иначе для вас все это добром не кончится. Если вы говорите правду, бояться вам нечего. А если сказки сочиняете – что ж, поступим с вами по всей строгости закона.

С этими словами он, крепко стиснув мое плечо, повел меня прочь от театра и от толпы. Жена, настаивая на моей невиновности, устремилась за нами вдогонку, но, увы, слова ее пропали втуне.

– Расскажи обо всем Дюпену! – крикнул я Сисси.

Толпа загомонила, загудела, точно пчелиный рой, и этот шум совершенно заглушил ответ жены. Сердце мое стиснули неумолимые когти страха.

Глава сороковая

Пятница, 22 марта 1844 г.

Время превратилось в грузное, неповоротливое, мрачное, злонравное создание. Казалось, оно даже не шелохнется, пока я лежу на жестком соломенном тюфяке, терзаемый демоническими голосами, доносящимися из темноты, столь непроглядной, что ее страшится само солнце. Когда же под каменный свод, наконец, заглянул своенравный серый рассвет, я обнаружил, что губы мои словно бы запечатаны воском, а распухший язык заполнил собою весь рот. Рядом, на полу, стояла оловянная кружка, но, попытавшись сделать глоток воды, дабы хоть сколько-нибудь облегчить сухость в першащем горле, я почувствовал под языком некий посторонний предмет. Смочив рот, я сплюнул на пол и увидел, что то было птичье перо, ярко-алое, точно кровь. Стоило мне понять, что перо не могло попасть ко мне в рот само по себе, к горлу вмиг подступила неудержимая тошнота.

В тщетной попытке заглушить жуткие голоса, не дававшие мне покоя всю ночь – страдальческие стоны, вопли ужаса, бессвязные речи пораженных болезнью сознаний, – я натянул колючее тонкое одеяло до самых ушей. Все хоть сколь-нибудь ценное у меня отняли, а меня самого заперли в камере, в пустой комнатушке с крохотным оконцем под потолком – так высоко, что не достать. Минуты текли одна за другой, сливались в часы, однако за мною никто не являлся. Я начал не на шутку опасаться, что более никогда не покину этот кошмар и не увижу родных до конца своих дней.

Но вот наконец под сводами темного, точно пещера, коридора раздалось эхо чьих-то шагов. Вскочив с тюфяка, я бросился к прутьям решетки.

– Алло! Произошла ошибка – мне здесь не место!

Из мрака выступил призрак – высокий, грозный, с угрюмой миной на длинном и узком лице. Быть может, это – сам Дьявол?

– Мне здесь не место. Истинный убийца сбежал, – с мольбою в голосе сказал я.

Человек за решеткой взглянул на меня, точно осматривая смертельно опасного хищника, коего он бичом и железом принудил к повиновению и готов, не раздумывая, уничтожить.

– Вы должны мне поверить. Там, в комнате, с миссис Рейнольдс был некто неизвестный. Он заткнул ей рот носовым платком и вытолкнул ее из окна.

Наконец пришедший отпер дверь моей камеры.

– Ступайте за мной, – велел он и двинулся вдаль по длинному коридору, казалось, тянувшемуся в бесконечность.

Стук каблуков о холодные каменные плиты пола отдавался под потолком гулким эхом, но далеко не так громко, как хохот злодеев, мимо которых мы шли. Каждый из сих закоренелых преступников почитал своим долгом прижаться лицом к прутьям решетки, что превращало его черты в жуткую маску хохочущего демона, с обеих сторон вслед нам неслись выкрики, коих я не мог разобрать – быть может, то были проклятия да заунывный вой из самых глубин преисподней. Некоторые тянулись ко мне сквозь прутья решеток, хватали за одежду, тащили к себе, заставляя в испуге шарахаться от стены к стене; их жесткие, точно клещи, пальцы терзали тело, иззубренные кромки ногтей впивались в кожу… Неужто сей коридор ведет прямиком в Ад?

– Куда мы идем?! – крикнул я своему тюремщику.

– Увидите, – буркнул тот, даже не обернувшись.

– Увидишь! – заклекотали со всех сторон обитатели камер. – Увидишь!

Действительно, вскоре я это увидел. Нескончаемый коридор привел нас в зал наподобие небольшого театра. На сцене возвышался эшафот с виселичной петлею, казалось, светившейся в темноте, а рядом с сим смертоносным сооружением стоял одетый в черное палач, плечистый малый в маске под капюшоном. Отвернувшись от жуткого орудия смерти, я окинул взглядом театральные скамьи и увидел, что ряды полны заключенных в серых тюремных одеждах, и все они с устрашающе жадным нетерпением взирают прямо на меня.

– Мы готовы, – сказал мой тюремщик палачу.

Палач шагнул вперед и схватил меня за плечо. Ладонь его оказалась так чудовищно велика, что обхватила мою руку, будто тонкое деревянное веретенце. Втащив меня на эшафот, палач ловким, плавным движением накинул мне на шею петлю. Публика восторженно зааплодировала, хрипло заулюлюкала, затопотала ногами, отбивая какой-то ужасный ритм.

– Пора, – скомандовал тюремщик.

Не успел я и вскрикнуть, как меня неудержимо повлекло вниз, в непроглядную черноту, да столь быстро, что воздух со свистом рванулся из легких наружу. Удивляясь тому, что мне не связали рук, я вцепился в петлю вокруг шеи, забрыкался, заизвивался, стараясь остановить падение, удержать неумолимо затягивавшуюся на горле веревку. Еще мгновение – и все вокруг исчезло за пеленой угольно-черного мрака.

* * *

Громкий лязг железа о железо вогнал в самое сердце острый клин страха. Грубая, жесткая веревка стягивала шею, давила, душила… а затем в ушах зазвучал чей-то голос:

– Подымайтесь-ка! Слышите? Подымайтесь!

Новый лязг – лязг связки ключей о прутья решетки. Я приподнял веки. Из-за решетки взирал на меня призрак – высокий, грозный, с угрюмой миной на длинном и узком лице, уже знакомом мне лице самого Дьявола.

– Просыпайтесь, сэр, просыпайтесь! – нараспев протянул он.

Но как же я мог проснуться – ведь я, несомненно, был мертв! Надеясь, что привидение передо мною рассеется и я, пробудившись от кошмарного сна, окажусь дома, я протер глаза, но тут же со всей очевидностью понял: нет, сном оказалась лишь часть моего кошмара.

– Вот, значит, какое ваше положение, – сказал мне тюремщик. – Хотите, чтоб все это кончилось, велите кому-нибудь принести мне украденный вами дневник.

Нежданное требование повергло меня в ступор.

– Какой дневник? – прошелестел я, ужасаясь тому, что в сговоре с Ренелле, по всей видимости, состоит даже смотритель Мойаменсингской тюрьмы.

– Не стройте из себя дурачка, мистер По, – укоризненно сказал тюремщик, подавая мне сквозь решетку лист бумаги и механический карандаш. – Пишите записку, будто дневник нужен вам как улика, подтверждающая вашу невиновность и гарантирующая скорое освобождение. Как только его доставят, мы вас и выпустим.

В голове загудел, закружился целый рой мыслей. Сколько же лжесвидетелей готовы подтвердить приписываемую мне вину? Что может статься со мной в этом ужасном месте до тех пор, как Дюпен сумеет вызволить меня отсюда?

– Думаю, ваш наниматель похитил и держит в неволе мисс Лоддиджс, – сказал я. – Ту самую леди, об исчезновении коей было сообщено полицейским чинам. Отпустит ли он ее, получив дневник?

– Ну, если эта леди у него, несомненно, отпустит, – заверил меня тюремщик.

Иного выхода, кроме согласия, я не находил. Написав все, что от меня потребовали, я свернул записку и подал ее тюремщику. Тот спрятал бумагу в карман и скрылся в темноте коридора. Я же вернулся на свой тюфяк и принялся молиться о том, чтоб Ренелле, наконец-то заполучив дневник, действительно выпустил на волю мисс Лоддиджс и меня самого – пусть и вполне понимал, что профессору было бы куда проще скрыть от мира свои преступления, расправившись с нами обоими.

Глава сорок первая

Суббота, 23 марта 1844 г.

Стоило мне, переступив тюремный порог, оказаться под ослепительным утренним небом, солнце словно бы засияло ярче обычного, а уж от уличного шума едва не зазвенело в ушах. Придержав шаг, я смежил веки и вдохнул полной грудью ароматы весны и свободы. Когда же я вновь открыл глаза, передо мной, точно возникнув из воздуха, стоял Дюпен. Не обменявшись ни словом, мы в ногу двинулись прочь от грозного мраморного фасада, готических башен и зубчатых стен Мойаменсингской тюрьмы.

– Не подыскать ли нам экипаж? – нарушил затянувшееся молчание Дюпен.

– Я бы, пожалуй, еще прошелся. Свежий воздух великолепно прочищает голову.

Дюпен согласно кивнул.

– Весьма сожалею о случившемся, По. Мне следовало догадаться, что Ренелле подарил вам эти билеты не без умысла.

– Но как вы могли догадаться об этом? Актерское мастерство этого субъекта сравнимо с талантом самой миссис Рейнольдс. Я всеми силами, всеми силами старался спасти ее, но не сумел, и эта неудача останется на моей совести до скончания дней.

– Вы никак не могли в этом преуспеть и вовсе не должны ни в чем себя обвинять. При помощи вашей жены, обладающей великолепной наблюдательностью и исключительной памятью, я вник во все подробности вчерашнего происшествия. А затем осмотрел весь театр в целом, а комнату, где произошло убийство, измерил самым тщательным образом. Поскольку, когда вы вошли, злодей уже оттеснил миссис Рейнольдс к окну, до коего от порога насчитывается, ни много ни мало, шестнадцать футов, уму непостижимо, чтоб хоть один человек на земле смог бы успеть спасти миссис Рейнольдс от гибели.

О том, что Дюпен воссоздал в уме происшедшее не вполне точно, я предпочел умолчать: в конце концов, он от чистого сердца старался успокоить мою душу. Но, что бы он ни говорил, что бы ни думала Сисси, чего бы ни хотелось мне, картина гибели талантливой актрисы останется в моей памяти навсегда – и шелк ее платья, скользящий по дереву подоконника, и нога, зацепившаяся за оконную раму в то время, как миссис Рейнольдс падала в разверстую пасть окна, и элегантная парчовая туфелька, сиротливо лежащая на полу.

Следуя вдоль Пассьюнк-авеню, мы достигли Седьмой улицы, и молча двинулись на север. Я жадно оглядывался вокруг, всем существом своим радуясь оживленной городской суете.

– Интересно, Ренелле действительно располагал возможностью оставить меня в тюрьме, если бы мы не отдали ему дневник?

Дюпен ненадолго задумался.

– Не устаю удивляться, на что только не готовы пойти люди ради денег, – с осторожностью отвечал он. – Уверен, в конце концов нам удалось бы восстановить справедливость, но вот уберечь вас от бед, пока вы в заточении, среди врагов, возможным не представлялось. В любом случае, пусть теперь дневник и у него, это уже неважно. Если на свете вообще существуют некие указания, где искать тот легендарный изумруд или королевскую гробницу, они, безусловно, заключены в рисунках, сделанных Эндрю Мэтьюзом в тысяча восемьсот сорок первом, а их мы Ренелле, разумеется, не отдали.

– Вот как? – ахнул я, разом воспрянув духом.

– Ну, а зачем бы? Ведь об их существовании известно только нам.

– А мисс Лоддиджс он освободил? – с надеждой спросил я.

– Нет, но этого мы от него и не ждали. Похититель мисс Лоддиджс амбициозен и в то же время очень опасен, однако сегодня ночью я ее освобожу.

– Я пойду с вами.

Удивленный моим заявлением, Дюпен слегка нахмурил брови.

– Вы уверены? Я полагал, вам захочется остаться рядом с женой.

– Конечно, именно этого мне и хотелось бы, но поступлю я иначе. Сисси отчаянно, всею душой надеется, что мисс Лоддиджс не пострадала, и непременно поймет: за этот план нам лучше взяться вместе, вдвоем. Если Ренелле измыслил и организовал сию инфернальную интригу, дабы заполучить дневник, рассчитывать на его отъезд в Нью-Йорк не стоит.

– Уж это точно, – согласился Дюпен.

– Между тем, после всех мытарств, выпавших на мою долю, сегодня ночью он с меньшей вероятностью будет ждать от меня беды.

– Если вы искренне полагаете, будто достаточно пришли в себя, вдвоем, разумеется, действовать лучше, чем в одиночку.

– Мысли о том, что мы наконец-то призовем Ренелле к ответу, действуют лучше любых тонизирующих снадобий, – мрачно сказал я. – Уму непостижимо, как он сумел разузнать о нашей с Рейнольдсом фамильной вражде, но то, что он сотворил – ведь миссис Рейнольдс убил не кто иной, как Ренелле – проделка, достойная самого Дьявола.

– Не стоит приписывать ему столь многого. Знай Ренелле хоть что-то о вашей вражде с Джорджем Рейнольдсом, я был бы крайне удивлен. Полагаю, в тот вечер, после своего доклада, он просто заметил, что вы с Рейнольдсом питаете друг к другу глубокую неприязнь, и, разозленный на миссис Рейнольдс за то, что та выставила его в глупом виде, с удовольствием принес ее в жертву, чтобы поставить в тупик вас.

Несомненно, в сем логическом анализе случившегося Дюпен был абсолютно точен, однако это отнюдь не утешало. Четыре года тому назад я искренне радовался бы любой каре, постигшей женщину, что заодно со своим возлюбленным пыталась уничтожить меня, но сегодня испытывал лишь скорбь пополам с чувством собственной вины.

– Успех и новое имя нимало не изменили моего заклятого врага, – сказал я. – Однако его жену, на мой взгляд, определенно переменили к лучшему. Сисси она очень понравилась, а ведь моя жена мигом чувствует в людях коварство души. Несмотря на все страдания, причиненные мне миссис Рейнольдс в Лондоне без всякой на то причины, я, видя, как они разговаривают с Сисси, вполне готов был простить ее. Я верю: она искренне пыталась покончить с враждой между ее супругом и мною, да и в прошлом чинила мне зло лишь из любви к Джорджу Рейнольдсу. Правда, ее любви к подобному субъекту я откровенно не понимаю, но я видел: оба действительно любили друг друга. И буду до конца дней сожалеть о ее гибели – ведь смерть постигла ее оттого, что наши пути вновь пересеклись.

Дюпен кивнул, но более не сказал ничего. Так шли мы и шли, пока впереди не показался наш дом. Должно быть, Сисси и Мадди неусыпно караулили нас у окна: стоило нам приблизиться, дверь распахнулась, и жена, пробежав по дорожке навстречу, бросилась мне на шею. Там, посреди дорожки, мы с нею и остановились; Сисси уткнулась носом в воротник моего пальто, плечи ее задрожали. Вскоре к нам вышла Мадди и мягко, но непреклонно, погнала нас в дом.

– Ступайте-ка в тепло, – сказала она. – Ступай-ка в тепло, мальчик мой.

Глава сорок вторая

Прибыв в Джермантаун последним вечерним поездом, мы до закрытия просидели в местной таверне, ну, а затем, вскоре после полуночи, отправились в Усадьбу Ренелле пешком. Света растущей луны, почти достигшей первой четверти, оказалось довольно, чтобы пробраться сквозь окружавшие имение заросли. В надежде удержать наше прибытие в тайне, мы решили не пользоваться длинной частной дорожкой, однако путь через рощу дался нам нелегко – еще бы, при этаком-то множестве веток, что так и норовят вцепиться в одежду либо нанести жгучий, хлесткий удар в лицо! Расстояние, которое нам предстояло преодолеть, не превышало четырех сотен ярдов, но к тому времени, как мы достигли опушки зарослей на задах усадьбы, мне лично казалось, будто я прошагал не менее мили. Остановившись, мы оглядели дом. Свет ни в одном из окон не горел, что выглядело весьма многообещающе.

– Пламя свечи могут скрыть плотные шторы, посему дальше действуем с осторожностью, – негромко сказал Дюпен. – Я пройду мимо домика сторожа к кладовке над родником и проверю, безопасен ли путь и в самом ли деле вход в туннель, ведущий на кухню, там, внутри. Если за мной кто-то погонится или схватит меня, бегите в противоположную сторону и постарайтесь по возможности отвлечь их.

Пригнувшись пониже, он засеменил к кладовке над родником. Я провожал его взглядом, пока тьма окончательно не скрыла его движений. В нетерпеливом ожидании все звуки вокруг казались необычайно громкими – и неожиданный хруст ветки, и шорохи листьев под ногами и над головой. Вдруг – резкое дуновение, словно порыв ветра сбоку! Я поспешил присесть, уклоняясь от удара, но то была всего лишь сова в полете, скользнувшая к земле и вновь вознесшаяся в ночное небо с изловленной полевой мышью в когтях.

Не прошло и пяти минут, как рядом со мной из темноты появился Дюпен.

– Похоже, путь безопасен. В сторожке Джиммерсона темно, и возле я никого не видел, – негромко сообщил он. – Дверь в кладовую над родником не заперта.

– Ну, а подземный ход?

Дюпен усмехнулся, блеснув в темноте белизной зубов.

– Все как я и подозревал. Там, в кладовой, дверь, а за нею – туннель, ведущий в дом. Идемте.

Дюпен рысцой устремился назад, к кладовке над родником, а я, по его примеру пригнувшись пониже, последовал за ним. Скрип отворяемой двери кладовой заставил меня вздрогнуть от неожиданности. Проскользнув внутрь, мы осторожно спустились на четыре ступени. Чиркнула шведская спичка, и пламя свечи в руке Дюпена позолотило стены и пол кладовой. Там, где стена соединялась с полом, виднелась неглубокая канавка с проточной водой, в холоде коей хранились скоропортящиеся съестные припасы. В дальнем углу негромко журчал родник. Гнетущий мрак придавал кладовой мрачную атмосферу таинственного подземелья.

Дюпен зажег свечу и для меня, и оба мы двинулись в подземный ход. Отсветы пламени плясали по зеленоватым стенам, в воздухе веяло могильной сыростью. Казалось, иссохшая от жажды тьма с жадностью впитывает, вбирает в себя свет, точно губка, но мы продолжали путь, пока перед нами не появилась новая дверь. Выглядела она весьма прочной – дай бог, чтоб оказалась не заперта! Дюпен, передав мне свечу, повозился с задвижкой, толкнул… Дверь не подалась. Дюпен попробовал снова, навалившись на дверь всею тяжестью тела. Под нажимом дверь заскрипела и медленно отворилась в кухню. Сердце мое затрепетало от страха: что, если по ту сторону ждет наш противник с пистолетом наготове? Но нет, за дверью нас ждал лишь кухонный мрак, и мы – Дюпен впереди – осторожно двинулись дальше. Кухню освещали лишь неяркие багровые отсветы догорающих в очаге углей, а это значило, что домоправительница со сторожем отправились спать не менее часа назад. Мало-помалу я начал проникаться опасливым оптимизмом: возможно, нам впрямь удастся достичь цели! Выйдя в коридор, Дюпен указал в сторону лестницы наверх. Пламя наших свечей озаряло портреты предков Ренелле, будто провожавших нас испепеляющими взорами. Коридор свернул налево, затем направо. По нашим расчетам, в доме имелось не меньше семи спальных комнат, кабинет Ренелле и комната в башне. Изначально мы полагали, что мисс Лоддиджс заключена именно в ней, однако после Дюпен усомнился: возможно, это слишком уж очевидно, и Ренелле ночует там сам? Невзирая на сомнения друга, я без оглядки направился к ведущим в башню ступеням и на полпути кверху заметил неяркий свет, пробивавшийся наружу сквозь щель под дверью. Определенно внутри кто-то есть!

Тут Дюпен потянул меня за рукав и остановил мой подъем.

– Не торопитесь, – шепнул он. – Возможно, это ловушка.

В своей осторожности он был абсолютно прав: что мы сможем сказать в свое оправдание, если хозяин вызвал ночную стражу? Но, с другой стороны, что нам еще оставалось, кроме игры во взломщиков? Мисс Лоддиджс отсутствовала уже одиннадцать дней. Друг ее, как и его отец, был убит. Я всеми фибрами своего существа чувствовал: она еще жива, но, может статься, это ненадолго.

Тихонько поднявшись повыше, я отдал Дюпену свечу, припал к полу и заглянул под дверь. Комната была неплохо освещена – очевидно, аргандовой лампой, дощатые половицы ничем не застелены, слева виднелись железные ножки кровати. Напротив двери ниспадали к полу плотные занавеси, справа, в камине, ярко горел огонь. Возле огня виднелись ножки кресла и, к немалому моему облегчению, подол длинной дамской юбки. Но в голову тут же пришла отрезвляющая мысль: кто там, мисс Лоддиджс или домоправительница? Я поднялся на колени, а Дюпен поднес свечи к двери, ярко осветив замочную скважину, в которую я немедля и заглянул. Теперь мне прекрасно было видно окно, край кровати и спинка кресла, но – ничего полезного о том, кто его занимал. Мне сделалось ясно: поскольку времени у нас крайне мало, выбирать не из чего. Как можно тише постучав в дверь, я обернулся к Дюпену и приложил палец к губам. Дюпен понимающе кивнул. Услышав за дверью шуршание юбок, но более – ничего, я снова припал к замочной скважине. Сидевшая в кресле все так же оставалась вне поля зрения. Я постучал снова – увереннее, но не столь громко, чтоб потревожить кого-либо в спальнях.

– Кто там?

Мисс Лоддиджс! Голос принадлежал ей! Сердце мое затрепетало от радости.

– Мисс Лоддиджс, это я, По, – негромко заговорил я. – Вы знаете, где ключ?

Я снова заглянул в замочную скважину. Мигом позже отверстие с той стороны заслонил глаз, устремленный на меня. Я отстранился от двери, а Дюпен осветил огоньком свечи мое лицо. За дверью ахнули.

– Мистер По? – прошептала мисс Лоддиджс. – А он? Он арестован?

– Нет. Поэтому нужно спешить. Так вам известно, где ключ?

– Наверное, в его кабинете. У домоправительницы тоже есть ключи, но, по-моему, она держит их при себе.

– Где ее комната? – прошептал я.

– Первая спальня справа от лестницы, если подниматься наверх.

– Постойте-ка, По. Позвольте мне.

Жестом велев мне отодвинуться от замочной скважины и, приняв у него свечу, осветить ее, Дюпен вынул из кармана связку ключей, быстро перебрал ее, попробовал один ключ, другой… Третий ключ с радующим душу щелчком провернулся в замке. Дюпен немедля отворил дверь, и мы вошли в комнату, где, в нетерпении прижав пальцы к губам, ждала мисс Лоддиджс. Одета она была в очень простое домотканое платье наподобие тех, что носят служанки, и домашние туфли.

– Откровенно говоря, я думала, что здесь и погибну, – сказала она, обнимая меня, словно девочка лет пяти-шести, но тут же отстранилась, поспешно отерла навернувшиеся на глаза слезы, глубоко вздохнула, и лицо ее вновь исполнилось той самой, чисто английской сдержанности.

– Он не сознался, отчего решился на этакое вероломство? – спросил я, стараясь говорить как можно тише.

– Мы должны идти, – негромко, однако настойчиво напомнил Дюпен. – Если Ренелле или его домоправительница проснутся и обнаружат нас, все пропадет даром.

– Но он отнял у меня верхнюю одежду, и башмачки, и капор, – сказала мисс Лоддиджс.

– Неважно, я дам вам свое пальто. Вот только домашние туфли, боюсь, заменить не на что. Теперь же давайте как можно тише покинем это место.

Мисс Лоддиджс взяла со стола аргандову лампу, но я покачал головой и подал ей свечу. Покинув ее тюрьму, мы тихо, держась перед леди, чтоб заслонить ее собой от возможной опасности, двинулись вниз. У лестницы, ведущей в фойе, Дюпен остановился, прислушался, однако вокруг царила обнадеживающая тишина. Тогда Дюпен начал спуск вниз по великолепной широкой лестнице, а я, держась несколькими ступенями позади, пошел следом, но вскоре заметил, что мисс Лоддиджс за моею спиной больше нет. Она исчезла – исчезла без следа! Между тем дверь в спальню домоправительницы оставалась закрытой, а изнутри не слышалось ни звука. Дверь в башню тоже была затворена. А вот за дверью в профессорский кабинет мерцали неяркие отблески света – по-видимому, мисс Лоддиджс, как и мы, знала о существовании улик, подтверждающих причастность Ренелле к убийству Иеремии Мэтьюза, однако искать их воистину было не время! Я поспешил за мисс Лоддиджс, а в следующий миг стена рядом со мной озарилась пламенем свечи последовавшего за мною Дюпена. Войдя в кабинет Ренелле, мы обнаружили дверь в смежную комнату распахнутой настежь. Стоило мне подкрасться к порогу – и взору моему открылось странное зрелище. Оставив свечу в подсвечнике на каминной полке, мисс Лоддиджс стояла у стола с крохотной птичьей клеткой и с очевидною дрожью в руках пыталась отпереть замок другой клетки, невероятной величины. На первый взгляд она казалась пустой, но в следующую же минуту взор мой привлекло движение – трепет крыльев и заплясавшая по стене позади тень, более всего напоминавшая огромную бабочку-бражника.

– Мисс Лоддиджс, не время!

– Если не забрать ее сейчас, он ее погубит, – упрямо возразила мисс Лоддиджс.

Нет, эксцентричность сей леди просто-таки ставила в тупик!

– Не думаю, что…

– Она и есть причина моего похищения.

Дюпен поднес свечу ближе к клетке и тихо ахнул.

– Loddigesia mirabilis, названная в честь вашего отца… и притом альбинос, – пробормотал он. – Птиц этой разновидности крайне трудно поймать, а уж этот экземпляр… просто исключителен.

Приглядевшись внимательнее, я понял, что создание, принятое мною за огромную бледную бабочку, на самом деле – колибри со странного вида хвостом. Белые перья изящной птички сверкали в свете пламени, словно свежевыпавший снег. Хвост ее окаймляла пара длинных и тонких, как нити, перьев, заканчивавшихся округлыми «опахалами», мелко подрагивавшими в воздухе. Казалось, передо мной – существо из волшебной сказки об эльфах и феях.

Тем временем мисс Лоддиджс удалось успешно изловить крохотное белоснежное создание и поместить птицу в клетку поменьше.

– Сокровище… – В голосе Дюпена явственно слышалось изумление пополам с досадой. – Как же я раньше не догадался?

– Это и есть сокровище?

И тут я вспомнил корону правителя Облачного народа с сидящим поверх изумруда колибри и якобы не оконченное Эндрю Мэтьюзом изображение лоддигезии, угнездившейся на странном дереве среди прочих птиц.

Дюпен кивнул.

– Это и есть образец, упомянутый в реестре птиц, собранных Иеремией Мэтьюзом: «Mathewsii nubes, живьем». Это сокровище он, Иеремия Мэтьюз, сумевший поймать редчайшую представительницу самой неуловимой разновидности колибри, и прятал в корабельной каюте.

– И эта колибри – моя!

Резко обернувшись, я увидел профессора Ренелле – тот стоял на пороге, направив на нас пистолет.

Дюпен неторопливо развернулся к дверям. Казалось, явление профессора нимало его не удивило.

– То есть нью-йоркские выступления с лекциями были выдумкой? – добродушно спросил мой друг.

– Естественно, – ответил Ренелле, лихорадочно, наугад нацеливая пистолет то на Дюпена, то на меня, то на мисс Лоддиджс.

– Прошу вас, профессор, уберите оружие, – как можно рассудительнее заговорил я. – Убийство – не слишком желанный результат для нас всех.

– Полагаю, когда я доложу о том, что пристрелил грабителей, вломившихся в мой дом, закон будет на моей стороне.

– Однако к убийству вы, очевидно, не расположены, – беззаботно, точно в приятной светской беседе, сказал Дюпен. – Что же толкнуло вас на убийство Эндрю Мэтьюза?

– Он пал жертвой несчастного случая. Я его не убивал.

– Вот как? Что же с ним сталось? – спросил Дюпен.

– Этот субъект отказался рассказать мне об открытии, совершенном в ходе моей экспедиции. Пытался помешать мне забрать найденное в подземном захоронении. Угрожал, держался задиристо и беспечно, – пояснил Ренелле. – И как-то, карабкаясь по лестнице к пещере, поскользнулся и упал.

Дюпен кивнул, словно объяснение Ренелле прозвучало вполне правдоподобно.

– И удалось ли вам узнать, что открыл Эндрю Мэтьюз?

– Полагаю, он нашел ту самую derrotero, – с нетерпением откликнулся Ренелле. – Карту, на которой отмечена королевская гробница. Он был там, в погребальном подземелье, без меня – только он сам да его проводник. Они состояли в тайном сговоре. Однако Мэтьюз погиб, не успев отыскать королевской гробницы.

– А что же случилось с derrotero? – спросил Дюпен.

– Должно быть, карту он спрятал в своем дневнике, где вел записи о ловле птиц, а дневник исчез. То была моя собственность, но кто-то ее забрал. Когда Лоддиджсы включили в мою последнюю экспедицию сына Эндрю Мэтьюза, также птицелова, я кое-что заподозрил. А когда он отравил мою воду, так что я не смог отправиться в затерянный город сам, мне стало яснее ясного: карта у него, у Мэтьюза-младшего!

Ярость Ренелле не вызывала сомнений. Я начал опасаться, как бы расспросы Дюпена не усугубили положение – ведь его стремление разгадать тайну до конца вполне могло кончиться нашей гибелью. Но нет: в скором времени я приметил, что друг мой медленно, мало-помалу, продвигается в сторону Ренелле, изо всех сил стараясь, чтобы профессор полностью сосредоточился на излиянии своих обид.

– Итак, вы предположили, будто Иеремия Мэтьюз отыскал легендарный изумруд и прячет его у себя в каюте, – сказал я в надежде отвлечь внимание Ренелле на себя. – А когда в Лазаретто вам отказали в позволении взойти на борт «Баунтис», наняли Скулкиллских Рейнджеров, дабы те разграбили его каюту. Иеремия Мэтьюз попытался остановить разбойников и был утоплен, после чего вам досталось истинное сокровище Чачапояс, но в то время вы об этом еще не подозревали.

Взглянув на меня, Ренелле яростно оскалил зубы, из чего явствовало, что догадка моя оказалась верна. Между тем Дюпен придвинулся к профессору еще ближе.

– Ни изумруда, ни вожделенной карты, ведущей к кладу, в каюте Иеремии Мэтьюза вы не нашли, но продолжали верить, будто он и его отец сумели выяснить, где находится королевская гробница, однако скрывают это от вас, – продолжал я.

– Да, и записали все в своих адских блокнотах, в которых постоянно что-то строчили! – прорычал Ренелле, снова взмахнув пистолетом.

– Должно быть, узнав, что мисс Лоддиджс вверила дневник попечению мистера По, вы были крайне разочарованы, – заметил Дюпен.

Ренелле невольно напыжился, надулся, будто петух, и гордо выпятил грудь.

– Не особенно. Мисс Лоддиджс, понимаете ли, могла предложить мне много большее, чем этот дневник. Я намеревался воспользоваться ею для ускорения переговоров.

– Колибри, – вмешалась мисс Лоддиджс. – Он написал об этой лоддигезии отцу, утверждая, будто нашел ее в экспедиции. И в доказательство ее существования прислал несколько сделанных с нее дагерротипов[57]. Полагал, что отец заплатит за такой раритет очень высокую цену, – с горечью добавила она. – Но отец отказался предложить ему сумму, которую он требовал за живую колибри, и потому профессор Ренелле пожелал, чтоб я погубила ее и сделала из нее чучело, дабы продать его другому коллекционеру.

– И эта глупая девчонка отказалась! Это же самый редкий и прекрасный экземпляр колибри из всех известных науке, его надлежит сохранить на века, пока он в наилучшем состоянии. Ее упрямство просто непростительно!

– Я ни за что не стану лишать жизни столь редкое и великолепное создание. Просто не стану, и все тут.

Ренелле с театральным разочарованием покачал головой.

– Что ж, мисс Лоддиджс, я искренне хотел, чтоб вы набили из нее чучело – ведь мастерство ваше несравненно. Я надеялся, что вы лишите жизни это создание так, чтобы тело сохранило безупречное состояние, но если я должен пристрелить птицу сам и нанять для ее сохранения другого таксидермиста – что ж, быть по сему.

С этими словами Ренелле направил дуло пистолета на крохотную птичку. Щелкнул взведенный курок…

– Нет! – ахнула мисс Лоддиджс.

Словно в ответ на выкрикнутую ею мольбу, Ренелле внезапно упал – рухнул на пол ничком. Пистолет его откатился в сторону, да так далеко, что не достать, а возникший неизвестно откуда человек в черном уже вязал профессора по рукам и ногам, точно молодого бычка. Покончив с этим делом, он поднялся на ноги и с силой встряхнул Ренелле.

Полуоглушенный, Ренелле заморгал и поднял взгляд на своего противника.

– Ты?! – прорычал он.

– Да, – звучным голосом отвечал незнакомец.

В эту минуту пламя свечи озарило его черты, и что же? Перед нами стоял он – доппельгангер, двойник Иеремии Мэтьюза! Мисс Лоддиджс окаменела от изумления. Оставив Ренелле в той же позорной позиции, на полу, незнакомец подошел к клетке с птицей. При виде лоддигезии его суровое лицо озарилось блаженной улыбкой, и таинственный доппельгангер что-то пробормотал – быть может, молитву.

– Уж не вы ли проникли в оранжерею с нашим колибри? – спросила мисс Лоддиджс. Голос ее очевидно дрожал от нахлынувших чувств. – Не вы ли переставили чучела птиц в моей гостиной? И не вы ли, – пристально вглядываясь в лицо незнакомца, прошептала она, – были той ночью в моей спальне?

– Да, – негромко ответил он. – Простите, если я вас напугал. Я искал la Joya.

В голосе его явственно слышался испанский акцент, а чувства казались вполне искренними.

– Я вовсе не испугалась. Я просто… надеялась, что это некто другой.

Казалось, сердце мисс Лоддиджс вот-вот разорвется на части.

– Судя по реакции профессора Ренелле, вы сопутствовали ему в той, первой экспедиции, и были другом Эндрю Мэтьюза. Кто вы, позвольте спросить, такой?

Учитывая обстоятельства, в коих мы оказались, учтивый вопрос Дюпена прозвучал более чем странно.

Незнакомец смерил Дюпена пристальным взглядом и сказал:

– Мы с Эндрю Мэтьюзом были друзьями. Я был в экспедиции тысяча восемьсот сорок первого года проводником и переводчиком – мой народ происходит из Чачапоясских гор. А этот, – он постучал носком ботинка о каблук профессора Ренелле, – своим безрассудным поведением подвергал опасности всех и каждого в экспедиции. Двое моих людей погибли, а он хотел оставить их тела там, где оба сорвались со скалы. – Казалось, эти слова обжигают незнакомцу язык. – Эндрю был нанят отцом этой леди для ловли птиц и потому шел куда захочет, что злило этого сильнее и сильнее. Он угрожал Эндрю, требовал ничего от него не скрывать.

– И потому Эндрю Мэтьюз внес в дневник лишь намеки? – спросил Дюпен.

Незнакомец пожал плечами.

– Возможно. Он просил меня позаботиться о том, чтобы дневник получил его сын – на случай, если его постигнет та же участь, что и моих друзей. И я согласился: Эндрю был человеком чести. Когда он обнаружил la Joya, я рассказал ему легенду об этой птице и объяснил, отчего мы почитаем ее священной, и тогда он позволил ей остаться на воле.

– Чепуха, – буркнул Ренелле. – Эта колибри – редкий экземпляр, и место ей в руках ученых исследователей, а не в клетке и не в брюхе у дикарей.

Судя по выражению лица, в эту минуту чачапоясцу более всего на свете хотелось прикончить Ренелле.

– Это вы птичьим криком предупредили нас о взломщике в доме, – сказал Дюпен. – И голубя в кухню впустили тоже вы.

– Да.

– Затем, чтоб мы сумели отыскать Ренелле, и вам было бы легче забрать у него птицу?

Но незнакомец не стал ни подтверждать, ни опровергать Дюпенова предположения. Вместо этого он повернулся к мисс Лоддиджс, что до сих пор дивилась на него, не отводя глаз.

– La Joya воплощает собою дух Облачного народа. И потому должна вернуться домой.

– Вы знали Иеремию? – негромко спросила мисс Лоддиджс. – Вы были с ним в экспедиции?

Незнакомец отрицательно покачал головой.

– В то время я работал на островах Чинча и не сумел ни защитить la Joya, ни рассказать сыну Эндрю о его ошибке. Уверен, он, как и его отец, понял бы, что без la Joya нашему народу не обрести былого величия.

– Полный абсурд! Облачному народу конец. Испанцы и инки позаботились об этом сотни лет назад! – прорычал Ренелле у наших ног. – Неужели вы вправду позволите этому язычнику забрать и унести с собой одну из редчайших и неуловимейших птиц во всем мироздании?

Лицо Дюпена исказила презрительная усмешка.

– Ну, это уж не нам решать.

– Решение должна принять мисс Лоддиджс, – согласился я. – Ведь это ее друг поймал эту птицу для ее отца и погиб, пытаясь перевезти крылатое создание в новый дом.

Склонившись к прутьям клетки, мисс Лоддиджс взглянула на крохотную птичку, спокойно сидевшую на тоненькой жердочке.

– Какая красота! – прошептала она. – Какое неописуемое великолепие…

Полюбовавшись колибри, мисс Лоддиджс собралась с духом и звучно, уверенно объявила:

– Мне хотелось бы забрать отсюда все дагерротипические изображения лоддигезии, что профессор Ренелле оставил себе.

– Нет! – вскричал Ренелле. – Разумеется, нет!

– Полагаю, я имею на это право, – холодно возразила мисс Лоддиджс. – Вы – всего лишь вор и хладнокровный убийца. Что же до остального, дневник Иеремии должен быть возвращен мне, а la Joya вернется в Чачапояс. И это будет только справедливо.

Чачапоясец серьезно, торжественно кивнул.

Мисс Лоддиджс вновь повернулась к клетке с колибри. Взгляд ее исполнился невыразимой тоски.

– Вы ведь сумеете отвезти ее назад целой и невредимой? – негромко спросила она.

– Думаю, да, – отвечал незнакомец. – Судьба la Joya – вернуться домой.

Мисс Лоддиджс кивнула и обернула клетку плотным покрывалом.

– Вы не согласитесь представиться? – спросила она чачапоясца, вручая клетку ему.

– Мое имя – Колибри, – отвечал он, принимая клетку.

– Колибри. Прекрасно, – с едва уловимой улыбкой сказала мисс Лоддиджс. – Ну, а меня зовут Хелен.

– Хелен, – повторил чачапоясец и повернулся, собираясь уйти.

– Полагаю, вы знаете, где находится имение Бартрамов! – поспешно крикнула мисс Лоддиджс ему вслед.

Чачапоясец остановился и обернулся к ней, но не проронил ни слова.

– Однажды ночью мне показалось, будто я видела там Иеремию, но, полагаю, это были вы.

Казалось, мисс Лоддиджс вот-вот ударится в слезы, однако она сдержалась и, указав дрожащей рукою на клетку под покрывалом, продолжила:

– Меня волнует судьба лоддигезии. Она такая хрупкая и нежная, а путь до Перу очень и очень далек. Загляните в имение Бартрамов завтра. Я не могу вынести и мысли о ее гибели.

Выражение лица чачапоясца яснее всяких слов говорило о том, что намерениям мисс Лоддиджс он не доверяет, и юная леди немедленно это заметила.

– Даю слово: мы поможем вам вернуть лоддигезию – Сокровище, или, как вы говорите, la Joya – на родину, – заверила она. – Если вы нанесете визит Бартрамам завтра после полудня, я оплачу вам проезд до Перу.

Колибри молчал. Голос мисс Лоддиджс исполнился неподдельного отчаяния:

– Мой друг встретил смерть, пытаясь доставить эту птицу к нам в питомник, в Парадайз-филдс, чтобы она жила там, в наших оранжереях. Теперь я понимаю: это была ошибка, однако смерти он не заслужил. Миссис Карр – моя добрая подруга, и уверяю: они с мужем будут рады помочь вам, – не сводя взгляда с Колибри, сказала мисс Лоддиджс.

Чачапоясец долго смотрел в ее глаза – так долго, словно стремился проникнуть мыслью в самую глубь ее души.

– Возможно, – наконец ответил он и скрылся во мраке, словно фантом из экзотического сновидения, унося призрачную колибри с собой.

Глава сорок третья

Отсветы пламени свечей приплясывали на стенах, превращая наши тени в фантастических, гротескных чудовищ. Мисс Лоддиджс шла по коридору впереди, невзирая на все мои старания нагнать ее. Дюпена мы оставили караулить Ренелле, связанного и запертого в кабинете, а ключи и пистолет сего дьявола прихватили с собой, дабы разоружить его домоправительницу и сторожа. Оружие я держал неуклюже и, отнюдь не уверенный, что прицел мой, буде придется стрелять, окажется точен, всею душою желал, чтоб дело обошлось без стрельбы.

Когда мы достигли двери в спальню домоправительницы, тревоги мои несколько унялись: изнутри доносился раскатистый храп. И если моя теща порой тревожила наш сон клокотанием в горле, то храп домоправительницы звучал до чрезвычайности громко, не оставляя сомнений: спящая глубоко погружена в ночные грезы. Прежде чем я успел помешать, мисс Лоддиджс решительно распахнула дверь, и – вот она, домоправительница Ренелле, лежит под пледом, надежно заглушая заливистым храпом все прочие звуки вокруг. Услышать устроенной нами возни она не могла бы ни за что на свете. Мисс Лоддиджс принялась трясти спящую леди, пока та не пробудилась от сна. Издав исполненный неподдельного ужаса вопль, домоправительница Ренелле поспешно натянула на нос плед, так что в щель меж ним и краем ее необъятного ночного чепца остались видны лишь глаза.

– А ну-ка потише, мисс Томассен. Шуметь бессмысленно, – жестко распорядилась мисс Лоддиджс. – Профессор Ренелле взят нами под арест, и скоро здесь будет ночная стража. Вы останетесь у себя, под замком, пока они вас не допросят.

Услышав это, мисс Томассен разразилась громогласными рыданиями.

– Но я не виновата! – захлюпала она, хватая воздух ртом, точно выброшенная на берег рыба. – Я не сделала ничего дурного!

– Сделали, и еще как. Вы – пособница преступлений, совершенных Ренелле, – сказал я.

– Нет! Это все Джиммерсон! Это он помогал схватить леди!

– А вы и пальцем не шевельнули, чтоб воспрепятствовать явному преступлению! – резко возразил я. – Вашим долгом было сообщить обо всем в полицию, и, если вы не преуспеете в этом сегодня же, дела ваши обернутся действительно скверно.

Учитывая, что мне неоткуда было знать, сколь велико влияние профессора Ренелле на местных служителей закона, угроза моя вполне могла оказаться пустой, но с ее помощью я надеялся отвратить домоправительницу Ренелле от подтверждения любых измышленных им ложных показаний. Тут мисс Лоддиджс ахнула, прервав мои размышления, и я увидел, что она смотрит на пару крохотного размера башмачков, стоявших на комоде, словно церковная святыня на алтаре.

– Мои башмаки!

Схватив их, мисс Лоддиджс немедля уселась в кресло-качалку и начала обуваться.

Рыдания мисс Томассен зазвучали громче прежнего, но отчего – из-за утраты ли башмачков, или из страха перед тюрьмой – сие было не очевидно. Великанша сжалась в комок, точно дитя, и только всхлипывала:

– Я не виновата… Я ничего дурного не сделала… Я не виновата!

– Это вам еще придется доказать, – сказала мисс Лоддиджс, прибавляя к моей угрозе свою.

– Ну, а теперь – где Джиммерсон? – спросил я. – Он в доме?

– Нет, у себя, в сторожке. То есть должен быть у себя. Он еще раньше меня спать отправился, – проскулила мисс Томассен.

– Большое спасибо, – ледяным тоном сказала мисс Лоддиджс и решительно направилась к двери.

– Помните: скажете правду, и для вас все обойдется гораздо легче, – посоветовал я, вынимая из замочной скважины с внутренней стороны двери ключ.

Захлопнув за собой дверь, я поспешно запер домоправительницу Ренелле на замок и побежал вдогонку за непреклонной юной таксидермисткой, справедливо опасаясь, как бы мисс Лоддиджс не пришло на ум выступить против Джиммерсона в одиночку. Догнал я ее уже у парадных дверей.

– Сюда, – сказал я, указывая на коридор, ведущий в кухню. – Там есть подземный ход, соединяющий кухню с кладовкой над родником. Он обеспечит нам элемент неожиданности.

– Зачем это нам? – удивилась мисс Лоддиджс. – У вас в руках пистолет Ренелле.

– А если у сторожа имеется ружье или еще что-либо огнестрельное? У меня вовсе нет желания устраивать с этим малым дуэль, – пояснил я, умолчав о сомнениях в своей способности попасть в движущуюся цель – тем более если та вознамерится пристрелить нас. – Если Джиммерсон слышал нашу потасовку с Ренелле, он будет ждать появления противника со стороны дома и без помех возьмет меня на мушку там, посреди лужайки. Но если я выйду из кладовой, он не сумеет увидеть меня через окно, и я получу шанс застать его врасплох.

– Я иду с вами, – сказала мисс Лоддиджс.

– Ни под каким видом. Не могу же я, оставаясь в здравом уме, вновь подвергать вас опасности.

Мисс Лоддиджс прихватила кочергу, стоявшую у очага.

– У двоих против одного шансов на победу больше, и даже не думайте запереть меня в кухне. Этот человек обошелся со мною дурно, а потому я не останусь сидеть здесь сложа руки.

Произнесенные сим тонким, дрожащим от гнева голоском, ее слова звучали особенно яростно.

– Я не согласен с вашим решением, однако времени для споров у нас нет. Прошу вас, держитесь за моею спиной. Уж если после сей эскапады меня и сочтут невежей, хотя бы позвольте защитить вас, насколько это в моих силах.

Мисс Лоддиджс кивнула. Я отворил дверь, казалось бы, ведущую в обычный чулан, и двинулся по каменным ступеням вниз. Мисс Лоддиджс последовала за мной. Холодное дуновение из темноты едва не загасило свечи, заставив нас дружно ахнуть, но в следующий миг пламя выровнялось, и мы продолжили путь. Осторожным толчком отворив дверь в кладовую, я услышал шуршание лапок: то вспугнутая нами мышь, а может, и некая более крупная тварь, поспешила спрятаться в нору. К счастью, во всех иных отношениях кладовка оказалась пуста.

– Луна светит достаточно ярко, чтоб обойтись без свечей, – сказал я.

Мисс Лоддиджс кивнула и дунула на огонек.

– Однако, прошу вас, подождите здесь, – умоляющим тоном продолжил я. – Это безмерно безопаснее.

– Ну уж нет. Во-первых, опасности я не боюсь, а во-вторых очень хочу узнать, не причастен ли Джиммерсон к убийству Иеремии. Идемте, схватим злодея, пока он не успел сбежать.

С этими словами мисс Лоддиджс толкнула дверь, так что мне оставалось только задуть свою свечу и следом за ней ступить на траву, залитую неярким светом луны. Прокравшись через лужайку, будто ночные звери, мы остановились у стены сторожки и прислушались: не шевельнется ли что внутри? Но нет, в сторожке все было тихо. Я положил руку на пистолет. Холод стального ствола и дерева рукояти внушал уверенность. Конечно, я страстно надеялся, что воспользоваться им не придется, но понимал: усомниться в моей решимости пустить оружие в ход сторож не должен ни на минуту. Сделав глубокий вдох, я рывком распахнул дверь в сторожку.

– Мистер Джиммерсон! Сядьте-ка, да держите руки на виду! – прокричал я.

Ответный стон сменился шорохом простыней, сторож поднял голову и сел, а я, сжимая в руке пистолет, быстро двинулся к нему.

– Руки вверх, живо!

Что там делает Джиммерсон, мне было не разглядеть, пока во мраке не замерцал неяркий огонек: мисс Лоддиджс засветила фонарь, стоявший на столике у двери, и в этот момент я от души порадовался ее присутствию. Лицо Джиммерсона было искажено ужасом, взгляд так и метался меж пистолетом в моей руке и кочергою в руках мисс Лоддиджс.

– Чего вы хотите? – с запинкой пробормотал он. – Красть у меня тут нечего.

– Не стройте из себя невинного ягненка, – резко сказала мисс Лоддиджс. – Кто я такая, вам прекрасно известно. Теперь ваша жертва спаслась и предаст вас в руки правосудия. Надевайте брюки и пальто. Придется вам пойти с нами.

– Куда это?

– Полицейские пожелают с вами побеседовать, – пояснил я. – Вашего нанимателя мы схватили, а вы должны будете свидетельствовать против него.

– И сознаться в собственных преступлениях, – добавила мисс Лоддиджс.

– Но я ничего такого не сделал! – заявил сторож. – Ни в чем я не виноват.

– Не лгите. Когда Ренелле похитил меня, вы были его сообщником. Это вы тащили меня в экипаж! – с негодованием возразила мисс Лоддиджс.

Пристыженный, Джиммерсон умолк, не без опаски выбрался из постели, натянул брюки, накинул поверх ночной рубашки пальто и принялся не спеша шнуровать башмаки. Дабы поторопить его, мисс Лоддиджс пригрозила ему кочергой.

– Не думайте, будто я побоюсь воспользоваться этим оружием, – сказала она.

Джиммерсон живо поднялся, сложил руки на затылке и вышел наружу. Я, направив пистолетное дуло ему в спину, последовал за ним. Всю дорогу к дому Джиммерсон причитал и жаловался на судьбу, однако оказался отнюдь не полным дурачком и характер мой оценил безошибочно. Ярдах в десяти от дверей он пустился бежать, предоставив мне стрелять ему в спину.

– Стреляйте же, пока он не скрылся в зарослях! – воскликнула мисс Лоддиджс.

Всерьез ли сказаны эти слова, или же мисс Лоддиджс просто пытается напугать беглеца? Этого я знать не мог, однако сторож удвоил прыть и скрылся среди деревьев.

– Вы же держали его на мушке! – прорычала мисс Лоддиджс, развернувшись ко мне. Взгляд ее пылал злостью. – Стоило вам нажать на спуск, и…

– Стоило мне нажать на спуск, и я совершил бы человекоубийство, а брать на душу такой грех я пока не спешу.

– Он заслужил это! – крикнула мисс Лоддиджс, потрясая кочергой, точно копьем.

– Нет, не заслужил, – негромко возразил я. – Он был всего-навсего пешкой в чужих руках. Ну, а теперь идемте, отыщем ночного стражника и сообщим ему о коварстве Ренелле.

– Хорошо, – проворчала мисс Лоддиджс. – Но я бы на вашем месте не колебалась.

Мне оставалось лишь ужасаться ярости сей достопочтенной леди и радоваться тому, что при ней не оказалось собственного пистолета. Благодаря своему ремеслу она привыкла к виду мертвых созданий – возможно, таксидермия заодно привила ей привычку и к мыслям об убийстве?

Глава сорок четвертая

Долгий пеший путь до Джермантаунской штаб-квартиры ночной стражи мы проделали в относительном безмолвии: все мои попытки завязать разговор неизменно наталкивались на односложные ответы. Очевидная ярость мисс Лоддиджс, вызванная моей неспособностью пристрелить беглого сторожа, привела меня в немалое замешательство. Впрочем, когда мы отыскали стражника, она описала все случившееся в мельчайших подробностях, а когда стражник разбудил полицейского чина, без запинки повторила свой рассказ, и чиновник тут же согласился отправиться в Усадьбу Ренелле, дабы взять ее похитителя под стражу.

Ночной стражник подыскал нам экипаж для возвращения домой, где встревоженная, но исполненная радости Сисси обняла всех поочередно и повела в гостиную, к теплу камина. Мадди принесла нам по чашке курящегося паром бульона, что весьма и весьма улучшило расположение духа мисс Лоддиджс. Поддавшись мягким уговорам Сисси, наша гостья начала рассказ о своем похищении.

– Это было неописуемо, – сказала она жене. – Я и представить себе не могла, что подобное бывает в природе. Такое множество птиц в одном месте! И сами голуби просто прекрасны. Нежный окрас, изящные силуэты… и совершенно не боятся людей. Это-то их и погубит[58], – мрачно объявила гостья. – Когда среди деревьев появились люди и начали палить из дробовиков, в лесу началась сущая бойня. Я не могла поверить, что кто-либо может быть столь жесток, чтоб сотнями истреблять столь великолепных созданий, но для охотников они оказались прекрасной поживой.

– Да, жуткое было зрелище, – подтвердил я. – Простите, что я повез вас туда.

– Нет-нет, – возразила мисс Лоддиджс, покачав головой, – мне нужно было это увидеть. Эта картина заставила меня усомниться во всем – и в коллекционерской страсти отца, и в собственном таксидермическом ремесле, и даже, осмелюсь сказать, во всем человечестве. Стоит ли губить жизни этих чудесных созданий лишь с тем, чтоб создавать их точные копии? Безусловно, изображение птицы – живой, в родной среде обитания – куда предпочтительнее мертвых птиц, украшающих наши гостиные. Размышляя обо всем этом, я поняла, что и Иеремия пришел к тому же выводу и, отыскав столь экстраординарную колибри, пожелал привезти ее нам живьем, вместо того чтоб убить ее и снять с нее шкурку. И вот, едва мне в голову пришла эта мысль, кто-то схватил меня и заткнул рот носовым платком, да так, что я едва не задохнулась. Затем он поднял меня, а его сообщник, сторож, подхватил меня за ноги. Пока они волокли меня через лес, я пыталась сопротивляться и не могла поверить, что случившегося со мной никто не замечает, однако так оно и было: все вокруг были целиком поглощены стрельбой по птицам. По пути мне удалось бросить на тропинку перчатки, а после и одно из украшений – чучело колибри. Я знала: эти следы дадут вам понять, что меня похитили, если только вы сумеете отыскать их.

– Ну и ну, – пробормотала теща.

– Действительно, оставленные следы возымели должный эффект, – сказал я. – Мы обыскали окрестности до последнего дюйма, но, только наткнувшись на ваши перчатки и птичку, смогли понять, что могло произойти, и определить, в какую сторону похититель увез вас.

– Когда мы прибыли в Усадьбу Ренелле, профессор сделал вид, что послан моим отцом. Отчего ему могло прийти в голову, будто я поверю, что мой отец пожелал бы, чтобы меня взвалили на плечо, отволокли в экипаж и посадили под замок до отъезда домой, для меня до сих пор загадка.

– Он счел, что вам недостает интеллекта, и жестоко ошибся, – объявила Сисси. – Воистину, нелегкое это испытание, когда тебя раз за разом недооценивают!

– В самом деле, – согласилась мисс Лоддиджс. – Хотя в данном случае это могло сыграть мне на руку. И, как ни больно было разыгрывать из себя дурочку, я решила, что, поступив так, верней отыщу возможность бежать, но план мой не удался.

– Вы представить себе не можете, как мне жаль, что мы не сумели отыскать вас быстрее, – сказал я, исполнившись чувства вины.

– Это было практически невозможно, – с немалым великодушием отвечала мисс Лоддиджс. – Я и сама ничего не знала о делах отца с профессором Ренелле, пока не встретилась с этим субъектом, и, к бесконечному стыду своему, только теперь понимаю, сколь далеко может зайти человек, дабы добыть нечто ценное – якобы во имя науки, но на самом-то деле лишь с тем, чтобы прославиться да извлечь из этого выгоду.

Тут в дверь постучался Дюпен, сообщивший нам, что Ренелле благополучно препровожден в Мойаменсингскую тюрьму. Эти новости обрадовали меня несказанно.

– Я предупредил полицейского чина, что один из тюремных смотрителей у Ренелле на жалованьи. Он обещал оставаться там до утра, дабы удостовериться, что профессор останется под замком. Жители Джермантауна от него вовсе не в таком восторге, как полагал он сам и мы с вами, – с улыбкой сказал Дюпен. – Поутру вам понадобится опознать подкупленного стража, если этому типу хватит нахальства вернуться в тюрьму, или же дать его описание, если его нет на месте.

– С превеликой радостью. Отправлюсь туда с первыми же лучами рассвета.

Дюпен выставил на стол бутылку великолепного бренди, таинственным образом раздобытую им неведомо где – вероятно, все там же, в Усадьбе Ренелле, – а мисс Лоддиджс вручил дневник Иеремии Мэтьюза.

Мисс Лоддиджс, ахнув, прижала блокнот к груди, к самому сердцу.

– Благодарю вас, – сказала она. – Я думала, что никогда его больше не увижу, и эта мысль причиняла неописуемую боль.

Между тем Сисси принесла пять бокалов, а Дюпен наполнил их бренди.

– Выпьем же за освобождение мисс Лоддиджс! – предложил он.

Мы подняли бокалы и от души приложились к ним.

– Прошу, продолжайте, – сказал Дюпен.

Еще один солидный глоток из бокала, и мисс Лоддиджс заговорила:

– Поначалу профессор Ренелле обходился со мной довольно сносно. Как я уже объясняла, он делал вид, будто нанят отцом, чтоб отвезти меня назад, в Англию. Выглядело это почти правдоподобно, хотя я и не могла поверить, что мой отец дал позволение на столь грубое обращение со мной, как бы ни был силен его гнев.

– Разумеется, не дал бы ни за что, – пробормотала Сисси.

– Профессор сказал, что забронировал билеты в Англию, а до отплытия я останусь его гостьей, поскольку сопровождать меня будет он сам. Ну, а между тем у него есть для меня некоторая работа, выполнения коей желал бы и мой отец. Но когда он показал мне лоддигезию и заявил, что нашел ее в экспедиции, я убедилась: он лжет – ведь то, несомненно, была Mathewsii nubes, указанная в реестре собранных Иеремией образцов, «Mathewsii nubes, живьем». Должно быть, Иеремия назвал ее так в честь Эндрю. Разумеется, страниц из дневника его отца, по вашим словам, спрятанных в переплете, я не нашла.

– Вот они.

Взяв со стола рисунки Эндрю Мэтьюза, сохранности ради спрятанные в бумажный конверт, я передал их мисс Лоддиджс.

– В этих рисунках содержатся весьма важные подсказки, и Эндрю Мэтьюз знал, что его сын непременно заметит их, – пояснил Дюпен. – А именно – изображения птиц, которые не встречаются в Перу. Сложив первые буквы названия каждой, получаем «R-E-N-E-L–L-E».

– Какое великолепие, – пробормотала мисс Лоддиджс, взглянув на первый рисунок из дневника Эндрю Мэтьюза. – Отец Иеремии был настоящим мастером: вышедшие из-под его пера птицы выглядят, словно живые.

С этим она принялась перебирать превосходные рисунки, пристально вглядываясь в каждый. Казалось, воцарившаяся за столом тишина насквозь проникнута ее душевной болью, однако никто из нас не желал нарушать ее каким-нибудь недостойным трюизмом.

– Как ужасно должен был чувствовать себя Иеремия, отправляясь в такие дали с человеком, лишившим жизни его отца, – наконец сказала мисс Лоддиджс. – Мне будет стоить немалых трудов простить своего отца за вложение средств в экспедиции лицемера, виновного в гибели наших друзей.

– Отец ваш вкладывал деньги в экспедиции Ренелле, искренне доверяя ему: ведь профессор обладает незаурядным обаянием и более чем очарователен, когда ему это на руку, – возразил я. – Вдобавок, он снискал немалую славу в качестве ученого и путешественника, мы сами могли убедиться в этом во время его выступления в зале Философского общества. Однако в Перу Ренелле, должно быть, раскрыл перед Эндрю Мэтьюзом свое истинное лицо. Мало этого, он внушил мистеру Мэтьюзу столь основательные опасения за жизнь, что тот почел необходимым оставить в дневнике тайное сообщение.

– И оказался абсолютно прав, – пробормотала мисс Лоддиджс.

– Сложить все намеки в единое целое не удавалось, пока нам не стало известно об истинной роли профессора Ренелле в экспедиции, – продолжал я, – однако я уверен, ваш друг быстро заметил птиц-плутовок, пробравшихся не на свои места, сложил их названия в фамилию Ренелле и усмотрел в этом предостережение. Профессору он ничего не сказал и в собственном дневнике выражался весьма сдержанно – писал только о наблюдаемых птицах и растениях, однако ни словом не обмолвился ни о затерянном городе, ни о найденной им la Joya.

– Ренелле – субъект одержимый и очень опасный, – сказал Дюпен. – Твердо убежденный, что Эндрю Мэтьюз нашел легендарный клад, он воспринял участие Иеремии в экспедиции тысяча восемьсот сорок третьего как подтверждение тому, что отец перед смертью успел переслать карту сыну.

– И ведь почти не ошибся, – заметила Сисси, указав на изображение дерева с множеством птиц. – Возможно, этот рисунок – вовсе не фантазия художника, которой кажется на первый взгляд. Здесь есть детали, соответствующие описанию погребальной пещеры, где испанцы нашли колоссальный изумруд, приведенному в книге Диего Фернандеса. Помните, как мы гадали, не могло ли впоследствии под сводом этой пещеры прорасти перуанское перечное дерево? По-видимому, Эндрю Мэтьюз явился туда в поисках изумруда, а отыскал то, что, на его взгляд, было сокровищем еще более экстраординарным.

Ноготок Сисси обвел кружком «незавершенное» изображение колибри.

– А Иеремия, воспользовавшись его рисунком, отыскал подземелье и изловил белую лоддигезию в честь своего отца, – негромко проговорила мисс Лоддиджс.

– И в вашу, – добавила Сисси.

Мисс Лоддиджс медленно кивнула, обдумывая все услышанное.

– А что же с изумрудом и кладом королевской гробницы, который искал профессор Ренелле? Все это действительно там?

– На то, что Иеремия отыскал клад, нет намека ни в его дневнике, ни на имеющихся у нас страницах из дневника его отца, а значит, ответить на этот вопрос нам удастся, только добравшись до Чачапоясских гор и отыскав дорогу в затерянный город, – сказал Дюпен. Судя по выражению лица, однажды он вполне мог бы решиться на этакую затею. – Но я бы вовсе не удивился, узнав, что последний король Облачного народа действительно похоронен там, в тайной пещере, под корнями Schinus molle, согласно мудрому предположению миссис По.

– В окружении корзин, битком набитых серебром, золотом и изумрудами, под неусыпным оком призрачно-белых колибри, – добавила жена.

Мисс Лоддиджс попыталась улыбнуться, но губы ее задрожали, а на глазах выступили слезы.

– Значит, и Эндрю, и Иеремия погибли ради того, что может оказаться лишь грезами, сказками о королевском сокровище… Воистину, это сокровище проклято, если вообще существует!

Жена склонилась к мисс Лоддиджс и крепко обняла ее. В ответ наша гостья спрятала лицо на груди Сисси, и скорбь ее обратилась в слезы.

Глава сорок пятая

Воскресенье, 24 марта 1844 г.

Зябко ежась за кухонным столом, мы согревались кофе и ждали, пока мисс Лоддиджс не покончит с омлетом, без коего Мадди решительно отказывалась ее куда-либо отпускать. С утра я побывал в Мойаменсингской тюрьме, чтоб опознать подкупленного Ренелле смотрителя, но его нигде не оказалось. Впрочем, составленное мной описание этого малого прочли, понимающе переглядываясь. Разумеется, я сомневался, что этого человека удастся призвать к ответу за содеянное, но равным образом и не думал, что он посмеет вернуться на свой тюремный пост и чем-либо помочь профессору Ренелле.

– Хелен продержали в неволе целых две недели. Теперь ей нужно как следует питаться, – объявила Мадди, увидев взгляд, брошенный мной на циферблат карманных часов.

Тон ее не оставлял ни малейших сомнений: никакие мои слова не могли бы поколебать тещу в убеждении, будто Ренелле все это время держал нашу гостью на хлебе да воде. Со вздохом я потянулся за кофейником, снова наполнил свою чашку и откинулся на спинку кресла, глядя, как мисс Лоддиджс подбирает крошки омлета ломтиком хлеба и приканчивает вторую чашку кофе.

– Неописуемо вкусно! От всего сердца благодарю вас за гостеприимство, – сказала наша гостья Мадди, чем весьма и весьма порадовала тещу. – И не спала я так крепко с тех самых пор, как прибыла в Филадельфию, – добавила она.

Мадди изо всех сил постаралась соорудить для мисс Лоддиджс удобную постель на софе, поступившись для этого собственною подушкой.

– Милая моя, я так рада, что вы целы и в добром здравии, – сказала теща. – Будь на вашем месте Вирджиния, у меня сердце изнылось бы от беспокойства.

– А зная, как ты волнуешься, я и сама бы душой изболелась, – откликнулась жена, погладив мать по плечу. – Однако нам нужно поспешить. Если мы хотим прибыть на свидание с таинственным доппельгангером вовремя, то выехать в имение Бартрамов нужно не позже половины двенадцатого.

Перед тем как отойти ко сну, мисс Лоддиджс написала Каррам, сообщила им, что она в безопасности, и попросила полковника Карра помочь с некоторой переделкой террария, которым чачапоясец сможет воспользоваться для перевозки призрачно-белой колибри. Рано поутру, по дороге в тюрьму, я вручил ее письмо одному старику, владельцу приличной лошади, на коего мог положиться: уж он-то доставит срочное послание как можно скорей и без промедления вернется с ответом. Действительно, верный своему слову, старик привез нам записку от миссис Карр: та была рада узнать, что мисс Лоддиджс жива-здорова, и обещала всяческое содействие.

Дюпен с плохо скрываемым нетерпением в третий раз щелкнул крышкой карманных часов.

– Девять часов. Пора немедля отправляться к полицейским чинам и сообщить им о деяниях сообщников Ренелле. Прознав об аресте профессора, отец Нолан вполне может найти способ улизнуть, как и двое святых отцов, его пособников, что также могли приложить руку к убийству Иеремии Мэтьюза.

Дюпеновы слова произвели на мисс Лоддиджс желаемое воздействие. Вскочив на ноги, она без промедления устремилась в прихожую, где висело ее верхнее платье, спасенное нами из Усадьбы Ренелле. Лазоревый плащ и капор вкупе с решительным взглядом и властными манерами мигом придали ей облик экзотической искательницы приключений, сделав ее весьма и весьма непохожей на хрупкую английскую чудачку, с коей я познакомился почти четыре года тому назад.

Четверть часа спустя мы вошли в полицейский участок. Казалось, с тех пор, как мы с отцом Кином впервые пришли сюда заявить о похищении мисс Лоддиджс, лейтенант Уэбстер и капитан Джонсон даже не переменили поз.

– Доброго утра, господа, – заговорил я. – Я – Эдгар По, это – шевалье Огюст Дюпен, а это – мисс Хелен Лоддиджс, та самая леди, о пропаже которой я имел честь сообщить вам две недели назад.

– Ну что ж, похоже, пропажа нашлась, не так ли? – пожал плечами лейтенант Уэбстер.

«Без всякой вашей помощи», – очень хотелось добавить мне, но вместо этого я ответил:

– Да. Это свершилось прошедшей ночью, и профессор Фредерик Ренелле, обвиняемый в ее похищении, а также в убийстве Эндрю Мэтьюза, заключен в Мойаменсингскую тюрьму. Теперь мы пришли просить вас о взятии под арест его сообщника, отца Нолана из Церкви Святого Августина, по подозрению в убийстве отца Майкла Кина и в кражах особо ценных старинных книг из церковной библиотеки.

Лейтенант Уэбстер с капитаном Джонсоном уставились на меня, точно перед ними – умалишенный, сбежавший из приюта в Олд Блокли.

– Вот вам подробное письменное изложение всего, что обрисовал в общих чертах мистер По, – вмешался Дюпен, кладя бумагу на стол перед Уэбстером. – Девятнадцатого марта я был с мистером По в зале Философского общества, где оба мы стали свидетелями тому, как отец Нолан передал профессору Фредерику Ренелле краденые драгоценные книги. Улики, собранные нами во время борьбы за спасение мисс Лоддиджс, также дают все основания полагать Нолана виновным в убийстве отца Майкла Кина, совершенном в библиотеке Академии Святого Августина, где Кин и был обнаружен мертвым утром пятнадцатого марта. Сие преступное деяние Нолан мог совершить сам, а мог поручить убийство коллеги паре своих несомненных сообщников, отцам Хили и Кэрролу. Причина в том, что отец Кин стал свидетелем их незаконной деятельности в стенах Святого Августина. Мы опасаемся, что, узнав об аресте Ренелле, священник может сбежать.

– Поп из Святого Августина – вор и убийца? – с очевидным интересом переспросил лейтенант Уэбстер.

– Я также составила подробное письменное изложение всего, что сообщила полицейскому чиновнику Джермантауна прошлой ночью, – объявила мисс Лоддиджс. – В дополнение ко всему, только что сказанному мистером Дюпеном, отец Нолан, весьма вероятно, вместе с профессором Ренелле замешан в убийстве моего друга, Иеремии Мэтьюза, совершенном двадцать шестого октября тысяча восемьсот сорок третьего года, во время его пребывания на борту корабля, стоявшего на якоре у берега филадельфийского Лазаретто. Я хочу, чтобы убийц моего друга постигла справедливая кара, – жестко сказала она, выкладывая перед лейтенантом Уэбстером несколько исписанных чернилами страниц.

– Слыхал, Джонсон? Да этому попу не впервой душегубствовать, – изумленно поднял брови Уэбстер.

– Да уж слышу, сэр, слышу, – откликнулся Джонсон.

– Опасное местечко этот Святой Августин, а?

– Просто-таки заправское осиное гнездо, – согласился Джонсон.

– Значит, вам нужно действовать, – подытожила мисс Лоддиджс, словно бы разговаривая со слабоумными.

– О, это мы мигом, – ответил Уэбстер, ухмыльнувшись в сторону Джонсона.

– Прекрасно. Значит, с этим решено. А теперь я хотела бы получить назад свои перчатки – перчатки желтого цвета. Мистер По передал их вам как улику, свидетельствовавшую о моем похищении. Вместе с украшением – колибри с моей шляпки.

– Джонсон, есть у нас тут желтые перчатки и украшение в виде птицы? Доставленные мистером По две недели назад?

Джонсон окинул взглядом тянувшуюся вдоль стены полку с тридцатью отделениями, пошарил в ячейке под литерой «П», извлек наружу небольшой сверток в коричневой оберточной бумаге и развернул его перед мисс Лоддиджс. Внутри оказался крохотный колибри, угнездившийся поверх пары миниатюрных желтых перчаток.

– Не они ли?

– Благодарю вас.

Мисс Лоддиджс натянула перчатки, приладила украшение к шляпке, словно возвращая птицу в гнездо, и устремила взгляд на чиновников.

– Ну, а теперь не проследовать ли нам к Святому Августину, джентльмены?

Сказать откровенно, то был отнюдь не вопрос. Мисс Лоддиджс устремилась к выходу. Лейтенант Уэбстер подхватил полицейскую дубинку и поднялся на ноги.

– Давай-ка, Джонсон, возьмем наш фургон – и поехали, сцапаем этого попа, – с нескрываемым удовольствием сказал он.

Джонсон встал из-за стола и тоже взмахнул дубинкой.

– С нашим удовольствием, сэр. С нашим удовольствием.

* * *

Не дожидаясь приглашения, мы проследовали прямо в библиотеку, и взгляд мой вновь привлекли слова «Tolle Lege», выбитые на мраморной доске напротив входа. Словно во исполнение сего напутствия, большую часть мест за столами занимали ученики, поглощенные безмолвными трудами. Отец Нолан также сидел за своим столом, углубившись в чтение, и я повел Уэбстера с Джонсоном к нему. За нами рысцой устремилась мисс Лоддиджс, а следом за нею шел и Дюпен.

– Вот это и есть отец Нолан, – сказал я.

При звуке моего голоса священник вздрогнул от неожиданности, поднял взгляд, увидел нашу небольшую процессию и удивленно округлил глаза.

– Мистер Нолан, вы обвиняетесь в убийстве Майкла Кина, в кражах драгоценных старинных книг с целью перепродажи оных, в пособничестве преступлениям недавно арестованного Фредерика Ренелле и в соучастии в убийстве Иеремии Мэтьюза близ Лазаретто. И я с великим удовольствием препровожу вас в Мойаменсингскую тюрьму, где уже сидит ваш подельник, – объявил лейтенант Уэбстер.

– Я не имею ни малейшего представления, о чем вы говорите! – откликнулся отец Нолан с таким абсолютным непониманием на лице, что я едва ему не поверил.

– Не отягощайте своих преступлений запирательствами. Встаньте, сэр, – сказал Дюпен, повелительно взмахнув увенчанной головою кобры тростью. Рубиновые глазки змеи сверкнули в солнечном луче, точно живые.

В силу какой-то непостижимой причины отцу Нолану вздумалось пуститься в бегство, однако дубинка Уэбстера метко ударила его по коленям. Служитель Господа, как подкошенный, рухнул на пол, а Дюпен, выхватив из трости рапиру, приставил ее к горлу беглеца. Вокруг дружно заахали. Оглянувшись, я увидел, что ученики бросили чтение и во все глаза смотрят на нас. Джонсон достал из кармана короткий отрезок веревки и умело связал отцу Нолану руки. Тут в библиотеку, нежданный, вошел отец Мориарти – должно быть, кто-то успел известить его о нашем появлении.

– Что здесь происходит? – властно спросил он.

– Ведем в тюрьму убийцу и вора, – самым обыденным тоном ответил ему Уэбстер.

– Отец Нолан крал из библиотеки драгоценные книги и продавал их, – сказал я. – А еще мы уверены, что он причастен к убийству отца Кина.

Отец Мориарти оторопел.

– Разумеется, все это вздор, – негромко проговорил настоятель Святого Августина. – Зачем ему пускаться на такое? Ведь он – слуга Господа.

– Из алчности и жажды власти, – пояснил Дюпен.

– А то и другое – смертный грех, – ухмыльнулся Уэбстер.

– Мы перехватили почтового голубя с запиской, посланной отцу Нолану профессором Фредериком Ренелле. В записке профессор требовал, чтоб отец Нолан принес ему еще две драгоценные книги для продажи, – объяснил я, не слишком отклоняясь от истины. – Мы втайне проследили за их встречей в зале Философского общества и, действительно, стали свидетелями тому, как отец Нолан передал профессору Ренелле две книги, несомненно, взятые из вашей библиотеки.

Известие потрясло отца Мориарти до глубины души.

– Из нашей библиотеки? – эхом повторил он.

– Позвольте спросить вас вот о чем, сэр. Вы ли ведете учет хранящимся здесь драгоценным книгам? – осведомился Дюпен.

– Нет, это входит в обязанности библиотекаря, отца Нолана.

Дюпен триумфально улыбнулся, а праведное возмущение на лице отца Нолана сменилось тихой яростью.

– Как я и полагал. Сверив наличные книги с реестром, вы обнаружите немало пропаж, – сказал Дюпен.

«Включая сюда, – подумал я, – и пропажу редкостного экземпляра «La Langue des Oiseaux», по праву возвращенного моим другом себе».

– Отец Нолан?

Отец Мориарти устремил на библиотекаря ледяной взгляд, но тот хранил враждебное молчание.

– Основываясь на своих наблюдениях, я полагаю, что отец Нолан крал драгоценные книги ради финансирования некоей деятельности. Он – человек из тех, кто разумным дискуссиям предпочитает насилие, – довольно туманно заметил Дюпен.

Что затевает мой друг? Об этом оставалось только гадать. Распутывая клубок очередной тайны, Дюпен был склонен держать длинные цепочки наблюдений и выводов при себе и сразу же, неожиданно, представлять окружающим заключения. Таким манером ему удалось снискать в Париже репутацию истинного волшебника, чудотворца, коей он отнюдь не стремился опровергать.

– Где мы могли бы найти отцов Хили и Кэррола? – продолжал Дюпен. – Дело не терпит отлагательств, так как они – пособники отца Нолана.

– По-моему, они как раз принимают доставленную партию муки. По пути сюда я видел обоих в саду, – ответил отец Мориарти.

– Неподалеку от голубятни? – уточнил Дюпен.

– Да. Они были у надворных построек, где мы храним провизию, садовый инструмент и тому подобное, – подтвердил отец Мориарти. – Но отчего вы об этом спрашиваете?

– Увидите в свое время. Берите отца Нолана и идем.

Выйдя из библиотеки, Дюпен миновал коридор и вышел в сад. Все мы послушно следовали за ним.

Оба разыскиваемых нами святых отца усердно трудились, таская огромные мешки с мукой из повозки в кладовую, пристроенную к наружной стене близ кухонь.

– Отец Кэррол, отец Хили, будьте любезны подойти к нам, – велел отец Мориарти.

Священники замерли, как вкопанные, с мешками на плечах. Взгляды их живо скользнули от отца Мориарти к связанному отцу Нолану и остановились на лейтенанте Уэбстере с капитаном Джонсоном: оба со всею возможной наглядностью демонстрировали, кто они и зачем здесь, звучно похлопывая дубинками по ладоням. Мы окружили Хили с Кэрролом полукольцом. Быстро сообразив, что бежать бессмысленно, святые отцы опустили мешки на землю.

– Прошлой осенью эти люди провели какое-то время в вашей миссии в Куско, не так ли? – спросил Дюпен отца Мориарти.

Тот слегка сдвинул брови.

– Да, мы отправляли туда нескольких добровольцев для обращения туземцев к Господу. Организовывал это отец Нолан.

Дюпен кивнул, лучась непоколебимой уверенностью в себе.

– Эти-то люди и совершили убийство Иеремии Мэтьюза в Лазаретто в октябре прошлого года, – сказал он лейтенанту Уэбстеру. – По распоряжению отца Нолана.

Конечно, никаких доказательств сему у нас не имелось, однако Дюпен не раз говорил, что большинство людей прозрачны, точно стекло, и желания их очевидны, и пользовался этим, дабы найти способ заставить противника совершить ошибку. Только спровоцировав признание, мы могли быть уверены, что негодяи отправятся в тюрьму, да там и останутся. Между тем Нолан говорить не желал, а вот в его сообщниках Дюпен, очевидно, почувствовал готовность выложить правду как есть – стоит лишь пригрозить им как следует.

Отец Мориарти взирал на Кэррола с Хили так, точно видел обоих насквозь. Неудивительно, что этому человеку удалось добиться столь высокого положения!

– Это правда? – спросил он.

Голос его звучал тихо, но оттого лишь еще более устрашающе.

– Нет! – запротестовал отец Кэррол.

– Мы его не убивали! – подхватил отец Хили.

– Вы должны рассказать нам всю правду, – твердо сказал Дюпен. – Разумеется, вы понимаете, что отец Нолан молчит о своих преступлениях в старании возложить всю вину на вас?

– Мы только выполняли, что он велел, – отвечал отец Хили.

– Тогда давайте начнем с самого начала, – сказал Дюпен. – Отец Нолан вступил в сговор с профессором Ренелле, когда тот, зная, что августинцы держат миссию в Перу с шестнадцатого века, явился в библиотеку в поисках древних текстов об этой стране. Вместе они прочли труд, в котором говорится о сокрытой в перуанских горах королевской гробнице, полной сокровищ, включая колоссальной величины изумруд. И Ренелле загорелся надеждой найти сокровища.

Пока Дюпен излагал свое понимание всего происшедшего, я пристально наблюдал за отцом Ноланом. Мало-помалу праведное возмущение пополам с тихой яростью на его лице уступило место откровенной тревоге.

– Во время экспедиции тысяча восемьсот сорок первого Ренелле сокровищ найти не сумел, и потому прошлой осенью, при помощи отца Нолана, организовал вторую, – продолжал Дюпен. – Отец Нолан решил, что на сей раз ему необходимо включить в экспедицию своих людей, дабы те присматривали за Ренелле: сговор сговором, но профессору Нолан не доверял. И послал с экспедицией вас двоих – под предлогом доставки припасов или еще чего-либо подобного миссионерам в Куско, однако на самом деле вам надлежало сопровождать в горы профессора Ренелле с Иеремией Мэтьюзом. Ну, а Ренелле был уверен, будто Мэтьюз-младший располагает картой, на коей отмечено место, где спрятан изумруд и королевская гробница. Я не ошибаюсь? – властно спросил мой друг.

– Мы действительно везли в Куско Библии, – с дрожью в голосе сказал отец Кэррол отцу Мориарти. – Это было правдой.

Отец Мориарти взирал на пару священников, точно видел их впервые в жизни.

– Вы получили указания не разлучаться с Иеремией Мэтьюзом, и, если он отыщет изумруд, отнять камень, – продолжал Дюпен. – Это вы подмешали что-то профессору в воду, дабы он был вынужден остаться в Куско, а вы смогли бы спокойно отправиться с Мэтьюзом в затерянный город без него. И ваше счастье, – добавил он, – что зараженный не скончался от дизентерии, иначе это было бы убийством.

– Нам отец Нолан так велел! – вскричал Хили. – Сказал, профессор от этого заболеет, а что может и помереть – ни словом не обмолвился!

– Это правда, – подтвердил Кэррол, глядя на отца Мориарти так, точно ждал от него отпущения грехов.

Дюпен поднял брови и сокрушенно покачал головой, но я-то знал: друг радуется тому, что его план сработал.

– В экспедиции вы, как и велел Нолан, не спускали с Иеремии Мэтьюза глаз, а он собирал для своего заказчика птиц да растения и записывал все в дневник, который всегда держал при себе. А по пути назад вел себя подозрительно и никого не пускал в каюту. Из поиска кладов Ренелле тайны не делал, поэтому среди команды пошли слухи, будто Иеремия Мэтьюз там что-то прячет – возможно, тот самый изумруд, о котором говорил профессор. Ну, а когда Ренелле послал Скулкиллских Рейнджеров ограбить каюту Иеремии Мэтьюза, а тот начал сопротивляться, пытаясь защитить действительно спрятанную в каюте птицу, вы силой выволокли его на палубу и сбросили за борт.

– Это неправда! – запротестовал отец Кэррол. – Это все они, Рейнджеры! Хватило же мальчишке ума завязать с ними драку…

– Но вы ему ничем не помогли! – прорычала мисс Лоддиджс. – Отчего вы не нырнули за ним, не бросили ему веревку или еще что-нибудь?

Не смея встретиться с нею взглядом, отец Хили уставился себе под ноги.

– Мы… не могли, – с запинкой пробормотал он.

– Иначе вас самих бы утопили? – спросил я.

Хили молча кивнул.

– Трусы! – с неистовой яростью процедила мисс Лоддиджс.

– Но зачем? Зачем вам все это понадобилось? – спросил отец Мориарти.

– Отец Нолан сказал: так нужно ради спасения Церкви, – отвечал отец Кэррол.

Настоятель устремил взгляд на отца Нолана, все это время хранившего презрительное молчание.

– Это правда?

– Я вам покажу, – как ни в чем не бывало сказал Дюпен, указав взглядом в сторону кладовой. – Откройте-ка, – велел он Хили с Кэрролом, махнув рукой на дверь близ коновязи, у коей стоял фургон.

Святые отцы нерешительно переглянулись.

– Делайте, как он говорит! – загремел отец Мориарти, заставив всех нас вздрогнуть и втянуть головы в плечи.

Побледневший, охваченный дрожью, Кэррол покопался в складках сутаны, вынул связку ключей, отпер замок и отступил в сторону. Дюпен вошел в кладовую, уставленную множеством больших деревянных ящиков, снял с одного крышку и заглянул внутрь.

– Как я и подозревал, – с очевидным удовлетворением сказал он, вынув из ящика мушкет и явив его нашим изумленным взорам. – В этих ящиках оружие и боеприпасы, купленные из денег, вырученных за драгоценные книги, дабы оборонять Церковь Святого Августина от нативистов. Бесспорно, филадельфийские католики не раз подвергались их нападениям, однако вовсе не нативист убил отца Кина и приколол к его груди подстрекательскую листовку, – продолжал Дюпен. – Все это придумал отец Нолан, чтоб отвести подозрения в убийстве от себя. Я ведь не ошибаюсь? – спросил он отцов Кэррола и Хили, от ужаса лишившихся дара речи.

– Вы должны сказать правду. Иначе он без зазрения совести свалит все свои преступления на вас и бросит вас гнить в тюрьме, – напомнил я.

– Да, – пролепетал Кэррол, а Хили подтвердил его ответ кивком. – Он сказал: отец Кин донесет обо всем отцу Мориарти, а тот посадит нас под замок, и все, что сделано нами для Святого Августина, пропадет зря.

– Еще раз спрашиваю: это правда? – повторил отец Мориарти, но отец Нолан с каменным лицом молчал.

– Полагаю, ночью четырнадцатого марта произошло примерно следующее, – заговорил Дюпен, не сводя с отца Нолана испытующего взгляда. – Ренелле привез партию мушкетов, отцы Кэррол и Хили начали перетаскивать их в кладовую, а между вами с профессором Ренелле состоялся разговор о дневнике Иеремии Мэтьюза. Профессор жаждал заполучить дневник любой ценой. Вы видели, как отец Кин изучал этот дневник в библиотеке, и поняли: он-то Ренелле и нужен. И пообещали отправить к Ренелле голубя с запиской, как только дневник окажется в ваших руках.

Дюпен сделал паузу, предоставляя всем время осмыслить сказанное, и перевел взгляд на отца Мориарти.

– Нолан, – пояснил он, – не знал, что отец Кин, потревоженный шумом снаружи, видел и слышал все, что произошло. Посему он спрятал дневник и одну из драгоценных книг в церкви и написал мистеру По записку, которую положил в конверт вместе с ключом от библиотечного шкафа. В этом шкафу отец Кин оставил подсказку, путеводную нить, что приведет мистера По к книгам и предупредит его о двуличии отца Нолана. Сам Нолан, наткнувшись на эту подсказку, не понял бы ничего. Не так ли, сэр?

Священник упорно молчал, однако скрыть злости на лице не мог. Дюпен, сверля отца Нолана пристальным взглядом, продолжал:

– Отца Кина вы обнаружили в библиотеке и быстро поняли, что он слышал разговор, уличавший вас в воровстве. Но, как бы отец Кин ни был испуган, он не мог поверить, что вы опуститесь до убийства. Он был уверен, что в душе вы – человек достойный, но, как ни печально, ошибался. Вы хладнокровно убили его и прикололи к его сутане нативистскую листовку, чтоб возложить вину в собственном преступлении на посторонних. Написанную им записку с предостережением вы отыскали и уничтожили, однако конверт с ключом передали По, предоставив ему привести вас к дневнику и драгоценной книге, – подытожил мой друг.

На время все вокруг умолкли. Молчание нарушил отец Мориарти.

– Так-то вы собирались управлять Церковью Святого Августина? Посредством убийства и воровства?

Быстрота, с коей он признал вину Нолана, показалась мне неожиданной, однако я чувствовал: вражда между ними возникла отнюдь не вчера. Нолан смотрел на отца Мориарти с хладнокровием змеи, и это явное равнодушие к смерти моего друга разгневало меня сильнее всего услышанного.

– Отец Кин был вашим другом, – горячо заговорил я. – Вы с ним часами обсуждали прочитанное, беседовали о том, что он наблюдал на прогулках, смеялись приятельским шуткам… Он, что ни день, восхищался вами, и, как и я, полагал вас человеком твердых принципов и великого ума. А вы? Вы убили своего друга – того, кто считал вас братом!

Отец Нолан перевел немигающий взор на меня и, наконец, соизволил заговорить.

– Да, отец Кин был моим другом. И, я уверен, со временем понял бы: все сделанное необходимо для блага церкви, для обороны Святого Августина. Его участь решили вы, мистер По. Вы принесли в его кабинет этих кукол и чучела птиц, вы подтолкнули его к расспросам и поиску в книгах сведений о Чачапоясских горах. И, наконец, принесли сюда этот дневник, что побудило его совать нос в дела, на которые он прежде и внимания бы не обратил, – сказал священник, сузив глаза. – Так что оставьте свое фарисейство, мистер По. Держись вы подальше от библиотеки, мой друг Майкл Кин оставался бы жив по сей день.

Он явно намеревался провернуть нож в моем сердце – и вполне в сем намерении преуспел.

Отец Мориарти указал на ворота в стене, окружавшей земли Святого Августина.

– Ведите их прочь, – сказал он лейтенанту Уэбстеру. – Здесь им не место.

– Прошу, ваше преподобие, – велел лейтенант отцу Нолану. – Карета подана!

Рассмеявшись над собственной шуткой, он повлек Нолана прочь из священных пределов Церкви Святого Августина.

Глава сорок шестая

Солнечный свет падал внутрь сквозь стеклянную крышу, разбиваясь на жесткие, ослепительные лучи, сообщавшие воздуху в оранжерее жару летнего дня. Ну и странно же выглядели мы, собравшись вместе! Хозяин – приветливый, дружелюбный полковник Карр – не покладая рук трудился над переделкой стеклянного ящика так, чтобы крохотная белая лоддигезия не испытывала в пути никаких неудобств, а мисс Лоддиджс, Сисси, миссис Карр и мы с Дюпеном наблюдали за ним во все глаза. Разумеется, никаких гарантий тому, что Колибри прибудет сюда с волшебной птицей, у нас не имелось, однако мисс Лоддиджс была уверена: он непременно придет. Едва услышав рассказ мисс Лоддиджс, Карры отчаянно возжелали взглянуть на невиданное создание и предложили помочь с оплатой проезда Колибри назад, в Перу. Взамен им хотелось лишь получить возможность зарисовать призрачно-белую колибри с натуры да снять с нее несколько дагерротипов, для чего в оранжерее была загодя приготовлена камера.

Ящик для перевозки колибри являл собою просторный, несколько видоизмененный террарий, одна из стенок коего была заменена проволочной сеткой, завешенной покрывалом, а три стеклянные стенки – замазаны белой краской.

– Краска пропустит внутрь достаточно света, – пояснил полковник Карр, – и вместе с тем скроет от глаз внешний мир, а значит, птицу ничто не напугает: ведь нам не хотелось бы, чтобы она пострадала, ударившись с лету в стекло.

Поперек сей необычной клетки был подвешен тонкий деревянный насест, а на дне возвышался стожок мягкой тонкой соломы. К стенке, затянутой сеткой, полковник Карр прикрепил пузырек для подслащенной воды – с носиком, в который колибри могла просунуть тоненький клюв.

– Это облегчит вашему другу процедуру кормления, а покрывало убережет птицу от сквозняков и пугающих воздействий визуального свойства. Если держать клетку в каюте, тепла в ней будет достаточно.

Дюпен с серьезным видом обошел сей импровизированный саквояж для перевозки колибри и осмотрел его со всех сторон.

– Весьма впечатляюще, – сказал он. – По-видимому, Иеремия Мэтьюз тоже соорудил нечто подобное, чтоб лоддигезия пережила нелегкое плавание из Перу в Филадельфию.

– Надо полагать, да, – согласился полковник Карр. – Отец Хелен присылал мне несколько рисунков той клетки, в которой Эндрю Мэтьюз три года назад сумел успешно доставить в Англию Trochilus colubris[59]. Очевидно той же, либо улучшенной конструкцией воспользовался и Иеремия.

– Быть может, их успехи подвигнут орнитологов на ловлю и изучение птиц живьем? – отважилась предположить Сисси.

– Лично я с радостью попробую, – подтвердила мисс Лоддиджс. – Поселить экзотических птиц в наших оранжереях, в точном подобии естественной среды обитания, чтоб посетители смогли по достоинству оценить их истинную, прижизненную красоту…

– Достойная задача, – согласился я. – Надеюсь, вам удастся добиться успеха.

Полковник Карр взглянул на циферблат карманных часов.

– Половина четвертого, – пробормотал он с тою же удрученностью, что мало-помалу охватила всех нас.

– Отчего бы нам не прогуляться по весеннему саду? – предложила миссис Карр. – У нас как раз расцвели нарциссы и жонкили, а пурпурного шафрана так много, словно вокруг расстелился волшебный ковер. Да и форзиции тоже полыхают вовсю.

– Да, это было бы просто чудесно, – откликнулась Сисси, подхватив под руку мисс Лоддиджс. – Хелен, идемте, пройдемся! Как знать, когда мне снова удастся побывать здесь и полюбоваться первыми весенними цветами?

– Что ж, хорошо, – неохотно согласилась мисс Лоддиджс.

Троица дам удалилась наружу, навстречу предвечерней прохладе, а мы с Дюпеном и полковником Карром, оставшись в оранжерее, уселись вокруг стола с пустой клеткой для белой колибри.

– Закат сегодня около половины седьмого, – заметил полковник Карр. – А я так надеялся взглянуть на эту птицу при дневном свете…

– Я бы не слишком обольщался надеждами, – сказал Дюпен. – Этот чачапоясец твердо верует, будто ему суждено вернуть птицу на родину, а посему вряд ли склонен принять предложенную помощь. Боюсь, он, подобно многим людям твердой веры, весьма безрассуден, но, возможно, ему будет сопутствовать удача.

Разочарованный до глубины души, полковник Карр сокрушенно покачал головой.

– Он верит в мистическую природу этой птицы, – добавил Дюпен. – Возможно, считает la Joya, как он ее называет, бессмертной. Конечно, если его соплеменники наблюдали белых лоддигезий неоднократно, на протяжении сотен лет, должно быть, это не аберрации, а вправду особая разновидность – Mathewsii nubes, как метко окрестил ее Иеремия Мэтьюз.

– Мы непременно должны предложить научным кругам закрепить это название за новым видом, – сказал я.

– Действительно, – согласно кивнул Дюпен. – Переходя к другому делу: я возвращаюсь в Европу с мисс Лоддиджс, поскольку не склонен доверять никому, якобы прибывшему сопровождать ее по поручению отца, если только этот человек не знаком полковнику Карру лично.

– И вы совершенно правы, – подтвердил полковник. – Кстати, не известно ли, когда Ренелле вынесут приговор?

– Боюсь, пока нет, – отвечал я. – Однако тем, что вместо меня в Мойаменсингской тюрьме пребывает он, я более чем удовлетворен.

– Будем надеяться, справедливость восторжествует, и преступник останется за решеткой, – сказал Дюпен.

Так, за приятной беседой, прошло около получаса, и, наконец, на тропинке, ведущей к оранжерее, показались наши дамы, возвращавшиеся с прогулки. Едва они подошли к дверям и собрались войти, в стекло прямо над головою Сисси с громким «трах!» врезалась черная тень. Негромко взвизгнув от неожиданности, жена прижала ладони к губам, а странный предмет, кувыркаясь в воздухе, рухнул ей под ноги. Я рванулся наружу. Полковник Карр с Дюпеном устремились за мной.

– А, да это птица, – сказал полковник. – К несчастью, порой птицы отчего-то летят прямо в стекло. Надо полагать, они его не видят.

Мисс Лоддиджс опустилась на колени и нежно погладила красноперую грудку мертвой малиновки. Обычно веселые, жизнерадостные, черные бусины птичьих глаз остекленели, недвижно взирая в небытие. При виде сей грустной картины по щекам жены покатились слезы.

– Бедное милое создание! – прошептала Сисси.

Я заключил ее в объятия.

– Как жаль, что тебе пришлось это видеть, дорогая. Идем внутрь, в тепло.

Жена кивнула, позволяя увести себя в оранжерею. Миссис Карр ненадолго удалилась к домоправительнице с просьбой подать нам чаю, и после чаепития Сисси вновь обрела толику прежнего оживления – особенно когда начала рассказ о весенних цветах, что видела во время прогулки.

– Какая вокруг идиллия, – со вздохом сказала она. – Воистину, ради столь великолепного результата, как ваши сады, миссис Карр, я с наслаждением взялась бы даже за самый тяжелый и грязный труд.

– Если бы все думали так же, как вы, миссис По, мир был бы полон изящества и красоты, – заметил Дюпен.

– Уж это точно, – согласился полковник Карр.

Когда наступила ночь, а Колибри так и не появился, Дюпен с Сисси уселись в поданный хозяевами экипаж, и я было собрался последовать их примеру, но вдруг мисс Лоддиджс, стиснув мое плечо, подала мне знак склониться поближе к ней.

– Берегитесь пения малиновки, мистер По. Я чувствую: вам нужно покинуть Филадельфию. Вирджинии эти места не на пользу. Вы должны уехать, и как можно скорее.

– Малиновка? – негромко спросил я. – Знамение?

Мисс Лоддиджс кивнула.

– Вы непременно должны уехать отсюда. Я это чувствую.

– Что ж, благодарю за предостережение.

С этим я поднялся в экипаж, и кучер Карров повез нас прочь от Садов Бартрама, однако слова мисс Лоддиджс оставили на сердце странный зуд, порожденный не объяснимым с точки зрения логики страхом.

Глава сорок седьмая

Среда, 27 марта 1844 г.

Чайки кружили в небе, ныряли к гребням волн, и, надо заметить, пронзительные, печальные птичьи крики казались весьма неудачным аккомпанементом сему жизнерадостному, буйному танцу со стихиями. Корабль – величавое элегантное судно по имени «Марта» – бросил якорь у пирса и протянул трап к филадельфийскому берегу, приглашая пассажиров взойти на борт. Но, стоило нам двинуться к судну, как кто-то, вырвавшись из толпы, со всех ног кинулся к нам. Пальчики Сисси крепко стиснули мою руку, свидетельствуя о том, что сие внезапное явление ввергло в страх и ее. Кто это? Уж не нанят ли он Ноланом или Ренелле, жаждущими мести? Дюпен в мгновение ока выхватил из трости рапиру и направил острие клинка в грудь нападавшего. Охваченный ужасом, мальчишка замер на месте, как вкопанный.

– Не убивайте меня, сэр!

Только тут я узнал в нем юного Дэйви.

– Пожалуйста, мистер По, сэр, не позволяйте ему меня резать! У меня для вас весточка!

– От кого? – прорычал Дюпен, не торопясь убирать острие рапиры от груди мальчика.

– А это та самая леди, мистер По? – спросил Дэйви, перепуганный до глубины души, однако полный решимости выполнить порученное дело во что бы то ни стало. – Это же Хелен?

– Да, я – Хелен, – мягко ответила ему мисс Лоддиджс. – Откуда ты знаешь мое имя?

– Нет, сэр, это вправду она и есть? – снова спросил меня мальчишка.

– Да, Дэйви, это и есть мисс Лоддиджс. Кто послал тебя к нам? – в свою очередь спросил я, жестом велев Дюпену опустить клинок. – Дюпен, мы ведь знакомы с этим мальчиком, помните?

– Разумеется, помню, – буркнул Дюпен. – Однако хотелось бы знать, кто послал его и с какой целью.

– Так Иеремия же и послал! – вскричал мальчишка. – У меня сообщение от Иеремии для Хелен!

– Этого быть не может! Иеремия Мэтьюз, как тебе прекрасно известно, погиб, – сурово сказал Дюпен.

– Да, но перед смертью, пока мы стояли на якоре у Лазаретто, передал мне вот что!

Мальчишка полез в карман куртки, и только увидев в его руке запечатанное письмо, Дюпен опустил оружие.

– Он велел мне отдать это Хелен и только Хелен, когда мы в следующий раз пойдем в Лондон. Тут и адрес ее написан, видите?

С этими словами он сунул письмо в руки мисс Лоддиджс, и та, взглянув на бумагу, негромко ахнула.

– Почерк Иеремии, – сказала она.

– Отчего же ты утаил это письмо от нас, хотя знал, что мы выручаем мисс Лоддиджс? – спросил я.

На лице мальчишки отразилось несокрушимое упрямство.

– Он заставил меня поклясться, что я не отдам письма никому, кроме Хелен. Он всегда был ко мне добр, и мне очень жаль, что он утонул. Вот потому я свое слово держу.

– Иеремия гордился бы тобой, Дэйви, – тихо сказала мисс Лоддиджс.

Мальчишка просиял, однако даже не подумал сдвинуться с места, ожидая, когда же она вскроет письмо (признаться, все мы ожидали того же, пусть и не столь откровенно). Мисс Лоддиджс послушно сломала печать, пробежала письмо взглядом, и глаза ее глянцевито заблестели от слез. Сложив листок, она бережно спрятала его в ковровый саквояж, что несла при себе.

– Он знал, что за ним следят, а когда в Лазаретто явился с угрозами профессор Ренелле, начал всерьез опасаться за свою жизнь. Единственным человеком на борту, кому он мог доверять, был Дэйви, – пояснила мисс Лоддиджс, улыбнувшись мальчику и положив руку на его плечо. – Ты, Дэйви, оказал мне неоценимую услугу. И Иеремии тоже. Этим письмом я буду дорожить до конца своих дней. А если ты когда-нибудь окажешься в Лондоне, пожалуйста, навести меня в Парадайз-филдс. Тебя всегда будет ждать самый теплый прием.

Подняв руку к своему экстравагантному капору, мисс Лоддиджс сняла с него одну из птичек и в горсти, точно живую, подала ее мальчику.

– Это Heliothryx auritus, черноухий ушастый колибри из самого Перу. Возможно, он поможет тебе не забывать нас.

Приняв крохотное пернатое создание в сложенные чашей ладони, мальчишка внимательно оглядел ярко-зеленые птичьи крылья и спинку, белое брюшко и черную «маску» поверх глаз.

– Выглядит, точно живая, но ведь она не живая, верно?

– Верно, но, при определенном освещении ее легко принять за живую, и она может о многом тебе рассказать, как рассказывала мне.

– Спасибо вам, мисс, – сказал мальчишка, сияя от радости.

– Прощай, Дэйви.

Мальчишка улыбнулся ей во весь рот, и, не выпуская из рук крохотной колибри, смешался с толпой.

– Что ж, мисс Лоддиджс, нам пора на борт, – сказал Дюпен. – Настало время прощаться и мне. Еще раз благодарю вас за гостеприимство, миссис По. Я опасался, что восторженные описания вашей персоны, вышедшие из-под пера моего друга, преувеличены, но на поверку они оказались весьма и весьма скромны. Прошу, не забывайте: если вам когда-либо понадобится помощь, я весь к вашим услугам.

Склонившись перед Сисси, точно перед королевой, он повернулся ко мне.

– Надеюсь, я хоть немного помог вам, друг мой, ибо для меня сие – великая честь. Amicis semper fidelis, а посему, нуждаясь в помощи, обращайтесь ко мне без колебаний.

– И vice versa[60], разумеется, – отвечал я.

Пожимая Дюпенову руку, я всем сердцем надеялся, что окажусь ему столь же верным другом, если он когда-либо будет нуждаться во мне.

– А я никогда не забуду того, что вы для меня сделали, – сказала мне мисс Лоддиджс. – Благодарю вас, мистер По. А в вас, Вирджиния, я обрела драгоценную подругу – Господь свидетель, таких у меня немного. Будьте же здоровы и счастливы! – горячо добавила она, обнимая Сисси.

– Буду ждать от вас множества писем, – отвечала жена. – Счастливого пути!

Мисс Лоддиджс окинула нас долгим взглядом, точно стремясь навек запомнить наши лица, повернулась и вместе с Дюпеном направилась в сторону «Марты». Взойдя на борт по узкому трапу и благополучно ступив на палубу, оба повернулись и устремили взгляды на нас. Странной же они были парой – крохотная мисс Лоддиджс в лазоревом плаще и капоре, повязанном сверху длинным широким шарфом, похожая на редкую заморскую птицу, и Дюпен, как всегда, облаченный в черное, полы пальто развеваются, хлопают на ветру, точно парус стигийской ладьи… Так они и стояли у борта, когда корабль, подняв якоря, устремился в море. Мисс Лоддиджс махала нам до тех пор, пока расстояние между нами не сделалось так велико, что она скрылась из виду, Дюпен же даже не поднял на прощанье руки – просто молча стоял рядом с леди, а «Марта» несла их обоих в просторы Атлантики.

– Столь преданные друзья делают тебе честь, – сказала жена, когда Дюпен и мисс Лоддиджс превратились всего лишь в смутные силуэты на палубе судна. – И я была очень рада познакомиться с ними: теперь я восхищаюсь мужем еще больше прежнего. Ну, а теперь едем домой.

С этими словами она нежно коснулась губами моей щеки.

Глава сорок восьмая

Понедельник, 1 апреля 1844 г.

Окрестности окутала зеленоватая дымка – тот самый нежный цвет юной поросли, что свойственен только весне, а далее наберет яркости и глубины или же побуреет, выжженный беспощадным солнцем. Со всех сторон негромко звучал хор голосов утра – шелковый шорох листвы, смешанный с переливчатым пением птиц да журчаньем Скулкилла на каменном ложе. Река искрилась, плескалась, сливалась в глубокие темные омуты, в коих всего парой месяцев позже, когда солнце согреет речные воды, вновь можно будет вдоволь поплавать. В воздухе раннего утра еще веяло зимним морозцем, однако все вокруг пробуждалось к жизни, а мир казался добрым и юным.

– Пинь-пинь-пинь-тарарах! – предостерегающе прозвучало сквозь утренний щебет прочих птиц.

Взглянув на голос, я увидел среди листвы самца черношапочной гаички. Повиснув на тонкой ветке, глава синичьего семейства пристально наблюдал за моею прогулкой по тропке вдоль берега реки. Спустя мгновение приметил я и его супругу, выглядывающую из дупла в стволе ясеня, где птицы устроили себе дом. Сорвавшись с насеста, глава семьи камнем рухнул вниз, подхватил клювом невидимую мне букашку, вспорхнул на дерево и преподнес добычу жене. Немало позабавленный увиденным, я двинулся дальше.

Домой я явился часов около девяти. В кухонном очаге дотлевали угли, а ни жены, ни Мадди нигде не оказалось – весьма необычное дело в этакий час. Однако не прошло и минуты, как из гостиной донеслось пение Сисси. Я двинулся туда, но на мгновение задержался в прихожей, наслаждаясь чистой красотой ее голоса – а пела она популярную балладу под названием «Давным-давно». Когда песня подошла к концу, я распахнул дверь, шагнул через порог и зааплодировал.

– Браво!

Теща с приветливой улыбкой подняла на меня взгляд, жена, мило покраснев, склонилась передо мною в насмешливом реверансе… и тут мои аплодисменты были подхвачены хлопаньем еще одной пары ладоней.

– В самом деле, браво, браво! Душевно благодарен вам, миссис По, за столь восхитительное выступление. Ваш голос исполнил мое сердце великой радости, пусть содержание песни, скорее, заставляет расчувствоваться.

Ладони мои разом поникли, точно крылья раненой птицы: там, в кресле по другую сторону камина, сидел тот самый человек, которого я надеялся не увидеть более никогда в жизни.

– Простите, если сентиментальность баллады причинила вам боль, мистер Рейнольдс, – взволнованно сказала жена.

– Что вы, что вы, ничуть. Ровена ужасно любила эту песню. Мало этого, порой она сама пела ее со сцены, а в Лондоне даже водила знакомство с ее автором, мистером Бейли[61].

– Мистер Рейнольдс пришел сообщить нам, что вечером ближайшей пятницы в Церкви Христа состоится мемориальный концерт в память о его жене, устраиваемый ее товарищами по труппе для сбора средств на установку в Театре на Честнат-стрит достойной мемориальной доски.

– Понимаю.

Ничего иного, способного скрыть мое потрясение при виде в нашем доме заклятого врага – особенно после того, как обвинения, брошенные им в театре, привели меня в тюрьму, мне в голову не пришло.

– Я рассказала ему, как ужасно опечалила нас безвременная кончина миссис Рейнольдс, – продолжала Сисси.

– В самом деле, – пробормотал я.

– Я так восхищалась талантом и обаянием вашей жены, – призналась Сисси. – Какое счастье, что мне довелось разговаривать с ней!

– Благодарю вас, миссис По. Ровена была вами абсолютно очарована. Мы поговаривали о том, что надо бы нанести вам визит, однако на мелкие радости жизни вечно недоставало времени, а после злой рок отнял ее у меня. – Рейнольдс поник головой, и по щеке его прокатилась скупая слеза. – Ну, а полиция утверждает, что личность убийцы ей неизвестна.

– Да, мы были ужасно потрясены ложными обвинениями в адрес Эдди.

– Но вашу супругу, несомненно, убил Фредерик Ренелле, что я и засвидетельствовал полицейским чинам. Мотив у него имелся, а я уверен, что нападавший был того же сложения и роста.

Рейнольдс скорбно пожал плечами.

– Он это отрицает, а улик, подтверждающих ваши обвинения, не обнаружено.

Жена сочувственно покачала головой.

– Должно быть, тюремное заточение профессора Ренелле не принесло вам утешения, ведь это – кара не за убийство вашей жены, а за другие грехи. Молю бога, чтобы со временем вам удалось добиться справедливости, – сказала она.

Лицо Рейнольдса потемнело.

– В этом не сомневайтесь, миссис По, удастся, да еще как, – объявил он, не сводя с меня взгляда. – Ровена была далеко не глупа и ни за что не пошла бы в ту комнату в верхнем этаже театра с незнакомцем. Убил ее тот, кого она не опасалась. Быть может, преступник уверен, что избежал правосудия, но это не продлится вечно.

Неумолимый, холодный, твердый, точно обсидиан, взгляд Рейнольдса был устремлен прямо на меня, и я, не выдержав этого, отвел глаза в сторону. Торжествуя победу, Рейнольдс повернулся к встревоженной Сисси и с фальшивой улыбкой на мрачном лице продолжал:

– Однако я слишком уж предаюсь собственной скорби. Настолько, что не могу даже взяться за перо и завершить последнюю пьесу, которую мы сочиняли вместе с женой. Если б вы, миссис По, спели еще, это принесло бы мне немалое утешение – ведь голос у вас воистину ангельский. Не могли бы вы исполнить для меня «Малютку-горлицу», если, конечно, она вам известна? Жена ее так любила…

– Да, разумеется. Она мне прекрасно знакома.

Устремив неподвижный взгляд к чему-то незримому, Вирджиния запела. Голос ее зазвучал чисто и звонко, как вешние воды:

– О, видишь, горлица сидит

На шелковичном древе?

Скорбит об истинной любви,

Как мне скорбеть бы о тебе,

Как мне скорбеть бы о тебе

В сием напеве.

Рейнольдс немузыкально, вполголоса подтянул ей, пристукивая в такт ладонью о колено.

– Увы, разлука так горька,

Но слез тебе, любовь моя,

Но слез тебе, любовь моя,

Не покажу я.

Голос Рейнольдса зазвучал громче, набрал силу и, вторя голосу Сисси, привнес в печальную балладу весьма неприятную резкость. Мое нетерпение и злость, вызванные его нахальством, возросли до предела. Я шагнул в глубину комнаты с твердым намерением прервать пение и вышвырнуть Рейнольдса из нашего дома, но вдруг… Песня оборвалась на полуслове, Сисси схватилась за горло, и это заставило меня разом забыть о гневе.

– Дорогая!

Мы с Мадди бросились к Вирджинии. Рейнольдс вскочил на ноги.

Сисси раскрыла рот, пытаясь что-то сказать, но с губ ее, оросив алым корсаж белого платья, брызнула кровавая пена, и жена зашлась в приступе влажного булькающего кашля. Я поспешил прижать к ее губам платок, но и на его тонкой ткани вмиг расцвела киноварно-алая роза. Сисси лишилась чувств, и я, подхватив жену на руки, бережно опустил ее в кресло.

– О, Боже правый… О, Боже правый… – речитативом застонала Мадди, в крайнем смятении упав перед дочерью на колени и гладя ее руку.

Рейнольдс сдернул с софы прикрывавшую ее шаль и подал мне, чтобы накрыть Сисси.

– Не бойтесь, сейчас я приведу доктора, – сказал он, подхватив с кресла пальто.

– Благодарю вас. Да, я был бы очень признателен.

Ошеломленный нежданным горем, я проводил Рейнольдса до дверей. Стоило отворить их – и стылый воздух злонравным духом ворвался внутрь.

– Я высоко ценю ваше великодушие, сэр, и очень рад видеть, что с давней враждой между нами покончено, – абсолютно чистосердечно сказал я.

Джордж Рейнольдс шагнул навстречу беспощадному сиянию весеннего утра и обернулся ко мне.

– Я дал жене слово не искать возмездия за обиды, причиненные вашими предками моим. Она сказала, что преступления мертвых пора укрыть могильной землей вместе с их скорбным прахом, и я согласился. Но преступления живых так или иначе должны быть отмщены. Убийства Ровены я не прощу вам никогда, ибо в вашей виновности не сомневаюсь.

Лицо его исказилось в гримасе лютой ненависти.

– Ну, а пока что, – продолжал он, небрежно махнув рукой в мою сторону, – ступайте-ка, По, да позаботьтесь о жене. Она ведь и впрямь умирает. Вскоре и вы познаете ту боль, что терзает меня, и это доставит мне невыразимое удовлетворение.

Удостоверившись, что эти убийственные слова вонзились в мое сердце, точно кинжалы, Джордж Рейнольдс повернулся ко мне спиной и двинулся прочь, развязно насвистывая печальный мотив «Малютки-горлицы».

Глава сорок девятая

Бреннан-фарм, Нью-Йорк, 3 июня 1844 г.

Мой дорогой Дюпен!

Сегодня утром, у реки, я видел зеленую квакву, величаво вышагивавшую по отмели в поисках завтрака. На миг она замерла, а затем живо схватила клювом неосторожную рыбу, но рыба была столь велика, что оказалась для нее неподъемной. Кваква поволокла добычу на берег, стараясь развернуть ее так, чтоб легче заглотить, но рыба, исполненная решимости улизнуть назад, в воду, сопротивлялась изо всех сил. Не прошло и минуты, как с близстоящих деревьев слетели вниз две вороны и принялись наскакивать на квакву с разных сторон, подобно паре карманных воров, нацелившихся обокрасть невинного простака. Так и скакали они взад-вперед, пока бедная кваква не оставила попыток проглотить рыбу и не поспешила убраться в воду, оставив ворон бесстыдно пожирать ее улов. Позже, после обеда, Сисси была заворожена видом рубиновогорлой колибри, порхавшей в нашем саду с цветка на цветок, как ослепительно яркий крылатый самоцвет, и вдруг повисшей в воздухе прямо перед нею, словно бы говоря «привет»! Разумеется, оба мы задались вопросом, как могла бы истолковать сии явления мисс Лоддиджс, а после вспоминали вас обоих с глубокой душевной симпатией, а также с немалым стыдом, ибо я непростительно долго не брался за перо, чтоб написать вам.

Многое произошло с тех пор, как я писал вам в последний раз – воистину, одно время мне казалось, будто на Землю взошел сам Ад: после того, как улицы Филадельфии заполонили мятежные толпы, охваченные жаждой убийства, весь город запылал огнем. Стычки, пережитые нами во время вашего пребывания в Филадельфии, ужасно участились с третьего мая, после того как те, кто называет себя «истинными американцами», устроили в Кенсингтоне, посреди Нэнни-Гот-маркет, многолюдный митинг, заявив, что право публично выражать свои взгляды гарантировано им Конституцией Соединенных Штатов. Как вы, полагаю, помните, эта часть города густо заселена недавно прибывшими в Америку ирландскими католиками, и вскоре вокруг собралась толпа, категорически не согласная с речами митингующих. Начавшаяся словесная перепалка быстро переросла в драку со множеством заушений и зуботычин, за коими последовал град булыжников и кирпичей. С обеих сторон загремели мушкетные выстрелы, после чего толпа рассеялась, однако немалое количество участников побоища были ранены. Некий юноша, не более чем восемнадцати лет от роду, получил пулю в грудь и, несмотря на все старания спасти его жизнь, скончался, явив собой первую, но отнюдь не последнюю жертву сего дебоша.

Мало этого, возмутители спокойствия принялись раздувать вражду. На углу Второй улицы и Франклин-стрит был выставлен разорванный американский флаг, снабженный печатным извещением: «Вот флаг, растоптанный ногами ирландских папистов». В последующие дни сеятели розни запалили огромные костры и принялись жечь жилища ни в чем не повинных семей. Погорельцы бежали прочь из огненного ада, унося с собой, в крохотных узелках, что могли, но тщетно искали они спасения! Единственными домами в округе, избежавшими намеренного уничтожения, оказались те, жители коих выставили в окнах таблички «Истинный американец». Слух о запасах оружия, хранящихся в католических церквях, убедил толпу, что и все эти «твердыни» надлежит уничтожить. Восьмого мая, с наступлением темноты, был предан огню Святой Михаил, а вскоре за ним, несмотря на все попытки уберечь его, последовал и Святой Августин: пробравшийся в охраняемую церковь мальчишка запалил огонь в вестибюле. Здание быстро запылало со всех сторон, из окон повалили клубы густого дыма, языки пламени поднялись до самой колокольни, раскалив ее шпиль докрасна, с жадностью пожирая и величавый купол с часами, и позолоченный крест. Прогорев до основания, башня со шпилем обрушилась вниз, волоча за собой золотистый, точно хвост метеора, шлейф искр. Надо заметить, под кровом Святого Августина нашел приют колокол Систер Белл, близнец прославленного Колокола Свободы – так вот, от жара он раскололся на куски, ужасное знамение для всего города! Но самое худшее, пожалуй, состоит в том, что вся великолепная библиотека Святого Августина, все драгоценные инкунабулы и прочие книги, охваченные ненасытным пламенем, одна за другой обратились в невесомый серебристый пепел. К рассвету девятого мая от Церкви Святого Августина осталась лишь стена за алтарем с закопченной позолоченной надписью «ГОСПОДЬ ЗРИТ». Остается только надеяться, что слова сии – ручательство самого Господа.

Эти ужасные вести поведал мне лично отец Мориарти, глубоко опечаленный тем, что воровство драгоценных книг, учиненное отцом Ноланом, открылось лишь за несколько недель до того, как библиотеку уничтожил пожар. Вполне разделяя его скорбь об утрате столь ценного собрания книг, я не раз и не два задавался вопросом: могли ли мы сделать большее, могли ли предотвратить гибель Святого Августина? Подозреваю, вы скажете, что доводы разума вряд ли могли переменить ход событий, ибо толпа есть особое существо, бешеное, чуждое логике, и злобное до мозга костей.

Думаю, вы уже поняли, что в городе братской любви мы более не живем. Вняв предостережению мисс Лоддиджс, я оставил Филадельфию прямо с началом апреля. Теперь мы обитаем в буколическом нью-йоркском местечке, где Сисси, Мадди и ваша подруга Катарина более чем счастливы. Обитель наша, высотою в два этажа и в два окна шириной, находится на ферме площадью более двухсот акров. Владеет ею Патрик Бреннан, и, к счастью, жена его согласилась принять нас на постой. Разумеется, я очень скучаю по утренним купаниям в Скулкилле, но здесь его чудесно заменяет собою Гудзон. Сами Бреннаны – люди весьма дружелюбные, несказанно привязаны к Сисси, а дети их великолепно воспитаны, так что прогулки в их обществе – сущее удовольствие. Одна из девочек завела обычай с пристальным интересом наблюдать за моею работой, твердо решив подстеречь и увидеть Музу, осеняющую меня вдохновением. Пока что результатами наблюдений девочка разочарована и начинает гадать, есть ли в моих трудах хоть какой-то прок, если сей таинственный фантом упорно избегает моего общества. Признаться, от случая к случаю тот же вопрос не на шутку волнует и меня самого. Сисси заверила ребенка, что писательское ремесло требует скорее упорной работы, чем мимолетного вдохновения – отсюда и долгие и, по выражению наблюдательницы, невероятно унылые часы, проводимые мной за столом. Я же, вспоминая наш с вами лондонский спор, продолжаю твердо держаться уверенности, что жена моя и наши будущие дети станут мне более постоянной Музой, не притупляющей, но пробуждающей к жизни мой литературный дар.

Но, я уверен, вы догадались, что столь скоропалительный переезд в совершенно незнакомый город предпринят мною не только из-за дурных предчувствий мисс Лоддиджс. Да, это так, а причина проста – возвращение заклятого врага. В безмерном коварстве своем Джордж Рейнольдс, преступник, обернувшийся драматургом, ужом пробрался в мой дом, пока я был в отлучке, и упросил жену спеть, отчего в ее горле лопнул кровеносный сосуд. Вообразите себе злорадство этого монстра! Возможно, Рейнольдс и обещал покойной жене не искать отмщения мне, однако тех, кто мне дорог, со всей очевидностью готов уничтожить без колебаний.

Однако не стану завершать письмо на столь беспросветной ноте: я чувствую, что Нью-Йорк привнесет в нашу жизнь множество перемен к лучшему. Для развлечения вашего прилагаю к сему письму рассказец, вдохновленный нашей лондонской встречей с французским аэронавтом и опубликованный в тринадцатом из апрельских номеров «Нью-Йорк Сан». По выходе газеты редакцию осадили толпы желающих прочесть о путешествии через Атлантику на воздушном шаре – счастье, что мне самому удалось раздобыть себе экземпляр. Одним словом, эффект моей невинной мистификации оказался весьма отраден. Сейчас я работаю над несколькими стихотворениями, одно из коих мисс Лоддиджс наверняка оценит, так как в нем явственно чувствуется флер орнитомантии. Вам же оно, полагаю, прежде всего напомнит тот самый день в библиотеке мистера Диккенса, хотя тон повествования крайне далек от комического.

Покорнейше прошу вас, дорогой мой Дюпен, поскорей сообщить, что у вас нового, а также принять самые теплые пожелания счастья от Сисси, сдержанные приветы тещи и заверения в неувядающей симпатии Катарины, каковая немало по вас скучает.

С величайшим к вам уважением,

ваш преданный друг

Эдгар А. По.

Благодарности

Как всегда, от всего сердца благодарю своего непревзойденного литагента Оли Мунсона и всю фантастическую команду литературного агентства «Эй Эм Хит». Кроме этого, я очень благодарна и Дженни Пэррот, и «Уанворлд Пабликейшнс», и Клэборну Хэнкоку, и «Пегасус Букс». Спасибо Элис Боуэн, Шоне Джиллиган, Салли Гриффитс, Сантьяго Герреро, Хелен Сиртеш – и, конечно же, моему неизменно милому, неизменно верному Зигги.

Особая же благодарность – Дмитрию Старкову, Вячеславу Бакулину и издательству «АСТ». Работа с вами – это такое удовольствие!

Примечания

1

Пер. С. К. Апта.

2

«Пейсли» – набивной или тканый рисунок, имитирующий узоры кашемировых шалей (здесь и далее – прим. переводчика).

3

Скапулярий – длинная широкая полоса ткани с прорезью для головы, элемент одежды католического священника.

4

Зеленый пигмент под названием «зелень Шееле», «изумрудно-зеленый», «парижская зелень», изобретенный в 1775 г. и пользовавшийся невероятной популярностью в викторианскую эпоху, содержал большое количество мышьяка, что повлекло за собой немало смертей. Этот краситель использовался для самых разных нужд вплоть до начала XX века.

5

Иезекииль, 18:20.

6

Чачапояс – город и горная провинция на северо-востоке Перу, где расположено большое количество археологических памятников инкского и доинкского периодов.

7

Друг верен всегда (лат.).

8

Говорящий ручной ворон Грип – примечательный персонаж исторического романа Чарльза Диккенса «Барнеби Радж» (1841). Прототипом его послужил ворон, принадлежавший писателю. В разное время у Диккенса жили три ручных ворона, и всем им хозяин давал имя «Грип», что можно примерно перевести как «Хват» или «Хватайка». По мнению некоторых литературоведов, именно Грип послужил толчком к созданию знаменитого стихотворения Эдгара По «Ворон».

9

Орнитомантия – гадание по полету и прочему поведению птиц.

10

La Joya (исп.) – драгоценность, сокровище.

11

Парадайз-филдс (англ. Paradise Fields) – Райские поля.

12

Отец (фр.).

13

Джон Бартрам (1699–1777) – американский натуралист и естествоиспытатель, «отец американской ботаники», основатель первого в США ботанического сада. Вместе с Бенджаменом Франклином в 1742 г. стал одним из учредителей Американского философского общества. Эдгара По встречает его внучка, Энн Бартрам Карр.

14

Франклиния алатамахская – дерево, открытое Джоном и Уильямом Бартрамами в дельте реки Олтамаха и посаженное ими в собственном ботаническом саду. Уильям Бартрам, отнесший растение к новому роду, назвал его в честь большого друга своего отца – Бенджамина Франклина. В начале XIX века франклиния исчезла из дикой природы и с тех пор выращивается только в ботанических садах и парках.

15

Странствующий голубь – вымерший вид семейства голубиных, обитавший в Северной Америке и постоянно мигрировавший с места на место огромными стаями в поисках пищи. К началу XX века был полностью истреблен.

16

Пенсильванская академия изящных искусств – старейшее художественное образовательное учреждение США, также – музей изобразительного искусства.

17

Уильям Раш (1756–1833) – один из самых значительных американских скульпторов первых лет существования США, а также один из основателей и первых директоров Пенсильванской академии изящных искусств.

18

Клод Лоррен (1600–1682) – французский живописец и гравер, один из величайших мастеров классического пейзажа, творивший в XVII в.

19

Бенджамин Уэст (1738–1820) – англо-американский живописец, известный крупномасштабными историческими полотнами.

20

Гилберт Чарльз Стюарт (1755–1828) – американский живописец, более всего известный как портретист, создавший более тысячи портретов своих современников, включая портреты шести первых президентов США. Считается одним из основоположников американской живописи.

21

Томас Салли (1783–1872) – американский художник, ученик Бенджамина Уэста.

22

Джошуа Шоу (1776–1860) – англо-американский художник и изобретатель, много путешествовавший по Северной Америке, писавший пейзажи и сцены из жизни индейцев.

23

Джон Джеймс Одюбон (1785–1851) – американский натуралист, орнитолог, художник-анималист, автор иллюстрированного труда «Птицы Америки».

24

Джон Гульд (1804–1881) – британский орнитолог и художник-анималист, создатель многих иллюстрированных орнитологических трудов.

25

Цитата из старинной английской детской песенки «One for sorrow», где перечисляются приметы, связанные с сороками.

26

Поющая Семья Хатчинсонов (англ. Hutchinson Family Singers) – самый популярный музыкальный коллектив США середины XIX века, исполнители комических, сатирических, политических, сентиментальных песен, по мнению многих – основоположники американской популярной музыки.

27

Библиотека Арсенала – бывшая библиотека герцога де Лавальера; в наше время – часть Национальной библиотеки Франции.

28

У. Шекспир, «Гамлет», пер. Б. Пастернака.

29

Английский перевод Библии, сделанный католическими учеными.

30

Мэтьюзи облачный, семейство колибри (лат.).

31

Доггерель – форма неравносложного «вольного» стиха в старой английской поэзии, также – синоним «раешника», «нескладушек».

32

Аргандова лампа – один из видов масляных ламп, конструкция горелки с полым цилиндрическим фитилем. Названа в честь изобретателя, Франсуа Ами Арганда.

33

«Бал Жертв» (фр.) – особый тип парижских танцевальных собраний, получивших распространение в 1794 году. Посредством таких балов «золотая молодежь» выражала протест против ужасов революционного террора предыдущего периода французской истории. На такие балы допускались только родственники дворян, казненных в период Революции и Диктатуры. Для середины XIX века – не слишком обычное мероприятие.

34

«Беседа птиц» (также – «Разговор птиц», «Язык птиц», «Логика птиц») – эпическая философская поэма персидского суфийского мыслителя Аттара.

35

«Язык птиц» (фр.). В мифологии, средневековой литературе и оккультизме – мистический, совершенный, божественный язык, используемый птицами для общения с посвященными.

36

Здесь: «О нравах и обычаях Облачного народа» (исп.).

37

«История Перу, части первая и вторая» (исп.).

38

Стерх, белый журавль (лат.).

39

Толстоклювый ара (лат.).

40

Ушастый трогон (лат.).

41

Делалось это в рамках системы так называемых «законтрактованных» или «кабальных слуг», или «сервентов» (англ. «indentured servants»). На срок контракта законтрактованный слуга поступал в полное распоряжение хозяина, и в это время его положение практически не отличалось от рабского. Законтрактованных слуг продавали и покупали, клеймили, нередко забивали до смерти. Законы колоний лишь в отдельных случаях предписывали хозяину отпустить слугу, если тот искалечен или изуродован.

42

Наследство, наследие (англ.).

43

Помощь (англ.).

44

Нападение, налет (англ.).

45

Здесь: нанятый (англ.).

46

Здесь: настояния, домогательства (англ.).

47

Проходя рощу, перехвачен (англ.).

48

Первая крупная станция морского карантина, построенная к югу от Филадельфии, в Тиникум Тауншип, в 1799 г. и названная в честь первого в мире морского карантина, созданного в Венеции.

49

«Черный (или «волосатый») язык» – в современной медицине «глоссофития». Сама по себе заболеванием не является и выступает, скорее, как симптом других поражений организма.

50

Драгоценный камень с гладкой отполированной поверхностью без граней.

51

Брумовский кэб – небольшой крытый четырехколесный одноконный экипаж для двух либо четырех пассажиров, названный в честь британского государственного деятеля Генри Брума, разработавшего его конструкцию.

52

Здесь: смелей! (фр.)

53

Первый театр в США, построенный исключительно как место устроения платных театральных представлений.

54

Подобные небольшие, чаще всего однокомнатные помещения строились для того, чтобы укрыть источник воды от мусора, от животных и т. п. Также в этих постройках, где ток родниковой воды поддерживал относительно низкую температуру, хранили скоропортящиеся продукты.

55

Шилейла – длинная трость из дуба или терна, которая могла использоваться как клюшка для игры в керлинг, дорожный посох или оружие. Один из символов Ирландии.

56

Пер. К. Бальмонта.

57

Дагерротипия – первая в мире работоспособная технология фотографии.

58

Так оно и вышло. Уже в 1909 г. странствующие голуби сохранились только в зоопарке Цинциннати, а к 1914 их не осталось даже в неволе.

59

Вымпелохвостый колибри (лат.).

60

Здесь – «и вы также» (лат.).

61

Жена Эдгара По исполняла балладу «Long, long ago», написанную английским композитором, поэтом, драматургом и писателем Томасом Хайнсом Бейли.

Content

Карен Стрит
Эдгар Аллан По и Перуанское Сокровище

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Благодарности

Примечания