Ника Батхен

СКАЗКИ СТАРОГО ЗООПАРКА

Все вопросы к поставщикам экзотических птиц

Кошка Манька жила в зоопарке очень давно. Когда-то, еще полуслепым котенком, ее подбросили в клетку к злобной волчице Фурии. Свирепой хищницы побаивались даже служители — она огрызалась и рычала на людей, бросалась на прутья клетки и дважды устраивала побеги. Казалось, котенок обречен. Но незадолго до того на свет появилось четыре писклявых серых комочка шерсти. И Фурия сперва не заметила, что детенышей в логове стало больше, а потом облизала пушистого приемыша и выкормила как своего.

У клетки прибавилось посетителей. И взрослые и дети с восторгом смотрели, как волчата играют с проворным полосатым котенком, припадают на передние лапы, рычат и пробуют ухватить подружку за хвост. Удивительную семейку фотографировали, о ней писали в газетах, пробовали даже снимать для местного телеканала, но Фурия оправдала свою кличку, в клочья порвав штаны оператору. Идиллия длилась недолго — повзрослевших волчат разослали по другим зоопаркам, волчица неожиданно умерла от какой-то молниеносной собачьей инфекции. А Манька осталась.

Она жила на вольном выгуле, обходила дозором дорожки и клетки, величаво принимала подношения от гостей и виртуозно уворачивалась от желающих погладить ее пышную пятнистую шкурку — жизнь в клетке сделала кошку неласковой. Свой вольер у нее тоже был — за павильоном с лесными жителями. Там в деревянном домике с надежной крышей и подстилкой из душистого сена Манька дважды в год приносила котят — как на подбор красавчиков, крепышей и будущих мышеловов. В этом и заключалась ее работа.

Манька слыла отличной матерью, заботливой, нежной, мудрой. И молока у нее приходило — хоть залейся. Поэтому вместе с котятами копошились, пищали и присасывались к соскам приемыши самых разных пород. И Манька безропотно выкармливала сироток. Потешных ежат с голыми пузиками и мяконькими колючками, толстых пушистых крольчат, полосатых енотиков, милых бельчат и даже маленького волчонка — он родился слабым, и волчица от него отказалась. Сотрудники зоопарка называли Маньку «мать-героиня», хвалили и баловали. Кошка старалась как умела — вылизывала потомство, учила ухаживать за шерсткой, ходить в лоток, шипеть на врагов и презрительно коситься на род человеческий. Получалось неплохо.

Новенького воспитанника она подобрала в инкубаторе, заглянув туда с очередным обходом. В зоопарк с месяц назад привезли яйца эму, казуаров и еще каких-то экзотических птиц, со дня на день ожидали птенцов. До пернатых Маньке не было дела, но на писк она среагировала мгновенно. Черный, мокрый, горячий как печка детеныш неизвестной породы был немногим меньше самой кошки, он жалобно разевал рот и явно хотел к маме. Недолго думая, Манька ухватила малыша за шиворот и утащила к себе в домик.

Подрастающие котята не слишком обрадовались новому братцу. Но сперва кошка весомыми оплеухами разъяснила им правила поведения, а затем проявились достоинства нового родственника. Его черные бока согревали домик лучше любой батареи, спать прижавшись к теплой чешуе оказалось весьма приятно. Плюс куда-то моментально исчезли блохи, страшные мохноногие пауки и злые крысы, скалившие зубы из дальних нор. И еда в мисках больше не замерзала. И играть с братцем получалось неплохо — неуклюжий и неповоротливый он забавно разевал пасть и тяжело прыгал, пытаясь поймать шалунов.

Служители зоопарка не сразу поняли, что у Маньки в семье за прибавление. Сторож Палыч решил, что кошка притащила с помойки бесхозного щенка и не стал никому рассказывать. Практикантка Липочка успела обрадоваться, что умная кошка спасла морскую свинку из террариума. А ветеринар Коркия подумал, что бедной Маньке шутки ради подкинули мини-пига и решил посмотреть — что получится.

Истина стала явной, когда детеныш застрял в домике и развопился на весь зоопарк. Палычу пришлось распиливать крышу, попутно отмахиваясь от паникующей кошки. У спасенного малыша оказалось четыре когтистых лапы, зубастая пасть, длинный хвост с шипом на конце и два бугорка на спине, в которых явно угадывались зачатки будущих крыльев.

— Ящер! — ахнул Палыч и сел прямиком в стог сена. От полного конфуза старика спасла лишь припасенная в кармане фартука бутылочка с таинственным содержимым.

— Дракон! — исправила сторожа Липочка и тихонько упала в обморок.

— Перед нами Draco magnifica, дамы и господа, — констатировал образованный ветеринар. — Неизвестный науке вид.

Совещание по поводу инцидента затянулось почти до утра. Директор зоопарка, человек старорежимный и мнительный, опасался, что дракон подрастет и разнесет клетку к кузькиной матери. Маркетолог уверял, что продажа билетов вырастет в два с половиной раза, не говоря о сувенирах и календариках. Зам по развитию обещала взять на себя все переговоры и в перспективе выменять подросшего дракотенка на белого слона, тигра или хотя бы медведя. Главбух беспокоился, что редкостного питомца непременно попытаются выкрасть. Спорили долго, бурно и жарко. Наконец сообща порешили — оставить, но бдить!

Маленького дракона переселили в отдельную большую клетку на задворках — показывать его публике пока что не решались. Котят забрали, чтобы раздать желающим — на Манькиных детей всегда выстраивалась очередь. Кошку тоже хотели выселить, но осиротевший дракон улегся в угол вольера и заплакал, словно ребенок. Пришлось вернуть.

В размерах дракон, вопреки ожиданиям, увеличивался довольно медленно. Через полгода сделался размером с овчарку, через год — с лошадь. Крылья у него выросли, но для взлета все еще не годились, и клубы дыма не обращались в огненное дыхание. Зато чешуя засияла металлическим блеском, грозные клыки отсверкивали из пасти и глаза сделались золотисто-янтарными с искрами пламени в глубине.

Невзирая на размеры он оставался кротким и смирным зверем, на волю не торопился, решетку не тряс и бетонный пол подрывать не пробовал. Сокровища (ими объявлялось все блестящее и бесхозное) прятал в логово и стерег рьяно. В остальном вел себя хорошо, не огрызался на сторожей, покорно разрешал чистить клетку, поливать пол из шланга и даже тыкать иголкой в лапу — ветеринар Коркия дважды в месяц делал анализы, изучая Draco magnifica по мере сил.

В еде теплокровный ящер оказался непривередлив — и от каши с мясной обрезью не отказывался и от подпорченных фруктов и от картофельных очистков и рыбьих голов. Больше всего любил молоко с кукурузными хлопьями — обнимал миску передними лапами, урчал и выдувал дым из ноздрей. Впрочем, толику лакомства для приемной мамы обязательно оставлял. И не ложился спать, пока кошка не вернется из ночных странствий. Манька в свою очередь так привязалась к воспитаннику, что перестала плодиться и заунывным воем собирать с округи любвеобильных котов. Она таскала в клетку мышей и колбасные шкурки, вылизывала дракону морду, дремала, свернувшись у него между лап, и шипела на всех, кто приближался к клетке. Вскоре у кошки прибавилось поводов для тревоги.

Старорежимный директор вышел на пенсию — почтенный возраст дал о себе знать. Взамен прислали эффективного менеджера с большими связями и новая метла заработала на все четыре стороны. Уволили половину сотрудников, урезали зарплаты и содержание, распродали экзотических птиц, шимпанзе и тигрицу — чересчур дороги. На дорожках появились киоски с яркими лакомствами и игрушками «made in China», аттракционы-стрелялки и танцевальные павильоны. Звери сделались дополнением к выгодным развлечениям — им никто не желал зла, но и интереса они больше не представляли.

Кошку Маньку сняли с довольствия первой — эффективный менеджер счел, что выхаживать слабых детенышей нерентабельно. До дракона руки дошли не сразу, нов итоге и его приспособили к делу. Выставили в клетке между рептилиями и хищниками, повесили табличку Draco magnifica и посадили фотографа — делать желающим снимки на фоне чудища. Нельзя сказать, что дракона обрадовало такое внимание. Он прятался в логове (приходилось выпихивать его метлами к посетителям), жалобно выл, дрожал чешуйчатым брюхом и шарахался от любопытных. Только Манька кое-как могла утихомирить воспитанника — рядом с кошкой дракон вел себя относительно смирно.

Ветеринар Коркия дважды делал доклады, требуя обеспечить редкому питомцу покой, но слушать его не стали. Мало ли что зверушка плохо ест, мало ли с чего выглядит чахлой — зима, авитаминоз, к весне выправится. А нет — так и чучело из дракона получится выразительное. Практикантка Липочка прорвалась к директору и устроила сцену, обещая пожаловаться в Гринпис. Дурочку уволили тотчас, без выходного пособия. Только Палыч молчал — старик знал, что с начальством спорить себе дороже. Но у сторожа было доброе сердце.

По ночам, когда в пустом зоопарке не оставалось ни единой живой души, Палыч открывал клетку и выводил дракона. Прогуливал по дорожкам, разрешал прокатиться с горки, приманивал к замерзшему пруду и прикармливал рыбой, подбрасывая добычу в воздух — с каждым разом выше и дальше. Сперва дракон плюхался чешуйчатым пузом об лед и вопил от обиды, потом научился ловить еду на лету, а к весне и сам стал тяжело подниматься ввысь. Кошка Манька сидела на берегу, терзала персональную кильку и мурлыкала в усы. Ее драгоценный питомец снова подрос и даже прибавил в весе.

Все закончилось в марте. Компания подвыпивших бандюганов решила поразвлечься по-пацански. То есть поохотиться на доступную дичь. И под покровом ночи пацаны забрались в зоопарк. Закидали петардами клетку с волками, потыкали палкой в медведицу, попытались изловить и зажарить лебедя — всеобщий любимец не первый год зимовал на пруду. Встречи с драконом пацаны явно не ожидали. Перепуганный ящер дыхнул на нежданных гостей и впервые сумел изрыгнуть пламя. Пацаны выжили, но лишились волос, дорогой одежды и золотых цепей — «голды» дракон подцепил когтем и уволок в логово — охранять.

Поднялся шум. Журналистов в зоопарк не пустили, а вот визита полиции избежать не удалось. Дракона признали опасным, заведение пообещали закрыть, и эффективный менеджер принял решение безо всяких королевских советов. Ветеринар Коркия на прямой вопрос развел руками — не могу знать, товарищ директор, чем усыпить дракона. Егеря из охотхозяйства стрелять в диковинного зверя отказались наотрез — кто из жалости, кто из трусости. Пришлось вызывать охотника из столицы. Пока суд да дело, клетку загородили, и подходить к чудовищу настрого запретили, только корм забрасывали вилами, чтобы зверюга не взбесилась от голода. Дракон блаженствовал в одиночестве, урчал над миской, грелся на раннем солнышке, блаженно щуря янтарные глаза. А вот Манька сходила с ума — слонялась по дорожкам, гнусаво мяукала и заглядывала в глаза прохожим. Если б клетка была закрыта простой защелкой или задвижкой, кошка бы справилась, но открыть ключом замок она не могла. Из питомцев зоопарка такой фокус проделывал лишь шимпанзе Тарзан, жаль затейника уже продали.

Ветеринар Коркия, не дожидаясь конца истории, уехал в отпуск на Кипр — он успел привязаться к незадачливому питомцу. Практикантка Лидочка отправилась в Амстердам, в головной офис «Гринпис», но в ожиданьи приема попала на курсы тантрической йоги и пропала для общества. Не просыхающий вторую неделю Палыч не сомневался, что потеряет работу — запасные ключи от клеток хранились в сторожке и выпустить ящера значило взять вину на себя. А не выпустить — жить с виной до скончания дней.

Будь Палыч помоложе лет на пятнадцать, шоркай по квартире его скандальная жена Валька, останься в городе дочь, выживи сын, старик бы вряд ли решил геройствовать. И сейчас сомневался — дважды обошел территорию, прислушиваясь к возне встревоженного зверья, к воплям из обезьянника, волчьему вою, тявканью лис, смеху кривоногой гиены. Ночь уже перевалила за середину, когда сторож решился.

Глупый дракон никак не хотел выходить из клетки — даже рыба не манила его, даже миска свежего молока не прельщала. Метлу он перекусил словно косточку и весело потряс головой — здорово, давай поиграем дальше! В тусклом свете фонарей сделалось видно, что гладкая чешуя светится изнутри горячим светом. Пламенный, дивный зверь!

Помогла Манька — в прыжке ухватила дракона за острое ухо, нагнула упрямую голову и потащила к выходу изо всех сил. Бедняга крякнул, но сопротивляться не стал — маме кошке виднее. На свободе он сразу взбодрился, понюхал воздух, встряхнулся и распустил перепончатые широкие крылья. Оставалось заставить дракона подняться в воздух.

Протрезвевший от тоски Палыч понимал, что крупно рискует. Дракону достаточно дыхнуть, чтобы сделать из спасителя свежий шашлык. Эх, была не была! Зарядив дробовик картечью, сторож пальнул из обоих стволов в ясное небо. Перепуганный дракон икнул, взвыл, навалил на редкость вонючую кучу и лишь затем тяжело поднялся в воздух. Бедная Манька сидела на голове у воспитанника, держась зубами за ухо. Соскочить вовремя она не успела.

Неуклюжий полет быстро выровнялся. Возможно причиной явилась круглая голубая луна, или пленник наконец-то вырос, но крылья понесли его с легкостью. Заложив круг над клетками, дракон вякнул в последний раз и решительно двинулся в сторону городского парка. Палыч перекрестился.

Вести о чудище появлялись в газетах еще пару недель. Дракона видели на помойках, на задворках рыбозавода, на конеферме, в ювелирной лавке и супермаркете. Обошлось без жертв, но разрушения он причинил немалые, сожрав помимо прочего двадцать восемь кило красной рыбы, двух ротвейлеров и один дорогой дрон. Потом новости поступать перестали, и судьба ящера так и осталась тайной.

Сторож Палыч избежал увольнения — шум привлек к зоопарку комиссию, началось разбирательство, всплыли растраты, и эффективный менеджер отправился мониторить хозяйство на реке Индигирке. А старик уцелел, проработал еще год с лишним и отправился на пенсию по доброй воле. Незадолго до этого в зоопарк вернулась хлопотливая Манька.

Путешествие не улучшило характер пожилой кошки, она сделалась ворчливой и беспокойной, неохотно брала из рук лакомства и вообще сторонилась людей. В свой черед она принесла четырех котят — да таких, каких в городе в жизни не видывали — дымчато-голубых, пушистых до невозможности, с искристо-синими внимательными глазами. Поговаривали, что котята эти умеют просачиваться сквозь закрытые двери, читать мысли своих хозяев и даже летать — невысоко, до третьего этажа.

Не верите? Подите в кассу, купите билет, не забудьте кусочек копченой скумбрии или колбаски — и ступайте навестить Маньку. Ее домик по-прежнему прячется за павильоном с лесными жителями, пол выстелен свежим сеном, а от любопытных посетителей кошку отделяет стекло. Нынче она выкармливает двух рысят с кисточками на ушках, пятнистыми шкурками и прелестными куцыми хвостиками. И воспитывает их строго, но справедливо. Кошка Манька — отличная мама.

А откуда в зоопарке взялось драконье яйцо, я не знаю. Все вопросы к поставщикам экзотических птиц. Мало ли что они там перепутали…

Белый Снежок

Очередное пополнение зоопарку обеспечил УБОП. Конфискации подлежал зáмок — иначе не назовешь — семейки «черных риэлторов». На территории, помимо гаража с лимузином, бассейна и золоченых уродливых статуй, обнаружилось шесть загонов с экзотическими животными. Красный волк при попытке открыть дверцу прорвался мимо людей и скрылся. Остальных привезли прямо в клетках — делайте, что хотите.

Паре снежных барсят директор обрадовался — звери ценные, живописные, люди на них пойдут. Гориллу по прохождении карантина решили менять на кондора, гепарду нашлось место на острове хищников, медвежонка скрепя сердце определили в топтыжник — косолапые в зоопарке были в избытке. А вот с последним экземпляром вышла заминка. Более всего спящий зверь походил на белого козла без рогов, но зачем богачу держать в клетке простого мемеку? Пусть и редкостного красавца — копыта отливали серебряным блеском, легкая грива и шелковистая шерсть струились туманом и — что более всего поразило директора — пахли лавандой и свежестью, а не скверным козлиным духом.

Порешили, что с карантина отправят новичка в павильон копытных, а потом вызовут специалиста по редким животным. Однако стоило действию снотворного ослабеть, как в клетке вместо белого ангела оказался бушующий демон. Козел брыкался, кусался, метался по клетке, бился лбом о сетку с такой яростью, что рассадил кожу. Есть и пить он отказывался, воду разлил, овощи разбросал. Прошел день, потом ночь, потом еще день. Зверь выглядел жутко — алые струйки вперемешку с бурыми потеками, налитые кровью глаза, потрескавшиеся копыта. Сил у козла не убавилось, но на боках отчетливо проступали ребра и дыхание вырывалось изо рта с нехорошим свистом. Директор подошел к клетке, полюбовался, сплюнул и велел вытаскивать из законного отпуска тетю Валю — ее недавно премировали путевкой за четверть века труда. Если она не справится, значит, никто не сладит. И придется пристрелить зверя, так и не разобравшись, что он за птица.

…Девчонкой тетя Валя служила скотницей. Копошилась в коровнике, выгребала навоз, обмывала коровам вымя, загружала в кормушки силос, рыдала тишком, когда кожа на руках трескалась от мороза. Семья жила бедно, отец скупился на лишний кусок хлеба, мать пласталась, как проклятая, чтобы выучить сына, и до дочек ей не было дела. Старшая слыла завидной невестой, младшенькая выжимала капли ласки из черствых сердец родни. А Валька получилась ни то ни се — долговязая, большерукая, большеротая, с жидкими волосами и болотного цвета глазенками в окружении тусклых ресниц. Коровы любили ее, у людей же нескладная девка вызывала брезгливую жалость.

Валька привыкла к недоуменным взглядам, лишь сутулилась, стараясь казаться меньше. Она не выезжала из дома дальше, чем до райцентра, не читала ни книг, ни журналов, не ходила на танцы. Когда брат пристроился в городе на хорошее место и по осени пригласил родню на новоселье, отец сомневался — тащить ли Вальку с собой. Но все-таки взял. И зря.

Брат старался как мог — вывел родичей в универмаг, купил маме кримпленовый плащ, а отцу пиджак с блеском. Посидели в ресторане как люди, съели борщ и гуляш и невиданные пирожные с пестрым кремом. Кое-как переночевали в тесной квартире, по очереди постояли под душем, посидели в теплой уборной. А наутро, перед отъездом, брат потащил гостей в зоопарк. Мать с отцом только ахали, глазея на зверей, виденных раньше лишь на картинках, старшая улыбалась в разные стороны, младшая носилась вприпрыжку и звонко смеялась.

Ошарашенная Валька тащилась поодаль, застревала перед каждой клеткой, вдыхала острые дикие запахи. Ее поражало все — серый слон, попрошайка-медведь с длиннющими когтями на лапах, безразличная ко всему пантера, улыбчивый жираф с бархатистой мордой. Но чудеснее всех оказалась семья благородных оленей — вроде коров, и запах тот же, и сено из кормушки торчит, но пятнистые шкурки блестят и тонкие ноги переступают, едва касаясь земли копытцами, и глаза заглядывают прямо в душу. Молодая самка бесстрашно подошла к решетке, Валька почувствовала на лице ее теплое дыхание. И все для себя решила.

Бой с родней оказался решительным, но коротким. Отец бранился, сестры кривили рты, мать плакала, но в конце концов встала на сторону неудачливой дочери. В городе, чай, полегче жить будет, чем в коровнике вилами шуровать, устроится по-человечески. Возня с документами затянулась до ноября, отпраздновали очередную годовщину Революции вместе, а потом серым утром Валька с чемоданом в одной руке и сеткой лука для брата в другой села в тряский автобус и навсегда попрощалась с родным селом.

В зоопарковую семью она влилась сразу. На внешность новенькой не обратили внимания, там ценилось другое — крепкая спина, крепкие нервы, разумная и деятельная любовь к животным. У Вальки любви было в избытке, девчонка привыкла к тяжелой работе, просыпалась по-деревенски рано и не снимала фартука допоздна. В первый месяц она допустила оплошность — не закрыла замок на вольере росомахи Шипучки. Та сбежала, разорила клетку с фазанами и хорошо покусала сторожа Палыча. Случился скандал, но старший смотритель вступился за девочку — работает хорошо, а ошибки у всех бывают. Вот он однажды по молодости зашел же в вольер поиграть с тигрятами — помните? Директор улыбнулся — такое не забывают. Простили.

Любимцами Вальки так и остались олени, в особенности большеглазые малыши — служительница возилась с ними, как с детьми, выхаживала, выкармливала и порой даже принимала роды у оленух, если ветеринар задерживался в пути. Но и с остальными копытными ладила — и с круторогим красавцем горным козлом, и с дружелюбными камерунскими козочками, и с гордячкой ламой, и с капризной заносчивой зеброй.

Дольше всего пришлось завоевывать доверие лося Партизана — упрямец привязался к прежнему служителю, молчаливому якуту, похожему на сибирского волка, и терпеть не мог женщин. Когда к нему в вольер заходили, богатырь грозно фыркал, скреб землю копытом, а если глупые люди не понимали, вставал на дыбы, молотя воздух копытами. Терпеливая Валька баловала лося сахарком и ржаным хлебом, приносила свежее сено и веники, часами простаивала у клетки, выпевая: «А кто это у нас такой красивый, а кто это у нас такой мордатый». И Партизан привык. Перестал мешаться во время уборки, начал подставлять горбатую спину, чтобы его почесали шваброй, ревновал, если видел, что Валька заходит в клетку к врагу — северному оленю Тоше. Полюбоваться, как грозный лось в гневе бодает решетку, собиралось немало зрителей.

Первые пару месяцев Валька жила у брата. Потом ей выделили комнатушку на задворках — еще с царских времен в зоопарке построили флигель для сотрудников и гостей. О горячем душе и теплой уборной снова пришлось забыть, но Валька не сетовала. Она занималась любимым делом, получала больше, чем тратила, товарищи ее уважали, директор ценил, звери любили. И руки больше не покрывались сеткой зудящих трещин, и в животе не урчало от голода, и сапожки на ногах красовались новые, городские, и зимний ветер не пробивался под теплый тулуп. Похорошеть она, увы, не похорошела, но фигура округлилась, движения стали точнее, черты лица — мягче, и в глазах поселилась спокойная радость. Пару раз за девицей пытались приволокнуться местные ловеласы, а зоотехник Лаврушин делал честное предложение, но она отказала всем. Сердце отдано. Зоопарку.

Дни складывались в месяцы, месяцы в годы. Оленье стадо то пополнялось, то редело, то снова росло, от Партизана остались лишь рога на стене, его преемник, кривоногий Ромашка, оказался недружелюбен. Валька превратилась сперва в Валентину, затем в тетю Валю, одну из самых уважаемых персон в зоопарке. Учиться дальше она не пошла, на повышения тоже не соглашалась, но за советом и помощью все — от зеленых практиканток до ветеранов — обращались именно к ней. Поэтому срочный вызов тетю Валю нисколько не удивил.

Зато новый питомец поставил в тупик. Директор вызвал ее к неуправляемому, бешеному козлу. А в клетке оказался полный достоинства зверь. Да, его нужно было помыть и обработать, да, выглядел он худым и дышал с присвистом, но никакой агрессии. Нормально поел, позволил расчесать себя, выстричь колтуны, смазать болячки. И приласкался доверчиво — сунул под мышку лобастую голову, пофырчал: мол, чешите меня за шею. Совсем ручной, приятный на ощупь — словно гладишь весеннюю нагретую солнцем траву. И пахнет цветами.

Директор, услышав отчет тети Вали, изумился до крайности. Не поленился лично дойти до вольера и удостовериться — зверь безвестной породы с аппетитом жует капусту, не выказывая признаков бунта. Чудеса… Впрочем, стоило служителю заглянуть в клетку, чтобы подлить в поилку свежей воды, как миролюбия козла и след простыл. Опытным путем выяснилось, что подпускать к себе близко хулиган соглашался лишь тетю Валю да практикантку Липочку, трепетное создание. На сем и порешили.

Дважды в день тетя Валя навещала подопечного, выгребала подстилку, меняла воду, задавала корм — нахал предпочитал киви, манго и прочие фрукты капусте и корнеплодам, сена не ел, зато обожал свежие булочки. Шерсть свою он умудрялся содержать в чистоте, двигался грациозно, словно паж на королевском пиру, смотрел на людей величаво и чуточку свысока. Рядом с диковинным зверем воздух словно светлел, горести отступали и недуги отходили подальше. Тетя Валя с удивлением поняла, что застарелые боли в суставах вдруг прекратились и зрение стало лучше. И выглядеть стала так, что в трамвае ей не уступали место, а Марьяша из бухгалтерии пригласила на чашку чая и долго допытывалась, что за чудо-косметику приятельница добыла да где купила.

Карантин закончился к декабрю. Козла отправили в павильон для копытных, назвали Снежком, подписали Capra hircus и успокоились. Посетители у клетки толпились с утра до вечера, белый красавчик пришелся им по душе. Лакомств, конфет и всякой дряни в клетку совали столько, что пришлось отгородить зверя стеклом — Снежок не отличался прожорливостью медведя или гиены, но береженого бог бережет. Тетя Валя внимательно ухаживала за подопечным, баловала вкусненьким, чистила шерсть, расчесывала гриву и вплетала в нее ленты. Иногда, зимними ночами, когда сторож Палыч принимал лишнего и храпел на весь парк, удавалось вывести Снежка на прогулку. Полный сил зверь резвился вволю, носился вдоль дорожек, бодал скамейки и столетние стволы лип, но тотчас откликался на зов, подходил к тете Вале, требуя ласки и получая ее. Смотрительница знала, что привязалась к Снежку — сильней, чем следовало привязываться к питомцам зоопарка. Впрочем, козла полюбили многие.

Вскоре образовался и спонсор — владелец автозавода, миллионер и чудак. Снежка переселили в просторную клетку, кормили лучшими фруктами, моментально привозили все, в чем мог нуждаться козел, да так, что хватало и камерунским козочкам, и привередливой ламе. Спонсор еженедельно навещал питомца, пытался погладить сквозь прутья клетки, а затем долго стоял рядом, бормоча что-то невнятное. Бледные щеки уважаемого владельца дрожали, могучие плечи горбились, на лице читался нешуточный страх. Директор догадывался: воспоследует интересное предложение — так оно и вышло.

Спонсор предложил за диковинного зверя любую сумму денег, любого экзота, любую помощь для зоопарка — лишь бы козлик переехал к нему в особняк. На вопрос о причинах сперва болтал о привязанности к милому зверю, но, почуяв, что ложь не сработает, понес полную околесицу. Он, мол, умирает от рака и чертов козел — единственный способ продлить жизнь. Он проверил — метастазы уменьшились, боли ушли. Оставался пустяк — ремиссия. «Самовнушение, — пожал плечами директор. — Шарлатанские выдумки. Отказать!»

В ту же ночь Снежка попробовали украсть. Приехали за полночь на двух джипах, вырубили Палыча шокером, а затем напрямую отправились к павильону копытных. По счастью, тетя Валя прогуливала питомца у острова хищников и по крикам зверей поняла: в зоопарке чужие. Обнимая Снежка за морду, чтобы тот не подал голос, служительница прокралась во флигель и оттуда с городского позвонила в милицию. Потом заперла двери, потушила повсюду свет и закрылась у себя в комнате, бездумно повторяя обрывки молитв, которые помнились еще с детства. Присмиревший Снежок лежал рядом и тихо фыркал, положив голову на колени смотрительнице. Машинально почесывая шелковистый лоб зверя, она нащупала горячий бугорок чуть ниже ушей. «К ветеринару надо бы — мало ли что. Если живы останемся».

Опергруппа явилась быстро, после короткой перестрелки грабителей разоружили, из животных никто серьезно не пострадал. Про ветеринара тетя Валя сперва забыла — ее затаскали по допросам и опознаниям. Пришлось подписывать кучу бумажек, ябедничать на спонсора, вспоминать, кого из бандитов она успела услышать. А вопрос по весне разъяснился сам.

С первыми лучами апрельского солнца шишка стала расти. Зверь чесал ее об решетку, обдирая зудящую кожу. Не прошло и недели, как лоб Снежка украсился полупрозрачным рогом, сверкающим и звенящим. Директор велел молчать, но секрет Полишинеля не залежался — за считанные часы город узнал: в зоопарке показывают настоящего живого единорога. Жаль, увидеть чудную красоту успели немногие.

Приказ сверху поступил сразу. Возражений не допускалось. Единственное, что смог директор — попросить три дня отсрочки и использовать их по полной. Детская больница, роддом, городской онкодиспансер — тетя Валя водила Снежка повсюду, придерживала и успокаивала. Детям единорог позволял себя гладить, сам подставлял морду и прикасался рогом — кому к груди, кому к боку. Со взрослыми оказался куда избирательнее и порой, как ни упрашивала его тетя Валя, наотрез отказывался даже подойти к больному. А с другими, наоборот, выказывал и сочувствие и дружелюбие. Смотрительница почесывала Снежка по мягкой шее, подкармливала свежими фруктами и надеялась лишь на то, что силы животного не истощатся до последних пределов. Но, по счастью, все обошлось.

В оговоренный срок на площадке у касс приземлился вертолет похожий на армейский. Двое военных и деловитая девица в похожем на торт платье прошли к клетке. Встревоженный Снежок набычился, погрозил незваным гостям рогом — на мгновение в сердце проснулась надежда. Но девица бесстрашно вошла в клетку, позволила единорогу себя обнюхать, надела на белую шею зверя тонкий ошейник. И увела. Снежок тащился за ней покорно, как пес. Тетя Валя не плакала, пока вертолет не взлетел.

Отвергнув средство от всех тревог, кое охотно предложил Палыч, она на следующий же день положила директору на стол заявление. Тот возражать не стал, но потребовал отработать положенный месяц. Тетя Валя пожала плечами. Ей было все равно… пока у оленухи Фалины не случились сложные роды. Пришлось выхаживать близнецов-оленят, выкармливать из бутылочек, массировать животы и тонкие ножки, греть ночами… а там и лето прошло.

В сентябре директор пригласил тетю Валю к себе в кабинет, запер двери и включил ноут. На экране Снежок, упитанный и довольный, резвился в живописном саду, рядом прыгала белая самка, подталкивала дружка мордой. Единорог был счастлив. Тетя Валя, пожалуй, тоже.

Большая ослиная тайна

Стоять на солнце жарким июльским днем утомительное занятие. Бегать по кругу тем паче, даже для шкодного малыша или веселого жеребенка, полного неуемных жизненных сил. А когда тебе знаком каждый бугорок, каждая выбоина в асфальте, каждая веточка чахлого тополя подле выгоревшей на солнце кассы и каждый прут кованого забора — впору орать с тоски. Ослица Гертруда наизусть знала маршрут и порой, когда ей становилось особенно скучно, трусила по дорожке, для разнообразия крепко зажмурив глаза. Никто, даже погонщица, улыбчивая размалеванная девица, не обращал внимания на причуды длинноухой трудяги — возит детей и ладно.

Своих разномастных и разноголосых сиюминутных всадников, ослица не без оснований побаивалась. С балованного ребенка станется запустить пальцы в глаз или ноздрю живой игрушке, дернуть за ухо или ткнуть карандашом в бок под одобрительный гогот или робкие протесты родителей. Как-то раз Гертруде даже подсунули камень, запихнутый в булочку — ослица надколола зуб и по сей день жалела, что не успела укусить шутника. Чаще конечно встречались другие малыши — щедрые, добрые и приветливые. Но когда в двадцатый раз за день приходится изображать радость оттого, что человеческий детеныш вытирает об гриву грязные липкие пальцы, терпение может и лопнуть… У кого угодно, кроме белых ослов.

Семейство Гертруды служило в зоопарке без малого сотню лет. Еще прапрадед, упрямый осел Кайзер катал малышню по узким дорожкам парка. Ушастый мудрец с цирковых времен знал грамоту, кое-как научил все потомство различать буквы и складывать их в слова. И под большим секретом передал детям и внукам Большую Ослиную тайну.

Далеко-далеко отсюда за синим морем на жарком юге есть город Ерушалаим. Живут там добрые люди, строят храмы и растят виноград. Однажды в канун праздника Пасхи в ворота Ерушалаима должен въехать божий сын, мальчик из Вифлеема. Верхом на белой ослице, благословенной из избранных, лучшей из лучших. Когда-то одна ослица уже спасла маму божьего сына, увезла от врагов и согрела своим телом в яслях, за это ее сестра и заслужила награду. Люди встретят божьего сына пальмовыми ветвями, затрубят в трубы и коронуют царем царей. Все ослы с того дня получат свободу — никто больше не принудит гордое племя таскать тяжелые грузы, возить воду и потешать людей, никто не ударит ни палкой, ни сапогом, ни плеткой. А чтобы приблизить чудесный миг, надлежит покорно трудиться изо всех сил. И ни в коем случае не обижать детишек — мало ли кто окажется божьим сыном, и кому из ослиного рода выпадет честь поспешать в безвестный Ерушалаим.

Маленькой Гертруде так понравилась эта сказка, что она изо всех сил старалась скорее вырасти. Хорошо кушала, старательно хрустя сладкой морковкой и нелюбимой брюквой, грелась на солнышке и с завистью поглядывала на взрослых — шесть дней в неделю папа, мама и старший брат возили детей по дорожкам парка с утра до вечера, и лишь по понедельникам отдыхали в стойлах. Вдруг маме повезет, и она пойдет пешком далеко-далеко? А ей, Гертруде, чудес уже не достанется? Нет уж, надо поторопиться!

Когда мама заболела, стала худеть, хромать, а потом не вернулась с работы, Гертруда решила, что она отправилась прямо в Ерушалаим. Отец с братом не стали разубеждать малышку, но сделались понуры, упрямы и шептались о чем-то в дальнем углу стойла. Гертруда подслушала их разговор — старшие думали, что мама больше никогда не вернется. «Неправда! Божий сын, попроси своего папу, пусть произойдет чудо» — попросила Гертруда так громко, что прибежал ночной сторож — разобраться, с чего вдруг осленок ревет как резаный. А выяснив, что причин нет, пребольно огрел скандалистку веником.

Божий сын ли помог или ветеринар в зоопарке знал свое дело, но спустя время маму вернули в загон. Работать она перестала и от хромоты не избавилась, но посетителей развлекать могла и старалась по мере сил — брала из рук яблоки и хлебные корки, неуклюже прыгала, мотала ушастой головой, громко фыркала. Счастливая Гертруда держалась рядом. Она клала морду матери на спину, играла в «утащу сено» и радовалась, что Ерушалаим еще далеко.

Вскоре Гертруду начали выводить на дорожку в выходной день, когда остальные ослы отдыхали от трудов праведных. Ее приучали носить упряжь и седло, тащить пустую тележку, шагать и останавливаться по команде. Служительница Варвара Петровна хорошо обращалась с новой работницей, не подгоняла хлыстом, не наказывала за ошибки, баловала вкусненьким и даже чистила самолично, чтобы белая шерсть Гертруды лоснилась и блестела. Сама служительница выглядела грубой и не слишком опрятной, носы ее больших сапог вечно покрывала корка грязи, а изо рта пахло кислой дрянью. Иногда женщину пошатывало, сильные руки дрожали, а однажды она даже расплакалась, обняв подопечную за шею. Но дело свое Варвара Петровна знала. И ослицу выездила как надо.

Весной на майские праздники Гертруда впервые вышла на круг вместе с отцом и братом. Яркий, веселый солнечный день запомнился ей на всю жизнь. Ослица выглядела прелестно — сверкающая шерсть без единого пятнышка, глянцевые черные копытца, красные и голубые ленты в гриве. Нарядные дети окружили ее, смеясь от восторга, хвалили, гладили, угощали наперебой. Первой всадницей стала чернокудрая пухлая девочка в теплом пальто и красных башмачках, пахнущая печеньем и карамельками. Ее коленки совсем не стискивали бока ослицы, тонкие пальчики легонько трогали шерсть. Гертруда осторожно несла ребенка, медленно переступала ногами, ужасно боясь — вдруг уронит. Но все обошлось, девочка проехала свой круг, и носатый старик осторожно снял ее с седла под умиленные вздохи толстой старухи. Гертруда почувствовала себя счастливой. И охотно подставила спину следующему малышу — пугливому бледнолицему дошколенку.

В первый рабочий день никакого божьего дитя на кругу не оказалось. И в десятый. И в десять раз десятый тоже. Гертруда сбилась со счету, а затем и вовсе перестала мечтать — большая ослиная тайна оказалась морковкой, которую вешают перед мордой, чтобы глупый зверь бежал дальше.

Жизнь трусила своим чередом. Солнечные дни сменялись дождливыми, зимы — веснами, зелень — снегом. Однажды неосторожная Варвара Петровна уснула на скамейке рядом с кассами, на нее долго кричали, потом увели, а на следующий день детскими покатушками занялся неприятный тощий парнишка, один из многих погонщиков. В свой черед исчезла мама — теперь уже насовсем. Папа еще жамкал сено в загоне, но к детишкам больше не выходил. Брата продали в детский лагерь, голуби и вороны иногда приносили от него весточки.

Сама Гертруда оставалась красой и гордостью зоопарка. Она не брыкалась, не показывала характер, не пыталась сбросить даже самых вредных детишек и почти никого не кусала. Малыши обожали белую ослицу и бывало, что годами тянули родителей в зоопарк чуть не каждые выходные — покататься верхом. И погонщики хорошо относились к беспроблемной старательной животине — по крайне мере парнишка, имевший привычку почем зря лупцевать четвероногих трудяг, исчез из зоопарка довольно быстро.

Справляться с работой все еще получалось неплохо. Случалось, что побаливали копыта, ныла спина, становилось труднее часами стоять на пронизывающем ветру или под снегопадом. Но Гертруда бодрилась, громогласно якала, когда погонщица приходила в загон поутру, шутливо прикусывала ее за рукав или пихала в бок мордой. И детишки вправду встречались вполне приятные и фотографироваться с ними, делая умильную морду, ослице нравилось. И даже брюкву с годами получилось распробовать — резкий вкус, спорный, но интересный, разнообразие создает. И не верить в чудеса в зоопарке, где кошка вынянчила дракона, а слоны воспитали мамонта — дохлый номер…

Назойливая муха забралась Гертруде прямо в ноздрю. Ослица чихнула и открыла глаза — июльская жара сморила ее, вогнала в дрему. По счастью солнце уже клонилось к закату — скоро зоопарк закроют до утра, можно будет вернуться в тень, к корыту с водой, душистому сену и прохладному стойлу.

Последний за сегодня всадник, чернокудрый смуглый мальчишка выглядел легким и маленьким для своих лет. Он пытался приподняться в седле, махал рукой, широко улыбался в камеру телефона, переговаривался с загорелой красавицей мамой, мешая знакомые слова с чужими, звонкими и резкими. Погонщица неодобрительно косилась на шалуна, но молчала — клиент всегда прав. Гертруда от скуки вслушивалась в быструю речь — мальчик не местный, явно приехал издалека. А мамаша его явно здешняя и судя по разговору когда-то в детстве сама сидела верхом на прелестной белой ослице… Ай! Ай!

Острый камешек впился в копыто Гертруды у самой стрелки, она споткнулась и припала на передние ноги, чтобы всадник не вылетел из седла. Мальчик уцелел, он легко соскочил со спины. А вот передние коленки ослицы проехались по асфальту, оставляя темные следы и клочки шерсти.

Как больно! Не удержавшись, Гертруда издала хриплый вопль и опустилась набок, чтобы дать ногам передышку. Только б не перелом! Ветеринар в зоопарке хороший, но со сломанной ногой ездовое животное становится бесполезно. С молодым еще повозятся, а лимит старых ослов исчерпан. Дети больше не любят ездить верхом.

Запрокинув голову, Гертруда взревела еще раз от отчаяния — жаль, что ослы не плачут. Ноги жгло, словно раны посыпало солью. Подняться не получилось, погонщица дернула разок-другой за уздечку и убежала куда глаза глядят искать помощи. Чем тут поможешь?

Вода! Холодная вода из бутылки полилась на свежие раны, облегчая страдание. Давешний всадник, чернокудрый взволнованный мальчик извел питье до последней капли, он что-то жалостно бормотал, смывал пыль, пытался отчистить кровь влажными салфетками. Загорелая мама придерживала Гертруде голову, ее тонкие пальцы оказались удивительно сильными. Гертруда глубоко вдохнула, набирая воздух для нового рева — и почувствовала, что боль начинает понемногу слабеть. То ли холодная вода, то ли искренняя забота сделали свое дело.

Сторож Палыч первым поспел на круг, но вмешиваться не стал. Спорить с ветеринаром себе дороже, а посторонняя тетка явно знает, что делает. По любому ослице беда, жаль, хорошая была скотинка.

— Ишь, какие помощнички добрые выискались, — буркнул сторож. — Откель вы такие на мою голову взялись?

— Анахну ми Бейт-Лехем, — ответил мальчишка и вытер рукавом чумазую физиономию. — We are from Bethleem.

— Откель-откель? — удивился Палыч — он не знал ни одного языка кроме русского в двух вариантах.

— Из Вифлеема. Ну из Израиля, — пояснила мама. — В гости к семье приехали, захотела показать сыну наш зоопарк.

Мальчик из Вифлеема. Божий сын. Тот самый мальчик. А она разлеглась тут в пыли!!!

Напрягая все силы, Гертруда перекатилась на живот, рванулась, согнула окровавленные колени, кое-как распрямила ноги… И встала. И сделала шаг, потом другой, третий — хрипло дыша, стиснув зубы, но твердо.

Мальчик, всхлипнув, прижался к маме. Сторож Палыч перекрестился и попятился, мятое лицо старика побледнело. Перепуганная погонщица бросилась к Гертруде, вопреки правилам бухнулась в грязь, разглядывая раны — ни кровавого месива ни осколков костей. Обошлось!

Ослицу помыли из шланга, ветеринар Коркия наложил повязки, вколол в мышцу ужасно болючую прививку и настоятельно рекомендовал две недели отпуска и усиленное питание. Погонщица самолично задала питомице свежего сена, порезала и скормила с ладони два яблока, а потом долго гладила влажную белую гриву Гертруды, бормоча ласковую ерунду. Похоже за два лета совместной работы она успела привязаться к ослице.

Старик отец воспринял новость о божьем сыне без особенной радости — поднял голову, вякнул «я» и снова сунул морду в кормушку. Не поверил или не понял? Гертруда не стала разбираться. Ноги все еще ныли, жара и усталость измотали немолодую ослицу. Едва солнце закатилось за горизонт, Гертруда забилась в угол стойла и провалилась в дрему, всхрапывая и брыкаясь во сне. Ей чудилось, что она изо всех сил мчится по узкой горной дороге — с одной стороны отвесная скала, с другой глубокий обрыв и пропасть. Сзади за поворотом визжащие от злости лошади, свирепые всадники в гребнястых шлемах и алых плащах. На спине, уцепившись пальцами в гриву — худенький чернокудрый мальчишка. А впереди в облаке утреннего тумана золотые купола и желтый туф крепостных стен далекого города Ерушалаима…

Друг человека

Васю нашли на севере. Талые воды подмыли берег, обвалился пласт глины и на поверхность вынесло глыбу льда с лохматым мамонтенком внутри — детеныш размером с крупную лайку крепко зажмурил глаза и задрал хобот, словно бы звал маму. Оленевод Ненлюмкин оттащил от находки голодных лаек и доложил в поселок. Мамонтенка успели спасти до того, как растаял лед, песцы не успели полакомиться добычей.

Порядок действий при обнаружении первобытных животных прописан четко — обмерить, сфотографировать, упаковать, доставить контейнер к Транссибу, загрузить в вагон-рефрижератор и отправить в столицу. Так и сделали, но дизель-генератор оказался неисправен, температура поднялась, лед потек — и аккурат посередь дороги поездная бригада заметила, что в вагоне кто-то хнычет и топчется… В ближайшем городе вызвали ветеринара из местного зоопарка. Угрюмый, похожий на волка парень осмотрел мохнатого младенца и констатировал «На выход. Не довезете».

Так мамонтенок попал в зоопарк. Он был слаб, еле стоял на ногах, почти не спал, отказывался есть и пить. Лишь озирался по сторонам, мотал хоботом и громко трубил «уа, уа». Наудачу попробовали отправить его в слоновник. Но в жарком помещении мамонтенку сделалось дурно, да и дальние родственники явно не обрадовались прибавлению в семействе. Пришлось вернуть детеныша в открытый вольер под навес, и кормить насильно, вливая в упрямый рот подслащенное горячее молоко.

Дни складывались в недели, положение мамонтенка оставалось неопределенным. Детеныш повис между жизнью и смертью, его унылые вопли наводили тоску на служителей и пугали зверей, жалкий вид вызывал отвращение, в шерсти завелись насекомые. У ветеринара опускались руки, он все чаще задумывался — не милосерднее ли избавить малыша от страданий? Но юннат Лаврик считал иначе.

Сутулый, низкорослый парнишка из нищей семьи был самым неудачным в кружке. Его острые локти смахивали со столов пробирки, косолапые ноги спотыкались о все пороги, разобрать его сбивчивую картавую речь мог лишь Рувим Есич, бессменный и бесконечно терпеливый воспитатель юных любителей природы. Плюс ко всему мальчишка уродился огненно-рыжим, усыпанным мелкими крапчатыми веснушками. Товарищи не любили его и поколачивали бы, но драчунов выгоняли безоговорочно. Впрочем, как и нарушителей правил — увидев рыжего дурачка в загоне у мамонтенка юннаты не замедлили обратиться к Рувиму Есичу за подмогой. Увы, избавиться от недотепы не вышло.

Для начала Лаврик убедил мамонтенка поесть — поставил бутылки с молоком в снег и споил их детенышу почти ледяными. Потом вычистил свалявшуюся рыжую шерсть тем же снегом и вычесал крупным гребнем. И, наконец, уселся на кучу сена, раскрыв объятья новому другу. Сытый мамонтенок положил голову мальчику на колени и захрапел. Он спал десять часов — в зоопарк уже успела примчаться разгневанная мамаша горе-юнната, пообещать милицию, суд и совершенно несуразные вещи. Но все обошлось. А мамонтенок с того дня пошел на поправку.

Еще долго он отказывался брать пищу у других служителей, мотал башкой, пискляво трубил и топал ногами. Но Лаврика узнавал сразу, принимал у него и молоко и сено и яблоки и даже горькие порошки, прописанные ветеринаром. Едва заслышав шаги мальчишки, мамонтенок вприпрыжку бежал к решетке, виляя куцым хвостом. А потом обнимал друга хоботом, прижимался к нему башкой и пыхтел от счастья.

Малыш быстро научился играть — гоняться за мячом, приносить палку, находить спрятанные в карманах конфеты и с аппетитом поедать их. Поглядев на возню, Рувим Есич посоветовал Лаврику дрессировать подопечного — и затея превзошла всякие ожидания. Мамонтенок оказался сообразителен, быстро освоил простые команды и вскоре устраивал целое представление к вящему восторгу посетителей — становился на передние и задние ноги, садился, ложился, трубил, протягивал букетик цветов даме из публики.

Вдохновленный успехами Лаврик попробовал выучить питомца читать, но не преуспел — смысла букв мамонтенок не разобрал и запоминать их отказался. А вот картинки с предметами оказались ему понятны. Он хоботом листал альбом с карточками, выбирал нужное «яблоко», «веник», «слон» и приносил другу. Память у лохматого умника оказалась великолепная, через пару месяцев он научился объяснять, чего хочет — приволакивал карточку «мяч» чтобы поиграть или «дождь» чтобы его лишний раз полили из шланга. Постепенно запас картинок дошел до сотни — хоть ай-кью тестируй, как невесело улыбался директор. Чувствительный хобот тоже оказался чудесной штукой, не хуже человечьей руки — мамонтенок одинаково ловко разбивал им арбуз, завинчивал гайки или поворачивал ключ в замке. Служители с ужасом поняли, что никакие запоры не удержат хитреца в клетке, реши он отведать воли. К счастью зверя не манила свобода.

Кто первым назвал малыша Васей осталось тайной, но имя прилипло как репей. Зверь охотно отзывался и на «Вась-Вась» и на «батюшка Василий Мамонтович» и на «Васька, мерзавец, кто опять метлу слопал?!». Имя «Лаврик» он тоже выучил, но называл друга по-своему, тоненько трубя «уууу». Рос мамонтенок быстро, особенно по зиме. Летом ему было не по себе в косматой шубе, он чесался об бетонные стены и часами сидел в купальне. А вот холода бодрили Васю необычайно — он резвился в загоне, посыпал себя снегом, катал шары и насыпал сугробы. К трем годам он перерос всех слонов в зоопарке, к пяти сделался высотой с двухэтажный дом, оброс роскошной шубой и обзавелся приличными бивнями. Когда он играючи прижимался хоботом к визитеру, то мог сшибить с ног одним движением. Но несмотря на силу зверь вел себя смирно, шкодил в меру, хотя и мог вывалять в снегу сторожа или облить водой неосторожного посетителя.

Юннат Лаврик тоже подрос. К изумлению окружающих никчемный пацан превратился в сильного, ловкого и смышленого юношу с упругой походкой и хищным блеском в глазах. Прежние враги враждовали теперь за его дружбу, девчонки провожали красавца взглядом, учителя в школе ахали «отличник!», «активист!». К мамонту Лаврик заглядывал куда реже, но питомца не забывал, угощал, чистил снегом, устраивал представления для восторженной публики. Удивительно было смотреть, как огромный зверь падает на колени перед маленьким человеком и хоботом осторожно берет из руки конфетку. А потом гладит по щекам друга, осторожным дыханием ерошит рыжие волосы и урчит что-то на своем северном языке.

Идиллия завершилась в июне. Лаврик блестяще сдал выпускные экзамены и с золотой медалью под мышкой отправился покорять столицу. На прощанье он заглянул к Васе на целый день, возился с ним, играл в мяч, вытаскивал сор и репьи из косматой шерсти, кормил питомца с рук, гладил по теплому хоботу. А потом закрыл кованые ворота загона и не вернулся.

Вася сперва не тревожился — друг бывало пропадал и на три дня и на неделю. Но время шло, а Лаврик не появлялся. Почуяв неладное, мамонт повадился дни напролет торчать у решетки, вглядываясь в даль подслеповатыми глазками, жалобно трубя «ууу! ууу!». Потом загрустил, начал отказываться от пищи, перестал развлекать публику и шалить. И наконец взбесился.

Сторож Палыч завершал ночной обход, когда услышал скрежет и грохот из мамонтятника. Разъяренный Вася бивнями разнес в щепки кормушку, утопил в бассейне поилку, разобрал по доскам навес и методично пошвырял доски в широкий ров, отделяющий зверя от публики. Покончив с досками, мамонт перешел к валунам и кустам, украшавшим загон, затем взялся за решетку и выломал ее в мгновение ока. Стало ясно — еще немного и обезумевший зверь разнесет зоопарк, а затем отправится громить город. Перепуганные животные визжали и выли в клетках, кое-кто из вызванных спешно служителей тотчас сбежал.

У директора на такой случай хранились ружья, заряженные шприцами с транквилизаторами. Доза, которую получил Вася, свалила бы и слона, но мамонту она нисколько не повредила — буйство продолжилось. Ни сети ни цепи очевидно не могли удержать чудовище. А охотничий карабин против такого гиганта что плотник супротив столяра. Оставалась крайняя мера — вызывать милицию с пулеметом и таксидермиста, чтобы экспонат не пропал. Директор уже снял трубку громоздкого черного аппарата, но ветеринар попросил дать ему шанс успокоить ценного зверя. Безумству храбрых поем мы песню… Директор пожал плечами и согласился.

Только большой храбрец рискнул бы перебраться через ров под обстрелом озверелого мамонта. Служители с ужасом наблюдали как похожий на волка парень уворачивается от летящих камней. Еще чуть-чуть и дело кончится плохо! Однако ветеринар успешно выбрался на сушу и спокойно пошел вперед, не обращая внимания на гнев чудовища. Он присел на корточки совсем близко от Васи и начал негромко бормотать что-то неразличимое из-за шума и дальности. Бормотал долго — жаркое солнце успело подняться к зениту, когда мамонт наконец успокоился. Опустил хобот, обломил о бетон треснувший бивень, позволил людям войти в загон, приковать к стене за ногу и спутать цепями.

Еще несколько дней Вася простоял неподвижно, но здоровый организм взял свое. Мамонт стал есть и пить, купаться в бассейне, прятаться под навесом от палящего солнца, поливать рыжую шерсть водой, посыпать пылью и снегом. Никакого буйства Вася больше не проявлял, цепи, кроме ножной с него сняли. Служителей мамонт не обижал, ежедневной уборке и ежегодным медицинским осмотрам не препятствовал и даже метлы воровать перестал. Вот только никто не видел его играющим или резвящимся, не слышал счастливого пыхтенья и фырканья, не удостаивался чести угостить Васю яблочком или конфетой. На ласку и на грубость мамонт отзывался одинаково равнодушно. Хмурый зверь поражал воображение колоссальными размерами, посетители охотно фотографировались рядом — и торопились дальше, к общительным питомцам зоопарка.

Дни складывались в месяцы, месяцы в годы. Мамонт бродил взад-вперед по загону, ничем особо не интересовался, ни с кем не общался и ничего не хотел. Раздосадованный Рувим Есич пробовал подсылать в загон юннатов с «говорильными карточками» — Вася аккуратно вытаскивал их из альбома, жевал и выплевывал. Новичок-ветеринар Коркия пытался подружить его поочередно с лабрадором, лосятами и слонихой — не преуспел. Добросердечная Валентина потратила полгода, прикармливая зверя свежими вениками, добывала ему таежные ягоды, собирала в лесу сыроежки — увы.

Летом Вася чувствовал себя скверно, в холода становился бодрее. Порой трубил, долго и мелодично, изредка снова катал шары, возводил снежные укрепления, но потом топтал их и рушил. Позволял зоопарковым воробьям рыться в остатках сена, клевать крошки и греться в косматой шерсти, спасаясь от снега и ветра. Пару раз сторож Палыч подмечал как мамонт шуткует с птичками — набирает воздуху в хобот и сдувает пернатых воришек прочь словно пылесос. Но никому не рассказал — зачем?

Когда январская метель оборвала провода, от мороза лопнули трубы и в зоопарке отключилось тепло, мамонт оказался среди немногих зверей, которым не вредил холод. Белый медведь тоже был счастлив, моржиха с довольной мордой валялась на хрустком снегу, ирбис возлежал на своем бревне с видом царя горы, японские макаки кувыркались в сугробах. Обитатели медвежатника дрыхли по берлогам, сурки дремали в общей норе, летучие мыши в домике, ежи — в груде соломы. А остальным пришлось ой как несладко.

Служители и юннаты с ног сбились, пытаясь спасти хотя бы самых ценных зверей. Шимпанзе, орангов и площадку молодняка в полном составе увез на дачу директор. Слонам соорудили шубы и шлепанцы из ковров, отпаивали их горячим чаем с сахаром и коньяком. Обезьян одели в детские комбинезоны и шапочки, сонных змей запаковали в шерстяные чулки, крокодилов сложили в подвал и засыпали сеном, бородавочника, жирафа и антилоп эвакуировали в торговый центр. Внутреннее помещение львятника хитроумный Палыч ухитрился протопить наскоро сооруженной буржуйкой, туда же в закрытых клетках доставили ягуара и семью леопардов. Кенгуру, капибар, лемуров и носуху приютили в пищеблоке. Росомаха, пользуясь суматохой сбежала, пары хорьков потом тоже недосчитались. А вот на белок, мышей, певчих птиц и прочую теплолюбивую мелочь рук не хватило и помещений тоже.

Неудивительно, что до мамонта никому не было дела. Спохватились лишь тогда, когда рыжий варвар аккуратно снял цепь, перескочил через ров и начал разносить клетки, одну за другой. И остановить Васю уже не представлялось возможным.

Шел себе по аллеям мамонт, поглядывал по сторонам, крутил хоботом, щурился. Скидывал засовы, вырывал замки из дверей, бил стекла. Доставал наружу замерзших нахохлившихся скворцов, верещащих попугаев, закоченелых белок, дрожащих феньков и енотов — и аккуратно усаживал к себе на спину, в теплую густую шерсть. В Сибири мамонт привык и не к таким морозам, рыжий мех хорошо согревал. Придя в себя скворцы тут же принялись за работу — начали вычищать насекомых и скопившийся сор. Белки заскакали по ушам и бокам, затеяли горелки и салочки. Кошка Манька (без нее конечно же не обошлось) устроилась на макушке у мамонта вместе со своим волчонком — вылизывала дитя и гордо мурлыкала, поглядывая на мир сверху вниз.

Зверей и птиц в зоопарке жило немало, но и мамонт вырос большой-пребольшой — настоящий Васин ковчег, как пошутил Рувим Есич. Места хватило на всех, спасенные вели себя прилично, не ссорились и не пытались сожрать друг дружку. Полтора дня мамонт грел мелюзгу своим телом, потом котел починили, электричество подключили, клетки восстановили, мороз спал и жизнь пошла своим чередом. Спасенных рассадили по своим местам — почти всех.

Семейство белок отказалось покидать такое уютное, теплое и пушистое дерево. Они свили гнезда на широкой спине, расплодились, размножились, подружились с воробьями и устроились лучше некуда. Самому мамонту новые соседи тоже понравились — он делился с мелюзгой фруктами, устраивал горку из хобота и качели из бивня, осторожненько дул на бельчат, устраивая им ураган, и тихонько фыркал от удовольствия, когда мамаша-белка вычищала сор из подмышек и местечек подле ушей. Аттракцион «Вася и его друзья» стал одним из любимейших в зоопарке, про него даже сняли документальный фильм. Про открытки и говорить нечего — хитрые мордочки белок на фоне огромной мамонтовой башки выглядели прелестно. Всякий раз проходя мимо облепленного посетителями мамонтятника, Рувим Есич довольно улыбался и бурчал под нос что-то неочевидное — старика радовала эта история. Вася тоже был счастлив — насколько может быть счастлив единственный в мире мамонт. Впрочем, в Сибири почитай каждый год вымывает глыбы сероватого льда тысячелетней давности. Может и повезет?

…Дважды в год мамонтятник навещает рыжеволосый сутуловатый мужчина в дорогом отлично сшитом костюме. Он бесстрашно подходит к самому краю рва и часами стоит, протянув зверю свежее яблоко. Иногда Вася делает вид, будто не замечает гостя, иногда приближается, осторожно берет хоботом угощение — и бросает в зеленоватую мутную воду рва. Мужчина удаляется, сгорбив широкие плечи — чтобы снова прийти и часами стоять с бесполезным яблоком в занемевшей усталой руке. Он надеется — однажды мамонт его простит.

Сколько ни корми

Младенческий плач доносился из волчьей клетки. Зоопарк давно закрылся, освещение отключили, только ветер гонял опавшие листья по мокрым дорожкам, да круглая луна проглядывала сквозь клочки облаков. У Рувим Есича по спине пробежала струйка холодного пота.

Руководитель кружка юннатов до позднего вечера возился с отчетной стенгазетой по случаю годовщины революции и с некоторым неудовольствием предвкушал пеший маршрут до дома, остывшие макароны с жирной котлетой и укоризненный взгляд вдовой сестры, которая вела хозяйство старого холостяка. Никаких младенцев в его планах не намечалось… и вот, кто-то басовито и недовольно орал из клетки, заглушая скулеж волчат и заливистый вой их матери Ракши.

Прошептав что-то похожее на «шум и срам», Рувим Есич помчался за сторожем — у Палыча был и ключ и хороший фонарь. В электрическом свете явное сделалось очевидным — на соломенной подстилке дрыгал пухлыми ножками младенец мужеска пола, рядом ползали и пищали полуслепые волчата. Рувим Есич остался у клетки, пытаясь привлечь внимание волчицы, Палыч поспешил за багром и крюком.

Сторож опоздал.

Когда он громыхая железом подбежал к волчьему логову, луна зашла за тучи. И никакого ребенка в клетке больше не плакало — пятеро совершенно одинаковых с виду волчат мирно сосали материнское молоко.

Если бы Рувим Есич оказался у клетки один, то, пожалуй, решил бы, что повредился в рассудке. Но младенца видел и сторож, абсолютно трезвый в тот вечер. Чудеса… а вот с докладом лучше повременить, иначе и вправду лишат премии или отправят в незаслуженный отпуск.

Утром клетка выглядела совершенно нормально — волчата пищали в логове, Ракша вылезла за куском мяса, зыркнула на людей и скрылась. У Рувим Есича не осталось повода для тревоги. Впрочем, меры он принял — ежедневно кто-нибудь из юннатов приносил ему письменный отчет о детенышах Canis lupus.

С месяц дела семьи обстояли вполне благополучно. А затем дежурные один за другим стали докладывать — волчонок «пятый» крупней и слабее прочих, волчонок «пятый» не ест сырое мясо, волчонок «пятый» не играет с остальными детенышами и мать не вылизывает его. Ничтоже сумняшеся Рувим Есич сам установил дежурство — и дождался ответа.

В ночь январского полнолуния руководитель кружка юннатов своими глазами увидел — в волчьей клетке прямо на соломе поодаль от волчат сидит и скулит голый мальчишка лет двух-трех на вид. По уму следовало бы выдернуть из теплой постели директора зоопарка, составить протокол изъятия и так далее. И отправить волчьего выкормыша в бокс детской больницы, откуда его скорее всего заберут товарищи ученые — для опытов пригодится…

У Рувим Есича не было своих детей, вдовая сестра его, покалеченная войной, дважды теряла плод. А щенок походил мастью на витебскую родню — черноглазый и смуглый, с жесткими волосами цвета воронова крыла. Бесстрашно распахнув дверь, Рувим Есич вошел в клетку, подхватил мальчика на руки и вышел спиной вперед, стараясь не выпускать из виду рычащую волчицу. Есть!

На ощупь мальчишка оказался горячим, словно у него был жар. И пах не как ребенок — мясом, пылью и псиной.

Впрочем, горячая ванна, детское мыло и хвойный настой исправили положение. Говорить малыш не умел, смеяться и плакать тоже. А вот кусался не хуже волка, чуть не оттяпав палец приемной матери. Без лишних церемоний Рувим Есич объяснил сестре, кого он притащил посреди ночи. Озверелая от бездетности женщина разрыдалась. И преображение малыша в лобастого перепуганного щенка не напугало ее. Наш мальчик! Вырастим как сумеем.

Назвали ребенка Зеев в честь прадеда. Первые месяцы ушли на жесткую дрессировку — не слушая мольбы сестры, Рувим Есич держал щенка на привязи, кормил с рук и выводил погулять лишь глухой ночью. И разговаривал с ним часами, повторяя простые слова человеческой речи. Сестра купала ребенка, расчесывала его, укрывала байковым одеялом, пела старые прадедовские колыбельные, ставшие прахом вместе с семьей — утирала слезы и пела. Через два месяца волчонок сказал «папа» и «мама». Через полгода спал на постели, пользовался ватерклозетом и ел суп из тарелки ложкой. Через год перестал грызть книжки и повадился их читать. Выглядел он уже восьмилеткой — пора в школу. Метрика стоила золотых часов с репетиром, с пожилой директрисой сестра договорилась сама.

Оставалось самое сложное — убедить сына, что никто ни при каких обстоятельствах не должен видеть волчьего облика. День за днем Рувим Есич объяснял мальчику — если показать людям звериную натуру, то застрелят или утащат в приют для бродячих собак. Или — того хуже — запрут в клетку до скончания дней. Спонтанному преображению способствовали приступы гнева и ярости, к коим Зеев бывал склонен. Но разум оказался сильнее.

Наблюдая за сыном, сестра иногда шептала Рувиму Есичу, что сынок словно бы уродился в прадедову родню — династию уездных врачей. И правда невесть откуда у ребенка прорезались острый ум, наблюдательность, чуткий слух и огромная память. Правда скрипку, что купила сестра, волчонок возненавидел и однажды сгрыз в щепки. Зато в учебе проблема возникла только одна — Зеев скакал через класс, вбирая знания точно губка. После того, как над верхней губой мальчишки зачернели первые усики, он перестал расти быстрей сверстников. Но учился все так же истово — книги заменили ему и развлечения и друзей.

Любовь к приемным родителям мальчик показывал редко — подойдет, прижмется горячим лбом на мгновение и снова читать. Или бегать — гоняться по старому парку в любую погоду, мерить ногами утоптанные дорожки ему тоже до крайности нравилось. Рувим Есич подозревал, что вдали от людей сын все-таки преображается и носится дикарем между кленов, но ходить следом и изучать следы не стал — доверие мальчика показалось важнее. Он следил за другим — не появятся ли вдруг на одежде следы крови, не начнет ли подросток рычать и огрызаться на ближних. Думать о мерах, которые придется предпринять, если хищная натура все-таки возьмет верх, Рувим Есичу не хотелось.

Десятилетний волчонок прекрасно окончил школу. В армию его не взяли по причине врожденного дальтонизма. Директриса умоляла отличника поступать в МГУ, Рувим Есич обещал позвонить профессору из мединститута, но Зеев проявил ослиное упрямство, пренебрег и слезами приемной матери. Наилучшим местом для применения огромных способностей мальчик счел заурядный ветеринарный техникум — даже не институт. И со смаком вгрызся в занятия, словно пес в мозговую кость. С одинаковой ловкостью он вскрывал нагноившиеся копыта племенным жеребцам, возился с маститными коровами и авитаминозными кроликами, собирал по кусочкам сломанные лапы собак и неделями мазал йодом болячки лишайным кошкам. Звери боялись его, дрожали и вскидывались, но подчинялись беспрекословно.

С дипломом в руках Зеев явился назад в зоопарк. Свой ветеринар там конечно же был, толстенькая, говорливая и добросердечная Фатима Абделькаримовна. Она неплохо принимала роды, штопала раны, накладывала шины, вливала в пасти рвотное, снотворное и слабительное. На этом ее таланты заканчивались. Какая операционная? Какая капельница слону? Какое кесарево тигрице? Как, простите, лечить перелом ноги у жирафа — вы хоть представляете давление на кость, молодой человек?! Зеев представлял, точнее нюхом чуял, что у зверя болит и как это править. К гипсу, антибиотикам и стрептоциду он добавил дары лесов и полей, самолично собирал травки, толок порошки, составлял микстуры и зелья. Он оказался внимателен, терпелив, чуток и добр к страдающему зверью. И творил чудеса, ставя на ноги безнадежных больных. Служители втихомолку называли молодого диковатого ветеринара «Доктором Айболитом». Но в лицо шутку не повторяли — Зеев умел вызвать уважение у людей.

Когда лев Тамерлан заразился кошачьей чумой и бился о прутья клетки рыча и хрипя от боли, никто не решался войти к нему, чтобы дать лекарства. Слишком страшен был хрипящий окровавленный зверь. Фатима Абделькаримовна посоветовала директору усыпить льва, но у Зеева оказалось другое мнение. Он спокойно распахнул дверь, спокойно сделал Тамерлану положенные уколы, влил в оскаленный рот теплый бульон, приложил к вздутому животу грелку и оставался рядом со хищником до тех пор, пока бедняге не стало легче. Мало кто из служителей мог похвастаться таким мужеством.

Предусмотрительный Рувим Есич слегка тревожился из-за новой работы мальчика. Его родная мать Ракша давно умерла, и однопометники сына тоже отдали богу души — волчий век куда короче людского. Только кровь не водица — а ну как игранет в неподходящий момент?

На какое-то время руководителю кружка юннатов помстилось, что повод для беспокойства и вправду есть. Волчьи вольеры притягивали ветеринара. Он часами сидел на корточках, наблюдая за возней серой братии, потом повадился заходить за решетку — разговаривать, гладить, играться с малышней и переглядываться с вожаком зоопарковой стаи, матерым самцом Карагачем. О чем парень беседовали с волками — бог весть.

Однажды Зеев не вернулся домой ночевать и наотрез отказался объясняться с родителями. Никто ничего не видел, но на засове клетки с русскими соболями оказались следы крови, и дорожка из капель тянулась до самых ворот. В другой раз бывший сторож Гаврюша, уволенный за хамство и решивший в отместку пошарить ночью на складе, поседел в одночасье и еще долго сшибал на пиво в городских забегаловках, рассказывая, как в зоопарке на него набросился волк — злой-презлой. И наконец в январе из вольера пропала молодая волчица — дикарка, привезенная осенью из Сибири, и так и не привыкшая к неволе. После этого Зеев перестал ходить к серым родичам — как отрезало. Ненадолго парень сделался чуть грустнее, но печаль скоро прошла.

К изумлению Рувим Есича сын зачастил в юннатский кружок — разговорчивей он не стал, но охотно показывал мальчишкам и девчонкам, как обрабатывать раны, давать лекарства и убеждать зверье принять помощь. Дети ходили хвостиком за ветеринаром, ловили каждое слово и соревновались наперебой — кто ловчей вытащит клеща у собаки или занозу у медвежонка.

Вскоре сделалась явной и причина интереса — десятиклассница Оленька, длиннокосая, большегрудая, молчаливая и застенчивая девица. Красотой она не выделялась, популярностью не пользовалась, но была в ней какая-то прелесть, девическая наивность, неопределенная сладкая доброта. «Хорошая девочка» сказала сестра, узнав. Очарованный Зеев ходил вокруг Оленьки словно волк вокруг овечьего стада. Огрызался на парней-сверстников, провожал до дому, познакомился с мамой и всеми способами демонстрировал серьезность намерений. В день ее восемнадцатилетия молодые подали заявление в ЗАГС и вскоре расписались без особого шума. Вместо свадьбы родители скинулись на кооператив в новом доме и Зеев съехал из дома. Книг он с собой не взял.

Спустя два месяца Оленька на ушко шепнула свекрови, что вскоре та станет бабушкой. От подобной неосторожности у Рувим Есича встали дыбом остатки волос на плеши. Он призвал сына — оказалось, что Оленька ничего не знает о волчьей сущности отца своего ребенка. И не о чем тут болтать! «Шум и срам» пробормотал Рувим Есич, воздевая ладони к небу. Дай бог, чтобы обошлось.

В свой черед Оленька родила совершенно нормальную дочь. Новоиспеченная бабушка дневала и ночевала подле малышки — и желая помочь и надеясь, случись что, скрыть момент превращения. Скрывать оказалось нечего, ни малейших признаков волчьей крови, кроме разве что обостренного обоняния у младенца не проявилось. Здоровая крепкая девочка, не паникуйте, папаша.

На какое-то время Зеев сделался счастлив, хищный прищур смыло с лица. Однако вскоре семья столкнулась с неизбежными трудностями. Зарплаты Зеева уже не хватало на то, чтобы купить дочке немецкую коляску, югославские сапожки и польский комбинезон, а ведь жене тоже неплохо бы приодеться, и стенка нужна и цветной телевизор, и соседи продают японский магнитофон почти даром. Что значит нет денег? Придумай что-нибудь, милый.

Умница дочка пошла в садик, нарядная холеная Оленька преподавала биологию в школе, теща на воскресных обедах вещала в пространство о настоящих мужчинах, способных обеспечить семью. Рассказать об успешной реконструкции бивня у мамонта, грыже у черного медведя или печальной истории лисички с припадками Зеев мог разве что зеркалу в прихожей. Увы, такова жизнь.

Возможно маленькая ячейка общества и дальше бы оставалась в стройных рядах условно благополучных семей. Но на купленное в долг импортное клетчатое пальто Оленьки (прекрасно село по фигуре, душенька!) клюнула подружка реального пацана с района. Продавать обнову училка отказалась. Реальный пацан с парой приятелей подкараулил семью в арке, чтобы решить вопрос по-пацански. Зеев был устал, раздражен, зол — и не сумел сдержаться. Чудо, что не убил нападавших.

В милиции пацанов хорошо знали и верить байкам про то, что ветеринар из зоопарка вдруг обратился в свирепого хищника, конечно не стали. Срок за грабеж дуракам по-любому светил. А вот жена видела своими глазами, как муж кувырнулся в прыжке и упал на четыре лапы. Выждав пару дней, она откровенно поговорила с Зеевом. И прямыми словами сказала ему — уходи. Я с волком жить не намерена!

Возможно Оленька ожидала долгих мольб о прощении или надеялась взять мужа на поводок. Однако Зеев пожал плечами и спокойно собрал чемодан, не сказав ни слова жене. Он обнял дочь, коротко попрощался с приемной матерью, навестил Рувим Есича, помахал рукой зоопарковому зверью и в тот же день исчез из города навсегда.

Бывший ветеринар поселился в заказнике на уединенном кордоне, где бывает десяток человек в год и пять из них — браконьеры. Подкармливал кабанов и прореживал стадо в чересчур сытные годы, отстреливал оголодавших шатунов и бешеных лис, собирал и крушил капканы, вынимал сети. Лечил подранков и хворых, брошенных детенышей и птенцов, чтобы однажды выпустить назад в чащу. Добивал безнадежных и хоронил их как подобает. В жаркие летние дни плавал на челноке по черной от столетнего слоя палой листвы глади озер, слушал, как шлепают хвостами сытые щуки и пронзительно орет выпь. Зимой прокладывал лыжню до татарской слободки, провожал заплутавших охотников и гонял одичалых собак.

Вместо цепного пса Зеев завел огромного молодого волка. Зверь ходил за ветеринаром следом, словно за вожаком, и отпугивал ретивых любителей поживиться дичиной без охотничьего билета.

Долгими вечерами Зеев любил посидеть на крыльце потемневшей от старости лесной избы. Слушал шумы и шорохи, хруст ветвей и негромкую перекличку листьев, внюхивался в богатый, пахнущий грибами и мокрой травой воздух, бездумно смотрел на ранние звезды. Гладил волка по большой голове, напевал ему что-то ласковое без слов. Разговаривать он с годами почти разучился, но не слишком переживал об утрате. И даже без книг не скучал больше.

Жизнь текла своим чередом, неизменная и неспешная, время сыпалось мокрым песком сквозь пальцы. Лес любовно смотрел на блудного сына, шелестел для него ветвями, укрывал от врагов и бурь.

О зоопарке волк забыл навсегда.

Ехали медведи на велосипеде

Медвежата Пуша и Вахмурка появились в зоопарке неизбежным осенним злом. Их мать то ли погибла весной, то ли пала жертвой охотников. Сироток подобрали туристы, отнесли до ближайшей деревни, зоотехник, добрая душа, приютил малышей в сараюшке — на потеху себе и внукам. Сперва звереныши возились в соломе, шугались веника, петухов и свирепых уличных кошек, затем подросли стали жрать в три горла и показывать зубы. Их хозяин оказался достаточно сердоболен, чтобы загрузить проблему в «уазик» и отвезти в город. В зоопарке развели руками, поворчали, но взяли. Директор который год собирался издать приказ о запрете приема у населения диких животных в частности медведей, волков и лис — и всякий раз откладывал документ в долгий ящик.

В топтыжнике кое-как освободили место, ветеринар осмотрел зверят и обнюхал, удостоверив, что пополнение — здоровые девочки, служитель дядь-Миха дал новичкам клички — и у Пуши с Вахмуркой появился их собственный дом. Выглядели медвежата совершенно одинаково — толстенькие, пушистые, смешно переваливающиеся. А вот по характеру отличались категорически. Вахмурка оказалась ленивой и нелюбопытной, кроме сестры и еды не интересовалась ничем, мало играла и много спала, готовясь к зиме. А в обаяшку Пушу вскоре влюбились все, от дворников до директора.

Милые медвежата не редкость — первые год-два они охотно идут на контакт, обнимаются и играют с людьми. Лишь с годами проявляется коварство и скверный нрав, особенно у самцов. Но очарование Пуши било навылет. Маленькие глазки медвежонка сверкали веселым любопытством, она тянула к людям лапы, бежала навстречу входящим виляя всем телом, словно неуклюжий щенок, лизала руки, совала морду под мышку и тыкалась в лицо мокрым носом. И дело было не в лакомствах — покушать Пуша любила, однако встречала гостей совершенно бескорыстно. А как она играла! Кувыркалась, путаясь поймать куцый хвост, плескалась в лохани словно енот, подбивала на борьбу и догонялки лентяйку Вахмурку, мордой катала по полу яблоко, вставала на задние лапы и вышагивала перед решеткой словно барышня на сельских танцах. Посетители ей аплодировали, а маленькая артистка пыхтела и довольно высовывала язык.

Как и положено медведям, Пуша с Вахмуркой залегли в декабре в спячку, успешно продремали холодную зиму, проснулись изрядно подросшими и жутко голодными. Дядь-Миха не сомневался, что характер у подросших медведиц испортится. Вахмурка и вправду сделалась ворчливее, огрызалась на метлы и шланги с водой, рычала на служителя и однажды чуть не сцепилась с ветеринаром. Милашка Пуша совершенно не изменилась, лишь разнообразила репертуар. Подражая зрителям, она научилась кланяться и махать лапой, мячи и воздушные шарики приводили медведицу в полный экстаз. Развлечения ради дядь-Миха поил Пушу молоком из винной бутылки, обнимался с ней и прогуливался «под ручку». Эти фокусы и изменили судьбу медведицы.

Укротительница зверей Анжелина приехала в зоопарк за тигренком. Полосатый малыш ей не приглянулся — слишком робок и хил. Зато артистка Пуша, о которой заикнулся директор, подошла лучше некуда. Медведи на арене цирка частые гости, их охотно берут в работу, однако не любят за непредсказуемые вспышки агрессии, да и зрителям Топтыгины поднадоели. Но чутье потомственной дрессировщицы не обманешь. Директор не стал ни спорить, ни дорожиться, подогнали клетку-перевозку и перепуганную Пушу впервые в жизни разлучили с сестрой.

Сперва медведица металась, ревела и колотилась в решетку, потом забилась в угол, совершенно по-человечески накрыв голову лапами. Клетка долго тряслась, дрожала и вибрировала, сквозь прутья проникали незнакомые страшные запахи. Наконец ее привезли в шумное и неприятное место, Пуша отказалась выходить в открытую дверь, ее вытолкали крюками. Новая клетка оказалась тесной и неуютной, резкий запах зверья будоражил ноздри, громкие звуки били по ушам. Ржание множества лошадей, львиный рык, вопли обезьян, лай собак, взвизгивающая трубная музыка. Медведи? Да, совсем рядом преспокойно жевала морковку бурая самка, а в клетке напротив внимательно наблюдал за происходящим огромный седоватый самец. Он тихо рыкнул, потом успокоительно заворчал и Пуше сделалось немного легче.

Двое суток ее не кормили, дожидаясь, пока медведица присмиреет от голода. Затем бесстрашная Анжелина вошла в клетку с миской, полной яблок и апельсинов. Она хотела покормить новенькую с ладони, чтобы приручить. И невероятно удивилась, когда истосковавшаяся по людям Пуша сперва бросилась ластиться к женщине, и только получив порцию внимания, стала есть. Поведение медведицы тронуло опытную укротительницу до слез — она легко добивалась покорности, но редко встречала истинную любовь. Густая шерсть новенькой приятно блестела и в маленьких глазках проступал явный ум и даже медвежья грация очаровывала. Что ж, посмотрим какова ты на манеже, подруга.

Первый выход на арену встревожил Пушу. Она привыкла к берложьей защите клетки — и вдруг оказалась на огромном пустом пространстве, ярко освещенном, воняющем собаками и львами. Ее напарники — медведь Казбек и медведица Герда — уже расселись по местам, ожидая приказов укротительницы. Кое-как с уговорами и подбадриваниями медведица забралась на тумбу, но после первого резкого звука попыталась сбежать. Вмешался Казбек — загородил массивной тушей проход и, осторожно подталкивая Пушу то носом то боком, вернул на место. Анжелина не стала ее неволить — первую репетицию медведица лишь наблюдала за новыми товарищами. Флегматичная Герда неохотно каталась на самокате, кое-как прогуливалась с зонтиком и вертелась, изображая танец. Зато Казбек работал истово — покряхтывая вставал на передние лапы, ловил обручи и кольца, презентовал Анжелине корзинку цветов и покорно распластывался, подставляя загривок под беленький сапожок укротительницы. За это медведь получал похвалу и медовое печенье. Пуша чуяла сладкий запах и волновалась, ей тоже хотелось лакомства, но укротительница делала вид, что новенькой на манеже не существует. Вкусненькое надо заслужить.

Еще две репетиции Пуша смирно сидела на тумбе, ожидая, когда ее позовут. Безделье утомило ее, и когда Герда в очередной раз уронила зонтик, медведица подхватила его и пошла вышагивать да так ловко, что укротительница улыбнулась — ни дать ни взять деревенская баба прогуливается по бульвару. Казбек довольно рыкнул, Герда сделала вид, что ее это не касается, а медовое печенье и вправду оказалось необычайно вкусным.

На следующей репетиции Пуша позволила надеть на себя пышную юбочку и закрепить на голове шляпку. Езда на самокате оказалась несложным делом, а танцевать медведица умела еще с зоопарка. Укротительница не успевала прикармливать и нахваливать талантливую ученицу. Через пару занятий Пуша сообразила, как разнообразить номер — поймав обруч, она не стала его стряхивать, а начала крутить. Получилось ужасно смешно, униформисты зааплодировали, а подсматривающая за репетицией дрессировщица собак Виолетта позеленела от зависти. От избытка чувств укротительница поцеловала медведицу в довольную морду. Счастливая Пуша фыркнула и начала кланяться на все четыре стороны, вызвав новый взрыв смеха. Грузный Казбек урчал и притопывал, поблескивал веселыми глазками. И только Герда безразлично сидела на тумбе.

К громкой музыке Пушу пришлось приучать дольше, чем к выступлениям, но ласка и лакомства сделали свое дело. Для дебюта укротительница выбрала дневное представление в будни, опасаясь за впечатлительную артистку. Но все прошло замечательно — медведица вытанцовывала, крутила обручи, приветственно махала лапами и буквально кокетничала со зрителями. Внимание публики ей откровенно нравилось. Второе и третье выступления тоже прошли без заминки. На четвертом восторженный зритель бросил укротительнице огромный букет, чем напугал Пушу до приступа медвежьей болезни. Больше проблем на манеже медведица не доставляла.

Ее полюбили взрослые, полюбили дети, с которыми она фотографировалась в антрактах, полюбили униформисты, костюмер и уборщицы. Медведица ни на кого не огрызалась, не вредничала, не пыталась укусить или стукнуть лапой. Когда однажды любопытный енот сбежал и забрался к ней в клетку, привлеченный запахом резаных фруктов, Пуша не обидела воришку, позволила накрыть его сачком и вытащить наружу. Она выучила расписание репетиций и представлений, если к положенному часу ее почему-то не выводили на манеж, трясла решетку и обиженно фыркала. Укротительница навещала любимицу ежедневно, приносила вкусняшки, самолично вычесывала шерсть, разговаривала как с подругой, иногда по ночам выводила пройтись вокруг шапито. Анжелина искренне привязалась к медведице.

Вскоре из цирка увезли Герду — задремавшая после обеда Пуша проснулась от жуткого рева и увидела, как напарницу выволакивают крючьями в перевозку, а Казбек бросается на прутья решетки, надеясь помочь. Тщетно. Люди всегда добиваются того, чего хотят.

Укротительница несколько дней не показывалась в цирке, вернулась бледная, усталая и раздражительная. Угрюмый Казбек в ответ на резкости тоже начал порыкивать и пару раз замахнулся лапой на женщину. Пуша наоборот старалась утешить и порадовать любимого человека, потешно валялась в опилках и пихалась мордой «не унывай». Медведица надеялась — вскоре все станет как прежде. Увы, не стало. Послушная Пуша пользовалась все большим вниманием укротительницы, а со старым медведем начались нелады. Он стал капризничать, работал медленно и неохотно, порой не слушал команд, а однажды преспокойно встал с тумбы и ушел назад в клетку посреди номера. Рассерженная Анжелина кричала на медведя, бранилась и грозила кнутом — укротительница никогда не била животных, но была готова переступить грань.

Спустя небольшое время откуда-то с севера привезли двух молодых медведей — Тюпу и Мальчика. Особых талантов новички не проявили, но старались и вели себя паиньками. Трудолюбивая Пуша помогала им по мере сил, объясняла, подпихивала, журила за непослушание. И молодняк пошел встраиваться в номер. А Казбека почти перестали брать на репетиции. Пару раз жалобным ревом он добивался выхода на манеж, но Анжелина больше не обращала внимания на питомца, не хвалила его за успехи и не прикармливала печеньем. Бедняга вышел в тираж.

Подготовка номера «Трое на трех колесах» почти завершилась, Тюпа и Мальчик лихо выучились колесить на моноциклах по арене, преследуя прекрасную даму в белой пачке. Примадонна Пуша утопала в комплиментах и лакомствах, Анжелина нахваливала ее, фотографировалась с медведицей и сулила великое будущее. Медведица старалась изо всех сил, работала до изнеможения. И однажды, вернувшись с затянувшейся репетиции, увидела, что клетка напротив пуста. Полы уже вымыли и солому сменили, от Казбека осталась лишь тающая ниточка запаха.

Ночью медведице приснился кошмарный сон — перевозка, в которую крючьями волокут Герду, выдирают клочья шкуры, орут, щелкают шамберьерами… только не Герда, а она сама, Пуша, цепляется за прутья клетки. А Анжелина, поигрывая цепочкой, спокойно стоит рядом и насвистывает цирковой марш.

…Открыть замок клетки оказалось несложным делом. Прокрасться мимо сонного сторожа — что конфету отобрать у сестрицы. Острые, страшные запахи города нахлынули на медведицу, ее чуткий нос уловил в какофонии бензина и железа горькую креозотную вонь шпал. Дороги она не знала, оставалось надеяться лишь на зов сердца.

Два с небольшим месяца Пуша пробиралась вперед ночами, стараясь не отходить далеко от железной дороги. Пропитание находила на городских помойках, глубоко в леса старалась не забираться — запахи чащи манили ее, но и пугали тоже. Медведица не помнила дикой свободной жизни и не стремилась к ней. Она всего лишь хотела назад, в родную берлогу. Трижды ей приходилось отбиваться от уличных стай озверелых собак, одна драка стоила ей уха. Несколько раз в нее стреляли, заряд дроби так и остался под шкурой. Пуша отощала до неподобия, стерла подушечки лап об асфальт и гравий, раны ее гноились, живот болел. От затяжных дождей она постоянно мерзла и все чаще проваливалась в глухую дрему. В воздухе пахло зимой и покоем — еще немного и странствие завершится.

Ее подобрали в пригороде — окончательно изголодавшись, Пуша вломилась в булочную и начала клянчить еду, протягивая через прилавок когтистые лапы. Покупатели с криками разбежались, продавщица закрылась в подсобке, кто-то вызвал наряд милиции. Нарушительницу спокойствия собрались пристрелить, но сердобольный капитан обратил внимание на потешные ужимки зверя. «Не иначе из зоопарка сбежала». Медведицу до отвала накормили черствым хлебом, напоили водкой, смешанной со сгущенкой, связали сонную, загрузили в «козлик» и отвезли куда положено.

Дядь-Миха признал питомицу в истощенной облезлой самке, хотя и не без труда. Ветеринар обнюхал ее раны, наложил перевязки и отправил в карантин на две недели. Там кое-как отъевшаяся Пуша и впала в спячку… чтобы проснуться рядом с сестрой. Флегматичная Вахмурка медленно вылизала ей морду и отправилась валяться на солнышке. Словно и не расставались.

Укротительница приехала в зоопарк летом — она искала молодых медвежат и узнав о возвращении беглой примадонны, вознамерилась вернуть Пушу в цирк. Директор отказал коротко и довольно грубо «У хороших хозяев звери не убегают. Следить знаете ли надо, гражданочка». Анжелина долго кричала на него и угрожала судом, но в итоге убралась не солоно хлебавши. В топтыжник укротительница заглянула перед самым отъездом. Пуша сделала вид, что не узнала любимого человека.

После пережитого медведица сделалась замкнутой и недоверчивой. Служителей правда не обижала, но и не подчинялась им. Выманить ее из клетки ради уборки или медосмотра превратилось в задачу со всеми неизвестными, только дядь-Михе печеньем и попреками удавалось уговорить Пушу перейти в соседний вольер. Охота к кунштюкам у медведицы отпала, но бравурная музыка из репродуктора порой пробуждала воспоминания. Директор хватался за голову, глядя как четвероногая артистка кружится и притопывает под гимн или «Варшавянку», он боялся, что однажды его посадят. По счастью доносчиков в зоопарке не нашлось.

С сестрой Пуша стала трогательно нежна, делилась лакомствами, спала рядом, подбивала поиграть или побороться в пыли. Следы ран скрылись под необыкновенно густым и холеным мехом, посетители считали медведицу самой красивой в топтыжнике и охотно угощали сластями. У клетки вечно толпился народ, живописные фотографии косолапых сестер не раз украшали страницы местной газеты.

Иногда по ночам Пуша устраивала представления для потехи соседей, беглецов из клеток, запоздалых гуляк и зоопарковых кошек. Балансировала по бревну, жонглировала апельсином, танцевала вальс, ходила на передних лапах и проделывала прочие забавные штуки. Ей нравилось внимание публики.

И посейчас нравится — медведица постарела, обзавелась сединой и брюшком, но все еще считается первой красавицей и кокеткой. Если есть настроение — заходите в наш зоопарк, навестите артистку. И не забудьте печенье!

Проблема с пушистым хвостом

Все животные равны, но некоторые равнее других. Черно-бурая лиса известная в зоопарке под кличкой «Красотка» иллюстрировала сей тезис как нельзя лучше. Ее клетка в общем ряду выделялась простором, еду балованной звери подавали в человечьей посуде, воду наливали в пиалу. Синеглазая Настенька, смотрительница псовых, ворчала «мне бы есть из такого фарфора» — и подкладывала лишний кусок печенки или лосося холеной нахалке. А чернобурка лишь облизывалась, не выражая никакой благодарности. Она и вправду была изумительно хороша. Блестящий мех волосок к волоску, темный с исподу и серебристый на кончиках, черная маска на узкой морде, черные чулочки на маленьких лапах, украшенных белыми коготками. Но красивее всего казались чарующие глаза, словно сделанные из кусочков старого янтаря. Иногда там играло пламя, иногда горело солнце, иногда плескался сладкий тягучий мед. Единожды заглянув в них, случайный посетитель долго не мог отвести взгляд. Мужчин после такой встречи мучали жаркие сны, а женщины становились ласковее к мужьям и любовниками. Неудивительно — лиса умела пробуждать чувства. И занималась этим без малого тысячу лет.

О возрасте дамы говорить неприлично, но Красотка или Акомати, как звали ее на родине, привлекала внимание публики, когда ряды тесных клеток еще именовали зверинцем. Она поселилась на новом месте на год позже, чем попугай Жаконя, патриарх среди питомцев зоопарка. И радовалась скромному убежищу, как иные не радуются дворцу.

Родилась Акомати в стране Ямато, у подножия горы Сиоми. И почтенная матушка ее и госпожа бабушка и все женщины рода в полнолуние возлагали на голову исписанные заклинаниями листья и кланялись богине Инари. А потом белили лица, наряжались в узорчатые кимоно и отправлялись на промысел — соблазнять легкомысленных крестьян, лакомых до утех чиновников, сластолюбивых самураев, а то и священников, не чтущих обеты. Энергия Ки, исторгнутая из мужской крови, доставляла лисам-кицунэ долгую жизнь, а шелка, золото и иные дары шли на благо семьи. Убивать свои жертвы вопреки слухам красавицы не стремились — случалось перестараться или внушить бедняге сердечную скорбь, но обычно лисы не отличались жестокостью. Зачем резать кур, если можно воровать яйца?

В юности Акомати как и многие девицы совершала ошибки — привязывалась к случайным друзьям, защищала их от чар и врагов, растрачивала энергию вместо того, чтобы преумножать. Среди ее возлюбленных имелся даже принц-синно, вдохновенный поэт и воин, похититель лисьего сердца.

По зеленым лугам

бродил я, фиалки срывая,

до вечерней зари

— и, плененный вешней красою,

даже на ночь в поле остался…

Ради него Акомати поселилась в тесном дворце, терпела насмешки фрейлин и слуг, научилась играть на сямисэне, подавать сакэ и разбираться в тонкостях стихосложения эпохи Хэйань.

Лик вечерней луны

трепещет на влажном атласе,

и лоснится рукав —

будто слезы вместе со мною

льет луна в томленье любовном…

Принц восхищался белоснежной прелестью кожи и стройной фигуркой юной лисички, посвящал ей возвышенные хокку и навещал ежедневно. Потом следы мужского внимания сделались явными, стан расплылся, личико покрыли некрасивые пятна. Принц отвернулся от Акомати, зато объявилась куча надоедливых дам во главе с Госпожой Северных Покоев. Ребенка следовало родить ей на колени, дабы причислить к семье. В ответ лиса удрала через окно, подбросила новорожденного в дом бездетного каллиграфа и перестала привязываться к мужчинам. Грубым самцам требовалось лишь тело, а цену внешности Акомати хорошо знала. Она могла стать какой угодно — молодой, старой, пухленькой или стройной… достаточно начертать иероглифы на листе.

Годы складывались в столетия, Акомати взрослела, отрастила семь хвостов и намеревалась обзавестись девятью. Но все меняется. Пара веселых лисок повадилась щекотать до смерти послушников из соседнего монастыря. Кицунэ спохватились поздно — погиб юный брат настоятеля. Разъяренный наставник отказался от щедрых даров госпожи бабушки и поднял на войну братию. Убивать лис монахи конечно же не могли, а вот запереть навечно в четвероногом облике, превратить в неразумную тварь — запросто. Многие кицунэ пали в битве, многие бежали в святилища богини Инари. Акомати же обзавелась личным врагом, аскетом Есифудзи. Надеясь смутить дух врага, лиса заманила его на пиршество, очаровала, накормила рагу из белого кролика, угостила сакэ и почти соблазнила… Проклятые сутры! Осознав глубину падения Есифудзи поклялся не мыться и не брить голову, пока не отомстит хвостатой ведьме. Спасаясь от преследования Акомати бежала на побережье, пробралась в трюм корабля — и ступила на твердую землю лишь в холодной и дикой чужой стране.

Лисе не понравилось все — климат, вода, еда, странные боги и странные привычки белокожих гайцзинов. Акомати чихала, чахла, чесалась, словно вульгарная псина и скорее всего испустила бы дух в надежде на новое перерождение. По счастью торговец привозными чаями, китаец Бао, подобрал и приютил бедняжку. Он оказался единственным мужчиной, не поддавшимся лисьим чарам. Много лет Акомати прожила в лавке, прикидываясь дочерью китайца — раскладывала по пакетикам ароматные чаи, улыбалась покупателям и играла на сямисэне по вечерам. Но перемены к худшему настигли ее и здесь — времена сделались неспокойны и Бао, опасаясь за жизнь и честь «дочки» посоветовал ей переждать смутные дни в лисьем обличье. Он самолично усадил лису в корзину, отнес в зверинец и продал за бесценок. Несколько лет Бао дважды в месяц навещал кицунэ, потом пропал навсегда. А Акомати осталась.

В ином месте долгожительство странной лисы вызвало бы вопросы. Но зоопарку везло и с начальством и с чудным зверьем — шерстяная носорожка Анюта, застенчивый птеродактиль Хосе и человек-обезьяна Самбо были отнюдь не самыми странными из питомцев. К тому же кицунэ взяла за правило навещать каждого следующего директора, подтверждая свои привилегии. И никто ее не беспокоил.

Зимой кицунэ не покидала клетку — снежная каша гибельна для кимоно и гэта. Но с апреля по октябрь каждое полнолуние становилось поводом для охоты. Иногда Акомати прогуливалась ночью по зоопарку, иногда обращалась с рассветом и до позднего вечера любовалась пейзажами в старинном парке. Среди горожан кругами бродили слухи о таинственной красавице, что очаровывает избранников, но счастливчики ни в чем не признавались. Из служителей зоопарка правду знал только Палыч — как сторож он следил за всем, что творится на вверенной территории, а как верный муж обходил лисьи тропы десятой дорогой.

Любопытная Акомати хорошо изучила постоянный контингент парковых жителей — настойчивых рыбаков, что тщились выловить рыбку из черного пруда, тихих пьяниц, трудолюбивых художников, безобидных извращенцев в видавших виды плащах, любителей утреннего бега и вечернего променада. Длинноносый очкастый парень не походил ни на кого — он мотался по аллеям словно осенний лист, замирал перед цветущими деревьями и зреющими плодами, любовался танцем стрекоз и капельками росы на тоненькой сентябрьской паутине. Люди так себя не ведут. Удивленная кицунэ не один месяц следила за странным типом, подглядывала из зарослей, кралась следом и наконец не выдержала:

— Да простит уважаемый мое нескромное любопытство, но что вы разглядываете так пристально?

— Посмотрите, как печальны опавшие лепестки жасмина! Этот цветок не принесет плодов, его красота расточается безвозвратно.

С дальних гор налетев,

ненасытный бесчинствует ветер,

осыпает цветы —

мне и вчуже горько подумать

о судьбе лепестков опавших…

И вправду снежная россыпь на яркой траве выглядела удивительно беззащитно. Акомати невольно вспомнилось стихотворение, которое так любил принц-синно:

Расцветают цветы,

чтобы вскоре поблекнуть, увянуть, —

над свисающим мхом

лепестки от розы прохладной

по ночам меняют окраску…

— Какое тонкое понимание! Вы читали «Старые и новые песни»? Интересуетесь японской поэзией? — спросил парень. Голос его звенел, словно весенний ручей в бамбуковой роще, голубые глаза смотрели ясно и прямо. Изумительная добыча!

Лукаво улыбнувшись, Акомати заверила незнакомца, что трижды со всех сторон изучила поэзию страны Ямато и с удовольствием составит уважаемому компанию в постижении тайного смысла строк «Все равно без тебя я в спальню одна не отправлюсь». Парень возразил, что для спальни солнце еще высоко, а вот для созерцания красот природы времени более чем достаточно. И предложил полюбоваться изящной горкой камней, покрытых зеленым мхом. Заинтригованная Акомати следом за спутником преодолела заросли шиповника, бурелом и болотину дабы убедиться — пятнадцать валунов, прихотливой рукой природы разбросанных по поляне, расположены таким образом, что с любой точки обзора видно лишь четырнадцать из них. До чего же изысканно! Расположившись на поношенной куртке спутника кицунэ предалась спокойному любованию, согласный щебет птиц и легкий шорох юной листвы гармонично подчеркивали картину. Парень скромно молчал, лишь однажды сказал со вздохом:

Людям на берегу

покажется, что неподвижны

воды Ёдо-реки —

но стремительное теченье

омывает глубины сердца…

Когда солнце спряталось за верхушки деревьев, новый друг проводил Акомати до ворот зоопарка, на прощанье представился Гришей и распрощался без сожалений. Не сработали ни мускусные духи, ни нежная сладость речи, ни многозначительные томные взоры. Онемевшая от подобного безразличия кицунэ обратилась прямо у кассы, и сторож Палыч отнес ее в клетку, унизительно придерживая за шиворот.

Отвергнутая Акомати так расстроилась, что на пару дней утратила аппетит. Она твердо решила, что забудет о прогулках в парке лет на сто — и утром следующего полнолуния уже устроилась на скамеечке центральной аллеи, отвергая притязания проходящих нахалов. В тот день Гриша ей не встретился. Но через месяц он выбрался на прогулку и разделил с кицунэ тонкую прелесть кленовых листьев — как возвышенно проступает густая небесная синева сквозь резной узор кроны, как волнительно пахнет увядающая трава, сколько грусти в еле слышных голосах лебедей, покидающих родные края… О, благородное сердце!

В октябре Акомати выбралась в парк, невзирая на мелкий дождь. Заботливый Гриша прихватил зонтик и до вечера прогуливался с подругой под ручку, рассуждая о незнакомом вкусе рыбы фугу, особенностях заточки самурайских мечей и различиях в написании иероглифов в маньегана и хирагана. Он оказался ученым-японистом, единственным специалистом на город, к которому обращались, чтобы прочесть инструкцию к телевизорам или станкам. И мог до бесконечности беседовать о предмете своей страсти — высокой поэзии.

Лисьим нюхом Акомати чувствовала, что нравится мужчине — сердце его учащенно билось, запах горчил, капельки пота проступали на лбу. Но ни единого лишнего слова или грубого жеста Гриша себе не позволил — он любовался прелестной спутницей так, словно она была цветком сакуры или закатным облаком. Высокое отношение!

Зима показалась Акомати особенно долгой. Она несколько раз бегала в парк в лисьем обличье к вящему ужасу смотрительницы, перепуганной пустой клеткой. Естественно Гриша прогуливался по аллеям, любовался заснеженными ветвями елей и узорами белого льда над черной водой пруда. Пару раз он водил под ручку нарядных девиц, вещая им о печальной судьбе Сэй-Сенагон и цитируя Гэндзи-моногатари. Невежественные кокетки в ответ сетовали на холод и неудобства. Поистине «Даже в шутку я не мог бы увлечься этими ветреными жеманницами». И все же сердце кицунэ сжималось от смутной тоски — смысл рассказывать о красоте тем, кто и в постели способен рассуждать лишь о мисо и соли?

Весна ненадолго взбодрила опечаленную лису. Сакуры в городе не росло, но пышные цветы яблонь как нельзя лучше подходили для любования. Принаряженный Гриша ждал Акомати на центральной аллее, словно они сговорились о встрече. Он запасся приличным грузинским чаем в китайском термосе и самодельными колобками-онигири, приготовленными вполне неплохо для гайцзина. Розоватое кружево свежих цветов колыхал легкий ветер, зяблики заливались как оглашенные, ранние бабочки уселись на черных волосах кицунэ, придавая изысканность строгой прическе.

Если б мог я просить

о милости яростный ветер,

то сказал бы ему:

«Хоть одну из вишен весенних

пощади, цветов не касайся!..»

Кицунэ ощущала благоуханное дыхание возлюбленного и биение горячего сердца, видела, как искрились радостью голубые глаза… Но едва солнце склонилось к закату, Гриша проводил ее к воротам зоопарка и сдержанно распрощался. «Ах, осыпались лепестки, по ручью проплывают мимо».

Потеряв надежду, Акомати предалась тихой печали. Аллеи парка больше не украшали лисьи следы, садом камней никто не любовался. Полнолунными ночами она бродила по дорожкам зоопарка, наигрывая на сямисэне и скулеж лис вторил напевам тоскующей кицунэ. Пару раз любители приключений пробовали искать знакомства, но красавица проявила суровость. Одному ловеласу пришлось обращаться в травмпункт, зашивать покусанный тыл и делать уколы от бешенства.

В свой срок деревья покрылись густой листвой, пожелтели, покраснели… Гриша явился в зоопарк, когда клены начали опадать. Покружив по аллеям, он безошибочно остановился перед клеткой «Vulpes vulpes кличка „Красотка“» и опустился на колени перед решеткой.

— Без вас, прекрасная госпожа, увядающий парк потерял свою прелесть. Смею ли надеяться на новую встречу?

— Ваф-ваф-вау? — тявкнула кицунэ. — Как ты узнал?

— Повелительницу моего сердца я узнаю в любом обличье, хоть в рубище нищей, хоть в шкуре зверя. Ваши глаза исцеляют тоску разлуки, — признался Гриша.

Вчуже смотрю

И вздыхаю — сорвать не удастся,—

Этот цветок

Мое сердце пленил в тот вечер,

И тоска с каждым мигом сильней…

Достойно сказано, ничего не попишешь.

Тем же вечером кицунэ исчезла из клетки уже навсегда. Служительница Настенька сперва не беспокоилась, привыкнув к отлучкам Красотки, затем развесила объявление на столбах и даже обратилась в милицию с заявлением о пропаже ценного зверя. Тщетно.

По весне пустующую клетку заняла пара черно-бурых лисят. Не такие шикарные как Красотка и конечно же не такие аристократичные, они привлекали внимание посетителей веселой возней и звонким лаем. Служительница Настенька привязалась к малышам, баловала их и выводила гулять на шлейке. И радовалась сердечной привязанности питомцев, столь отличной от чванной холодности старой лисицы.

Сменялись годы и звери, стиралась память. Мало кто бы узнал в изящной женщине средних лет, одетой строго и мило, прежнюю Акомати. Цокая по плитке невысокими каблучками, она навещала зоопарк осенью и весной, приводила с собой двух прелестных девочек-близнецов. Шкура советского профессора японистики подошла кицунэ ничуть не хуже, чем пышный мех, а если коллеги иногда и страдали от излишне веселых шуток, то виду не подавали. Муж любил ее больше жизни, восхищался безмерно и писал хокку на каждую годовщину свадьбы. Жизнь наконец-то улыбнулась лисе.

И лишь Палычу чудился пушистый кончик хвоста, вылезающий из-под клетчатой юбки изысканной посетительницы, мнились хищные зубки в алых ротиках славных детей. Но кто же станет слушать пьющего сторожа?

Очарованный принц

Перед клеткой с вывеской «Félis Regius cátus» народ толпился с утра до вечера. Взрослые и дети часами пялились в загороженный решеткой вольер, по которому величественно разгуливал… голый мужчина. Приличия ради сотрудники зоопарка напялили на него плавки, но одежда явно стесняла пленника. Посетителей задевало другое — при чем тут кот?

Кто бы спорил, обитатель клетки виртуозно зевал и вылизывался, лакал воду из фарфоровой миски так, что струйка буквально застывала в воздухе, хищно прыгал на воробьев, точил ногти о бревна и безмятежно дремал на солнце. Тем не менее в клетке сидел Homo sapiens. Невысокий, полноватый, лысеющий, с роскошными кавалерийскими усищами, волосатой спиной и родинками на пузе. Мягкостью движений и вкрадчивыми повадками он и вправду напоминал кота, но ничего звериного в облике не замечалось — надень на него треники с алкоголичкой получится сосед Вася из квартиры напротив.

«Мама, мама, почему дядя в клетке?» спрашивали детишки. Мамы лишь пожимали плечами и уводили отпрысков дальше. Прочие посетители называли cátusа бездельником и тунеядцем, давали советы в равной степени непристойные и трудновыполнимые. К сожалению «Васька-чудик» как именовали кота за глаза раздражал многих. Пару раз к директору отправлялись возмущенные делегации, но внятных объяснений никто не получил. Впрочем, директор и сам порой сомневался в правильности принятого решения.

…Стоял промозглый ноябрь, дул скверный ветер, редкие прохожие торопились укрыться в тепле. Товарищ директор завершил дневные труды и уже собирался домой — к уютной старой жене, пирогам и тапочкам. Стук в дверь не удивил его — Рувим Есич обещался зайти с отчетом по юннатским докладам. Однако вместо ворчливого педагога в кабинет ввалился синеватый от холода голый мужик.

— Прошу политического убежища! — лязгая зубами заявил незнакомец.

Директор привык ко всему, включая мамонта-мизантропа и шимпанзе-философа, голый псих вызвал у него лишь досаду — ужин остынет. Тем не менее он проявил вежливость, предложил сменный халат, чаю с халвой и отдохнуть на диване в дежурке. Звонить в 03 при госте показалось директору грубостью. Однако незваный нудист проявил упорство:

— Перед вами Мюр МакПурри, Его Котейшество, принц Котландии. Злые чары обратили меня в двуногое, лишили хвоста, шерсти и чувства собственного достоинства. Подвергаюсь преследованиям, унижениям и обидам. Надеюсь на покровительство.

Директор опешил и чуть не подавился чаем.

— Простите э… Ваше Котейшество, а документы у вас есть?

Гость возмущенно фыркнул:

— Усы, лапы и… проклятые колдуны! Посадите меня в клетку ко льву — и царь зверей выкажет мне почтение как монарху.

Соблазн сэкономить на мясе для Тамерлана на мгновение посетил директора и рассыпался снегом. Однако требовалось разубедить психа — глядишь, осознает и по доброй воле отправится в дом скорбей.

— Следуйте за мной, Ваше Котейшество.

Нелюдимый манул Петроний вызывал уважение у всех, от юннатов до самого директора. Желтоватые клыки полного пушного зверька перекусывали палки от швабр, когти вскрывали брезент как тряпку, превращение мехового коврика в кипящий комок ярости происходило молниеносно и безо всяких причин. Без защитного снаряжения в клетку к Петронию рисковал заходить только ветеринар Зеев, но он недавно уволился. А жаль — волчий нюх специалиста моментально установил бы, кто тут кот.

Хлопнула дверь вольера, Его Котейшество втиснулся внутрь и присел на корточки. Директор хмыкнул в задумчивости — манул не убьет и даже не покалечит, но отделает как бог черепаху. А вот и пушистый зверек, легок на помине! Шипящий хищник вылетел из домика — и остановился в прыжке, проскрежетал когтями по бетону. Его Котейшество зафырчал, манул ответил скрипучим верещанием. Вежливо обнюхав гостя, пушной зверек потерся о его ноги, склонил гордую голову и удалился. На физиономии Его Котейшества появилось неприятное выражение:

— Манул заявляет, что служитель регулярно недокладывает ему свежей рыбы, заменяя ее противной овсяной кашей. Пусть сам ее ест.

…А вот это уже интереснее…

— Можно попросить Ваше Котейшество пообщаться с другим питомцем?

— Как вам будет угодно!

Снежная барса Ласточка появилась в зоопарке недавно. Ветеринар считал, что новенькая здорова, тем не менее она отсиживалась в домике, плохо ела, не лазала по бревнам и лестницам, не каталась на шине и игнорировала коробки. Может принц подскажет, в чем дело?

Исподтишка директор наблюдал за Его Котейшеством — ни страха, ни беспокойства. Войдя в клетку, он на четвереньках подбежал к барсе и начал тихо урчать. Хмурая Ласточка чуть приподняла верхнюю губу, но не рыкнула и хвостом не забила. После недолгих переговоров гость вернулся.

— Все понятно. В зоопарке где дама изволила проживать прежде, у нее был фамильяр.

— Что было? — удивился директор. — Фамилия? Странно, она родилась на воле.

— Комнатная собачка. Совершенный мезальянс — не понимаю, как можно дружить с собаками. Однако у дамы завелась уличная дворняжка, которая развлекала ее и помогала смириться с пленом. При переезде их с фамильяром разлучили и барса переживает, не выкинули ли пса на мороз. Сообщите мне о судьбе животного, я передам даме и, полагаю, что развею ее печаль.

— Ваше Котейшество, вы понимаете ее мяуканье?

Принц встал в позу и горделиво поднял голову:

— Я полиглот, говорю на двенадцати кошачьих языках и двух собачьих. Не считая трех диалектов вашей речи, разумеется. И уверен, что окажусь вам полезен… в обмен на политическое убежище.

Директор тяжело вздохнул. Голый чудик конечно чокнутый, но если он и вправду в состоянии работать переводчиком, это ценнейшее приобретение. На всякий случай он попросил принца побеседовать с тигром Фердинандом — белошкурым красавцем, который наотрез отказывался продолжать род. Его Котейшество прорычал что-то сквозь прутья вольера, а, услышав ответное мяуканье, отпрянул, плюясь на все четыре стороны. И заявил, что личные предпочтения полосатого извращенца таковы, что рассчитывать на котят бесполезно, а вот рыженькую стажерку Милочку к нему лучше не запускать. Какая досада…

Пара дней понадобилась, чтобы переоборудовать клетку в жилище, достойное венценосной особы. По счастью многого принц не хотел — подушки и ковер в домик, фарфоровую посуду, свежие сливки, печенку и корюшку. Обращение на «вы» удалось отстоять, но кланяться и пятиться дабы не поворачиваться задом к Его Котейшеству, служители наотрез отказались.

Кров и пищу принц отрабатывал, хотя и без удовольствия. Помирил сестер-львиц, готовых порвать друг другу глотки из-за взглядов на воспитание львят. Заставил сбежавшего оцелота выбраться из кладовой и сдаться властям, во избежание неприятностей. После долгих переговоров убедил ворчливую пуму не жрать с порога ветеринара и не подыхать из-за попавшей в лапу занозы. Когда рысь отказалась кормить рысят и начала таскать их, принц сумел войти в клетку и спасти малышей, отделавшись парой несерьезных укусов. Но необходимость в переводчике возникала довольно редко. А работать «Félis Regius cátus» Его Котейшеству совершенно не нравилось, он скучал и даже потерял аппетит.

Неожиданной отдушиной для хандрящего принца оказалось общество команды юннатов. Сперва нахальные мальчишки дразнили Его Котейшество, плевались в него горохом и жеваными бумажками, а вредные девчонки сочиняли дразнилки рифмуя cátusа с совершенно нецарственными вещами. Оскорбленный принц мстил, метко брызгая водой в хулиганов, засыпая их опилками из клетки и противно мяукая над ухом. Постепенно война превратилась в войнушку, веселую игру. Наблюдательный Рувим Есич не удивился, обнаружив однажды разношерстную компанию детворы в клетке Его Котейшества. Мальчишки и девчонки расселись полукругом, уличные котята устроились на матрасике, а принц рассказывал им сказку:

— Было у Кота в Сапогах три сына. Один серый, другой белый, а третий умный. Серый подрос и вернулся на мельницу, ловить мышей. Белого забрала к себе маленькая принцесса. А умный собрался было открыть сапожную мастерскую, но тут…

Принц сделал паузу, слушатели загалдели:

— Прилетел дракон? Случился пожар? Умер Брежнев?

— Нет, дети мои. С холмов пожаловал великан — огромный, страшный и удивительно невоспитанный. Он не знал слов «спасибо» и «здравствуйте», чавкал за столом, чихал на соседей и плевался в других великанов булыжниками из водосточной трубы. Люди прятались в подвалы и погреба, кошки сидели на высоких деревьях и орали от страха, собаки разбегались, поджав хвосты. Бессовестный великан снимал крыши с домов, поедал ульи вместе с медом и пчелами, слопал кузнечный молот вместе с кузнецом и ратушный колокол вместе с башней. Умный кот понял, что вариантов у него два — или удрать подальше или решить проблему. Какой вариант он выбрал? Правильно, дети…

Пестрая банда собиралась в вольере Его Котейшества почитай каждый вечер. Юннаты и котята вместе слушали сказки про Кота в Сапогах, Кошкин дом, разбойника Робин Гатта и принцессу Рыжих, вместе играли, ссорились и мирились. Кое-кто из четвероногих беспризорников вскоре обрел дом, кое-кто из двуногих — преданных друзей на всю жизнь. А самым любознательным детенышам принц начал давать уроки. Котята старательно мяукали «ма-ма», «мя-со», «мя-ло-ко». А юннаты наперебой мурлыкали и завывали.

Самой старательной ученицей оказалась девчонка с дурацким именем «Олимпиада». Жалостный Рувим Есич называл ее Липочкой, а мальчишки дразнили деревом и доской. Худенькая белокурая старшеклассница моментально схватывала кошачий язык, выделяла малейшие нюансы «мурр» и «пурр», по амплитуде колебания хвоста высчитывала градус раздражения хвостовладельца, а по прищуру глаз — степень довольства. Ее Котейшество стал заниматься с талантливой ученицей отдельно — разъяснял нюансы и диалекты, различие между «арррх» азиатского льва и азиатского тигра, мурчанием и ворчанием у леопарда и ягуара. Спустя небольшое время принц попросил у директора разрешение на прогулки и после короткого, но энергичного спора, получил его.

После закрытия зоопарка три или четыре раза в неделю Его Котейшество под руку с ученицей вальяжно шествовал по дорожкам, обходя клетки. Старательная Липочка вслушивалась в раскатистый рык крупных хищников, в скандальные вопли уличных кошек, в любовные песни рысей и детский плач каракальчиков. И повторяла их голоса — грубовато, неточно, но с каждой встречей чуть лучше. Довольный принц развлекал ученицу рассказами о прекрасной Котландии, райском месте у синего моря, где котам живется привольно и сытно, их кормят, гладят, балуют и мало что не возносят на пьедестал. Все миски там полны печенки и рыбы, все плошки — вкусного молока. В каждом дворе есть кошачьи домики с подушками и подстилками, на каждой крыше навесы, дабы любители поднебесного пения не страдали от непогоды. Крысам в Котландию вход воспрещен, а собак через границу пропускают лишь в ошейниках и намордниках — вообразите себе, дорогая! Липочка восторженно кивала.

Они представляли собой странную пару — юная девица, с виду еще подросток, и брюхастый мужик, голый и чванный. Неудивительно, что сперва по зоопарку поползли слухи, а вскоре нашелся доброжелатель, отправивший донос куда следует. Неприметный товарищ в сером пальто и шляпе пирожком явился прогуляться по аллеям и посмотреть на милых зверушек. С Его Котейшеством он беседовал долго и вдумчиво, расспрашивал про королевство и колдунов, интересовался монаршим происхождением, нравами и привычками. Уважительное обращение покорило принца, он был откровенен с собеседником и весь вечер потом восхищался манерами приятного молодого человека.

Через пару дней директору пришло письмо, так мол и так, ждите комиссию. Тигров склоняют к вегетарианству, пятнистую гиену поименовали в честь председателя обкома партии, а в клетке с вывеской «Félis Regius cátus» незаконно содержится тунеядец без определенного места жительства. Мало того, лицом ведутся откровенно разрушительные антисоветские разговоры. Почесав в затылке, директор отправил завхоза на скотобойню за свиной тушей, самолично вывел на табличке вольера «гиены Мальчик и Девочка». А потом пригласил Его Котейшество в кабинет, угостил красной рыбкой и посоветовал как можно скорее сменить дислокацию политического убежища. Двадцать четыре часа, принц. Увы.

Огорченная Липочка дожидалась принца в вольере. Девочка едва сдерживала слезы. Однако Его Котейшество остался невозмутим. Он в последний раз прогулялся с ученицей под ручку, поправил произношение «фххх» в барсовом диалекте, указал на особенности манульего словообразования, исключающие множественное число по отношению к представителям вида. Липочка слушала невнимательно, крутила в руках мятый платочек и, наконец, выпалила:

— Ваше Котейшество! Позвольте сопровождать вас в странствиях! Я мечтаю продолжить изучение языка.

Принц мягко улыбнулся:

— Это невозможно, дорогая. Вам придется продолжать занятия самостоятельно. Уверен, однажды вы выпустите прекрасный русско-кошачий словарь.

— Вас будут обижать и дразнить, я знаю, — шмыгнула носом Липочка. — Кто защитит вас от злых людей?

— Поверьте, я справлюсь, — мурлыкнул принц. — Но вы и вправду можете кое-что для меня сделать.

Липочка покраснела и заморгала.

— Скажите, дитя, вы ведь верите, что я принц Котландии и настоящий кот, пусть и без документов?

— Конечно! — кивнула Липочка.

— Всем сердцем?

— Да.

— Будьте любезны, погладьте меня пожалуйста! — застенчиво попросил принц. — И почешите под подбородочком, если нетрудно.

Просьба показалась девочке донельзя странной, но не отказывать же другу в последнем желании? Зажмурив глаза, Липочка осторожно потрогала колючую шею принца, провела ладонью по потной волосатой спине, и стала гладить, обходя пальцами родинки. Сперва ощущение ей не очень понравилось, если честно. Но спина принца становилась все теплее и мягче, а сам он все меньше. Потеряв точку опоры, Липочка пошатнулась и открыла глаза.

Перед ней сидел роскошный котище, пушистый до невозможности. Рыжий мех отливал серебром, зеленые глаза смотрели прямо и твердо.

— Вы расколдовали меня, дорогая! — мяукнул принц. — Однажды я отблагодарю вас за помощь. Прощайте.

Липочка осторожно погладила нежные ушки Его Котейшества. Принц боднул ее руку, ткнулся в ладонь холодным носом, выскочил из вольера и навсегда покинул зоопарк.

Вестей от царственного гостя не приходило, писем он не писал. Однако спустя небольшое время появились доказательства благодарности принца. Кто-то ловил мышей и крыс в пищеблоке и выкладывал добычу рядами посреди кухни. Кто-то убедил местных кошек не охотиться на рыбок в пруду, не метить клетки со львами и не дразнить медведей. Кто-то прислал на территорию пару закаленных бойцов — мускулистый грозный сиамец и мощный сибиряк обходили дозором периметр, изгоняя приблудных бродячих псов и загулявших пьяниц. Кто-то дважды в году присылал практикантке Липочке (повзрослев, она связала жизнь с зоопарком) букеты царственных роз. А товарищ директор обнаружил в кабинете такую прелестную белую кошечку с розовым носиком, что не смог удержаться и забрал малышку домой.

Лето сменялось зимой, новые обитатели клеток творили свои истории. О принце понемногу забыли и лишь лев Тамерлан рычал о нем иногда — достойный был собеседник.

Старик и небо

— Ррасстегайчиков! Рррыбки! Рррюмочку! — хриплый голос запойного пьяницы разносился в утреннем воздухе. Для приличного кабака, где обедает подгулявший купчина, — самое то. Для зверинца — несколько неуместно. Сторож Дрюня воровато оглянулся — не увидит ли господин директор — и грохнул метлой по прутьям клетки.

— Уймись, нелюдь!

Собеседник сторожа не смутился, лишь взъерошил роскошный чуб:

— Петррра Кирррилыча запррравляешь! Рррракалья! Смирррно!

От неожиданности Дрюня вытянулся во фрунт — как и все отставные солдаты, он сперва выполнял команды, а потом вслушивался. Но конечно же никаких офицеров поблизости не оказалось.

— Сучий потрох! — взъярился сторож. — Отквартирую тебя в третью роту к капитану Назаретскому, ужо попомнишь!

— Что же вы делаете, молодой человек! Как не стыдно мучить беззащитную божью тварь?

Озверелый Дрюня недобро посмотрел на защитника — ранний посетитель выглядел безобидным. Старенькое пенсне, аккуратная седая бородка, черный мундир с двумя рядами гербовых пуговиц, на груди тускнеет медаль, брюки пообтрепались и штиблеты уже не новые. И кудрявый малец рядом с ним непохож на холеного барчука.

— Шли бы вы, ваше благородие, тигеря посмотреть или обезьяна. И сами потешитесь и мальчонка вашего побалуете.

Старик насупился, встопорщил жидкие бакенбарды. Должно быть лет двадцать назад его гнев приводил гимназистов в ужас, но сторож и ухом не повел — после зуботычин господина унтер-офицера он мало кого боялся.

— Хочу птичку смотреть! Дедушка, можно я ее покормлю? — вмешался в спор мальчик.

— Вы позволите?

Взор старика смягчился и Дрюня решил не искать ссоры. Он протянул грязноватую ладонь, ухватил гривенник и небрежно кивнул — кормите.

Сладкая булочка пришлась серой птице по вкусу. Попугай жако переступил на жердочке, качнул клювастой головой и нежно произнес:

— Ррромочка хоррроший! Хоррроший!

— Дедушка, видишь, какой попугай умный! Он знает, как меня зовут!

Дедушка погладил внука по белесым кудрям и ничего не ответил.

…Красавец жако родился в джунглях, но вольной жизни почти не помнил. Чернокожие охотники изловили его трехмесячным, едва вылетевшим из гнезда, и продали за бутылку рома боцману с «Петра Великого». Сойдя на берег в Одессе, боцман заложил дорогую птицу в питейном, а выкупить не сумел. Владелец питейного отправил попугая в Москву, в подарок на свадьбу тетушке. Новый муж немолодой дамы обзавелся трактиром и Ромочка без малого десять лет прожил в «чистом» зале, в отдельной комфортабельной клетке. Пьяные купцы и бранчливые половые обучили способного попугая первым словам, дальше жако занялся самообразованием. Хриплым голосом напевал «Маррруся отррравилась», безбожно коверкал мотив «Белой акации» и орал «встать, мерррзавцы!» заслышав «Боже царя храни». Приветствовал любимую хозяйку ласковым «мама, сахарррок». И проговорился однажды, выдав голосом хозяйкина мужа «старррая карррга».

От греха подальше ругатель в тот же день снес попугая на толкучий рынок к Сухаревой башне — проще было бы свернуть шею болтливой птице, но жадность победила. Там жако приглянулся Отто Лампрехту, владельцу передвижного зверинца. Пару лет попугай поколесил по империи, зачах от сквозняков и неподходящей пищи и уже было собрался отправиться в птичий рай, но жадный немец наконец-то накопил достаточно денег, чтобы осесть на одном месте. Городской зверинец приносил немного меньше дохода, но избавлял от хлопот с разъездами. И животные меньше мерли.

Жако получил небольшой вольер, персональное бревнышко и качели. Он мечтал о музыкальной машине, но такой роскоши ему никто конечно же не предоставил. Приходилось учиться тому, что есть — рычать тигром, пугая сторожей до медвежьей болезни, вопить павлином, гнусаво выкрикивать «корррмим зверушек, дамы и господа».

Подражать выстрелам и взрывам у попугая не получилось, да он и не особо стремился. Сторожа разбежались, звери выли, рычали и пытались сломать решетки. Старого оранга хватил удар, волки вырвались и удрали. Жако лишь хохлился, жалобно взывая к пустым дорожкам: мама, сахарррок! Не даже в голодном городе отыскались небезразличные. Тощий как жердь гражданин в очках и шляпе, бывший профессор зоологии, метался по свежеоткрывшимся комитетам и организациям, выпрашивая для брошенного зверья хоть что-то — мерзлую палую лошадь, ящик яблок, мешок червивой муки — нам, извините, даже лучше, что с червячками, у нас птички! Его сын, кудрявый мальчик в гимназической форме, обихаживал и кормил зверей. Завершив дневные труды, он непременно останавливался у клетки с попугаем, угощал птицу вкусненьким — хоть морковкой или корочкой хлеба, выслушивал нежное «Ррромочка хоррроший» и уговаривал: скажи «Интернационал», «Красная Армия», «революция»! «Ррреволюция» соглашался жако и получал лишний кусочек хлеба.

Тощие годы затянулись надолго. Мало кто из зверей пережил разруху — одни умерли, других выпустили или разобрали по домам. Лишь ослик Кайзер послушно таскал тележку, лиса Красотка дремала у себя в клетке, медвежья семья просила подаяния у редких посетителей, да филин Бука тяжело летал у себя по клетке. Снежные зимы казались особенно холодными, летние дни чересчур жаркими, осень — невыносимо унылой. От скуки жако болтался вниз головой на решетке, клевал поилку и понемногу выщипывал у себя перья.

Перемены произошли в одночасье. Привезли пару блохастых львят, павиана с гаремом, орла с перебитым крылом и целый вольер мелких птах. Подремонтировали клетки, заново отсыпали дорожки, высадили сорок розовых кустов и десяток молодых елочек. Посетителей стало больше, выглядели они наряднее и уже не смотрели на зверей с голодным интересом. Когда в жаркий апрельский день по дорожкам парка прогрохотала тележка и продавец прокричал свое «сахарно морожено», попугай понял — жизнь налаживается.

В зоопарке — так теперь назывался зверинец — закипела бурная деятельность. Новых жильцов прибавлялось с каждым месяцем. Питон, олени, зайчата, красавец павлин, парочка горностаев. И пернатый змееныш, сын дракона с горы. Этот прожил недолго. Залечил ободранные бока, отъелся, отрастил мощные когти, шипастый тяжелый хвост, а потом в одну прекрасную ночь выломал дверцу клетки и сбежал восвояси. Зато саблезубая тигрица Аксинья, выкормленная служителем из бутылочки, стала гордостью зоосада — она ласкалась к «папе» словно котенок, резвилась, играла и охотно зевала, показывая огромные клыки.

Взрослые и дети охотно посещали зоопарк, ученики из местной художественной школы по субботам рисовали этюды, студенты с биофака вели наблюдения, скрупулезно описывая каждый чих подопечных. Кудрявый Ромочка оказался в их числе — он здорово вырос, превратился в красивого статного юношу. Объектом наблюдений он избрал попугая жако и часами торчал у вольера с любимцем. Потом пропал на несколько лет и вернулся уже не один — милая смуглянка в красном пальто крепко держала за локоть молодого ученого, а за другую руку цеплялся темноголовый малыш. Смуглянка осторожно просунула сквозь прутья свежий бублик, попросила застенчиво: попочка, скажи что-нибудь. И жако послушно прокричал: «Ррромочка хоррроший». Попугай никогда не был женат, но догадывался, что с женщинами лучше не спорить.

Новая перемена к худшему наметилась солнечным летним днем. Тревожные речи из репродуктора, рыдающие женщины и всеобщая паника — пришла война. Вскоре из зоопарка исчезли почти все мужчины и пара сторожевых овчарок, стало хуже с едой и обогревом. А зимой пришлось уплотняться — из Ленинграда привезли беженцев.

В вольер к жако подселили сразу пять попугаев — троицу крупных, пестрых и не слишком сообразительных ара, розового щеголя какаду и серую Жакетту. Она была чуть старше Ромочки, выросла в благородном семействе, кушала фрукты лапкой, умела говорить по-французски и напевать чувствительный романс «где вы теперь, кто вам целует пальцы». При иных обстоятельствах важная птица и не посмотрела бы на провинциального недотепу, но в тревожное время легче коротать ночи, прижавшись к чьей-то теплой спине. Попугаи качались на веревочных петлях, оживленно болтали на всех языках разом, перебирали друг другу перышки и ворковали как голубки. Из них вышла вполне неплохая пара — жаль птенцов Жакетта так и не высидела. И страх, пережитый при обстрелах, так и не выветрился из памяти — по ночам птица нередко просыпалась с криком, пугая соседей. Ромочке едва удавалось утешить подругу.

Иногда зверей возили в госпиталь. Медвежата кувыркались и танцевали, мартышка «читала» книгу и показывала Гитлера под Сталинградом, попугаи просто тараторили что на душу ляжет. И раненым нравилась их веселая болтовня.

Веселый май принес победу. Начали возвращаться служители зоопарка, уцелела и одна из двух сторожевых овчарок. Из Германии привезли настоящего живого слона — бедняга с трудом осилил дорогу. А ленинградцев в одночасье рассадили по перевозкам и отправили домой, в северную столицу. Ромочка был бы рад последовать за Жакеттой, но его мнения никто не спрашивал.

Суета отвлекла его от тоски — в зоопарке грянули перемены, перестраивали и расширяли всю территорию. Идея совместного вольера понравилась руководству и жако снова пришлось делить клетку с соседями. Пришлось поссориться с какаду, выдержать пару боев с наглым красным кореллой и поставить нахалов на место.

Единственной радостью попугая стал Ромочка-человек. Он вернулся страшно худым, тяжело опираясь на трость. Женщины и ребенка с ним не было и веселые искры из глаз пропали. Попугай утешал его как умел, повторял «Рромочка хоррроший, сахарррок» и нежно пощипывал пальцы друга. Видеться они стали чаще — в зоопарке не хватало знающих, опытных людей. Таскать опилки или варить кашу Ромочка конечно не мог, да и не собирался. Он засел в администрации и спустя несколько весен занял кресло директора. Со всеми входящими и исходящими, инструкциями и регламентами, мамонтами и люпус эстами, эпидемией у поросят и запоем у сторожа. «Роман Валерьевич, подпишите», обращались к нему теперь. И директор подписывал, добывал, мирил, договаривался и передоговаривался. Он знал зверей по именам, участвовал в судьбе каждой малявки и болел за питомцев всей душой. Зоопарк двигался вперед медленно, но целеустремленно, словно неуклюжий большой пароход.

Появилась и новая женщина — ее глаза тоже припорошило пеплом и держалась она неестественно прямо. Но мужа она любила насколько могла и вскочила в последний поезд, подарив ему пухлощекую и кудрявую девочку. Товарищ директор начал, наконец, улыбаться и неуклюже насвистывал песенки, если думал, что его никто не слышит.

К жако он заходил почти каждый вечер в конце рабочего дня — поделиться новостями, рассказать о проделках колобуса, хандре барса или любовной драме пары тигров, пожаловаться на проделки очередных чудиков, похвастаться удачным приобретением. Вместе с директором попугай переживал за новенького дракона, гордился умом медведицы и материнским инстинктом кошки, вникал во все перипетии судьбы принца Котландии. И успокаивал: «Все прррройдет, Ррромочка, все пройдет». Иногда они ходили гулять — гордая птица сидела на плече у Роман Валерьича и орала на проходящих: «Интеррнационал! Ррреволюция!» И поди возрази.

Однажды весной директор сделала попугаю нежданный подарок — дождался выходного и… выпустил полетать из вольера, подбросил высоко-высоко. С непривычки подставлять крылья потоку воздуха оказалось удивительно тяжко. Но жако запомнил пьянящее, головокружительное чувство свободы, огромный простор неба и вольный ветер, от которого гудят перья. Полет сделал попугая счастливым, таким счастливым, каким он не был никогда в жизни. Ночью ему приснились тропические леса, сладкий запах ярких цветов, вопли мартышек и веселая беззаботная стая в листьях огромных пальм. Будь попугай моложе, стоило бы рискнуть, прибиться к перелетной стае и вернуться в родную Африку — или хотя бы попробовать. Но годы уже давали о себе знать, да и друга оставлять не хотелось. А свободу он и так получил — в теплые ясные дни кружился над зоопарком сколько хотел, кувыркался в воздухе и пугал голубей воплями «Ррракалья! Ррравнясь! Смирррно!»

Плечом к плечу они плыли от зимы к лету — товарищ директор и его верный попугай. Звери приходили и уходили, моды менялись, новые песни звучали из репродукторов, но эта пара казалась вечной. Попугай замечал, что кудри друга превратились в белесый пушок и на трость приходится опираться все тяжелее. Директор видел, что перья жако тускнеют, слух слабеет и отдыхать на жердочке приходится все чаще. Но оба молчали — пустяки, мелочи…

Пока директора в одночасье не выпроводили на пенсию — времена изменились, они требовали молодых эффективных менеджеров, высоких доходов и новых принципов. А товарищ директор, помимо прочего, был стар как египетские пирамиды и так же непоколебим. Он был слишком уважаемым человеком, чтобы просто вылететь на панель — проводили по-человечески, дали пенсию, наградили уродливой вазой и даже устроили юбилейный банкет — сорок лет службы, не ежик прикопал. Перед тем, как сдать ключи и бумаги, директор навестил попугая:

— Может забрать тебя, Ромочка? Поживешь с нами, жену повеселишь, внучку порадуешь. Нам, старикам, лучше держаться вместе.

Предложение выглядело заманчиво, но жако не поддался соблазну — от добра добра не ищут. Он лишь пробормотал: «Ррромочка, сахарррок» и ущипнул друга за палец.

Первые месяцы после увольнения директор частенько навещал бывших подопечных. Грузно опираясь на трость, он ковылял по дорожкам, подсовывал в клетки вкусненького, чесал и гладил подставленные морды. О попугае тоже не забывал — заходил поболтать, вспомнить старые времена. Но затем как водится у людей, стал появляться реже. Или попугай не замечал визитов — жако все чаще дремал на жердочке подле обогревателя, возвращаясь во снах в любимую жаркую Африку. Он видел изысканных жирафов, бредущих по желтой саванне, черных марабу, вышагивающих вдоль берега, сонных крокодилов в зеленой мутной воде, белую корону Килиманджаро. Разрисованные охотники прятались в зарослях, держа наизготовку острые копья, беспечные слонята кувыркались в пыли, пачкая бока и смешные хвостики, павианы, собравшись на холме пели гимны восходящему солнцу и тянули к небу сморщенные ладошки. Попугаи пугали лесных зверушек, в шутку сбрасывая на них плоды, переругивались с обезьянами, воспитывали непослушных птенцов. И жаркое солнце проплывало над ними словно бог в золотой ладье.

…Одышливый грузный старик с тяжелой тростью, прогуливался по зоопарку. За рукав немодного пальто цеплялся кудрявый мальчик лет трех.

— Деда, деда, покажи льва!

— Сейчас, малыш, только зайдем к птицам.

В попугайском вольере как водится царил гвалт. Кореллы кувыркались на жердочках и качелях, важные ара вышагивали по бревнам. Молодой серый жако упоенно потрошил грушу, трудясь над ней и клювом и лапками. У директора дрогнуло сердце.

— Ромочка! — тихо позвал старик.

Молодой попугай закачался, закивал головой:

— Ррромочка! Ррромочка! Ррромочка хорроший!

— Деда, какой умный попугай! Он знает, как меня зовут, деда! Почему ты плачешь?

Бывший директор утер лицо клетчатым старым платком.

— Здесь жил мой друг, один попугай.

— Разве можно дружить с попугаем?

— Конечно можно. Подрастешь и поймешь, — улыбнулся дед и погладил кудрявые волосы внука.

Все проходит — и это пройдет. Время стирает в песок города, меняет власти и флаги, что великим жерновам одна старая птица?

— Пойдем, милый? Нет, погоди-ка…

— Ррреволюция! Перррестройка! Ромочка, сахаррок! — раздался хриплый голос из-под потолка.

Большой серый жако неуклюже спланировал на пол, вскарабкался по решетке и осторожно ухватил друга за палец.

Рожденный свободным

Лев Тамерлан появился на свет в саванне, в тени акации под шум дождя и завывание ветра. Вместе с сестрами и братьями он рос под защитой прайда — любимой мамы, четырех львиц-охотниц и грозного воина-отца. Мама смотрела за львятами пока самки охотились на буйволов, гну и водяных козлов, отгоняла гиен и коварных леопардов, награждала шлепками и затрещинами расшалившуюся малышню. Грозный отец возлежал в тени чуть поодаль, закатное солнце наполняло огнем его роскошную гриву. Он баловал малышей, делился с ними мясом, позволял скакать по себе, бить лапами и не стерпел лишь однажды — когда братишка со всей дури вцепился папаше зубами в хвост. Лев вознамерился наподдать лапой шкоднику, свирепая мать встала на его защиту, примчались другие львицы и поднялся такой рев, что разбежалась вся дичь в округе.

В жизни львенка появлялось только хорошее — сладкое материнское молоко, веселая возня с братьями, карабканье по стволам баобабов, погоня за ящерицами и крысами, вкуснейшие антилопьи ребра и мирный сон в привядшей траве. Бесчисленные стада буйволов и гну медленно шли через саванну, хищные птицы парили в раскаленном небе, выли шакалы, хохотали гиены, стрекотали кузнечики, трескалась от жары земля. Огромное звездное небо навевало мечты — львенок надеялся вырасти, стать большим как отец и охранять от врагов своих близких. Прайд собрался сильный, львицы оказались хорошими матерями, семья благоденствовала. Львенок взрослел, он первенствовал во всех играх, обещал вырасти могучим и храбрым…

Жаль, судьба диких зверей переменчива. На очередной охоте львицы окружили жирную буйволицу — дело житейское. Вот только спасать недотепу примчалось все стадо. Отец-лев разогнал рогачей грозным рыком и сам бросился в схватку. Он задушил добычу, но, падая, буйволица повредила льву лапу и тот захромал. Обошлось даже без перелома, покой и отдых справились бы с недугом за месяц. Чужой лев, молодой и наглый, явился раньше и напал без предупреждения. Львицы вмешались и отогнали противника, а отец остался лежать и больше уже не встал.

Прайд без самца не живет. Вскоре чужак вернулся, свирепый и гневный. Львицы приняли его. А спустя пару ночей новый вожак начал убивать львят — таков закон прайда. Мама подозвала своих малышей и сказала: бегите или погибнете. Они побежали.

Сестренка оказалась слишком робка. Она скоро запыхалась, соскучилась по маме и повернула обратно. Больше львенок ее никогда не видел. Брат держался молодцом, храбрился, обещал, что однажды они вдвоем станут королями саванны и отомстят за отца. Он рычал на проходящих антилоп, стукнул лапой пустынную черепаху и сумел задушить чахлого поросенка. Братья поели досыта — впервые в жизни им не пришлось ни с кем делиться. Они провели ночь в колючих кустах и отправились дальше, полные надежд. Преисполнясь отваги, брат стукнул лапой большую змею. И умер за считанные минуты.

Так львенок остался один. Он брел по саванне, не зная куда, лакал воду из луж, прятался от буйволов, гиен и леопардов, голодал и слабел. Если бы не крикливые чернокожие люди на старом джипе, скорей всего будущий царь зверей стал бы пищей для марабу. Но его подобрали, отвезли в неопрятный лагерь, где в тесных клетках ютились пленники самых разных пород, дали мяса и таблетки от паразитов. Потом был долгий путь по жаре, еще более долгое путешествие через большую воду и мытарства по людям и странам.

Львенок обещал вырасти в могучего красавца, сквозь подростковую неуклюжесть пробивалась благородная стать. Его пробовали фотографировать, снимать в кино, дрессировать в цирке и держать на роскошной вилле. Его баловали и били, хвалили и ругали, лупили электрошокером, кормили красной икрой, подмешивали в еду порошки, от которых тело становилось вялым, а голова сонной. Тщетно — молодой лев не приручался, никого не любил, никому не верил и не испытывал ни малейшей благодарности за спасение. Он жаждал лишь одного — вернуться домой в саванну, получить назад свободу. А на людей рычать хотел — мясо и есть мясо.

В зоопарк он попал путем многоступенчатого обмена двух молодых шимпанзе на редкого кенгуру, затем на панголина и красного волчонка, и, наконец, на льва и страусовы яйца в придачу. Новичка устроили по-царски. Обеспечили просторный вольер с собственным бассейном, бревнами, горками и уютным, скрытым от посетителей логовом. Расписали диету и начали откармливать парным мясом, свежими яйцами и роскошными сахарными косточками. Вымыли из шланга, вывели блох и клещей. И повесили табличку: Тамерлан.

Новая жизнь оказалась не такой уж противной. У Тамерлана отросла роскошная золотистая грива, он превратился в великолепного могучего самца. Посетители глаз не могли отвести от дикого зверя, поражаясь его мощи и ярости. Пугать людишек свирепым рыком и демонстративно пытаться перепрыгнуть широкий ров оказалось весело — женщины забавно визжали и размахивали зонтами, мужчины бледнели, малышня ударялась в рев. Служители тоже подскакивали, когда Тамерлан подкрадывался к ним и рявкал во всю глотку. А охота на ворон — на пуганых, опытных и ненасытных зоопарковых ворон — доставляла льву истинное удовольствие. Пару раз он притворялся мертвым, иногда делал вид, что занят косточкой, дремлет или метит территорию, выжидал момент, когда наглое пернатое усядется на мясо — и прыгал, молотя лапами по воздуху. Чаще всего вороны успевали удрать, но иногда льву доставалась свежая добыча. Мелочь, а приятно.

Вскоре у льва появились друзья.

Матерый тигр Раджа, чей вольер соседствовал с львиным, любил почесать языком. У полосатого краснобая в запасе всегда находилась пара рассказов — часть из них повествовала о любовных победах и выглядела совершенным враньем, но были и другие истории — о слонах и медведях, драконах и единорогах, людской подлости и людской доброте. Раджа родился в неволе, трижды менял место жительства, стал отцом полусотни тигрят и полагал зоопарк вполне сносным местом по сравнению, например, с цирком или частным зверинцем, о коих немало слышал. Львиной мечты о свободе тигр не понимал — нас и здесь неплохо кормят, зачем суетиться?

Зато принц Котландии, волей судьбы обращенный в двуногое существо, прекрасно понимал Тамерлана. Рожденный свободным создан для диких просторов африканской саванны, для охот и боев, побед и славных подвигов. Лев — царь зверей, а не игрушка для человечьих детенышей! Ученица принца, смешная юннатка Липочка поддакивала наставнику. Удивительно — она говорила по-львиному, неуклюже и с жутким акцентом, но тем не менее. И совершенно не боялась Тамерлана, как, впрочем, и никого из зверей. Перед тем как отправиться на учебу в столицу, она пообещала льву, что однажды отвоюет ему свободу. Если б все было так просто…

К осени льву подобрали невесту — Венону, красивую молодую львицу. Она очаровала Тамерлана — гибкая, страстная, яростная и покорная, ласковая и свирепая. Она играла как котенок, нежно вылизывала уши самцу, призывно валялась на солнцепеке. Лучшей подруги нельзя было и вообразить. Лев чуть не поддался искушению, но пример Раджи не вдохновлял его — дети станут рабами, игрушками человека. Зачем?

Влюбленная львица долго пыталась расшевелить своего господина, ластилась к нему и мурлыкала. Поняв, что ее усилия тщетны, сделалась холодна, начала огрызаться и замахиваться лапой. Несколько раз в глухой ночи льву казалось, что он слышит, как Венона прыгает через ров, но разве может львица справиться с тем, что не под силу льву? Вскоре невеста стала пожирать мясо с удвоенным энтузиазмом, бока ее округлились, а ангельский характер окончательно превратился в стервозный нрав. Венона стала выгонять Тамерлана из логова и рычать на него уже всерьез. Однажды она не вышла к кормлению, а затем из логова донесся голодный писк. Служители львятника засуетились, вызвали ветеринара, притащили лишнего мяса. Они наперебой поздравляли Тамерлана с наследниками, а лев лишь недоумевал — к малышам он точно не имел отношения. Правда сделалась явной, когда толстолапые неуклюжие котята впервые выползли в вольер — их песочная шерсть оказалась покрыта темными полосами. Раджа самодовольно ухмылялся из клетки.

Поняв в чем дело, служители забрали львицу и потомство — а ну как лев сожрет малышей? Тамерлан сделал вид что злится, но на самом деле остался равнодушен. Если Венона настолько глупа, что ради инстинкта готова плодить рабов — пусть нянчит малышей, которых вскоре отнимут люди. С тигром он беседовать перестал, лишь глухо рычал, почуяв запах соперника.

Еще трижды льву предлагали самок — молодую дикарку, нежную мать и мудрую зрелую львицу. Тамерлан проявил одинаковое равнодушие ко всем троим. Он хотел только воли. Студентка Липочка приезжала в зоопарк летом и подарила льву сразу две вещи — вырванную из журнала страницу с фотографией африканской саванны и настоящую большую мечту. По ее словам в заповеднике Нгоронгоро в самом сердце Черного континента есть лагерь, в котором ученые возвращают львов в дикую природу. Липочка взяла грант, она собиралась поехать в Африку и сделать все возможное, чтобы льва включили в программу.

У дирекции зоопарка оказались другие планы. Раз красавца льва нельзя использовать в разведении, пусть приносит доход. В зоопарк зачастили фотографы, а затем Тамерлана отправили на съемки. В первый раз все выглядело забавно — хищник прогуливался по магазину, лежал на роскошных диванах, лакал бульон из фарфоровой супницы и демонстративно рычал на щуплого человечка в черных очках и дурацком пальто. Во второй раз он в автомобиле ехал через весь город с девицей, переодетой мальчиком, гонялся за ее врагами и хватал их лапой за брезентовые штаны.

Третьи съемки проходили весной на пленэре как говорил режиссер. Толпа народу в пахнущих пылью и нафталином странных костюмах дурачилась как умела — люди фехтовали, танцевали, дрались и о чем-то яростно спорили. Льва отвели в павильон, сняли торжественный выход из тронного зала и оставили в покое. Над передвижной клеткой висела большая луна, соловьи сладко пели, наглый лис кружил поодаль, выискивая еду, воздух пах упоительной настоящей свободой. Неудивительно, что засов легко поддался удару лапы, а Тамерлан отправился искать дверь в саванну.

Путь выглядел веселой прогулкой — счастливый лев валялся на молодой травке, драл когтями стволы берез, пил воду из родника, пытался лапами ловить бабочек и щелкал зубами на перепуганных белок. Море сказочных запахов окружало его, солнце грело роскошную гриву, трусливые зверушки разбегались подальше.

К вечеру похолодало, небо затянуло облаками, закапал противный дождь. Лев замерз, устал и проголодался, но ни стола ни дома в лесу почему-то не отыскалось. Никто не спешил к Тамерлану с ведром, полным парной баранины или курицы, никто не волновался, хорошо ли он кушает и не включить ли обогреватель. В сыром полумраке кто-то стонал и ухал, кто-то жалобно выл, навевая тоску, хвойная подстилка оказалась колючей и неприятной. Тамерлан провел скверную ночь, наутро голод погнал его дальше, сквозь бурелом и чащобу. Мелкий дождь намочил шерсть льва, роскошная грива сделалась тяжелой, пригибая голову к земле, лапы отяжелели от липкой грязи. Он дрожал от озноба — но все-таки шел к свободе.

Бурелом кончился, дождь тоже. Огромное поле расстилалось передо львом, где-то вдали маячили невысокие крыши домов, лаяли псы, тянуло бензином и дымом. Льву захотелось к людям, в тепло и сытость. Озираясь, Тамерлан нерешительно двинулся через поле и дошел уже до середины, когда появились чудовища. Два десятка огромных рогатых существ цвета бурой земли, с массивными копытами и грозными голосами. Завидев хищника они не растерялись — закричали на разные голоса: муу! Мууууу! И пошли в атаку единым фронтом, выставив вперед нешуточные рога. Тамерлану бы рыкнуть, махнуть лапой, прыгнуть вперед, как делала мать, сбивая с ног буйвола. Но испытания ослабили мужество льва, он обернулся и помчался прочь, преследуемый стадом. Добежав до деревни, Тамерлан забился в первый попавшийся хлев и сидел там, в соломе и навозе, рыча на всех, кто пытался приблизиться. К вечеру приехали служители зоопарка. Подогнали переносную клетку, зарядили мясо снотворным, лев жадно накинулся на еду и проснулся в родном вольере. Фотография жаркой саванны показалась ему издевательски яркой.

С того дня Тамерлан начал чахнуть. Он оказался слаб и труслив, негоден к битвам, недостоин настоящей свободы. Масла в огонь подлила практикантка Липочка — девчонка вернулась из Африки загорелая дочерна, увешанная браслетами и побрякушками. Жаль вести привезла невеселые — программа по возвращению львов в дикую природу действительно существовала, но в нее брали лишь маленьких львят. Если бы черные спасители отправили его в заповедник, а не продали звероторговцам, возможно Тамерлан бы сейчас жил в саванне безо всяких вольеров. А теперь окончит дни в заключении, как паршивая курица.

Льву исполнилось десять — почтенный возраст. В зоопарке при хорошем уходе цари зверей случалось переваливали и на третий десяток, но Тамерлан расхотел жить. Заскучал, начал отказываться от пищи, перестал пугать служителей и охотиться на ворон. Развлекала его лишь Липочка — показывала африканские слайды, рассказывала о приключениях, проделках гиен и павианов, расчесывала другу спутанную гриву, растирала уши, и незаметно, кусочек за кусочком вкладывала мясо в пасть собеседнику. Она заботилась о Тамерлане истово, как львица о детеныше, отбила его у ветеринара, поставившего вопрос об усыплении, и отстояла у директора, который решил перевести старика в тесную клетку подальше от публики. Впервые в жизни хищник почувствовал привязанность к другому существу. Он радовался Липочке, терся лбом о ее плечо, клал морду на колени и даже пробовал играть. Но легче не становилось — к слабости прибавился кашель, выворачивающий нутро.

Лев мало и беспокойно спал. Большую часть дня он проводил лежа в полузабытьи, разглядывая саванну на стене сквозь полуприкрытые веки. Тамерлану казалось, что он чувствует запах раскаленной земли, свежего навоза и падали, алых цветов гибискуса. Грузные носороги проходили от зарослей тамаринда к озеру в поисках сочной травы. Под ногами слоновьего стада вздрагивали холмы. Леопард крался вдоль русла реки, выслеживая водяного козла, а затем с рычанием рвал добычу. Пестрые бабочки порхали над застоявшейся бурой водой, их легкие тени пятнали землю. Беззаботно чирикали ткачики, розовые скворцы вторили им мелодичным цвирканьем. Длинноногая птица-секретарь торопилась по своим делам — ни дать ни взять Липочка, опять забывшая сдать отчет. Назойливые москиты планировали атаки и пикировали, целя то в уши, то в беззащитный нос.

Тамерлан смахнул кровожадное насекомое — и понял, что вернулся домой. Выгоревшее жаркое небо расстилалось над ним, раскидистая акация отбрасывала густую тень, термитники торчали из голой земли обглоданными костями. Ветер доносил запах целого стада гну, вонь бородавочниковой норы и соблазнительный запах крови — похоже недалеко отсюда стая гиен завалила дукера. «Отнять бы у них обед», облизнулся лев — и зарычал во всю мощь легких, ощутив, что силы вернулись к нему. Свобода. Саванна. И будь что будет!

Легким шагом лев направился в сторону редкой рощицы баобабов — где-то там пировали пятнистые хищницы. И замер, услышав чье-то прерывистое дыхание. Тощий львенок прижался к земле, пытаясь стать незаметным. Он выглядел сиротой, давно не умывался, явственно голодал. И не сомневался, что чужой страшный лев убьет его одним взмахом могучей лапы.

Тамерлан усмехнулся про себя и осторожно лизнул детеныша:

— Эй, не бойся! Айда охотиться, раздобудем нам что-нибудь пожевать!

…Служители зоопарка пришли в совершенный ужас, вызывали милицию, привлекли розыскную собаку. Куда из вольера мог провалиться огромный лев? Ров он не перепрыгнет, дверь заперта. «Улетел» улыбалась Липочка и молчала.

Двери в Нарнию открываются в любых стенах.

Невидима зверушка

Зоопарк — беспокойное место. Там всегда что-нибудь происходит — звери не плюшевые игрушки, чтобы смирно сидеть по вольерам. Они дерутся, капризничают, болеют, отказываются есть корм и подчиняться служителям, рожают детенышей, высиживают птенцов, убегают и исчезают. Благоденствие и порядок пугают персонал куда больше, чем внезапные катастрофы — чем длиннее затишье, тем сильней грянет буря. Говоря по секрету, товарищ директор порой подстраивал неприятности — «забывал» закрыть шланг или запереть клетку с мышами. Лучше так, чем спасаться от бешеного слона или влюбленного носорога.

Сбежавшее из клетки семейство хорьков никого особенно не удивило — шустрым зверькам только дай волю. Смотрительница Татьян-Ванна правда божилась, что заперла все клетки с куньими и проверила все замки, но она разменяла шестой десяток, готовилась к пенсии и последний год думала лишь о внуках. Товарищ директор незаметно пожал плечами и простил — годы честной службы весят больше одной оплошности. Но когда по территории бранясь и плюясь на все четыре стороны заметались братцы-барсуки, он устроил нерадивой тетехе большой разнос. Бедной женщине стало плохо, пришлось вызывать «скорую». Татьян-Ванну уложили в кардиологию, виноватый директор мотался туда с извинениями, апельсинами и кефиром. А через два дня кто-то выпустил из вольера африканского медоеда…

Милый зверек ничтоже сумняшеся отправился хозяйничать на территории — переворачивать урны, кушать все вкусное, метить все углы и мстить всем, до кого получится дотянуться. Мстительность хулигана и доконала. Снотворное его не брало, бутылку рома он выхлебал без вреда для себя, а вот у клетки Раджи, куда медоед забрался, чтобы набить морду тигру, оказался съемный верх. Там беглеца и накрыли железной сеткой и уволокли по месту прописки, невзирая на гневные вопли.

На следующий день директор объявил сбор всех частей — от зеленых юннатов до сторожа Палыча. И, ласково заглянув в глаза собравшимся, попросил честно признаться — у кого за последние месяцы случались неприятности и какие. Сотрудники начали каяться — сперва неохотно, но когда директор пообещал уволить каждого десятого, языки развязались. Половина фиаско не имела отношения к делу — утащить под рубахой пять кило свежей свинины, подменить умершего от разрыва сердца ценного кролика или, скажем, уединиться в пустом слоновнике, — зазорно, но не фатально. А вот остальные неурядицы складывались в систему.

Кто-то потихоньку подворовывал по складам и на кухне — то пяток яиц исчезнет, то виноград, то кусочек свежей печенки. У ветеринара Коркия пропадали сладкие булочки и печенье — он грешил на уборщицу, а дело было вовсе не в говорливой старухе. У практикантки Липочки кто-то спер новенькие польские туфли — ни разу не успела надеть. В птичнике прямо из клетки упорхнула в никуда горлица и чудом не улетел старенький какаду — дверца оказалась распахнута настежь. Гималайского медвежонка, росомаху и павиана кто-то хорошо покусал острыми маленькими зубами. И это не считая мелочей — распотрошенных мусорных баков, утопленных в пруду ключей, тряпок и мисок.

На прямой вопрос «кто виноват» сотрудники пожимали плечами, разводили руками и прятали взгляды. Скорей всего проказничал зверь, некрупный, активный и любопытный хищник. Но в зоопарке возможно всякое. И невозвратных побегов за последние месяцы не случалось, даже хорьков переловили и посадили назад…

Юннаты Гоша и Кеша, неразлучные, рыжие и хитрые как лисята близнецы двенадцати лет от роду, долго мялись и прятались за спины старших товарищей. Но наконец решились:

— Я видел! Нет я! Мы видели… точнее не видели!

— Что вы не видели? — рявкнул директор.

— Ничего! — покраснели близнецы. — Точнее видели!

Директор плюхнулся мимо стула, секретарша помогла ему подняться и привести в порядок одежду. Из спутанного рассказа близнецов стало ясно, что они не только замечали цепочки чьих-то следов на песке, мокрой глине и просыпанной нерадивыми звероводами манке, но и своими глазами видели, как раскрывалась сумочка практикантки Липочки, выплывал шоколадный батончик, кое-как обдирался и с чавканьем исчезал в воздухе. Более того, уяснив вкусы невидимой зверушки близнецы прикормили ее на печенье и даже пару раз умудрились погладить по жесткой шерсти.

Прекрасная идея! По словам близнецов зверушка чаще всего прогуливалась вокруг пруда, подле обезьянника и клеток с куньими. Там и поставили самозахлопывающиеся ловушки, зарядив их печеньем. Забежит зверек в клетку, цопнет лакомство — а дверка возьми да и захлопнись! Пару дней вокруг ловушек царила тишина, впрочем и хулиганства поприутихли. На третий день сторож Федор, сменщик и собутыльник Палыча, ожидал директора прямо у ворот зоопарка:

— Попался который кусался! Взяли мерзавца, товарищ директор, ступайте полюбоваться!

Две ловушки ожидаемо пустовали, но третья, установленная подле пруда, раскачивалась, булькала, скрежетала и верещала — кто-то разгневанный метался внутри. Довольный сторож с усилием приподнял клетку:

— Доигрался, ворюга! Сейчас за каждую печенюшечку рассчитаешься! Ай… Ай! Ай!

Невидима зверушка метко цопнула Федора за палец, пострадавший уронил ловушку, дверца раскрылась и пленника как не бывало. Директору почудилось, что он слышит цокот коготков по асфальту и сердитое бульканье, но брань сторожа перекрыла весь звуковой фон.

Ловушки еще несколько раз выставляли, наживляя печеньем, котлетами и рыбешками к вящей радости зоопарковых воробьев и котов — им поутру доставались нетронутые лакомства. Зверушка игнорировала приманки, обходясь доступной добычей. И начала шутковать по-крупному. Добралась в кладовой до корзины бананов и понадкусывала все до единого. Перегрызла электрический провод, обесточив холодильную камеру. Выпустила павианов посреди бела дня. Посетители в ужасе разбежались от вольного стада, а обезьяны повели себя совершенно по-человечески — нашумели, напачкали и передрались между собой. Скандал вышел громкий, приезжали корреспонденты из городской газеты и сделали такой неприятный репортаж, что директора вызывали в горком.

Вскоре воровство переросло в откровенные кражи — то поутру исчезнет мешок картошки, то свиной окорок, то ящик с экзотическими фруктами. Следом стали пропадать лопаты, ведра и прочий хозяйственный инвентарь.

На заграничной газонокосилке терпение директора лопнуло. На ночь по всему зоопарку начали расставлять капканы — подле каждой кладовой, кухни и стратегически важных клеток. Попались пять кошек, две бродячих собаки, ветеринар Коркия, шимпанзе Улугбек, сторож Палыч… Когда очередной чудо-прибор защелкнулся на ботинке товарища директора, идею признали неудачной и прекратили.

Патрули тоже отпали. Сперва сотрудники охотно согласились объединяться в пары и обходить территорию зоопарка с целью поймать или отпугнуть воришку. Но спустя небольшое время выяснилось, что большинство патрульных либо мирно дремлет в дежурке, либо соображает на троих с Палычем. Ветеринар Коркия после совместного дежурства с секретаршей Антуанеттой как честный человек сделал ей предложение, секретарша как разумная девушка отказала. А грабежи и безобразия не прекращались.

После очередного гневного монолога директора, практикантка Беллочка привела в зоопарк служебного пса Джульбарса — ее дядя работал кинологом. Овчарка обнюхала места преступления, покружила по дорожкам, но с первого раза следов не взяла. Поразмыслив немного, директор уговорил Беллочку на ночную засаду. Будь он помоложе, романтичная прелесть молодой практикантки, нежный румянец, темные кудри и высокая грудь не оставили бы его равнодушным. Но, увы, он давно уже не срывал розы в прекрасном саду любви, даже призывные взгляды из-под невероятно длинных ресниц не сработали. Поведение овчарки волновало директора куда больше. Джульбарс явно нервничал, шумно втягивал воздух мокрым носом, переступал с лапы на лапу и тихонько поскуливал. Вот он насторожил уши, напрягся словно струна — и рванул в темноту, волоча за собой поводок. Директор, задыхаясь и перхая, помчался следом. Он услышал падение грузного тела, яростное рычание и крики о помощи — тот, на кого напала овчарка, явно не был некрупным хищником.

Потрясая фонариком, директор помчался на звук. И замер с открытым ртом, глотая воздух как рыба. На газоне валялся товарищ Гузь, красавец завхоз, кандидат в члены партии, обожатель субботников и трудовой дисциплины. На груди преступника стоял лапами гордый Джульбарс. Вокруг валялись драгоценные фрукты, кои директор с таким трудом снова достал на базе. Поговаривали, что завхоз подворовывает, но кому не случалось унести в кармане банан или утащить в авоське неучтенный излишек репы? Пока звери оставались сытыми и ухоженными, директор закрывал глаза на мелкие шалости — всем хочется кушать. Но грабеж среди бела дня?!

Завхоз бормотал что-то о малых деточках, но товарищ директор знал — Гузь жил вдвоем с дородной супругой, их единственный сын завербовался на БАМ и сбежал от родителей на край света. Милиция и никаких гвоздей!

— Звони!

Беллочка побежала к телефонной кабинке. «Бобик» приехал быстро, завхоза забрали куда положено. Директор торжествовал победу, выписал премию отдельно Беллочке и отдельно Джульбарсу, взял отгулы и уехал в загородный пансионат поправлять нервы. По возвращении его, разумеется, ждал сюрприз.

На этот раз хулиган забрался прямо в кабинет руководства. Поигрался с бумагами, вывернул ящики, разодрал в клочья чучело белой совы, разбил чашку и оставил следы своего пребывания — видимые и обоняемые. Определенно некрупный зверь — кто-то из куньих, барсук, лемур, или, скажем, малая панда.

Снова призвали Джульбарса. В первый же вечер умный пес выследил негодяя. С лаем набросился на пустой с виду фонарный столб, носился как угорелый между клетками птичника, напугав до одури мелких птах, плюхнулся в пруд и вернулся запыхавшийся и виноватый, зажав между ног мокрый хвост. Поймать завхоза было куда как легче.

Разъяренный директор пообещал пятьдесят рублей и неделю отпуска тому из сотрудников, кто изловит невидимого бандита. Желающих набралась уйма, идеи их посещали самые разнообразные. Юннаты подвесили над дверью кухни мешок с мукой, дабы обсыпать воришку и сделать его видимым. Обсыпало толстую повариху, она смертельно обиделась, положила на стол заявление, а зверье на два дня осталось без каш и пойла. Хитроумный Рувим Есич отчитал подопечных и вместе с мальчишками установил на газоне столб, увешанный колокольчиками, лентами, зеркалами, медовыми пряниками и пахучими кусочками ливерной колбасы. Столб смазали свежей смолой — кто полезет прилипнет, поднимет шум. Любопытный воришка полез — тут Рувим Есич не просчитался — но едва увязнув лапой, запаниковал, удрал и впредь игнорировал приманку — в отличие от зоопарковых крыс и ворон, которых приходилось отдирать от столба и отмывать, невзирая на сопротивление. Сторож Палыч по старинке воспользовался сачком и даже поймал кого-то, но паршивец прогрыз сетку и удрал, пока сторож ходил за клеткой. В зоопарке царили разброд и шатание.

Почесав в затылке, директор сходил домой за дефицитным Дюма, нагрузил «дипломат» бананами и отправился на поклон к шимпанзе Улугбеку. Брюхатый умник, единственный из животных, имел ключи от собственной клетки, знал все, что творится в зверинце и выражал свое мнение по любому вопросу. Дары приняли благосклонно, особенно «Узника замка Иф» — местную библиотеку шимпанзе давно освоил, а газеты терпеть не мог. Выслушав долгий рассказ о постигших зоопарк бедствиях, он поковырял в зубах щепочкой, промолвил «взятка» и погрузился в чтение. Пришлось пробовать — вдруг подкуп и вправду поможет угомонить бандита?

Ответственными назначили юннатов Гошу и Кешу — в конце концов им единственным удалось наладить контакт с невидимой зверушкой. Каждый вечер, после закрытия зоопарка, ребята расставляли на газонах миски с печеньем, виноградом и ливерной колбасой, раскладывали игрушки — баночки, погремушки, яркие лоскуты. И подманивали зверушку, выхваливали, называли ласковыми именами. Даже научились играть с ней. Мальчишки бросали мячик, зверушка бежала за ним, цокая коготками, ловила и отпускала — бросай еще, маленький человек! Безобразия практически прекратились, на мелочи вроде погрызенной репы или рассыпанного зерна директор больше не обращал внимания. Все замки и засовы в клетках усилили, побеги прекратились.

А потом преступник попался сам. Средь бела дня вдруг отчаянно затрубил мамонт Вася. Служители сбежались к мамонтятнику, Рувим Есич с питомцами тоже поспел. Бурый гигант топтался на месте, размахивал хоботом и всячески привлекал внимание. А во рву, окружающем выгул, плескался и орал невидимый зверь, отчаянно царапая бетонный бортик, в попытках выбраться. Побежали за сачком и граблями, сунули в ров метлу — тщетно. Кто-то явно тонул и по мере того, как намокала шерсть становился видимым, толстопопым и остромордым. Близнецы не выдержали — скинув курточки, они один за другим сиганули в ров. Шустрый Кеша ухватил воришку за шкирку, Гоша вцепился в воротник рубашки брата, а мамонт вытянул хобот, помог обоим подняться наверх.

Виновник торжества верещал, булькал и пытался вырваться, но его конечно никто не выпустил. Воришкой оказался жирный енот, судя по выражению мордочки, не испытывающий ни капли раскаяния. Почесав в затылке директор даже вспомнил, что с год назад один нетрезвый товарищ приволок в зоопарк бесхозного детеныша, якобы подобранного в Псебае, и заломил за животное такую цену, что пришлось выгнать без разговоров. Славная вышла месть…

Спасенный енот дрожал, облизывался, и по мере того как сох, становился прозрачней. Еще немного и исчезнет опять! Положение спас ветеринар Коркия — он всегда носил с собой маленькую аптечку и, недолго думая, облил зверя зеленкой. Масса висящих в воздухе расплывчатых клякс смотрелась жутко, но по крайней мере давала представление — где находится хулиган. Еноту обеспечили персональную клетку, накормили от пуза, назвали Штирлицем и стали думать — что же с ним делать дальше. Выпускать в экспозицию пятнистое нечто — зрители не поймут. Держать взаперти невыгодно, да и бессмысленно — здесь зоопарк, а не сиротский приют. Выпустить в лес — сдохнет, холодно здесь еноту. Усыпить? Будь енот больным или агрессивным, директор бы задумался, но молодым здоровым животным всегда старались сохранить жизнь. Если б Штирлица удалось предъявить публике… Ветеринар Коркия тщательно обследовал зверя, но причины невидимости установить не смог — скорее всего неизвестные науке водоросли или грибки поселились в пушистой шерсти воришки, разглядеть их в микроскопе по понятным причинам не удалось. А брить енота наголо ради эксперимента не позволил директор.

Положение спасли близнецы — они попросили взять воришку на поруки, клятвенно обещая, что никаких проблем Штирлиц более не доставит. Директор подумал и согласился — других вариантов он тоже не видел.

Мальчишки стали поочередно навещать пленника, таскать ему вкусняшки, играть и разговаривать. Носить шлейку боец невидимого фронта согласился, хотя и без удовольствия, а вот от бубенчика на шее наотрез отказался. Зато начал откликаться на кличку и подходить на зов. Близнецы стали выводить енота погулять вдоль пруда, утащили показать в школу, потом в кружок при Доме Пионеров. А в один прекрасный день явились в зоопарк вместе с мамой, согласной на все, включая енота в городском доме. Директор тихонько вздохнул «шум и срам» — и немедленно согласился. Благо Штирлиц не числился на балансе, обошлось без лишних бумаг. Енот с возу — ковчегу легче.

Директор тяжело вздохнул, закрыл дверь за счастливыми юннатами и погрузился в бумаги. Неопознанная серая птичка уже пять лет занимавшая угловой вольер птичника кажется оказалась фениксом и со дня на день собиралась переродиться. Только этого зоопарку и не хватало!

Человеческий портрет

Мартышка Лола была до крайности бестолковой особой. Когда смотрительница обезьянника, строгая Эмма Францевна, впервые увидела измученную перевозкой тощую самочку с огромными выразительными глазами, она не задумываясь окрестила новенькую Лоллобриджидой. Однако, как показала жизнь, мартышка ничем не походила на знаменитую актрису.

Она принадлежала к редчайшему виду рунгвецибус — во всем мире уцелело лишь несколько сотен некрупных разговорчивых обезьян с длинной шерстью цвета молочного шоколада. Ее супруг, нелюдимый самец Максимка достался зоопарку от вдовы одного капитана дальнего плавания и сперва был принят за бородатого мангабея, но Эмма Францевна запросила каталог и безошибочно оттипировала приобретение. Отыскать ему пару оказалось непросто, однако директор задействовал старые связи, и из Франкфурта в багажном отсеке прилетело в Москву дрожащее перепуганное создание.

Первые дни Лола жалась в угол, хрюкала и бурчала на все попытки наладить контакт. Затем понемногу освоилась (пшенная каша с тыквой и сладкие булочки усмиряли и не таких трусишек) и развернулась во всей красе. Она оказалась великолепной прыгуньей, проделывала сумасшедшие кульбиты на подвешенной к потолку шине, жонглировала фруктами, висела под потолком, уцепившись задней лапой за прутья, метко обстреливала разгневанную Эмму Фридриховну косточками от вишен, часами вычесывала густую шерсть… в общем делала все что угодно, кроме близкого знакомства с супругом. Максимка, впрочем, тоже не дорожил подругой — пожилой самец больше любил посидеть на солнышке, неспешно жуя мандарины долька за долькой. Обезьяны не чистили шерсть друг другу, спали порознь и едой не делились. Поэтому несчастье и произошло.

Обычно внимательная Эмма Францевна не заметила, что Лола располнела и стала чуть неуклюжей. Роды случились ночью, в самый глухой час. Надежного убежища в клетке не оказалось. Неопытная самка занервничала, а когда поутру сюрприз обнаружили и в вольер забрался служитель, чтобы пересадить мать и дитя, впала в истерику. Как безумная Лола носилась по потолку и стенам, уворачивалась от сачков и петель, визжала, орала и хрюкала. В момент одного из кульбитов детеныш сорвался и упал на бетонный пол.

Неизвестно, кто горевал больше — несчастная обезьяна или Эмма Францевна. Рунгвецибусы редко размножаются в неволе, потерять малыша — все равно, что уронить в водосток лотерейный билет с миллионным выигрышем. Смотрительница дневала и ночевала подле клетки, утешала непутевую мамашу, пела ей про милого Августина и кормила с ладони жирными мучными червями. Педантичная немка не слишком надеялась на удачу, однако не прошло и полугода как Лола снова отяжелела. И в положенный срок разрешилась (о, чудо!) сразу двумя прелестными рунгвецибусами.

Позволить зоопарку потерять детенышей еще раз Эмма Францевна не собиралась. Мамашу напоили снотворным, малышей изъяли и перевели в ясли для молодняка на выхаживание. Там заботливые практикантки выкармливали их из бутылочки, обогревали пузырями с горячей водой, носили на руках и баловали изо всех сил. Обаятельные мартышата покорили весь персонал, они хорошо кушали и прекрасно росли.

С Лолой же вышло скверно. Обнаружив пропажу детенышей, обезьяна впала сперва в буйство, а затем в тихое помешательство. Она часами вопила, скребла пол, трясла двери, пыталась нянчить и кормить грудью то кабачок, то кочан капусты. По совету ветеринара Зеева в клетку подложили плюшевую собачку. Увидев «детеныша» Лола схватила его, забралась на самый верх вольера, начала вычесывать плюшевую шерсть, и вдруг уронила игрушку на бетонный пол. От вопля матери вздрогнули стены, но собачка совершенно не пострадала. Заполошная Лола прижала к себе игрушку и больше не отпускала ни днем ни ночью. Мартышка ела, спала, купалась в большом корыте и даже проделывала акробатические трюки на шине, прижимая к себе собачку, замызганную и грязную. Максимка ее не интересовал, самка скалила зубы, стоило самцу приблизиться к «детенышу», била его и кусала. Пришлось рассадить пару.

Лола осталась жить в отдельном вольере с собственным домиком. Она по-прежнему ловко висела под потолком и раскачивалась на канатах, но проделывала кульбиты все реже, предпочитая греться на солнышке и нянчить собачку. Посетителей привлекала красота редкого рунгвецибуса, мартышку же люди не занимали. До одного весеннего дня, когда у клетки разразилась детская драка.

Мальчишки-школьники в одинаковых синих костюмчиках окружили сверстницу, щипали ее, дергали за косички, сыпали на голову грязный песок. Девочка пыхтела и защищалась, но нападающие превосходили ее числом.

— Вот тебе! Получай! Уродина! Обезьяна! Обезьяна вонючая!

Лола удивилась. Мартышка знала — обезьяна это она, Лола. А еще стадо макак, клан павианов, семья колобусов и шимпанзе Улугбек. Человеческий детеныш на обезьяну совершенно не походил. Девочка как девочка, щупленькая, белозубая, большеглазая, с густым коротким мехом на голове. Только кожа не бледная как у обычных людей, а нормального цвета — совсем как мордочка бестолковой мартышки.

…Почему у простого советского кровельщика Ивана и швеи-мотористки Анюты родился черный младенец, не знал никто. Иванова бабка, знойная официантка в припортовом кафе Одессы могла бы подсказать, но о возлюбленном из Сенегала она молчала до самой смерти. Сын родился белокожим. Внук тоже. А вот с правнучкой не повезло.

Увидав кофейное личико в белом конверте Иван заявил «это не мой ребенок» и в тот же день съехал назад к матери. Анюта осталась одна под градом насмешек, сплетен и липкой противной жалости. Невзирая на советы родни, женщина не сдала ребенка в детдом, пеленала дочку, кормила и даже пробовала любить, но получалось плохо. Ненасытный, буйный и бойкий младенец вместе с молоком высасывал силы у матери.

Анжелика (так назвали дитя) постоянно хотела внимания, дергала мать, лезла к ней на коленки, теребила за платье. А Анюта уродилась малахольной и вялой, у нее едва хватало сил поспевать на работу к восьми и кое-как отсиживать смену. Груз безвинной вины придавил женщину намертво, она отстранялась от дочери и, порой, глядя на смуглое тельце, распростертое в скомканных простынях, мечтала, чтобы несчастная обезьянка никогда не рождалась. И бедность в доме стояла лютая, на одну зарплату поди прокорми двоих, и кран капал и лампочки то и дело перегорали. Что за жизнь?

В садике Анжелику невзлюбили с первого дня. Воспитательницы чурались ее, ставили в коридоре на тихий час и с боем заставляли доедать ненавистный молочный суп. Дети почуяли чужачку и подружились против нее. Не помогали ни слезы, ни драки со сверстниками, ни несомненный талант — Анжелика здорово пела, но ни разу не выступала, даже на елке.

Когда дочке исполнилось пять, Анюта познакомилась с хорошим человеком. Увидел женщину с сумками, помог донести, засиделся за чаем, да так и остался. Пусть постарше, приезжий и жизнь его потрепала, зато солидный, баранку крутит, не пьет, не бьет — замахнется, бывает, но кулаком или за волосы — ни-ни. Борщи Анютины нахваливал, пирогов требовал по воскресеньям, денег давал. Поговаривал и о женитьбе… Одно его не устраивало — обезьяна в приличном доме.

Надо отдать мужику должное — девчонку он тоже не бил. Просто отпихивал от себя, если чернуха вдруг подходила близко, запрещал ей сидеть за общим столом и показываться на глаза без спросу. И настрого наказал Анюте ни копейки из его денег на уродку не тратить. Поплакав, Анюта разобрала кладовку и сделала дочке детскую размером с хороший шкаф. В первый класс Анжелику собрала, продав обручальное кольцо и последние серьги. Пальто сшила из бабкиной старой шинели — даром что ли швея? И упрямо отказывалась сдать девчонку в детдом или хотя бы в интернат на пятидневку. Мужик пожимал плечами. Работящая, добрая и старательная Анюта его устраивала, если б не обезьяна, давно бы расписались. Он надеялся, что тетеха вскоре затяжелеет, и новый ребенок сделает ее сговорчивее.

В школе девочке стало чуть легче. Комсомолка учительница оказалась выше предрассудков, она отметила явные способности девочки и ставила ее в пример. Анжелика быстро выучилась читать, рисовать в прописи неуклюжие буквы, солировала на пении и обгоняла мальчишек на физкультуре. Но белее от успехов, увы, не стала. Неудивительно, что вскоре нахалку начали поколачивать и обзывать втихую, подальше от строгого взгляда классной.

На экскурсию в зоопарк детей повела воспитательница продленки — брезгливая и раздражительная особа. Она кое-как сбивала в кучу галдящее стадо и не сразу спохватилась, что Анжелика пропала. А заметив, раскудахталась и послала мальчишек в разные стороны — отыскать эту глупую обезьяну…

Драчунов распугал прохожий, заплаканная девчонка осталась рыдать на усыпанной гравием дорожке. Лола не выдержала. Открыть замок клетки — минутное дело, если в домике припрятан железный прутик. Утащить брошенного детеныша и прикрыть за собой дверь — тем паче. Ишь повадились маленьких обижать!

Девочка поместилась в домике целиком. Она всхлипывала и вздрагивала. Лола тесно прижалась к малышке и перебирала ей шерсть на голове, пока Анжелика не задремала. Потом осторожно протиснулась наружу и уселась на канат сторожить.

Вскоре в зоопарке поднялась суета — люди бегали по дорожкам и звали кого-то, заглядывали во все углы. Поиски ни к чему не привели — детеныш проснулся от шума и тихонько ворочался в гнездышке, но наружу не вылез. А Лола безмятежно покачивалась на канате, грызла яблоко — ходят тут всякие, отдыхать мешают. Суета унялась лишь к закату.

Служители пошли по клеткам, раздавая животным ужин, проверили засовы (наивные!) и отправились восвояси. Сторож Палыч, насвистывая в усы, неторопливо прогулялся вдоль клеток и отправился дрыхнуть в сторожку. Припозднившийся Рувим Есич торопливо пробежал по центральной аллее, прижимая к боку локтем сверток плакатов. И зоопарк опустел до утра. Наступило звериное время.

Хором завыли волки, рявкнул лев Тамерлан, зарычал недовольный Раджа, ухнул филин. Мимо вольера прошлепал, одышливо кхекая, пожилой шимпанзе Улугбек — его манила библиотека, новый номер «Науки и жизни». Весело проскакали еноты — мама Пуся и трое пока безымянных хвостатых бандитов отправились на прогулку. Куница Флейта прокралась в тенях — по ночам она выходила поохотиться на зоопарковых крыс. А лемур Филофей просто любил принять лунную ванну и поваляться в серебристых лучах.

Ласковым хрюканьем Лола разбудила детеныша и помогла спуститься. Первым делом обед! Мучных червей и мышат девочка не оценила, а вот на фрукты налегла только так. И засмеялась от радости, вонзив зубы в сочную мякоть манго — она ни разу не пробовала такой вкуснятины. Затем последовал обязательный туалет — Лола вычистила всю шерсть новоявленной дочки, обтерла все пальчики и старательно вылизала ей уши. Хихикающая девочка не сопротивлялась — кажется ей понравилась новая мама.

Лазать по канатам Анжелика конечно же не умела, но училась она очень быстро, бесстрашно карабкалась, цеплялась и перепрыгивала. Подвешенная шина оказалась идеальным полем для экспериментов — повисеть, зацепившись ногами или руками, кувырнуться через борт колеса, закрутиться вокруг цепи — до чего же чудесно! Счастливая Лола хрюкала и притявкивала, прыгая следом и страхуя детеныша. Без падений конечно не обошлось, Анжелика рассадила коленку и ободрала ладонь, но не заплакала и покорно позволила обезьяне зализать ранки.

Девочке было так весело, как никогда в жизни — она могла делать что заблагорассудится, вволю прыгать и лазать без бесконечных «иди сюда, упадешь!», ее чумазые щеки не мыли холодной водой и не вытирали жестким полотенцем, ее смуглая кожа и розовые ноготки никого не смущали. И настоящая живая обезьяна обходилась с ней ласково, обнимала и гладила так, как никогда не умела усталая мама. Умаявшись от ночных игр, Анжелика прикорнула прямо на полу, на душистом сене, но Лола растолкала детеныша и заставила подняться в домик. До рассвета они проспали прижавшись друг к другу спинами, с первыми лучами мартышка протерла глаза и вылезла наружу — стеречь.

Идиллия продолжалась четыре дня. Лола собирала для девочки печенье и конфеты, брошенные сквозь решетку щедрыми посетителями, откладывала с кормежки фрукты и овощи. Ловкости Анжелике оказалось не занимать, она научилась перескакивать с каната на канат, висеть под потолком и балансировать на шаткой веревке. Играть в «поймай яблоко» и «скорчи рожу» ей нравилось, тихонько подкрадываться и дергать за хвост Лолу — тоже. И перебирать обезьянью шерсть она не брезговала, разве что блох не ела, а давила и, морщась, выбрасывала. Сердце девочки понемногу оттаивало, раны затягивались, она больше не кричала во сне. И расплакалась только раз, вспомнив как мама сшила ей к новому году чудное платье снежинки, повесила ночью на спинку кровати, а на пол поставила туфельки, оплетенные серебряной мишурой. Зато в клетке не было противного, грубого чужого дядьки, пахнущего перегаром и табаком.

Тревогу забила Эмма Францевна — придя навестить питомицу, она увидела на полу клетки грязную плюшевую собачку. И обратила внимание на агрессию — Лола вроде бы мирно покачивалась на канате, но клыки то и дело показывались из-под верхней губы и хвост нервно бил по веревкам. Дело нечисто! С Максимкой рунгвецибуса рассадили полгода назад, но самка уже устраивала сюрпризы. Неужели третий детеныш?

— Умничка, Лола, хорошая девочка! — похвалила Эмма Францевна мартышку, угостила ее печеньем и заторопилась в главный корпус, собирать бригаду.

Пить молоко со снотворным Лола отказалась наотрез, от сачков и сеток уворачивалась, визжа и используя всю доступную артиллерию. Поняв, что дело проиграно, мартышка забилась в домик и скалила оттуда нешуточные клыки. Пришлось снимать домик с крепления и разбирать на полу. Каково же было удивление немки, когда вместо ожидаемого детеныша в гнезде обнаружился перепуганный негритенок. Девочка так крепко вцепилась в обезьяну, что разнять их не представлялось возможным.

Срочно вызванный ветеринар Зеев велел всем людям отойти подальше от вольера, закрылся внутри и долго беседовал с девочкой и мартышкой. Понадобился не один час, прежде чем Анжелика разжала пальцы. Она в последний раз обнялась с Лолой, поцеловала обезьяну в заплаканную черную мордочку и медленно вышла из клетки навстречу матери.

Увидав, как счастливая Анюта хлопочет и квохчет над чернокожим ублюдком, мужик понял, что дело швах. Не отдаст, клуша. Он собрал вещи, грохнул об пол купленный зимой телевизор «Рубин» и исчез… на полтора месяца. Вернулся помятый и виноватый, пообещал не чудить больше и на Анжелику махнул рукой «Хай живет». Через год появился второй ребенок, рыжеволосый крепыш, весь в отца. Рождение сына окончательно скрепило семью.

Повзрослевшая Анжелика повадилась бегать в зоопарк по поводу и без повода. Угощать мартышку ей было нечем, но она просилась помочь, старательно подметала дорожки, сгребала палые листья и часами торчала у клетки. Озорница болтала с Лолой на понятном лишь им двоим языке, демонстрировала прыжки и кульбиты. Естественно Рувим Есич приметил смышленую девочку и позвал записаться в кружок. В юннатах девочка прижилась. Новых товарищей необычный цвет кожи не беспокоил, в зоопарке они повидали кожу любых цветов.

Первое время Анжелика огрызалась и рвалась в бой, защищаясь от выдуманных нападок. Пришлось оставить драчунью после уроков и доходчиво объяснить — все юннаты равны, хоть очкарики, хоть рыжие, хоть… любые. Обижать девочку в зоопарке не собираются, но и распускать кулаки не позволят. Урок Анжелика усвоила и проблем больше не доставляла. В остальном работала она хорошо, вела дневники наблюдений, чистила клетки и таскала мартышке вкусненькое в разумных пределах. Служители хвалили новенькую, Рувим Есич выписал ей благодарственную грамоту, Анюта повесила документ на стенку и тихо гордилась успехом дочери.

Казалось, будущее Анжелики предопределено — ветеринарный техникум, диплом и возвращение в зоопарк. Чопорная Эмма Францевна сумела преодолеть предубеждение и самолично занималась с новенькой, готовя девчонку в хозяйки обезьяньего царства. Руки правда потом мыла особо тщательно, зато учила на совесть. Но у судьбы оказались другие планы.

Дрессировщица Анжелина приехала в зоопарк в поисках нового львенка. Прогуливаясь в ожидании встречи с директором, она увидела девочку экзотической внешности, худую как перышко, фантастически грациозную и смелую до безрассудства — только очень отважный человек рискнет отчитывать медоеда, находясь в его клетке. Разговорить находку труда не составило, совпадение имен умилило — почти что тезки. Жаль дрессура девочку не манила…

После девятого класса Анжелика забрала диплом, собрала чемоданчик, трогательно попрощалась с Лолой и уехала поступать в Москву.

Мартышка перенесла разлуку на удивление легко. Эмма Францевна, немного подумав, отправила ее в общую клетку с другими Cercopithecinae. Общество обезьян и в особенности шустрых детенышей пошло Лоле на пользу, она охотно нянчила чужих малышей и почти ни с кем не ссорилась. С годами мартышка пополнела, но все так же рьяно ухаживала за роскошной шубкой цвета молочного шоколада. Она выглядела просто красавицей.

Про Анжелику позабыли и в зоопарке, и в городе. Матери она не писала, звонила дважды в году и навещать любимый дом не рвалась. У Анюты родился второй сын — совершенно нормальный, голосистый и похожий на мужа. Женщина растворилась в семье, успокоилась и расслабилась. Когда они вчетвером прогуливались по бульвару, люди оглядывались «повезло же с семьей».

Однажды под Новый год в зоопарк прислали афиши — гастроли столичного цирка, только одно представление. Среди пиратских страстей, дрессированных львов и экзотических танцев красовался номер «Внимание, Обезьяна!» — клоунесса-акробатка обещала чудеса ловкости под куполом цирка безо всякой страховки. Выдохнув неизбежное «шум и срам» Рувим Есич купил три билета в центральной кассе и в означенный день вместе с сестрой и внучкой уселся на неудобных скамейках.

На удивление представление оказалось приличным. Львы и тигры выглядели ухоженными и не смотрели на дрессировщицу голодными глазами. Фокусник исправно доставал кроликов из шляпы и распиливал надвое очаровательную ассистентку. Носатые и усатые вольтижеры лихо гарцевали на шикарных ахалтекинцах, гимнастка крутила море сверкающих хула-хупов, коверные под дружный смех публики танцевали «Лебединое озеро».

Обезьяну встретили аплодисментами и дружным хохотом — чернокожая девушка весело скакала под куполом, перепрыгивала с трапеции на трапецию, цеплялась «хвостом», подражая манерам суетливой мартышки. Она прижимала к груди плюшевую игрушку, оберегая словно дитя. С четырех сторон выдвинулись клоуны-охотники, вооруженные игрушечными ружьями. Бах! Бабах! Прыжки загнанной обезьяны становились все рискованней и отчаянней, зал замолчал. Вдруг игрушка выскользнула из руки акробатки и беззвучно свалилась в опилки. Ах! Молниеносное движение вниз оказалось сродни падению, смуглое тело распростерлось на арене, словно обезьяну только что подстрелили. Молчаливые клоуны собрались вокруг тела, медленно сняли шляпы…

Рувим Есич выдохнул и закашлялся. Женщины утирали слезы. Бравурная музыка подняла «труп» с земли, белозубая африканка раскланивалась и улыбалась, посылая публике воздушные поцелуи. Грязную плюшевую собачку Анжелика крепко прижимала к груди.

Маленькая штучка

В зоопарке живут разные звери. Одних знает весь зоопарк, от юннатов до сторожей — тигра Раджу, мамонта Ваську, шимпанзе Улугбека, неугомонную кошку Маньку. О других помнят лишь их служители и друзья — мартышка Лола, трудолюбивая ослица Гертруда, манул Петроний и десятки других зверей предпочли оставаться в тени. А четвероногую и пернатую мелюзгу зачастую едва считают.

У молоденького галапагосского черепаха не было имени. Он выглядел смешной маленькой штучкой в панцире, мирно жевал капусту и листья салата, копошился в террариуме вместе с другими незлобивыми травоядными черепахами. Случалось, соседи отталкивали его от кормушки или выпихивали из купальни, случалось и он сам колотил нахалов клювом или царапал когтистыми лапками. Но до серьезных драк дело не доходило. После сытной еды черепах выбирал себе местечко потеплее, по привычке ворошил мелкий песок, втягивал голову в плечи, закрывал глаза и погружался в сон. И просыпался.

…Под ногами у черепаха свивала кольца царственная кобра. На панцире осторожно переступали с ноги на ногу три белых слона. А над ними чуть заметно дрожал каменный диск Земли. Черепах видел только нижнюю сторону — острые выступы скал, корни гор, темные щели. Ни листочка, ни веточки, ни цветка — только базальт и пыль. Изредка со скалы срывался валун, с глухим стуком катился по панцирю и исчезал в нигде. Черепах любил, когда падали камни.

День и ночь не сменялись в блеклой изнанке мира, лучи солнца не пробивались сквозь облака на краях диска, тусклые звезды молча сетовали о неудачной судьбе. Ни еды ни питья трудникам не полагалось — лишь улыбчивый синекожий бог порою играл на флейте, поддерживая силы столпов Земли, да фламинго приносили капли росы, чтобы смочить иссохшие рты. Упрямый корабль прорвется за горизонт и рухнет с края, горячая кровь вулкана закапает сквозь расщелину, обжигая слонов, зашипит свирепая кобра — однажды я сожру мир. И опять наступает сонная тишина — только слоны тяжело дышат, да песок еле слышно осыпается вниз — шуррх, шуррх. Покрытые тонкой кожей веки смеживаются, клюв опускается, душа погружается в дрему…

Какой же уютной кажется клетка, до чего же вкусны хрусткие лоскуты капусты и горьковатая зелень, как же свежа вода! Черепах плескался в купальне до изнеможения, грелся на солнышке, ползал от края до края клетки, просовывал сквозь решетку лапы и наслаждался возможностью двигаться. Даже соседи по заключению на время переставали злить — они грохотали панцирями, скребли когтями, громко думали и издавали звуки. Правда беседам сородичи предпочитали пространные монологи о древности кланов и подвигах давних предков, но по сравнению с тишиной и это звучало неплохо. Довольный черепах посвистывал и всем видом выражал внимание. И рос — медленно, но упрямо.

Иногда он пробовал поделиться странными снами, но понимания не встречал. Соседи сперва сползались послушать, но поняв, что ни подвигов, ни родословных в рассказе нет, разочарованно разбредались. А пожилая индийская черепаха Сита время от времени пребольно кусала выдумщика за коротенький хвостик — всем известно, что на спине змея Шеша покоится его божественный отец риши Кашьяпа, а не какой-то безымянный ползун. На божественность маленький черепах с очевидностью не тянул.

Молодой крокодил Мальчик из вольера по соседству слушал черепаха куда охотней. Выспрашивал про бездонную пустоту пространства нигде, про тяжелые ступни слонов и сволочной нрав кобры, участливо кивал и поддакивал. И сетовал, что глуховат, плохо разбирает слова. Не мог бы уважаемый черепах подползти немного поближе, и еще чуть-чуть… Клац! Острые зубы крокодила тщетно скользнули по панцирю, оставив глубокие борозды, опыт оказался незабываем.

У жако Ромочки оказался иной интерес — дружба с выпускником гимназии сделала попугая занудой и скептиком. Он часами спорил с молоденьким черепахом, доказывая, что Земля круглая, вокруг нее плавали корабли, летали самолеты и настоящий космический спутник. Никаких плоских дисков и гигантских белых слонов не существует. Выдумки это, мой мальчик, плод богатого воображения.

Понурый рассказчик щелкал клювом и возвращался к любимой капусте и прочим лакомым овощам — кормили в зоопарке прилично, а споры возбуждали нешуточный аппетит. Потихоньку маленькая штучка сделалась размером с чайную чашку, затем с заварочный чайник, затем с некрупный казан для плова. Соседи уже не смели отпихивать его лапами и расползались кто куда, когда черепах шествовал в купальню. Один Бвана, леопардовый черепах из Африки, крупный и злой как лев, шипел на новоявленного гиганта, выдергивал капусту у него из-под носа и злобно щурился. Драки было не миновать. И виновницей оказалась женщина.

Черепаха Фиалка, африканская кокетка в нарядном желтопятнистом панцире собралась замуж. Свирепый Бвана отгонял от нее самцов, угрожающе фыркая. Ему почудилось, что соперник заглядывается на избранницу — или Фиалка клонится не в ту сторону. Разбираться «бронированный лев» не стал. На грохот сбежались служители. Зрелище и вправду оказалось пугающим — черепахи на полной скорости наползали друг на друга, царапались, кусались и пихались задами. «Сталинградская битва. Тридцатьчетверка и „Тигр“ — кто кого сборет» хихикнул сторож Палыч и пошел за багром. Драчунов растащили, обработали раны и рассадили.

Галапагоссцу достался отдельный вольер, просторный, светлый и безо всяких соседей. Надежный засов исключал побеги и прогулки по большому террариуму. Клетка напротив оказалась заселена сетчатым питоном, толстым и безразличным ко всему кроме маленьких свежих мышат. Поговорить стало не с кем.

Пару дней черепах наслаждался покоем, а потом заскучал. Одиночества ему хватило, посетители к клетке подходили нечасто, в мелкой купальне еле хватало места — не поплещешься вволю. Время близилось к зиме, дрема одолевала все чаще.

…На блеклой изнанке мира ничего не происходило. Порой черепах чувствовал землетрясения, взрывы и извержения вулканов, сотрясающие диск Земли. Он знал, что взрывов становится больше, камни сыплются чаще и расщелины углубляются. Но не тревожился — синекожий бог все так же безмятежно играл на флейте, розовые фламинго приносили капли росы с цветков лотоса, распустившихся в заводях великой реки Ганга Ма, слоны зевали и дергали хоботами. Диск Земли появился полвечности назад и продержится еще столько же.

Однажды синекожий флейтист припозднился — некий безумец в Индии собрался судиться с богом, пришлось защищать честное имя от проходимцев и прохиндеев. Действие сладкой музыки кончилось, кобра зашевелилась, тысячелетний яд закипел. Яростное шипение вырывалось из алого рта змеи, длинный язык, похожий на язык пламени, обвил ближайшую звезду и утащил в пасть. Потом кольца начали медленно разворачиваться, чешуйчатая спина кобры зашевелилась. Черепах вздрогнул, пытаясь удержать равновесие, слоны затрубили в тревоге. Диск чуть заметно накренился, тонкая струйка зеленоватой воды заструилась с края Земли, холодные соленые брызги долетели до черепаховой морды, заставляя прищуриться. Бездонное ничто под ногами сделалось явным, холод коснулся нежного живота и куцего хвостика. И тут с края мира соскочила восьмирукая разгневанная богиня. Она ничего не сделала и почти ничего не сказала, но упоминания священного атрибута господа Шивы хватило, чтобы кобра покорно свернула кольца и улеглась на место. А там и синекожий со своей флейтой наконец подоспел.

Черепах проснулся в холодном поту. И обнаружил, что у него появился свой человек. Белокурый крепкий парнишка тормошил подопечного и ужасно обрадовался, увидев плоскую голову, высунутую из панциря.

— Привет! Давай договоримся — соблюдаем нейтралитет к общей пользе. Ты ведь не будешь кусаться?

Черепах выразительно щелкнул клювом, но ничего не сделал. Одиночество утомило его, а внимание оказалось приятно.

— Я стану за тобой ухаживать, согласен? И назову тебя… назову тебя Кеша!

Дурацкое имя, но с другой стороны звучит почти как Кашьяпа. Может человеческий детеныш способен заглянуть в суть вещей? Черепах внимательно прислушался — нет, в детских мыслях не звучало нот божественной флейты. Что ж, посмотрим…

Чистюля и паинька юннат Аполинарий бесил даже родителей. Он прекрасно учился, ни разу не прогулял школу, не разбил ни одного окошка, ни с кем не дрался и всегда слушался старших. Возвышенное имя он получил в честь прадеда, знаменитого виленского врача. «Лучше б назвали Пашкой или Сережкой» вздыхала мать — вместе с именем мальчику передались польский гонор, холодный ум и ангельское терпение.

Однажды отец, раздраженный покорностью сына, придрался к пятну на рубашке и отправил мальчишку в постель без ужина, в другой раз, отправившись на рыбалку, протащил через заросли крапивы — Аполинарий даже не возмутился. Он всегда оставался спокоен. Иного бы может и затравили в классе, но мальчику повезло — он рос крупным и крепким, проверять силу его кулаков никому не хотелось. Да и списывать отличник давал охотно… всем, кроме своих обидчиков. Пришлось попридержать руки и языки.

В зоопарке Аполинарий оказался по настоятельной просьбе мамы — видя, что школьных друзей у сыночка нет, она посоветовала выбрать кружок по душе. Работа со зверями понравилась мальчику больше, чем возня на потном ковре или рисование гипсовой головы с натуры.

Сперва дела не заладились. От семейки ежей скверно пахло, на попугайские перья началась аллергия, хорьки приняли нового человека недружелюбно, а фретка Блонди укусила его за палец. Рука распухла, рана долго гноилась, но Аполинарий вернулся в зоопарк, едва выздоровев — он всегда доводил все до конца. У Рувим Есича возник соблазн выставить паренька восвояси, но старый педагог решил попробовать еще раз и отправил Аполинария к черепаху.

Неповоротливый зверь и серьезный спокойный мальчик пришлись по душе друг другу. Юннат добился, чтобы Кеше увеличили купальню и включили чистую воду для плаванья, чистил подопечному панцирь и когти, полировал броню замшей и смазывал оливковым маслом для блеска. По восторженным откликам посетителей черепах понял, что стал настоящим красавчиком — это льстило. Свежих овощей теперь хватало в избытке, никаких вялых листиков или прелой ботвы. Аполинарий старался разнообразить меню, он развел дома целый сад из опунций, чтобы порадовать питомца, и самолично срезал колючки прежде чем угостить Кешу. Черепах снисходил к лакомствам, и лениво терся головой о колени мальчика в благодарность. Хотя капуста нравилась ему больше, чем кактусы.

А вот с дрессировкой дело не шло. Черепах считал ниже своего черепахового достоинства приподниматься на лапах, бегать за мячиком или шипеть по команде. Он выразительно зевал, отворачивался от своего человека и делал вид, что дремлет. Но Аполинарий не унывал — Кеша мальчику все равно нравился. Юннат часами просиживал в вольере, прислонившись спиной к теплому, гладкому панцирю, читал вслух школьные учебники, рассказы Сетон-Томпсона и «Приключения Томека». Мелодичный голос звучал приятно, иногда Кеша даже подсвистывал в такт. Однажды черепах с отвращением услышал «Суточное вращение Земли — вращение Земли вокруг своей оси с периодом в одни звёздные сутки». Кто забивает ребенку голову глупостями?

Целую ночь Кеша трудился, не покладая лап — расчистил песчаную площадку и как умел изобразил на ней диск Земли, трех слонов, звезды, себя и даже противную кобру. Он надеялся на понимание.

Гордый Аполинарий, увидев шедевр, немедля поспешил к Рувиму Есичу. «Моя черепаха рисует!» — заявил он. Вскоре толпа людей собралась подле вольера — служители, ветеринары, научный сотрудник и сам товарищ директор. Зрители обсуждали — нарисовал ли галапагосец огромный гриб, зонтик или медузу. Аполинарий попросил слово и заверил собравшихся, что перед ними автопортрет — просто зрение черепахи отлично от нашего, и она рисует, как видит. Люди расхохотались — очень громко и ужасно обидно. Взбешенный Кеша стер изображение, отвернулся от глупых людей и на время стал холоден с юннатом. А когда черепах решил сменить гнев на милость, оказалось поздно.

Юннатка Верка по прозвищу Тигра обратила внимание, что спокойный парнишка — настоящий молодой Аполлон, синеглазый и белозубый. Сама она красавицей не была, длинные волосы подвязывала бечевкой, носила на руках тонну пестрых браслетов и плевала на все условности. И умела расшевеливать тюфяков. Одна на двоих «Родопи» в углу за складами, распечатанный на машинке «Мастер и Маргарита», пластинка «Битлов» — «Хэлп» прямо из Лондона, чудом достала. Можно послушать дома, пока прэнты вкалывают… Вскоре Аполинарий начал отращивать белокурые локоны, носить джинсы, вытертые до неприличия, разговаривать непонятно и плевать на зоопарковый распорядок. Наконец Рувим Есич застукал их с Тигрой за поцелуями в кладовой и без лишнего шума предложил обоим покинуть кружок по-хорошему.

Кеша снова остался один. Новый служитель заботился о черепахе, менял воду, кормил, чистил панцирь, но проделывал все это механически, безо всякой симпатии. Жизнь сделалась сонной, неспешной и заунывной, как голоса кайманов. Просыпаясь на изнанке мира под шорох камушков и тяжелые вздохи слонов, черепах подумывал — не пора ли приискать новое воплощение? Маленькую бойкую черепашку, которая станет вволю ползать по росистой свежей траве или ловко плавать среди кораллов и зарослей бурых водорослей, соревноваться с рыбками, дразнить крабов, уворачиваться от злобных чаек и кусать за пальцы чересчур любопытных туристов? Зоопарк скучное место.

Приметив что огромный галапагоссец стал унылым и сонным, служитель конечно же доложил куда следует. Ветеринар Коркия повздыхал, посоветовался (он не слишком хорошо разбирался в рептилиях) и начал принимать меры. Для начала Кешу перевели в просторный новый вольер — не сработало. Сменили корм, подбавили фруктов и экзотических растений из зоопарковой теплицы — не помогло. Начали было подыскивать черепаху невесту, но к тому времени панцирь Кеши стал размером с тележное колесо. Подходящих по размеру галапагоссок в мировых зоопарках насчитывалось немного и ни один не хотел рисковать ценной рептилией. Поразмыслив немного, Коркия предложил на лето переселить Кешу на Птичий пруд. Вода там чистая, гуси и утки не навредят большой черепахе, через сетку она не перелезет. Решили попробовать.

На садовой тележке Кешу ранним утром перевезли на новое место, переполошив стаи, и аккуратно выпустили на травку. Черепах пришел в полный восторг — солнце, воздух, новые впечатления. Птицы сперва разлетались от нового соседа в разные стороны, но понемногу привыкли. То один то другой фламинго даже катались на Кешином панцире, к вящей радости посетителей. Ползать на просторе оказалось приятно, ощипывать нижние ветки плакучих ив и кусты сирени — приятно вдвойне, а плаванье в темной воде конечно же отличалось от унизительной возни в тесной купальне. Черепах освоился на пруду, приспособился к шуму и гомону пернатых, к реву, вою и визгу зверей из клеток. Научился различать — вот ворчит лев, вот смеются гиены, вот возмущается современной литературой шимпанзе Улугбек. Вот трубит слон… низкий и грозный голос показался черепаху знакомым. Он отправил на разведку любопытного огаря и узнал, что совсем недавно в зоопарк привезли белого слона прямо из Африки. Могучий гигант плохо привыкал к клетке, тряс решетку, кидался в служителей едой и камнями, не внимал увещеваниям и никого не слушался.

Поразмыслив немного, черепах замыслил побег. Он хотел убедиться — или удостовериться, что ошибся. Подкопать сетку несложно, выдавить ее — и того проще. Дождавшись ближайшего новолуния Кеша выждал, когда сторожа отправятся на покой, навалился спиной на ограду — и оказался на воле. Отыскать слоновник оказалось довольно просто — гигант не утихал и ночью. Трубный клич пугал людей и зверей — но не Кешу. Когда диск накренился, три слона тоже звали на помощь. Недолго думая, черепах скатился в ров, окружающий слоновник и с громким плеском плюхнулся в воду.

Белый слон замолчал. Потом встал на колени, наклонился над мутной водой, ухватил черепаха за куцый хвостик и вытащил на сушу. Кеша встряхнулся и тихо свистнул. Белый слон почтительно опустил голову, затем поднял хобот и затрубил так громко, что разбудил сторожей. Когда похмельный и сердитый Палыч явился к слоновнику, он ничего не заметил — разглядеть черепаху в стоге сена безлунной ночью смог бы разве что синекожий бог. Зато утро в зоопарке оказалось веселым — гусята, утята, огарята и прочие некрупные жители Птичьего пруда ускользнули через пролом и разбежались по всем кустам и газонам. Пришлось поднимать юннатов и всех служителей, чтобы быстро переловить шуструю мелюзгу и водворить в гнезда.

Побег Кеши обнаружили лишь к середине дня. Спасать заблудшего черепаха собралась целая бригада во главе с Палычем. Люди вооружились брандспойтами и баграми, намереваясь отжать слона, зацепить черепаха за панцирь и вытащить наружу. Однако звери категорически возразили. Белый слон шумел, гневался, разорвал два брандспойта и сжевал любимую кепку сторожа. Черепах прятался между могучих, похожих на стволы баобаба, передних ног друга, щелкал клювом, плевался и показывал длинный язык служителям. Бездарно потратив день, люди отступились. Директор услышав об инциденте, махнул рукой — он давно перестал разлучать четвероногих приятелей. Вон в Сибири, товарищи, тигр с козлом подружился — и ничего, живут.

Черепах и белый слон остались в одном вольере. Летом они разгуливали в просторном слоновнике, вместе плескались в купальне, делили на двоих вкусный обед, и даже играли — слон катал черепаха хоботом по траве или в шутку делал вид, что вот-вот наступит на панцирь. Черепах довольно посвистывал и пихал хулигана клювастой чешуйчатой головой. В зимнем помещении Кеша зарывался в сено по самый хвостик и дремал неделями, дожидаясь тепла и солнца. Белый слон не тревожил его. Он спал стоя и во сне ощущал себя неподвижно стоящим под тяжким грузом земного диска. Братья-слоны осторожно переступали с ноги на ногу, тяжело дышали, покачивали гибкими хоботами. Черепаший панцирь оставался недвижен. Где-то внизу грозно шипела кобра, тусклые звезды молча сетовали о неудачной судьбе, сладко играла флейта… Шутки ради белый слон топал ногами — туп-туп. И друг тихонько щелкал клювом в ответ. Им нравилось молчать вместе.

Старые раны

Собачий вой разносился над зоопарком. Страшный, долгий, полный смертной тоски — словно этой холодной октябрьской ночью пес оплакивал хозяина, друга или себя самого. Тревожно завозились в клетках разбуженные медведи, жалобно затявкали лисы, подала голос семья волков. Еще немного, и паника охватит зверей.

Сторож Павка первым прибежал к конуре. Поставив на землю «летучую мышь», он осторожно отстегнул цепь и стал гладить овчарку по мокрой горячей морде:

— Тихше, Джиму. Тихше. Все добре, собацю. Ми удома. Німці не застрелять. Не бійся. Мир. Мир.

Лохматый хромой пес заскулил виновато, лизнул руку товарища, сунул ему под мышку лобастую голову. Старший сторож дядя Рифат категорически запрещал брать собаку в сторожку, но Павка его не слушал. Места в узенькой деревянной будке с топчаном, покрытым старой шинелью, на двоих кое-как хватало. Паренек сунул псу сбереженную с ужина корочку кислого черного хлеба, махнул рукой на плетеный коврик подле топчана, закутался в шинель и уснул. Ближе к рассвету он заворочался, застонал, сжав кулаки, потом закричал в голос:

— Мамо, тату, танки у селi! Тiкай, мамо, тiкай!

Умный Джим моментально проснулся. Он старательно облизал щеки Павки, подергал его за рукав, поскреб лапой, приводя в чувство — так он будил раненых на передовой. Кошмар отступил, подросток вытер лицо и уснул до утра в обнимку с собакой.

…Джим родился в зоопарке перед войной. Его мать, Альма, сторожила клетки давно. Овчарку любили все — никогда не сбрехнет зря, не укусит посетителя или упаси боже ребенка. Но и чужих не подпустит, крошки хлеба украсть не даст.

Щенки удались на славу — толстенькие, голосистые, крепкие, с прекрасным аппетитом. Джим рос не крупнее и не сильнее братьев, но превосходил их любопытством, стремлением всюду сунуть черный кожаный нос. Внимательно осмотрев выводок, дядя Рифат решил, что оставит кобелька на смену стареющему Джульбарсу — грозный пес совсем потерял нюх и все чаще дремал на солнышке, взвизгивая и скуля во сне.

С малышом начали заниматься отдельно — выводили на поводке, к вящей зависти шумных братьев, приучали сидеть, лежать, подавать голос. Для серьезной дрессировки время еще не настало, но Джим старался вовсю. Особенно ему нравился молодой аспирант Ромочка — тот сажал щенка смирно, доставал кусочек копченой колбасы и декламировал:

Дай, Джим, на счастье лапу мне,

Такую лапу не видал я сроду.

Давай с тобой полаем при луне

На тихую, бесшумную погоду.

Дай, Джим, на счастье лапу мне.

На последней строке Джим протягивал аспиранту лапу и незамедлительно получал лакомство.

Жизнь смышленого пса переломила война. Сперва забрали Альму, а ближе к зиме Джима с братьями осмотрели чужие люди, запихнули в тесный вагон вместе с полусотней четвероногих новобранцев и увезли на фронт. Четыре дня разномастные псы лаяли, выли, разлизывали себя до крови. Проводники едва могли удержать их.

Курсы собаководства располагались в захолустном маленьком городке. Джим приуныл — новые люди обращались с собаками холодно, давали странные команды — тащить по земле катушку с проволокой, залезать под большие фанерные коробы, вынюхивать вонючую гадость в земле. И не играли с ними, не баловали, не гладили лишний раз. Через два месяца базовый курс закончился, собак проэкзаменовали и разобрали кого куда. Самых смелых стали учить подрывать танки, самых умных — подкладывать взрывчатку на рельсы, самых чутких находить мины в земле. Отличника Рекса похвалили и забрали в разведку. Джим остался одним из последних — он неохотно занимался, выл по ночам и показал себя так плохо, что прозвучало неприятное слово «выбраковка».

Пса пригрела санитарка Юля Митрохина — до войны она работала в ОСОВИАХИМе и научилась разбираться в собаках. Джима вместе с сенбернаром и парой дворняг забрали в медсанбат в санитарную службу. Девушка по мере сил уделяла время овчарке, занималась, прикармливала, выводила гулять, успокаивала, когда в небе над низкими крышами и тощими тополями с рокотом проносились бомбардировщики. Однажды ранней весной Юля с Джимом на часок выбрались в березовую рощу. Пес носился по рыхлому снегу, пугал синиц, дурашливо тряс головой, изловив страшную палку. Тихая Юля трогала стволы, прижималась щекой к влажной коре, гладила тонкие веточки. На курносеньком простоватом лице девушки играла улыбка. Словно и нет войны.

В апреле медсанбат выдвинули на передовую, к Воронежу. Колонна грузовиков попала под бомбежку. Казалось, что земля рушится, погребает под собой людей и машины. У толстяка сенбернара не выдержало сердце. Дворняги словно взбесились, они набросились на людей, исходя визгом и пеной, одну застрелили, вторая выпрыгнула и скрылась. Джим остался один. Распластавшись на вонючем полу трехтонки, пес отчаянно скулил, скреб лапами доски, словно надеясь процарапать выход наружу. Испуганная Юля обнимала его, дрожащим голосом нашептывая ласковые словечки. Когда взрывной волной сорвало брезент с кузова, девушка прикрыла пса своим телом. Джим почувствовал — человек защищает его ценой жизни. И навсегда подчинился хозяйке.

Он еще раз подвел Юлю — первый раненный, вытащенный им из окопа оказался мертвым. Пристыженный Джим навсегда запомнил каменную тяжесть тела и больше не ошибался. Ни взрывы, ни выстрелы не пугали овчарку. Он скатывался в траншеи, полз по грязному снегу и мокрой грязи, тормошил раненых и ложился рядом так, чтобы человек мог достать из сумки бинты. Если раненый не мог двигаться, Джим вытаскивал его к санитарам или звал Юлю. А потом полз дальше, не задумываясь о том, что рискует шкурой. Пару раз его цепляло шальными пулями, оба раза пес отделывался клоками выдранной шерсти.

Трижды спасенные люди оказывались врагами. Иссиня-бледный красавец офицер попытался застрелить санитарку, получил в лицо прикладом винтовки и замер навеки. А пожилого веснушчатого солдата и зареванного парнишку с пулей в бедре они с Юлей доставили к медсанбату живыми.

Месяц тянулся за месяцем, в войне наметился перелом. Захватчики откатывались назад, отстреливаясь и огрызаясь. Медсанбат кочевал с места на место вслед за линией фронта — Белгород, Харьков, широкий Днепр. Юля повеселела, напевала вполголоса, прихорашивалась и однажды даже накрасила губы. Редкими мирными вечерами она гладила Джима и обещала, что после войны заберет пса в город Калугу, к широкой реке Оке, вдоль которой так славно прогуливаться соловьиными вечерами. Они вдвоем поселятся в старом кирпичном доме с печкой-голландкой и палисадником, Юля окончит институт, станет детским врачом…

Медсанбат разместили у сельца Лошакова Гута. Стоял жаркий сентябрь, деревья едва золотились, но трава уже высохла. Сражение откатилось дальше, истоптанный луг вздрагивал. Зеленые жирные мухи носились в воздухе словно пули, раненые изнемогали, прося воды. Джим отыскал двоих, вздрагивая и прядая ушами всякий раз как вдали разрывался снаряд — «боги войны» затеяли перебранку. Третий раненый, большой грузный солдат, хрипло стонал и никак не мог справиться с застежками санитарной сумки. Джим вернулся за Юле, и они вдвоем потащили неуклюжее тело.

Взрыва пес не осознал — вдруг стало темно и ужасно тихо, боль огнем охватила заднюю лапу. Солдата он больше не чувствовал. Джим жалобно заскулил. Юля успела — она всегда успевала. Осторожно, стараясь не причинять страданий, она перевязала пса и села рядом, прямо в траву. Джим увидел, что гимнастерка хозяйки испачкана красным, ленивые капли сочатся сквозь тонкую ткань, пятнают бок. Что хотела сказать Юля, он не услышал, но по движению руки понял — она посылает пса назад в медсанбат.

Приказ хозяйки должен быть выполнен… хорошие мальчики всегда слушаются… как больно! Упрямый Джим повернулся к Юле и толкнул ее носом — держись. Девушка поползла, ухватившись рукой за ошейник. Земля пахла смертью, жирные мухи налетели тотчас, заползали по кровавым пятнам, рот пересох. В одиночку Джим наверняка бы заполз в воронку отлежаться и набраться сил, но хозяйка нуждалась в помощи. Пальцы Юли разжались, она бессильно ткнулась лицом в вялый кустик полыни. Собрав последние силы, Джим ухватил девушку за воротник и поволок. Она оказалась почти невесомой — не то, что здоровые мужики. Если б не рана, Джим справился бы шутя. Теперь он еле двигался.

Когда санитары увидели их, Юля еще дышала. Пса и девушку на носилках отнесли в госпиталь. Старший хирург Уманский, тощий старик с мертвым лицом, прооперировал раненую и подписал документ — в тыл. Джим никогда больше не видел Юлю.

Его самого собирались отправить на «выбраковку» — лапа зажила, но пес стал хромать и плохо слышать. Санитары кое-как упросили начгоспиталя оставить героическую собаку, пока медсанбат не тронется дальше — фашисты окопались на дальнем берегу Днепра и сопротивлялись как проклятые. Джиму было плевать. Он отсиживался во дворе под навесом, скалил зубы на всех, кто к нему подходил, много спал и ничего не хотел. Иногда по ночам он выл в голос, только старший хирург мог его успокоить — садился на корточки подле угрюмого пса и рассказывал, что Юля наверняка жива и давно уже в безопасности. Джим не верил, но замолкал.

Капитан Добролюбов, в прошлой жизни аспирант Ромочка, оказался в медсанбате с пустячной раной — пуля чиркнула по щеке и повредила ухо. Крови много, опасности нет, сутки отдыха и назад на передовую. Джим учуял знакомый запах, но не подал виду. Ромочка сам узнал бывшего любимца. Он бесстрашно обнял пса, прочитал стишок про верного Джима, угостил душистой лендлизовской тушенкой, осторожно потрогал вздутый, еще не заросший шерстью шрам на бедре. Проходящий санитар предостерег — кобель злой, может цапнуть! Капитан задал пару вопросов. А потом отправился к старшему хирургу, узнать, можно ли что-нибудь сделать для бедной собаки.

Усталый до отупения Уманский нашел пару минут на беседу. Он согласился, что на фронте псу больше не место, его подвиг заслуживает большего нежели пуля в голову, но что ж тут поделаешь, молодой человек? Отправить в Энск? Через полстраны? Одного? Постойте-ка… собаке ведь потребен сопровождающий. А найдется ли в вашем зоопарке место для мальчика? Не шучу — дорожки мести, клетки чистить или кушать зверям варить? Хороший паренек, расторопный. И на фронте ему тоже не место.

…Павку Коваля медсанбат подобрал в сожженном селе под Харьковом. Сельчан согнали в клуб, привалили дверь бревнами и подожгли, кур и свиней побили, только невесть откуда прибившаяся вороная кобылка бродила по пустым улицам, да в теплом пепле безмятежно игрались котята. Из канавы кто-то стонал, санитары услышали и достали израненного, чуть живого подростка. Класть гражданских в военный госпиталь не полагалось, но Уманский протер очки и спокойно сказал начгоспиталя, что ребенка с операционного стола не заберут, пока он главный хирург. «Это легко исправить» — огрызнулся начгоспиталя. Уманский пожал плечами и не стал продолжать разговор — врачей на фронте все еще не хватало, а мальчику было столько же лет, сколько сыну в 41-м году.

Вскоре жизнь Павки оказалась вне опасности, он окреп, и не имея привычки сидеть нахлебником рьяно принялся помогать в госпитале. Выносил утки, мыл полы, писал письма, таскал носилки, высоким и звонким голосом пел «Нэсе Галя воду». Учился стрелять из винтовки, метать ножи, кидать гранаты. И мечтал о том дне, когда окажется на передовой, сможет отомстить за родителей. Ему шел пятнадцатый год, но высокий подросток выглядел старше. Уманский несколько раз безуспешно увещевал Павку, и опасался, что тот однажды сбежит на фронт. Капитан Добролюбов дослушал рассказ и кивнул — пусть будет так.

Рядовой Павел Коваль страшно возмутился боевому заданию — отвезти в тыл пса-инвалида и остаться в зоопарке для прохождения дальнейшей службы. Он упрашивал, клялся, показал, как ловко кидает нож, но Уманский остался непреклонен. Детям рано идти убивать.

Джим покорно дал привязать веревку к ошейнику, покорно втиснулся в смрадный вагон и поехал домой. Попутчики наперебой хвалили красавца пса и его боевые заслуги, Павка тоже ощутил гордость — чай не дворового кобеля везет, а ветерана войны. Он ласкал Джима, трепал за теплые уши, выбирал мелкий сор из густой длинной шерсти, не ел сам пока не накормит собаку. В сердце подростка зародилась привязанность к одинокому существу — у них обоих никого не осталось. Понемногу и пес оттаял, стал приветливей и бодрее. Но кошмары ему все еще снились и новый человек не мог заменить хозяйку.

В зоопарке хорошо приняли Джима — старый Джульбарс полгода как умер, хорошую собаку поди сыщи. А вот мальчишке сперва не слишком обрадовались. Война все еще шла, еды не хватало, посетители не спешили полюбоваться на понурых животных. Но раз приехали — что поделаешь? Обустроимся как-нибудь. У дяди Рифата с тетей Ляйсан родилось семь пацанов, трое старших ушли на фронт, один погиб. Места в доме для сироты хватило, но и работать пришлось как взрослому.

Вместе с дядей Рифатом Павка обходил дорожки зоопарка, складские помещения, кухню, проверял замки на клетках, учился различать и понимать зверей. Джим хромал рядом, рявкая, если наглая рысь пробовала протянуть лапу сквозь решетку или старый волк нарочито облизывался при виде нового человека. Повадки зверья пес не забыл и баловать никому не позволял.

В мае небо покрылось сверкающими цветами фейерверков. Грохот снарядов напугал Джима до стыдно лужицы, но зареванный Павка успокоил овчарку — война кончилась, больше стрелять не будут. Летом начали возвращаться сотрудники, привезли и новых зверей — мартышек, тигра, пару верблюдов. Огромный морщинистый слон с маленькими умными глазками покорил Павку до глубины души — мешая русские и украинские слова парнишка долго рассказывал дяде Рифату про то как живая гора орудует хвостом на морде — цоп капусту и йист соби. Пожилой сторож улыбался и бормотал «якши» — ему нравилось, что новичок любит животных. Вскоре дядя Рифат разрешил Павке дежурить сутками самому без присмотра — молод, да ранний, справится.

Бездомный сирота почувствовал себя властелином огромной страны с прудами и перелесками, замками и угодьями, разношерстными подданными и их секретами. Дневная и ночная жизнь зоопарка оказалась совершенно разной, помимо учтенных зверей здесь жили голуби и вороны, ежи и крысы, приблудный лис, пара сычиков… и пяток страхолюдных созданий, о которых имели понятие разве что составители бестиариев. Впрочем, Павка быстро догадался, что с обитателями клеток порой все сложно. И это ему тоже понравилось. Он вел записи, фиксируя догадки и наблюдения мелким почерком с жуткими грамматическими ошибками, пробовал рисовать необычных зверей и птиц. Заметив рвение неофита, зоотехник посоветовал парню поступить в местный техникум, благо знакомство есть, и получить нормальное образование. Подумав немного, Павка отказался — он уже понял, что сторожа самые важные люди в стране.

О Джиме он конечно не позабыл, но стал уделять псу меньше времени — собачий лай порой пугал робких созданий и мешал наблюдениям. У овчарки тем временем появился иной интерес.

Дядя Рифат первым заметил неладное — обычно Джим не страдал отсутствием аппетита и дочиста вылизывал миску. Кормили в зоопарке скудно и если бы не паек, положенный служебным собакам, пришлось бы довольствоваться пустой кашей. А так в миске нет-нет да попадались кости и хрящи с кусочками мяса. И пес повадился делать запасы, таскать мясной паек в конуру. Приносил, засовывал внутрь и укладывался у входа, сторожко шевеля ушами. Дядя Рифат позвал Павку, парнишка оттащил пса, старший сторож заглянул в будку — и чуть не лопнул от смеха. На куске мяса всеми четырьмя когтистыми лапами стоял черно-белый котенок размером с варежку и свирепо шипел на непрошеного гостя. Под носом у котенка красовалось пятно — словно маленькие усы очень знакомой формы. Дядя Рифат ловко схватил малыша за шкирку и выволок на свет.

— Ну и злой же стервец! Павка, глянь — вылитый Гитлер.

— Бачу, дядя Рифат. Гитлер и есть. Відпусти його, пока мени собака не з'їла.

Джим и вправду ощерил клыки, рычание клокотало в широкой груди пса. Слава богу, что дядя Рифат не хотел обижать кота — крысы в зоопарке плодились и здравствовали, мохнатых крысоловов могучей местной породы завербовали и вывезли очищать от грызунов Ленинград. А малыш обещал вырасти знатным охотником… Котенок вывернулся, вцепился сторожу в палец, дядя Рифат выругался и разжал руку. Мохнатый стервец юркнул к собаке, уселся между передних лап и начал демонстративно вылизываться. Гитлер и есть!

На собачьих харчах кот рос быстро, из взъерошенной варежки с хвостом-щеткой превратился в роскошного зверя. Черно-белая шкурка лоснилась, длинные усы топорщились, желтые глаза смотрели на мир презрительно и спокойно. Охотник из Гитлера оказался хороший, первую крысу он задавил еще зимой и с тех пор регулярно украшал порог сторожки свежей добычей, доказывая, что не зря ест свой хлеб. К слову он обожал ржаные горбушки, ради них, презрев достоинство, становился на задние лапы и царапал передними воздух — угости, человек! До воровства со стола кот ни разу не унижался.

Пока Гитлер помещался в ладонях, пес ухаживал за ним как за щенком. Вылизывал, грел, воспитывал, мог и зубами прихватить за капризы. После первой успешной охоты зауважал. Джим прощал Гитлеру хулиганские выходки — напрыги из-за угла, охоту за пушистым хвостом, дурную привычку лупить лапой по носу, когда пес устраивался дремать на солнышке. В дождливые дни и снежные месяцы приятели спали вдвоем в конуре, кот мостился под боком у пса и тихонько мурлыкал. Ранней весной Гитлер пропал на месяц, вернулся драный, с разорванными ушами и шрамами на довольной морде. Дружба возобновилась.

На дежурства они выходили вместе — впереди маршировал Павка, следом вышагивал Джим, на его мохнатой спине, важно поглядывая по сторонам, ехал Гитлер. Внимательный кот первым замечал непорядок и начинал выть мерзким голосом, пес басовито лаял, сторож шел разбираться. Старенький дробовик, заряженный крупной солью, Павка с собой не носил — случайные пьянчужки и притаившиеся парочки разбегались от звонкого заливистого свистка, а грабители в зоопарк не захаживали… до поры — до времени.

Зима с сорок шестого на сорок седьмой выдалась холодной и малоснежной. Одичалые псы, волчьи вымески, злобные и бесстрашные, повадились резать скот в деревнях, забираться в хлева и овчарни, как делали всю войну. Вот только домой вернулись мужчины, обнаглевших хищников встретили вилами, топорами и выстрелами. Уцелевшие псы потянулись из лесов в город — к городским помойкам и задворкам, мягкотелым домашним шавкам и непуганым кошкам. Поговаривали, что пропадали и люди — припозднившиеся забулдыги, безногий нищий, сумасшедшая тетка из вороньей слободки.

В зоопарке погибли лебеди — самка повредила крыло и осталась зимовать на пруду вместе с самцом. Дядя Рифат спал крепко и не услышал гомона, а поутру на льду остались лишь перья. Следом кто-то вломился в курятник, изрядно проредив куриное поголовье. Спустя пару дней случился настоящий погром на складе — погрызли мясо, разорвали мешки с крупой, перепортили овощи. Пол был в собачьих следах. Услыхав об этом, временно исполняющий обязанности директора товарищ Шубин, толстенький мужичок, до войны бывший начальником птицефабрики, не придумал ничего умнее, чем обвинить Джима в бесчинствах. Собака фронтовая, контуженная, мало ли что ей в голову может взбрести. В расход его и взять нормального сторожевого пса, молодого, здорового. Павка с трудом сдержался, чтобы не обозвать начальника тыловой крысой. Хитрый дядя Рифат кое-как сгладил конфликт, но от греха подальше Джима посадили на цепь.

Оскорбленный пес выл, скулил и отказывался от пищи, Гитлер тоже вопил дурным голосом — кот чуял опасность. Ненадолго наступило затишье. Дядя Рифат раз-другой заводил разговор, намекая, вдруг пес и вправду учинил безобразие, уверенность Павки слабела. На обход территории он Джима больше не брал, но на всякий случай вешал на плечо старенький дробовик. Мало ли кто еще безобразит.

Выстрел и разбудил пса заполночь, превратив кошмарный сон в явь. Дробовик грохнул дважды и замолчал. Зато не умолкал страшный тягучий рев верблюдицы, перемежаемый скулежом, воем и злобным рычанием. Джим рванулся на помощь — цепь отбросила его назад к конуре. Рванулся второй раз, третий, извиваясь всем телом — и сумел выскользнуть из ошейника. Оглушительный лай раскатился по — держись, я уже иду. Следом за другом помчался Гитлер, распушив щеткой роскошный хвост.

В верблюжатнике шла настоящая битва. С полдюжины тощих свирепых псов окружили верблюдицу, хватая ее за ноги и отжимая от вопящего верблюжонка. Старый верблюд бесновался в соседнем вольере, колотился в решетку могучим телом. Три бродяги кидались на Павку, он с трудом отбивался прикладом дробовика. Раненая дворняжка отсиживалась в сторонке, визжа во всю глотку.

Не задумываясь, Джим бросился в бой, сшиб с наскоку одного пса, отбросил плечом другого. Он был крупнее и сильнее каждого из бродяг, и защищал своего человека. Но враги превосходили числом, на их стороне был застарелый мучительный голод. И чувство стаи, готовой биться плечом к плечу.

Оскаленный рыжий пес немногим меньше овчарки молча набросился на Джима, попытался вцепиться в глотку, но лишь разодрал шкуру. Косматый кобель прыгнул сзади, рванул за ляжку, толкнул, пытаясь повергнуть наземь. Пегая сучка, свирепо рыча, нацелилась рвануть брюхо — и получил на голову разъяренного Гитлера, все восемнадцать острых когтей. Перепуганная шавка заметалась, пытаясь сбросить кота и сея панику в стае. Тем временем Павка сумел взвести заевший было курок, пальнул в воздух и оглушительно засвистел. Бродяги поджали хвосты, попятились, подвывая. Торжествующий Джим перешел в контратаку… чтобы тотчас получить в грудь копытом. Верблюдица била не разбирая своих и чужих.

Уже знакомая вязкая тьма окутала овчарку, звуки заглохли, тело сделалось легким, боль утихла. Запахло мокрой землей и набухшими почками, талым снегом и голубыми подснежниками, солнечные ладошки коснулись промокшей от крови шерсти. Еле слышный голос хозяйки произнес: Джим! Джим! Хороший мой, храбрый мальчик! Пес вздрогнул — наконец-то она позовет «Ко мне!»… И пришел в чувство.

Упрямый Гитлер вылизывал другу морду шершавым, противно пахнущим языком. Павка метался между раненым псом и растрепанной сонной Фатимой Абделькаримовной — товарищ ветеринар, спасите нашу собаку! Покусанная верблюдица тяжело охала, старый верблюд рычал, дядя Рифат бранился по-татарски и только верблюжонок безмятежно причмокивал, присосавшись к материнскому вымени.

На удивление людям, Джим выжил, поднялся на ноги и окреп, но дышал теперь с присвистом, прежняя мощь ушла, и хромота из чуть заметной сделалась тяжкой. Из служебного пса он окончательно стал инвалидом. Павке некуда было его забрать — он ютился вместе с родными сыновьями дяди Рифата в небогатом и тесном доме. И пожилой татарин лишь цокал языком — по его разумению собаке следовало отрабатывать свой хлеб.

Ромочка, ныне Роман Валерьевич, вернулся в зоопарк вовремя. Он страшно исхудал, ходил с тростью и казалось вот-вот свалится. Однако у нового директора хватило сил и любви на старого пса. Как героя Джима перевезли на новое место в автомобиле, обеспечили мягкой лежанкой, сытной едой и заботой. Домработница Капочка, чуть заметно поджав красивые губки, выгуливала пса по утрам, директор находил время лишь вечером. Они с овчаркой хромали по улицам одинаково медленно, поддерживая друг друга. Дома директор самолично вытирал псу усталые лапы, гладил седеющую морду и с кривоватой усмешкой декламировал: дай, Джим, на счастье лапу мне. Пес улыбался, трогал колено человека, пихал его в ладонь мокрым носом и устраивался подремать — спалось ему все слаще.

В стране закрытых глаз шумела березовая роща, на разные голоса пели птицы, шуршали в траве проворные мыши. Ни единого взрыва, ни единого выстрела, ни единого ящика, полного злого железа. И красавица Юля в легком цветастом платье собирала ромашки, умывалась озерной водой, бросала палку — Джим, апорт! Хороший мальчик! Ко мне! Ко мне…

Кот Гитлер самочинно занял собачью конуру, громогласно противясь попыткам его изгнать. Так как он проявил себя крысоловом и храбрецом, сторожа не стали настаивать — работает и ладно. Крыс со временем действительно стало меньше, но умный хищник чуял в чем залог его благополучия и не изводил хвостатое племя под корень. Он исправно получал свой паек, исправно обходил по вечерам склады, по мере сил следил за порядком и пару раз здорово помог Павке — догадаться, что барсук подрыл сетку, а мартышка научилась вскрывать замок, сторож бы ни за что не догадался. По весне кот исчезал на месяц, возвращался ободранный, но непобежденный. Бывало, что приводил к миске черно-белых котят и делился пайком, пока маленьких крысоловов не разбирали добрые люди.

Однажды, вернувшись с обхода, Павке почудилось, что из конуры доносится неумелый писклявый лай. Миска оказалась вылизанной дочиста, взъерошенный, злобно шипящий Гитлер охранял вход и жестоко оцарапал сторожа за любопытство. Лишь через несколько дней кот позволил людям полюбоваться воспитанником — толстолапый, упитанный рыжеватый щенок заливисто тявкал и пытался схватить то за хвост, то за лапу приемного папочку. Одно ухо у кобелька уже стояло, другое свисало набок придавая лохматой морде потешный вид. Назвали пса конечно же Джимом. И еще много лет посетители зоопарка любовались на странную пару. По аллеям гордо шествовал здоровенный косматый двортерьер в дорогом красивом ошейнике, а на спине собаки сидел черно-белый кот, выражением морды донельзя похожий на Гитлера.

Павка же потихоньку сделался Павлом, дядь-Пашей, а там и Палычем, самым сведущим, внимательным и молчаливым из людей зоопарка. Если нужно узнать — чем кормить детеныша саламандры, почему у дракона плохо режется пламя или как приручить тэнгу — смело спрашивайте. Палыч ответит. Может быть. Если захочет…

Конь-огонь

Пьеса «Много шума из ничего» в зоопарке игралась редко — служители люди разумные, ветеринары тем паче, о товарище директоре и говорить нечего. Поднимать переполох на пустом месте никто из них не стремился, да и повод был пустяковый. Подумаешь лебедь за палец цопнул, перстень с пальца скусил, да и заглотнул, паршивец, даже не подавился. Птички, знаете ли, и не такое глотают, мамонт Васька с посетительниц шляпы снимает, а медведь Шишкин как-то пьянице нос отъел — самый кончик, но крику было! Нет, понятно, что перстень ценный и палец ценный и владелец его, сэр Батлер, громогласный инженер из Килкенни, тоже не из последних людей. Сэр приехал настраивать редкостный шлифовальный станок на заводе, подустал от банкетов, решил развеяться, посмотреть на зверушек, покормить лебедей булочкой — и такой конфуз вышел. Сэру выразили сочувствие, подарили набор открыток и целебный бальзам «Бугульма». Но забивать нахальную птицу, потрошить ее и копаться в кишках никто не стал — сэров много, лебедей мало. Извинились и хватит.

Впрочем, за лебедя зоотехник Малышкина беспокоилась не на шутку — птица нежная, трепетная, а ну как встанет неправедно сожранное посреди живота. И вправду пару дней кряду белокрылый красавец казался взъерошенным и понурым, он горбился и плевался вазелиновым маслом, которое для профилактики вливали в преступный клюв. Потом ему полегчало. И о шуме забыли — в зоопарке приключается столько поводов для беспокойства, что помнить о каждом и мамонтовой головы не хватит. У гусей раньше времени лезут перья, у павианов бунт против старого вожака, у слоних брачный период, а слон от сладкого запаха впал в неистовство и шокировал посетителей непристойными выходками. «Держи меня соломинка, держи» фальшиво напевала Малышкина и заново замешивала корма — гусику дала, лебедю дала, краснозобой казарке дала, хохлатой чернети тоже дала… мамочки, а овес-то?

Бессовестный рыжий конь, выедающий отборное зерно из ведра, зоотехника не особенно удивил — недоглядели конюхи, что ж теперь. Но такой редкостной, безупречной красы она не встречала ни разу. Роскошная грива, золотящаяся на летнем солнце, грациозный почти лебединый изгиб гордой шеи, узкая морда, лукавый взгляд синих-пресиних глаз, тонкие ноги с копытцами красной меди… Ай! Ай! Ах ты, сволочь мохнатая, пошел вон!

Красавец конь подождал, пока очарованная женщина протянет руку поближе к морде, прихватил зубами за воротник, потряс, с удовольствием пихнул зоотехника в воду, следом сам прыгнул в пруд и исчез — только круги по воде. Сердитая мокрая Малышкина долго трясла головой — в волосы набились водоросли, в уши попала вода. Она даже подумала — не почудилось ли, не перегрелась ли ненароком. Но следы подтверждали — здесь побывала лошадка. И она убежала.

К вечеру конь появился снова — распугал карпов и уток, наступил на черепаха Кешу, обкусал редкие лотосы, собрал у пруда толпу зевак. Лебедь Томас, признанный глава птичьей стаи, расправил мощные крылья, зашипел и пошел разбираться с пришельцем. У Малышкиной волосы встали дыбом — одного удара копыта достаточно, чтобы убить птицу, а если конь испугается и станет метаться, то подавит и яйца и нерасторопных птенцов. Однако рыжий нахал приветствовал лебедя совершенно цирковым поклоном, а потом мелодично заржал — зоотехнику почудилось, заговорил, но говорящих лошадей не существует. Тем не менее лебедь понял и ответил возмущенным шипением. Наблюдать за потешной перебранкой можно было до бесконечности, но Малышкина решительно поспешила за помощью — безобразие следовало прекратить.

Сторож Палыч, услыхав о лисе в курятнике… простите жеребце в птичнике, немногословно выругался и развел руками — я вам не ковбой. Сестры Ахметовы, водившие по кругу пони и осликов, поспешили взглянуть на коня, но подходить к нему близко не стали. И конюх Батя отказался брать жеребца — не наш, не седланный, не объезженный. Нужен берейтор. Или жокей. Или цыган.

Школы верховой езды в зоопарке увы не открылось — то средств не хватало, то лошадей, то нужных специалистов. Выездкой почти не занимались, лошади не работали, в лучшем случае развозили по зоопарку грузы или катали молодоженов в карете. А вот цыган в зоопарке был. Даже два.

Коля Ильин он же Коля Большой, здоровенный кряжистый дядька работал зоопарковым техником уже больше двадцати лет. Чинил все — от холодильников и замков до инкубаторов и термостатов, следил за стареньким РАФиком, зеленым грузовичком и заезженным «жигулем» руководства. При случае и сам мог сесть за руль, на работу катался на мотоцикле, носил жилеты, шелковые рубахи и роскошную седоватую бороду, которой весьма гордился. Почти не пил, не злословил, не задирался, ни с кем не ссорился. Искренне любил женщин, но на работе лишь посматривал жарким взором на пышные формы да отпускал комплименты. Подворовывал, точнее находил применение списанным и ненужным железкам — но кто без греха? Состоял на хорошем счету.

Коля Крикунов, он же Коля Маленький стал помощником Коли Большого совсем недавно и походил на старшего разве что блеском горячих глаз да богатым, идущим из сердца голосом. В остальном был он молод, невысок, телом щупл — в чем только душа держится?

Вырос Коля в небольшом городке, отец его честно крутил баранку, мать шила, братья с сестрами поспевали один за другим. Но ему повезло с учительницей. Желчная немолодая «музичка» в свое время обещала стать крупной певицей, но жизнь отбросила ее в глухую провинцию. Женщина не любила никого и ничего, кроме музыки. И к болтливому цыганенку она придиралась больше чем к остальным — ишь, крикун выискался. Колька не дал себя в обиду, ни двойки ни наказания не помогали. Наконец «музичка» не выдержала, пешком через полгорода отправилась к родителям басурмана — пусть усовестят. И услышала, как Коля во дворе под навесом играет на старенькой, еще дедовой скрипке.

Увидев учительницу, паренек юркнул в дом — неприятности приближались. Чуйка не подвела. После долгого спора с учительницей, отец добыл сына из нужника, отвесил ему затрещину и вывел на кухню. «Станешь учиться музыке».

Подготовка к экзаменам оказалась похлеще Бородинской битвы — Коля бранился, прятал инструмент под диван и грозился сбежать из дома. Но наконец дурацкие черные знаки сложились в мелодии и дело пошло на лад. Пять лет день в день мальчик занимался как проклятый, выступал в городском ДК, доходил до республиканских конкурсов. Играл Коля как бог — или как черт. Проживи «музичка» подольше, стал бы и лауреатом и студентом консерватории. Но инфаркт переиграл планы. Без учительницы Коля начал халтурить и огрызаться. А там и отец вмешался — восемь классов и баста. Работать пора, жениться пора.

В работу Коля вгрызся как голодный в калач — водить машину парень научился мгновенно, примерился и к автобусу и к мотоциклу. Наловчился переобувать шины, перебирать мотор, менять масло, стекла и ручки. Начал деньгу зашибать, приоделся, обзавелся настоящими джинсами и ботинками на дурацкой подошве. А вот с женитьбой не задалось.

Музыкальная школа — питомник хороших девочек. Миловидная Анечка, дочь главврача больницы, училась на фортепьяно, недостаток таланта возмещая усердием и трудом. И не раз ездила вместе с Колей на конкурсы, выступала в одних концертах, позволяла донести до дому папочку с нотами и не позволяла драться. Пианистка как никто другой понимала ценность рук музыканта.

Узнав, что талантливый мальчик бросил учебу, Анечка страшно расстроилась. Она навестила друга с пластинкой Вивальди в одной руке и газетной вырезкой о Паганини в другой. Потом навестила еще раз, потом незаметно поцеловалась за гаражами… Другой бы обошелся с девочкой скверно, но не Коля. Он отверг всех невест, предложенных матерью, и потребовал у отца идти свататься. Ах, не цыганка? Мы в Советском Союзе живем, у нас ин-тер-на-ци-о-нал! Едва удалось уговорить парня повременить со свадьбой — отслужишь в армии, вернешься и побалакаем. Чем черт не шутит, авось и отдадут доктора дочку.

Когда Коля демобилизовался, Анечки в городе след простыл. Как хорошая девочка она тоже сходила к родителям. Услышав о перспективе получить в зятья сына шофера, главврач поднял все связи и поступил дочку в институт культуры за тысячу километров от родного города. Самостоятельная жизнь и блестящее (по сравнению с темной провинцией) общество вскружили девчонке голову. На втором курсе Анечка вышла замуж за моложавого красавца искусствоведа и уже собиралась порадовать родителей внуком.

Услыхав об измене Коля пришел в ярость. Он грозился проколоть шины главврачу, побить стекла в его квартире, поджечь дверь и подрихтовать лицо похотливому искусствоведу. Он нагрубил матери и едва не подрался с отцом. Он разбил отцовский любимый мотоцикл, трижды перебранный от руля до колес. На мотоцикле сердце старика не выдержало. Крикунов-старший вызвал сына и велел — едешь к дядьке, работаешь где велят, пока за ум не возьмешься — не возвращайся. Коля сперва взбеленился и полез на рожон, но поразмыслив решил, что отец прав. Из-за бабы пускать жизнь под откос — не мужское дело. Собрал вещички, надел джинсы, забрал дедовскую скрипку и отправился в новую жизнь.

С лошадьми Коля Младший почти не имел дела — так, пару раз катался верхом, гостя у родни в селе. Коля Старший с лошадьми возился только по юности — табор свое откочевал, да и с железом цыган ладил лучше, чем с божьими тварями. Но дед его, Василь «Червонец» Ильин при царе служил ремонтером, собирал по губерниям никчемных кляч, выхаживал их и продавал армии в лучшем виде. Мог и подковать коня и подлечить, и перекрасить и подмолодить, и испортить до времени, чтоб и хозяин родной не узнал. Цыганской наукой Василь щедро делился с внуками, награждая понятливых леденцами и мелкой денежкой. Коля Старший любил сладости.

Пришлось дождаться закрытия зоопарка — брать коня при посетителях не рискнул никто. Спешно подготовили клетку, тесноватую, зато прочную. Коля Старший затребовал ржаного хлеба, яблок и сахара, вымоченного в коньяке. Погладил холеную бороду, перекрестился размашисто (Малышкина ахнула возмущенно), спокойно пошел к коню. Под внимательным синим прищуром не растерялся, дал понюхать ладони, угостил, ухмыльнулся, увидев, как рыжий красавец тянется к сахару. И повел грозного жеребца как овечку, подкармливая сладким каждые пару метров. Не подозревая подвоха, конь спокойно зашел в клетку, захрустел яблоками. Хитрован Коля Старший спиной вперед выпрыгнул вон и захлопнул засов. Попался! Грохот копыт и гневное ржание разнеслись по всему зоопарку, жеребец взбунтовался, но слишком поздно.

Очарованный Коля Младший взгляд не мог отвести от красавца, свирепого и опасного словно язык пламени.

— Ай хорош конь! На таком царю ездить или маршалу на параде.

— Этому коню только крыльев недостает, — ухмыльнулся Коля Старший. — Вот только сперва рога пообломать надо.

Для начала старый цыган велел день не кормить буяна, а затем с недельку подержать впроголодь. Воды давать вволю, а зерна или сена ни крошки. И собрать все потребное для воспитания — кнуты, путы, веревки, мешок битого кирпича, мешок мелких гвоздей, бутылку армянского коньяка… Насчет коньяка товарищ директор выказал сомнение, Коля Большой не стал отпираться — выпивка мне, для поправления здоровья. Нелегкое это дело, коня лечить.

У Коли Маленького вопросов не возникало. Он дневал и ночевал подле клетки, прислушивался к звонкому ржанию и хриплому дыханию лошади. Парню чудилось — даже сердце теперь стучит в такт ударов копыт. Шалый конь как в руках огонь — удерживать станешь, до кости обожжешься.

Подходить к жеребцу близко Коля Большой настрого запретил и на то была причина.

— Конь он как баба, чаворо. Бить его будешь, строжить, принуждать без меры — возненавидит хуже змея, отомстит когда не ждешь. Баловать его будешь, овсом отборным кормить, ленты вплетать в гриву — забалует, слушать не станет. А вот если ты его от беды уберег, от злой напасти утешил, приласкал, да и оседлал сразу — твой на всю жизнь. Я его сейчас бить начну — день, два, три. А ты молчи. Сердце кровью закапает — молчи, не подходи. Когда скажу — явишься, переведешь его в стойло, чтобы знал, подлец, кто его спас. Ясно тебе?

— Ясно, — хмыкнул Коля Маленький.

Парню план совершенно не нравился. И чем дольше он исподволь наблюдал за конем, тем сильней огорчался. Цыгане не лгут, начинать дружбу с обмана отдает подлостью. Пусть иначе и не приручить зверя, но неволя неволя и есть. Коням как и людям свободна нужна, луга нехоженые, озера широкие — и звезды в них отражаются, словно бог с неба овес рассыпал. Душа плачет… а когда плакать хочется, надо петь:

— Ай, ручеёчек, ручеёк,

Ай, брал я воду ли на чаёк,

Ромалэ-лэ, ли да чявалэ-лэ.

Ай, вода помутилася,

Ай, с милой разлучился я,

Ромалэ-лэ, ли да чявалэ-лэ…

Печальная поначалу мелодия закружила, затанцевала, повела за собой. И негромкому голосу вторил ритмичный цокот. Рыжий переступал с ноги на ногу, отбивая дробочку не хуже любого цыгана. И тоска в синих глазах сменилась толикой интереса. Ай, была не была! Парень пригладил кудри, собрался с духом и поспешил в гараж:

— Дядь-Коля, погоди коня лечить! Дай я один цыганский секрет испробую.

Старый цыган недоверчиво посмотрел на молодого — нет того конского секрета, чтобы царский ремонтер его не знал. Служи Колька хоть при конном заводе, хоть при цирке — куда ни шло… Но попытка не пытка, спрос не беда.

— Пробуй парень. А не сладишь — выйдет по-моему.

Ввечеру, когда народ разошелся, служители разбрелись, и сторож Палыч задремал у себя в сторожке, Коля Маленький захватив с собой скрипку, заглянул навестить коня. Заключение явно вредило гордому жеребцу, шкура потускнела, на боках появились струпья — будто решетка, раскаленная докрасна, прижгла шерсть. Сахар коня не интересовал, горбушки не привлекали, человеческий голос тоже. А вот к музыке он прислушался с видимым удовольствием, оживая на глазах. Рыжий красавец пристально смотрел на скрипача, потряхивал гривой, негромко ржал. Коле Маленькому не приходилось встречать столь внимательных слушателей. Отвыкшие от музыки пальцы нежно трогали скрипку, один напев перетекал в другой.

— Ай да, загулял, загулял,

Парень молодой, молодой.

В красной рубашоночке

Фартовенькой такой…

Коле Маленькому помстилась слезинка в уголке синего глаза. Надо ж, животина, а все понимает. Музыка ему, рыжему бандиту нравится, скрипку любит. Яблочко с руки взял — не поморщился, не укусил. Открыть клетку, почистить, напоить, утешить — и признает хозяина. Ты ж мой упрямый, ты ж мой горячий… Стой! Тпру! Куда?!

Стоило двери клетки распахнуться, как жеребец не будь дураком ломанулся наружу. Коля Маленький попытался ухватить беглеца за гриву, подпрыгнул и сам не понял, как оказался на потной спине коня. И началась скачка!

Первым делом жеребец прыгнул в пруд и искупался вдоволь. Коля промок насквозь, чудом не утонул, и лишь цыганская гордость помешала отпустить гриву и смыться. Лебеди шумели и били крыльями, приветствуя рыжего гостя, в их трубных криках звучала радость. Затем словно призовой ахалтекинец на скачках конь высоким прыжком взял забор зоопарка и помчался куда глаза глядят. Глаза глядели к неширокой быстрой реке, пересекающей город. С ножевым свистом жеребец влетел в воду, увернулся от случайного катера и пропал.

В зоопарке ни коня, ни наездника больше не видели. Коля Большой долго бранился, ругал себя, сетовал, что подпустил парнишку к дикому зверю — теперь и костей не соберешь по закоулочкам города. Под шумок старый цыган припрятал выданный коньяк и вечером с чистой совестью хлопнул рюмочку. Он с первого взгляда понял, что родственник прикипел к коню сердцем и разлучить их может разве только могила. Украл коня, стервец черномазый, и дядьке не рассказал, что красть надумал! Тэ авес бахтало…

Конь и его человек кочевали по округе все лето. Ночевали в лесах, в пещерках, в утлых домишках заброшенных деревень. Носились по диким лугам, по зеленому разнотравью, сшибали росу с лилового иван-чая и резного тысячелистника, бродили в предутреннем тумане, бешено танцевали при полной луне. Конь держался ближе к воде, плескался в озерах и ручейках, плавал как рыба и охотно позволял Коле держаться за гриву. Ни начальников, ни указов, ни дураков вокруг — живи себе, радуйся, меряй землю босыми пятками, играй на скрипке, бередя душу. На звуки музыки выходили порой и звери и причудливые создания, родичи источников и деревьев, и сотканные из мглы призраки отважных степных лошадок.

С едой конечно пришлось туго — коню везде стол, а цыган траву жрать не станет. Отощалый, загорелый дочерна Коля Маленький перебивался чем бог пошлет — собирал ягоды и грибы, просил коня выгнать на мелководье рыбу, шарил по опустелым стоянкам туристов, тишком копал на огородах картошку, обдирал початки молодой кукурузы.

По осени, поразмыслив немного, Коля пошел по сельсоветам. Так мол и так, молодой, работящий, непьющий, дело знаю, в моторах разумею, водить машину могу. В первом колхозе председатель отказал ему даже не спросив паспорта — знаю я вас, ворюг. Во втором председательша, дебелая бой-баба, вроде как согласилась приютить паренька в сложной жизненной ситуации, но интересовала ее, как оказалось, отнюдь не исправность тракторов в механосборочной. В третьем затребовали документ об образовании и справку о несудимости — ехать за ними в город Коля не хотел и не собирался. В облетелых лесах уже пахло снегом, когда парень наконец отыскал приют. В деревушке Чапейкино подле речки Зеленый Ключ ушел в армию механизатор и запил техник молочной фермы, умные руки требовались позарез. Парнишке организовали комнату в общежитии, выделили аванс и приняли на довольствие, не задавая лишних вопросов.

Рыжий бродяга к людям не пошел. До зимы он поджидал паренька на опушке сосновой рощицы, носился с ним по холмам и перелескам, не раз и не два сбрасывал шутки ради в холодную воду, но Коля на коня не сердился. Когда река подернулась первым льдом, конь привез цыгана к берегу, наклонил голову, приглашая слезть, а потом прямо с берега прыгнул на глубину. До весны след простыл.

За зиму Коля обустроился, обжился, обзавелся каким-никаким имуществам. По вечерам он частенько играл на скрипке, приводя в лютый восторг свинарок, доярок и механизаторов. Первый парень на селе, баянист Бахтияр, сперва здорово ревновал и собирался поколотить пришлеца, но потом незаметно сыгрался с ним. Тем паче, что с девушками Коля вел себя строго, баловать не баловал и фигуристых местных красоток не портил.

В конце апреля, когда тронулся лед, конь вернулся. Заслышав призывное звонкое ржание, Коля собрал вещмешок, прихватил скрипку и исчез на две недели. Председатель бранился, угрожал уволить поганца и подать в розыск, но цыган вернулся к посевной и до осени работал, как проклятый. В сентябре снова исчез на неделю-другую. Так и повелось.

Жениться Коля больше не собирался… пока доярка Маруська не переплясала его аж три раза подряд на деревенских гульках. Цыган повелся, долго дразнил девчонку, наигрывал ей бешеный чардаш, надеясь загнать, как кобылку и сам не заметил, как оказался в ЗАГСе. Впрочем, не пожалел. Жена парню досталась добрая, не жадная, не сварливая, не скупая. И хвостом не вертела и на сторону не посмотрела ни разу, смеясь над свирепой ревностью мужа. Вскоре пошли и дети — где трое, там и четверо. Зажили порой скудно, но весело, пели хором по вечерам, Коля научил жену готовить цыганский борщ и печь лепешки, а она приучила его к русской бане.

По весне и порой по осени Коля все-таки исчезал кочевать — бродячая душа не знала покоя, да и рыжий бандит ему сделался вроде родного брата. Цыгана и коня могила разлучит. Маруська не возражала — некрасивая, кривоногая, «черномазая» по мнению односельчан рядом с мужем она чувствовала себя любимой. И не променяла бы цыгана ни на чванного городского шофера ни на богатенького бухгалтера!

…А ценный перстень отыскали совсем недавно. Спускали пруд, чистили грязь — бац, сверкает что-то забавное. Вытащили, отмыли, увидали кольцо-печатку с чеканкой филигранной работы — буйный конь вставал на дыбы, махал серебряными копытцами. Отнесли находку в музей — оказалось, игрушка старинной гаэльской работы. Якобы в глухой древности король сидов заключил в серебро чересчур вольнодумного кэльпи — водяную лошадку. Кто владеет кольцом, тому и подчиняется дивный конь, слушается беспрекословно, возит куда захочешь. Остался пустяк — отыскать бродягу в степях и пустошах, в колыхании ковыля и задумчивом шуме сосен…

Вот только отнимать у коня свободу никому не советую!

Личное дело

До шести лет шимпанзе Улугбек считал себя человеком. Он вырос в деревянном флигеле для сотрудников Сухумского питомника, спал на кровати, ел из тарелки ложкой, носил штанишки и пользовался горшком. У него была мать — приматолог экспериментального корпуса Алла Петровна, была сестренка Веруша, были кубики, куклы, книжки с картинками, трехколесный велосипед и проигрыватель. Улугбека водили гулять — и не только в старинный парк с вековыми платанами, по которым к зависти Веруши, обезьянышу разрешалось лазить, но и на детскую площадку поиграть с детьми прочих сотрудников. Порой мамаши торопились убраться подальше, утаскивая за руку вопящих отпрысков, но находились и те, кто не возражал против подобной дружбы. Тем паче что шимпанзе вел себя прилично, делился игрушками, не обижал малышей и кусался не больше сверстников.

Суть эксперимента состояла в очеловечивании примата — если американцы выучили обезьяну говорить, значит и мы сможем. Алла Петровна подошла к вопросу с педантизмом ученого. Она совершенно одинаково воспитывала родную дочь и объект исследований, приучала чистить зубы, застилать постель и не баловаться с едой, шлепала за проказы. Показывала малышам цвета и формы, ставила детские песенки, читала сказки на ночь. Признаться честно, сердце женщины билось чаще, когда приемыш вис на ней, доверчиво обнимая за шею. Но любовь любовью, а опыты опытами.

Шимпанзе между тем показывал прекрасные результаты. Он умывался и одевался, споласкивал за собой чашку и спускал воду, переключал программы в телевизоре и ставил пластинки, безошибочно выбирая «Алису в стране чудес». Разговаривал правда плохо — необходимость особым образом складывать язык и губы причиняла болезненное неудобство. Зато освоил цифры и буквы, полюбил кубики, начал складывать слоги. И незаметно привык читать — сказки про репку и курочку, истории про маленького принца и его лиса, плюшевого медвежонка и его мальчика, доктора Айболита и Чичи. Улугбек не все понимал, но очень старался — неграмотного мальчика не возьмут в школу. Он дожидался лишь удобного случая, чтобы продемонстрировать маме свои таланты. Шимпанзе отчаянно завидовал Веруше — первого сентября сестра отправилась в первый класс, принаряженная, в новеньком платье и накрахмаленном снежно-белом переднике. Огромные капроновые банты колыхались над кудрявой головой словно астры.

Конечно же Улугбек замечал, что отличается от родни. И несколько раз пытался допытаться у мамы, зачем ему цепкие ладони вместо ступней, отчего он покрыт шерстью и шевелит ушами? Алла Петровна успешно делала вид, что не понимает воспитанника. Умненькая Веруша могла бы объяснить — она чувствовала брата лучше, чем прочие люди. Но девочка даже вообразить боялась, какую форму примет тогда холодный гнев матери.

О существовании других обезьян в питомнике Улугбек догадывался, однако к вивариям и вольерам приемыша не пускали. Он порой слышал пронзительные вопли, уханье и рев сородичей, чуял звериный запах и сам, тревожно крича, жался к матери. И воображал, будто в клетках заперты страшные чудища. Пусть только попробуют сунуться к маме или обидеть Верушу — как возьму палку, как дам!

Знакомство с родичами произошло, когда Улугбек убежал из дома. Мать застала его у двери в душевую — шимпанзе подглядывал за сестрой. Ничего дурного проказник в виду не имел, лишь любопытствовал, что прячется под одеждой. И все же Алла Петровна пребольно отшлепала воспитанника, оставила без обеда и заперла в комнате. Не чувствуя за собой вины, Улугбек страшно обиделся. Оконные шпингалеты оказались несерьезным препятствием для ловких пальцев, шимпанзе перескочил с подоконника на большой эвкалипт и был таков. Уйду навсегда, пусть живут без меня, злюки вредные!

Свобода опьяняла и радовала. Время близилось к октябрю, парк ломился от вкусных вещей — тающие во рту мячики хурмы, гулкие шарики грецких орехов, упоительные гранаты! Еду требовалось добыть, сорвать, очистить и с упоением сжевать, не заботясь о чистоте губ и пальцев. Вволю налакомившись, Улугбек сделал гнездо в развилке платана и сладко выспался. Затем пообедал еще раз, накувыркался на ветках, извалялся в глубокой луже, перепачкал штаны и выбросил их подальше. Добрался до пустого гнезда певчей птахи, пошвырял вниз скорлупки, сунул руку в дупло и с визгом отдернул — злая, злая оса. Пару раз шимпанзе слышал знакомые голоса, но молчал — ищите-ищите, ни за что не вернусь!

День прошел в играх и приключениях. К вечеру задул ветер, набежали грузные облака, у горизонта сверкнула молния. Улугбек испугался. Переплетение темных крон угнетало, заунывное уханье сов вызвало дрожь, запахи трав и листьев сделались тяжкими. Казалось, еще минута и из мрака хищной молнией возникнет леопард, явится тигр с горящими глазами или охотник с сетями. Мама! Мама! Спрыгнув с дерева, Улугбек вприпрыжку помчался наугад по аллеям. Он сумел отыскать выход из парка и узнал идущую в гору асфальтовую дорогу — там у самой вершины сгрудились серые здания питомника. Ворота оказались закрыты, пришлось перебираться через забор.

Ни вивария, ни лабораторий шимпанзе раньше не видел. Перед ним тянулись ряды мрачных клеток, в которых тяжело дышали, стонали и хныкали разношерстные обитатели. Фонари кое-как освещали аллею, то одна то другая обезьяна приближалась к решетке, трясла прутья, бормотала невнятное. У одних зверей оказались обриты головы, на теле виднелись шрамы, другие выглядели истощенными и больными. Узкомордых, похожих на собак павианов и длиннохвостых мартышек Улугбек видел по телевизору в «Мире животных». А вот троица крупных бесхвостых существ вызывала иные чувства.

Широкие плечи, короткие ноги, внимательные глаза под надбровными дугами, подвижные губы, бурая шерсть — точь-в-точь отражение в зеркале. Увидав Улугбека обезьяны заухали, загримасничали, приветствуя сородича. Толстопалая черная ладонь, просунутая сквозь решетку, выглядела точно так же как его собственная рука. И пахло от кожи сеном и апельсинами. И негромкое ворчание показалось родным и ласковым… вот только Улугбек не понимал ни звука, он не знал обезьяньего языка. Шимпанзе всхлипнул, заколотил по земле ладонями, запрыгал, мотаясь всем длинным телом. Нет! Нет! Я мальчик, я умею читать, я пойду в школу… Теплая черная ладонь осталась единственной опорой в обрушившемся мире, Улугбек ухватился за пальцы сородича, словно малыш, и до утра просидел подле клетки. Там его и нашли.

Встревоженная Алла Петровна бросилась распекать воспитанника — зачем убежал на ночь, хорошие мальчики так себя не ведут, нельзя расстраивать маму. Она не сразу поняла, что шимпанзе игнорирует упреки. Сутулый взъерошенный Улугбек неожиданно оскалил зубы:

— Обман. Плохая. Грязная плохая помойка. Нет мальчик. Нет мама. Иди вон.

У Аллы Петровны хватило неосторожности приблизиться к воспитаннику — то ли чтобы обнять, то ли чтобы закатить оплеуху. Бедной женщине пришлось накладывать швы в травмпункте. Разбушевавшегося Улугбека накрыли сеткой и бросили в тесный вольер, думать о своем поведении. Ведешь себя как зверь — живи как зверь. Быть обезьяной шимпанзе не понравилось.

Ему не дали ни горшка, ни одеял, ни одежды. Уединиться в вольере не представлялось возможным, приходилось есть, спать и справлять нужду на глазах посторонних. От холодного кафельного пола потрескалась нежная кожа между пальцами, заныли суставы. Овсяная кашица с очистками овощей совершенно не походила на домашние кушанья. С шимпанзе не разговаривали и не играли. Только Алла Петровна пару раз приходила, тщетно надеясь усовестить воспитанника, да Веруша заглянула, принесла шоколадку и тряпичного зайца. Потом приматолог перевелась на Псковщину — там стартовал эксперимент по адаптации обезьян к условиям русского леса. А Улугбек остался. И твердо решил для себя — лучше сдохнуть, чем одичать.

Упрямец отказывался общаться со служителями и участвовать в опытах. Если еда оказывалась несвежей — преспокойно переворачивал миску, если вольер долго не чистили — швырялся в людей мусором, при попытках взять кровь или сделать укол сопротивлялся как лев. Голодовка и брань не усмиряли четвероногого борца с режимом, применять жесткие меры к ценной обезьяне не рискнули. Проходи в питомнике эксперимент по финальной проверке новых антибиотиков или вакцин, история мятежного шимпанзе завершилась бы очень быстро. Однако актуальные опыты ограничивались мартышками. А Улугбека посадили в клетку и увезли через полстраны — пусть приносит хоть какую-то пользу. Так бунтарь попал в зоопарк.

Новое место жительство оказалось приятнее, чем питомник. Дорогому экспонату выделили просторное помещение со всеми удобствами — закрытым загончиком, земляным полом, бревном для лазанья, деревянным настилом для отдыха. Служители обходились с питомцем вежливо, кормили сносно, публика любила, но не особенно докучала. Улугбеку не хватало лишь одного…

Гордый шимпанзе протягивал лапы через решетку и униженно клянчил, завидев в руках у посетителей газетку или журнал. Как правило ему совали конфеты и булочки. Время от времени неосторожные зеваки нарушали дистанцию… Хватало змеиного броска лапы, чтобы завладеть добычей. Читать на людях Улугбек опасался, он дожидался закрытия, включал свет в загоне и наслаждался до глубокой ночи. «Пионерская правда» ему не нравилась, «Мурзилка» тоже, «Крестьянка» вызывала зевоту, «Огонек» несварение. А вот «Юность» и «Новый мир» мохнатый библиофил оценил по достоинству. Венцом коллекции довольно долго оставался потрепанный томик Чехова — циничный горький юмор писателя научил шимпанзе понимать старших братьев. Однако аппетит рос во время еды.

Вскрыть замок не составило особенного труда — тонкая проволока, ловкость рук — и свобода! Научиться запирать клетку, чтобы служители поутру не заподозрили лишнего, оказалось куда труднее. Но Улугбек справился. Цель он определил по едва уловимому запаху пыли, клея и старой бумаги. И сделался вполне счастлив. Зоопарковая библиотека не шла в сравнение с городской, однако ее подбором занимались серьезно. Немного классики, много анималистики, чуть-чуть научных исследований — юннатам нужны хорошие книги. Улугбек с наслаждением вгрызся в желтый томик Джейн Гудолл — через призму человечьего взгляда он увидел четвероногих сородичей. За этим занятием товарищ директор его и застукал.

Шимпанзе увлеченно изучал словарь, составленный Гудолл, и не сразу заметил, что в помещение вошел человек.

— Книжками значит балуемся, товарищ обезьян? Побеги совершаем, беспорядок устраиваем?

— Угу, — признался Улугбек и на всякий случай поскреб под мышками.

— Вы мне тут комедию не ломайте, чай не в цирке работаете. Грамоте, выходит, обучены?

— Угу, — согласился Улугбек.

— А отвечать за безобразие кто будет? Пушкин?

— Мой дядя самых честных правил, — пробормотал Улугбек и кхекнул.

— Дожили, — тяжело вздохнул директор. — Образованный шимпанзе, да еще и шутник. Только вас нам и не хватало. Что ж, будем оформлять под честное слово.

Улугбек долго не мог поверить своему счастью. Он получил читательский билет, ключи от клетки, теплый халат, ночной горшок и стеллаж. Взамен клятвенно пообещал не устраивать побегов, не провоцировать прочих зверей и не обучать их книжной премудрости… по крайней мере без разрешения. От программы разведения и сохранения вида Улугбек наотрез отказался. В киносъемках участвовал неохотно, изображал из себя тупицу, чесался, прыгал и скалил зубы. Зато к обществу директора зоопарка со временем привык. Даже стал испытывать некоторую приязнь, подогреваемую свежими фруктами и новыми книгами — местная библиотека кончилась слишком быстро. Директор в свою очередь оценил немногословность собеседника. Улугбек внимательно слушал, что в очередной раз учинили звери, птицы, юннаты или бестолковые люди, шлепал черными губами, сочувственно угукал, изредка вставлял пару слов, мудрых и своевременных.

Шимпанзе мечтал об университете, о биофаке, хотя бы заочно, но шансов поступить не нашел. Оставалось заняться собственными исследованиями. Вооружившись словарем Гудолл, Улугбек принялся за масштабный труд по составлению русско-приматского разговорника. Сородичи косились на него неодобрительно, но со временем и они привыкли к чудачествам могучего самца, испорченного человеческим воспитанием. Товарищ директор пообещал посодействовать с публикацией и порой Улугбек злорадствовал — как разгневается достопочтенная Алла Петровна, узнав, что воспитанник сделался настоящим писателем.

К людям шимпанзе относился равнодушно. Он мечтал бы побеседовать с Чеховым или Кафкой, но от них оставались лишь книги. А служители и практиканты не заслуживали внимания. Кроме Ланы конечно…

Изящная маленькая студентка с фигурой фарфоровой статуэтки и огромными голубыми глазами собирала материалы для курсовой. Она выглядела совершенно несовместимой с наукой, но родители настояли — диплом о «вышке» и делай что хочешь. Поэтому Лана исправно посещала занятия, кое-как переползала с курса на курс и прилагала усилия, достаточные, чтобы не вылететь. Тему «особенности поведения самца шимпанзе в неволе» ей посоветовал ревнивый однокурсник, увидав, как рьяно ухаживает за красоткой женатый профессор. Нежная Лана не поняла насмешки. Трижды в неделю она навещала Улугбека, наблюдала за ним и записывала наблюдения в яркий польский блокнотик.

От пристального взгляда невинных голубых глаз Улугбеку делалось жарко и жутко. Он был разумным шимпанзе, не каким-нибудь извращенцем или агрессором, он прекрасно понимал, что не имеет ничего общего с юной девицей и шансов на взаимность у него не больше, чем у сторожа Палыча. И все же, все же…

У шимпанзе для дорогой гостьи всегда находился сюрприз — спелый банан или апельсин, редкостный плод манго или банальное яблоко. Он предпочел бы дарить цветы, но ни шантажом ни смиренными просьбами не сумел выманить у директора розы, а обламывать кусты сирени позволительно лишь нетрезвым варварам. Повинуясь негромким просьбам Ланы, Улугбек прыгал по клетке, словно детеныш, позировал для фотокамеры, демонстрировал угрожающий танец, висел на потолке вниз головой. Девушке это нравилось. Она с восторгом смотрела на шимпанзе, застенчиво моргала, тихо смеялась над обезьяньими выходками и охотно принимала угощение. На прощанье она непременно гладила четвероногого друга по лысеющей голове или пожимала корявую черную лапищу наманикюренной ручкой. Имя «Улугбек» ей не нравилось, она предпочитала называть обезьяну «Кинг-Конгом» — королем Конго, как считал влюбленный мудрец. Он изобретал все новые способы порадовать девушку. И наилучшим из возможных счел подобающие случаю возвышенные стихи. Когда Лана после майских каникул заглянула в зоопарк, Улугбек улучил минуту и старательно продекламировал:

Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты…

На милом лице девушки отразились сложные чувства:

— Ты умеешь говорить? Я не чокнутая?

— Угу, — застенчиво кивнул Улугбек. Он покраснел бы, если бы обезьяны умели краснеть.

— Мой Кинг-Конг, ты лучший на свете! Скажи, а стихи тоже ты сочинил?

Шимпанзе мотнул головой. Красивые девушки не обязаны быть начитанными.

— Спасибо-спасибо-спасибо! Я сдам такой реферат, что весь курс лопнет от зависти. Умничка лысая!

От нежного поцелуя в морщинистую щеку у Улугбека едва не помутился рассудок. «Любит! Меня! Меня любит» возгласил внутренний голос, к счастью разум тотчас заглушил страстные порывы. Несколько дней Улугбек пребывал в расстроенных чувствах. Настырная Лана тем временем сумела раздобыть кассетный магнитофон, попросила шимпанзе сказать что-нибудь умное, забрала записи и исчезла — тратить летние каникулы на вонючий зверинец девушка не планировала. «Не всякий Эрот прекрасен и достоин похвал, а лишь тот, который побуждает прекрасно любить» вздохнул Улугбек. Он утопил печаль в гранатовом соке, заел бананами и отрекся от нежных сетей Афродиты. Но история не закончилась.

Через месяц пришел запрос из Сочинского института приматологии. Грамотная обезьяна вызвала интерес у ученых и оказалась подходящим объектом для изучения психической активности человекообразных. Возмущенный директор сперва ответил решительным отказом, обещал жаловаться в вышестоящие инстанции и наотрез отказался отдавать Улугбека. Конфликт поднялся до уровня министерства, в зоопарк прибыла комиссия, запахло проверкой бюджета. Прослышав, что друг может лишиться должности, шимпанзе заявил, что поедет по доброй воле. Взял в дорогу Аристофана и свежий выпуск «Науки и жизни», спокойно погрузился в транспортную клетку и отбыл в Краснодарский край без малейшего сожаления. Директор опасался, что навсегда. Тем не менее вольер оставил свободным и книги с полки не разобрал.

Шимпанзе вернули в зоопарк ранней весной. Улугбек выглядел отощалым, облезлым и ко всему безразличным, лысую голову обрили начисто, на лбу появился шрам. День за днем бедняга грелся на скудном солнышке, выбирал из шерсти жирных блох, часами пережевывал пищу, молчал и скалился на служительниц — женщин он возненавидел надолго. Разговаривать он отказывался наотрез, книгами не интересовался, ел руками и вообще вел себя как настоящая обезьяна.

У директора надолго испортилось настроение — он винил себя в печальной участи Улугбека, старался хоть немного подбодрить друга, всеми правдами и неправдами добывал лучшие фрукты, лично вывозил на прогулку в садовой тележке. Со временем шрам затянулся, шерсть отросла заново, но шимпанзе выглядел столь же понурым и безразличным…

А в одну прекрасную ночь хитреца снова застукали в библиотеке. Поступило новое издание Даррелла и Улугбек не устоял. Искусство маскировки под дурака, в совершенстве освоенное шимпанзе, дало сбой. Директор обнял друга и на радостях даже не стал браниться. Шимпанзе остался доволен удачной шуткой. «Условный рефлекс — когда ты нажимаешь на кнопку и идиоты в белых халатах торопятся навстречу с бананами».

…Он до сих пор обитает в вольере. Плешивый, жирный, совсем седой, но еще грозный на вид самец. Лениво раскачивается на шине, греется на солнышке, сквозь полуприкрытые веки наблюдает за потоком любопытных людей. И порой донимает директора философским вопросом — куда он, Улугбек попадет после смерти? В человеческий рай с ангелами и арфами Pan troglodytes не берут, тем более некрещеных. На высокую радугу уходят терпеливые неразумные звериные души. А в аду и без шимпанзе тесно. Постаревший директор выслушивает сетования друга, подсовывает ему нового Пратчетта или Мартина, угощает спелой малиной и незаметно пожимает плечами. Он понятия не имеет, попадают ли в рай умные обезьяны.

Зверский поступок

Мышиный опоссум Бассомпьер Дюбуа он же Барсик являлся существом робким и незаметным. Размером он не особо превосходил крупную крысу и хотя выглядел куда симпатичнее, не торопился показываться публике. Питался сочными фруктами и мучными червями, никогда не капризничал, никогда не кусал служителя Петеньку, хотя тот отличался небрежностью и порой запаздывал с ужином. В полнолуние верещал и поскрипывал на сияющий диск, но стоило сторожу Палычу погрозить веником или рявкнуть что-нибудь угрожающее, как малыш падал на спину и прикидывался мертвым.

Как и все опоссумы Барсик плохо видел. Зато его развесистые уши-локаторы слышали тончайший писк комара, длинный розовый язычок ощущал малейшие оттенки вкуса, узкий нос втягивал едва заметные следы запахов, а цепкие лапки и белые волоски-вибриссы улавливали каждое колебание. Умница Барсик с закрытыми глазами опознавал, прогуливается ли мимо клетки легконогая практикантка Липочка, пришаркивает ли окончательно постаревший Рувим Есич, торопится ли решить вопрос менеджер Вячеслав. В настроении ли нынче слон Ганеша, не болит ли живот у мамонта Васи, привезли ли в грузовике недельный запас провизии, нового зверя или мешок картошки и извинения с базы. Свои соображения Барсик оставлял при себе.

Жизнь опоссума текла мирно. Зимой вместе с другими теплолюбивыми насекомоядными его держали в сумрачном и тесноватом павильоне, куда неохотно заглядывали посетители. Он конечно мог бы открыть клетку, как летяги или валлаби, и прогуляться по помещению, но не видел смысла слоняться по холодному полу и кашлять потом, как любители променада. Летом опоссума переселяли в вольер, затянутый сеткой, что давало восхитительную добавку к меню — медлительных комаров и пестрых бабочек. Звуков и запахов становилось намного больше. Барсик оживлялся, охотней лазал и сидел высоко на бревне, поводя в разные стороны чутким носом. Даже собственный враг не слишком пугал его.

Безымянная полосатая бродячая кошка с хищным взглядом частенько подходила к клетке, принюхивалась к здоровенной жирной «крысе», демонстративно потягивалась и облизывалась. Ей ужасно хотелось отведать интересно пахнущую добычу, но замок не поддавался когтистым лапам — это вам не ловкие пальчики. Торжествующий Барсик залезал повыше, дыбил шерсть, грозно хлестал хвостом, скалился и гнусаво орал, ощущая себя в полной безопасности. Пару раз случалось, что Петенька забывал запереть вольер, но опоссум не дремал. И, покрасовавшись у клетки, безымянная кошка уходила на поиски не столь экзотической, зато доступной добычи.

Друзей у Барсика не появилось. Единственное существо, с которым он соглашался общаться — добросердечная Липочка — появлялась у клетки довольно редко и ни разу не захватила с собой ни кузнечика, ни червячка, коих боялась до ужаса. Зато она умела правильно держать на руках капризного зверя, не задевая ни вибрисс ни чувствительного хвоста, приятнейшим образом гладила по спине и загривку, почесывала нежные уши. И никогда не переходила границу, за которой ласка обращалась в неуместную фамильярность. А Барсик ни разу не огрызнулся на девушку. Он прижимался к худенькому плечу, урчал, жмурился и неловко терся острой мордочкой о душистую щеку Липочки.

В остальном мало кто в зоопарке жил спокойнее, чем опоссум. Его маленького мозга не хватало на философские размышления, Барсик ел, спал, умывался, лениво наблюдал за людьми и зверями, ловил ночных насекомых и с хрустом разгрызал вездесущих июльских слизняков. Зоопарковая жизнь более чем устраивала зверька, он не жаждал перемен и не искал их.

Первый толчок земли не особенно напугал опоссума. Ничего не произошло по большому счету — волна погасла в толще почвы, едва заметно вздрогнула вода в миске, легчайший шорох сдвинул песчинки. Мало кто кроме Барсика вообще ощутил это. И никто, включая опоссума, не придал значения колыханию тверди.

Новый толчок оказался чуть сильней. Кое-где с тополей и старинных лип посыпались желтеющие уже листья, Рувим Есич уронил чашку чая, шимпанзе Улугбек — очки, с которыми в последние годы не расставался. Опоссум загодя ощутил неприятность, но шкурой почуял — ничего страшного сейчас не произойдет…

Страшное только грядет. Ворочается в толще земли, раздвигает каменные плиты, вызревает, словно нарыв. И однажды, совсем скоро земля задрожит в ужасной судороге. Обрушатся человеческие дома и звериные клетки, рухнут деревья, погибнут все, от могучего мамонта, до маленького глупыша опоссума. И спасения нет — остается только бежать, бежать со всех лап как можно дальше от страшного места.

Перепуганный Барсик почти перестал спать. Он метался по клетке, жалобно вякал, тряс решетку, безуспешно попробовал ускользнуть мимо служителя Петеньки, рассыпал лоток с мучными червями и не стал подбирать лакомство. Ощущение неотвратимой опасности заполнило разум зверя. Если б Липочка подошла к клетке… увы, практикантка возилась со львенком-подростком и не могла отлучиться к опоссуму, даже если бы захотела.

Между тем беда приближалась. Обессилев от страха, Барсик решился на ночной побег. Вскрывать клетку он научился давно, понять, куда двигаться дальше, не мог, но инстинкт вел опоссума прочь от опасности. Безымянная полосатая кошка казалась меньшим злом по сравнению с неведомым. Хищница караулила подле вольера, позевывая и облизываясь. Она страшно удивилась открывшейся двери и не сразу прыгнула на опоссума. Выигранная секунда его спасла. Барсик бросился в атаку, клацая зубами, наскакивая боком и дыбя шерсть, как поступают крысы. Опоссум пребольно укусил кошку за ухо, оцарапал нежную мордочку и пустился наутек, вереща на весь зоопарк.

Он уткнулся во что-то мохнатое и бросился прогрызать себе дорогу к свободе. Но сильные пальцы ухватили зверя за шкирку и подняли высоко-высоко. Шимпанзе Улугбек не любил, когда его шкуру кто-нибудь портил. Горе-беглец выдирался так отчаянно, что обезьян осознал — дело нечисто. Сам он опоссума не понимал — шимпанзе не телепаты, и склонности к изучению языков не выказывают. И понятия не имел, кто сумеет понять.

Разбуженный среди ночи жако Ромочка возмущенно отверг обвинение в знании «крысьего» языка. Не крыса? А так похож… Разбирайся сам, умник, которую ночь сплю вполглаза. Кенгуру Эдуард фыркнул и отмахнулся хвостом — мало ли кто здесь сумчатый. Игольчатые мыши пищали на разные голоса — они, как и опоссум объяснялись только друг с другом. Зато любопытная енотка миссис Клинтон, вполне неплохо разумела язык опоссумов — она приехала из США и лично знавала голохвостых потрошителей помоек.

Переводчица велела шимпанзе прогуляться туда-назад по аллее и забулькала что-то утешительное перебирая жесткую шерсть Барсика. Спустя пару минут Улугбек услышал отчаянный вопль енотки и заторопился к клетке. Миссис Клинтон в ужасе начала объяснять, что земля затрясется, дома упадут и они все погибнут. Надо спасаться из зоопарка! Шимпанзе кое-как успокоил енотку, оставил присмиревшего Барсика на ее попечение и поковылял в слоновник. Черепах Кеша, мирно соседствовавший с белым слоном Ганешей, наверняка знал ответ.

Докричаться до сонного черепаха стоило труда — галапагоссец сидел во рву, пускал пузыри и не желал открывать глаза. Улугбек с отвращением преодолел заграждение и спустился в ров сам — он не любил воду. В открытых глазах Кеши шимпанзе почудились мерцающие звезды и нездешняя чернота космоса.

Черепах покрутил бронированной головой, щелкнул клювом и раздраженно уставился на незваного гостя. Земля затрясется? Да, надвигается катаклизм, я ощущаю его. Мы все погибнем? Да, скорее всего, эпицентр неподалеку. Что делать? Ничего. Отнесись с пониманием, ты же философ, приятель. Души не умирают, они лишь переходят из воплощения в воплощение, обретают новые тела и новые смыслы жизни. Мы лишь песчинки в бескрайнем океане, пахтаемом… Что, прости? Куда ползти? Ну и хам же ты, Улугбек, а еще очки нацепил!

Шимпанзе не стал пререкаться с премудрой черепахой. Он кое-как выкарабкался изо рва, отряхнулся как собака, чихнул и полез в соседний вольер.

Слониха Шелли была вождем зоопарка. Об этом не особенно распространялись. Из людей разве что прежний товарищ директор и сторож Палыч догадывались, что старейшина слонов, обретавшихся в холодных краях еще с тех пор, когда зоопарк называли зверинцем, имеет власть над остальными зверьми, власть куда большую нежели право владения. Слоны следили, что творится во вверенных им бетонных джунглях, напоминали о мудрости Книги Джунглей всем, кто наделен хоть толикой разума. Слоны решали, не пора ли дать укорот чересчур жестокому служителю, не урезонить ли зверя, ставшего слишком хищным. И приговор в исполнение приводили тоже слоны… хорошо, что за сотню лет не набралось и пяти созданий, заслуживших такую смерть.

Давным-давно не раздавалось в зоопарке трубного клича, собирающего зверей на совет. Детеныши и новички не сразу разобрались в чем дело, но вездесущие мартышки не скупились на объяснения. Они же открыли клетки тем, кто не умел отпирать двери самостоятельно.

Явились все, от жирафов и львов до хомячков и лабораторных крыс. Обитатели зоопарка опасливо косились друг на дружку, шарахались от тяжелых лап, рычали, мычали, шипели и фыркали. Но ни один не причинял вреда соседям — тому, кто пользуется общей бедой, чтобы отомстить или набить брюхо, не место в стае. Палыч тоже явился — он держался поодаль, кутаясь в старенький макинтош, и притворялся деревом.

Весть о грядущем землетрясении звери приняли с ужасом. Многие смутно чуяли приближение несчастья, но надеялись на ошибку — мало ли в зоопарке поводов для тревоги. И никто не задумывался, что спасения в общем нет — даже если организовать побег, даже если не застрелят на улицах, выбраться сумеют немногие. И погибнут на свободе от холода, голода, местных хищников… Местным проще — волки и лисы затеряются в суматохе, лосям и зайцам сам бог велел удирать. Но как быть с бегемотом, слонами, тюленями? С теми, кто не может бежать и не умеет бегать? Спасайся, кто может? Нет, мы не люди. «Умрем вместе» громко подумала шустрая мартышка, на нее зашикали, но спорить не стали. Если выхода нет, всякий зверь с достоинством примет свою участь. «Сильные перебьют слабых, а затем избавят от мучений друг друга» — фыркнула снежная барса. «Это будет славная охота».

Звери смотрели на Шелли — вождь принимает решение. Слониха коротко затрубила, махнула хоботом и с трех ударов вышибла ворота слоновника. Она знала, куда идти — и повела за собой разношерстное, отчаявшееся племя. На задворках зоопарка тулились друг к дружке три-четыре ветхих сарая. Испокон веку там хранили метлы, лопаты, тачки и прочий хлам. Один из сараев когда-то работал каретным — в нем пряталась ветхая упряжь, подковы, кнуты, хомуты и колеса. У дальней стенки стояла кибитка, заваленная грудой рухляди. Когда-то расписная и нарядная она колесила по городам и весям Российской империи, созывая гостей на веселые представления цирка дядюшки Гаспара Лампрехта, отца и наставника Отто, чей зверинец однажды стал зоопарком. Нынче же ветхий полог держался на честном слове. Слоны и мамонт осторожно разобрали крышу, раскидали в разные стороны рухлядь. Шелли приподняла полог. Ее надежды оправдались.

Изнутри кибитка оказалась расписана под настоящий сказочный лес — с цветами, птицами, яркой зеленью. Оттуда пахло утренним дождем, мокрой травой и свежестью.

— Ступайте домой, — сказала Шелли, и каждый житель зоопарка, от мышонка до гризли, понял ее. — Вспомните, где родились и росли, где осталась ваша свобода. Шагайте вперед — и вернетесь на родину.

Звери недоуменно переглянулись. Разве хлипкий пол кибитки выдержит тигра или медведя? Разве оленьи рога или бивни мамонта не порвут хрупкую ткань?…

Первым не выдержал оленек, клыкастый, маленький и свирепый. Взбрыкнув напоследок, он перескочил через передок кибитки, рыкнул на трусливое зверье, прыгнул вперед — и исчез, как не бывало. Следом рискнул собой белый слон — он стал пленником уже взрослым и мечтал попасть назад в Африку. Тяжелого черепаха кое-как перевалил через бортик мамонт. Жираф долго подгибал шею, пытаясь найти проход, но и у него все получилось. Раджа сперва отказался покидать зоопарк — злопамятный хищник, пользуясь неразберихой, хотел отомстить людям. Но слоны построились подковой, и грозно трубя, отправили тигра в его владения.

Уходили антилопы и носороги, косули и гиены, павианы и леопарды. Волки с лисами отказались испытывать судьбу — прячась в тенях, они направились к выходу. К полудню, когда земля вздрогнет, они окажутся далеко…

Мамонт Вася, до которого дошла очередь, замотал головой. Во-первых идти ему, по большому счету было некуда. Во-вторых — люди спасли его, выкормили и вырастили. Давным-давно предки мамонта дружили с укутанными в шкуры бродягами, защищали убогие жилища от свирепых снежных волков, таскали бревна и слушались голоса бубна. Оставить людей сейчас, бросить наедине с бедой — значило поступить по-людски.

Васька решил остаться.

И шимпанзе Улугбек решил остаться. Должен же кто-то рассказать, что землетрясение подступает к городу. И семейство ослов осталось, и верблюды, и попугай жако, и лошади Пржевальского, и мартышки, и сестры-медведицы, и лабораторные крысы. И… Шелли, мудрая могучая Шелли тоже не шагнула в сказочный лес. Она служила людям, как отец, дед и прадед. И отвечала за тех, кем правила.

Почесав в затылке, Улугбек подозвал Палыча:

— Фиаско. Землетрясение. Звони.

Молодая красавица директриса взяла такси и через полчаса уже ворвалась в сторожку разгневанным ураганом. Она служила совсем недолго, и, догадываясь, что ей досталось непростое место работы, не представляла масштабов бедствия. Осознав, что зоопарк в одночасье лишился питомцев, директриса чуть не упала в обморок. Теплое дыхание мамонта Васьки, который решил успокоить даму, таки нокаутировало ее — пришлось отливать водой из ближайшего рва. Членораздельная речь шимпанзе Улугбека тоже не способствовала душевному равновесию директрисы. И лишь слово «землетрясение» привело ее в разум.

Таксист, увидав веселую кавалькаду, наотрез отказался сажать в машину Палыча, не говоря о мартышке без намордника. Улугбек страшно обиделся на мартышку и заколотил себя в грудь, вызывая нахала на честный бой. Мамонт Вася, недолго думая, ухватил шимпанзе поперек живота и усадил к себе на спину. Туда же поместились директриса, Палыч и опоссум Барсик — он наконец отыскал Улугбека и уселся у него на плече. Следом за мамонтом встала Шелли, следом за мудрой слонихой — медведи, верблюды и лошади, на которых разместились помощники поменьше. Кавалькада тронулась навстречу подступающему утру.

В городской мэрии сперва решили, что директриса взбесилась и перекусала своих зверей. Короткие реплики Улугбека не произвели впечатления — тоже мне дрессировка. И только Палычу удалось достучаться до заместителя мэра — импозантный армянин услышал слово «землетрясение» и заявил, что с такими вещами не шутят. Мэр позвонил в Москву, МЧС связалась с сейсмологами и к восьми утра в Городе началась самая масштабная за всю историю эвакуация. Вывозили кого успевали — роддома, интернаты, больницы, школы и садики. Прочие горожане выезжали и выходили сами — кто на автобусах, кто на машинах, кто на велосипедах, а кто и верхом — звери трудились изо всех сил. Нашлись и смельчаки, решившие не покидать дома.

К десяти утра начали выть собаки, из Города побежали крысы и мыши, люди с отвращением ступали по шевелящимся серым коврам, молясь о том, чтобы не упасть. К половине двенадцатого натянуло глухие серые тучи, задул упорный, пронизывающий до костей ветер. А потом ТРЯХНУЛО.

Толчков оказалось три. Разрушений и человеческих жертв — на удивление мало. Рухнуло несколько старых домов в центре, не выдержал городской вокзал, накренилась и рассыпалась водонапорная башня, повалило с десяток деревьев и колесо обозрения в парке. Хуже всего пришлось общежитию в Студгородке — молодые ребята наотрез отказались эвакуироваться, хлипкие стены не выдержали, люди оказались погребены под руинами. На разборе завалов неожиданно умер шимпанзе Улугбек — двинул тяжелую плиту, удивленно кхекнул, лег и не встал. Из животных тяжело пострадали семь мартышек, три лошади и верблюд, да мамонта Васю хорошенько засыпало кирпичами, но мохнатый силач отделался малой кровью.

Зато Барсик чувствовал себя абсолютно счастливым. Тяжкий камень беды свалился с его трусливого сердечка, а практикантка Липочка, которую малыш отыскал подле театра, позволила опоссуму усесться на плечо и не слезать оттуда. Чтобы не возвращаться к судьбе Барсика, нужно сказать, что девушка заплатила за Thylamys elegans неприлично большие деньги, и оставила зверька у себя. Выводила его на шлейке, пичкала лакомствами, гладила и любила всем сердцем — что еще нужно опоссуму?

Прочие звери вернулись к месту прописки. Несколько дней сторож Палыч сбивался с ног, ухаживая за питомцами в одиночку. Потом потихоньку вернулись и остальные сотрудники. Встал вопрос — что делать с зоопарком дальше? Зверей почти не осталось, и финансовых фондов, чтобы восстановить контингент, собиравшийся десятилетиями, у города тоже не нашлось бы. К тому же то тут то там раздавались голоса зоозащитников — звери спасли Город по доброй воле, честно ли запирать спасителей в клетки и позволять любому ублюдку тыкать в них палкой?

Директрисе стало ясно, что перемены не за горами, и она возглавила бурю. Красивая, яркая, хищно посверкивающая узкими восточными глазками, она носилась из кабинета в кабинет, уговаривала, просила, требовала, давала скандальные интервью и организовала сборы. С лисьей настырностью она вытрясала души из упрямых чиновников. И все получилось.

Часть территории зоопарка обнесли надежным забором. Клетки снесли, оставили лишь убежища от непогоды и посторонних глаз. Зрители перемещались по высоким мосткам, наблюдая сверху за вольным выгулом вольных зверей, звери мирно любовались посетителями, и лишь мамонт Вася изредка шутковал, стягивая лабутены с чванных красоток. В открытом доступе остались птичий пруд с фламинго и лебедями, ослики и лошадки, которые продолжали катать детей, и собачья площадка, на которой бездомные, но воспитанные городские щенки выбирали себе хозяев.

Никаких пленников в зоопарке больше не появлялось. Ветеринар Коркия выхаживал раненых и больных подобрышей, которых по старой памяти везли в зоопарк со всей республики. Но и тех по возможности отпускали на волю, оставляя в вольерах лишь конченных инвалидов. Звери и люди научились жить вместе, не делясь на господ и рабов.

…Свобода быть там, где захочешь, рядом с теми, кто тебе дорог — ценнее всего на свете. Даже если ты просто маленький глупый опоссум.

Content

Ника Батхен
СКАЗКИ СТАРОГО ЗООПАРКА

Все вопросы к поставщикам экзотических птиц

Белый Снежок

Большая ослиная тайна

Друг человека

Сколько ни корми

Ехали медведи на велосипеде

Проблема с пушистым хвостом

Очарованный принц

Старик и небо

Рожденный свободным

Невидима зверушка

Человеческий портрет

Маленькая штучка

Старые раны

Конь-огонь

Личное дело

Зверский поступок