Желтый караван

НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ

Повесть

ГЛАВА 1

Участковый милиционер Степанов ходил на службу и со службы через старый парк. Ходил уже лет десять. По зимам — вторым после деда-бегуна Евграна, ступая в его следы-колодцы, если тяжко наметало за ночь.

Тропа, как по линейке, отсекала липовую рощу от высохшего сто лет назад пруда, впадину которого по-прежнему, словно в ожидании чуда, окружали дряхлые тополя. Тут как раз встречался Степанову возвращающийся по своей орбите спортивный дед Евгран — красномордый, сопливый, в протертом лыжном костюме и болтающихся валенках, обдавал потно-войлочным духом, кричал, с паузами для регулярного дыхания, двигая ручищами-шатунами:

— Ну как?! вчера… счет?! заспал я!

— Четыре-два! — наугад отвечал Степанов.

— Все! Кранты-ы-ы! — вдалеке уже ликовал Евгран, и эхо застревало в оборванных, потерявших направление и смысл аллеях, над которыми осторожно светлело плоское, цвета старого фаянса, зимнее небо…

Вечером, особенно если сминал ветер зимние облака, а из них составлялась над парком розовая горная страна, или если жуткий горб луны высовывался из-за корней дуба, накренившегося от угла парка, да если еще луне предшествовало дымное зарево, Степанов всегда вспоминал древний анекдот о пожарной команде, укатившей однажды всей кодлой к деревне Ворожилихе, оставив навечно в «Книге вызовов» знаменитую запись: «Второго января тыща девятьсот тридцатого года Никольская пожарная команда в полном составе выехала на Луну».

Космический рейс команды впервые состоялся именно здесь, став потом общероссийским анекдотом. Степанов самолично читал эту запись в «Книге» за тридцатый год, запись, сделанную уже почти бесцветными, а когда-то фиолетовыми чернилами, и представлял себе, как начальник команды Севка Воробьев (давно убитый) выписывает эти вот буковки, макая фигуристую ручку в пузырек с чернилами в грязном пятне света под зеркальной от копоти колбой лампы-«молнии». Изо рта у Севки вместе со смущенными смешками вылетает пар, за его плечами шмыгают носами огнеходцы, за цветными от луны окошками-леденцами звякают-топчутся лошади, а черномазая «атаманша» Груня спрашивает в дверь (белая от инея дверь и черная щель) ехидным, сиплым (он и сейчас такой) голоском:

— Ну и как, мужики? Есть, значит, жизня-то на Луне?

Степанов удивлялся, бывало, своей навязчивой способности всегда все прошедшее представлять и как-то внутренне видеть и слышать. И всегда ему казалось, что все видит и слышит он верно до мелочей. И в цвете. Он убегал мыслями в тот тридцатый, видел этот самый парк, еще густой и строго расчерченный, видел столбы зарева в прорезях аллей, слышал вопль сдуревшего после двухсуточной новогодней гулянки Мишки Конова:

— Ворожилиха горит!!

…Слышал, как чиркают по заносам розвальни, как уносятся по периметру парка, вон за ту сосновую колоннаду «тох-тох-тох» копыт, посвист полозьев, видел потом уже далеко в поле зернышко фонаря, сливавшееся затем с дымным заревом над крышами Ворожилихи.

И виновницу луну, выглянувшую из-за спящей деревни, когда уж ни вспять поворотить, ни оправдаться стало невозможно и оставалось только поливать ее, рыжую небесную стерву, из ковшей, из ведер, из единственного брандспойта от ручной помпы-«качалки».

А разве, выражаясь интеллигентно, «ретроспективно», Степанов не мог себе представить, скажем, «атаманшу» Груню? Нынешнюю бабку Аграфену Никитишну? Да за-ради бога! Тем более что в те же тридцатые как-то видел ее на обрыве, над речкой вообще голышом. Она смотрела усмехаясь на них, мальцов, а потом промелькнула желтой с черными пятнами птицей, а навстречу ей из зеркального омута взлетела такая же, и там, где они слились, распустилась белая лилия и рассыпалась, дождиком пробежав по прозрачному окну отмели… кстати, нырять в этот омут мало кто рисковал. Весь он был шагов семи в ширину — вымоина под обрывом, и, врезаясь в воду, надо было сразу выгибаться и тормозить руками и ногами, иначе — голова в песок, хребет — пополам. Да разве это риск был для «атаманши»?! Рассказывали (и опять «видел» это Степанов), как ходила в двадцатые Груня во главе конного отряда за басмачами аж в Китай; взмахивала острыми локтями, обхватывала намертво кривоватыми тощими ногами лошадиные бока, махала «Бульдогом», с которого, говорили, сняла и выбросила, для пущей боеготовности, предохранитель.

А вот потом, жадная до мужиков, не раз битая женами, стала Груня «техничкой» в бане, терла, кашляя и бурча, спины мужикам, а их жены теперь только посмеивались, словно в бане «атаманша», принадлежа всему обществу, стала для всех безопасной и даже вневременной, вроде багровой голой тетки на репродукции с картины Гогена, повешенной в учительской чокнутым историком…

Степанов догадывался, что воспоминания о молодой Груне, возникавшие по утрам где-то возле бывшего пруда, рождаются привычно от некоего предмета — от вросшего в землю пьедестала некогда стоявшей здесь статуи, наверное, «лесной нимфы», в барские времена, должно быть, эффектно смотревшейся на берегу среди темных кущ. И он опять же мог себе представить, как огнями убегали из-под берега отражения розового тела… но ушла та вода…

Обратилась облаками и ручьями, стала дождем и морем. Застал-то он только нижнюю половину нимфы. Выщербленную, покрытую грязной сеткой нацарапанных на мраморе женских имен. А сейчас под снегом угадывался бугорок, а летом видно было, что гнилая поверхность постамента хранит следы узких ступней — след исчезнувшей с этого берега красоты.

За следующим поворотом, простившись с исчезнувшими прудом и нимфой, Степанов начинал вспоминать вообще всех исчезнувших: убитых, умерших, уехавших навсегда, а входя в последнюю, почти сохранившуюся аллею, в рябой, березовый коридор, уже в ста шагах от конца пути, начинал думать теперь и о себе, о своих исчезнувших годах и даже о тех следах (не на пьедестале, а, может, в чьей-то жизни), которые оставил сам.

О текущих делах, кои не исчезают, он начинал думать за порогом кабинета, стаскивая шапку и шинель, швыряя на стол пакет с бутербродами, включая электроплитку с чайником — акт необходимый после двухкилометровой прогулки по морозу…

У его стола сидел Ялдыкин. Белобровый, с черными глазками-пуговицами. Этот его черно-белый вид всегда удивлял, хоть ты каждый день его встречай.

Ничего такого в окрестностях за ночь не случилось, и с утра никто не ожидался, тем более Ялдыкин, посетитель очень редкий, слишком для Степанова солидный и неприятный.

— Давно ждешь?

— Нет, не особо.

Степанов бросил на гвоздь шинель, на шкаф — шапку. Глянул сверху и сзади на лысую (желтая лысина среди белых кудрей — вроде увядшей ромашки) голову Ялдыкина.

— Я тебе принес конфиденциальное заявление.

— На кого? — Степанов свалил в ящик стола бутерброды и включил чайник.

— Тут все изложено.

— Оставь тогда, — Степанов подумал, что разговор, слава богу, недолгий.

— Я бы не возражал, если ты сейчас прочитаешь. В аспекте вопросов.

— Вопросов? — повторил Степанов, доставая стакан (один стакан). — Ишь! На машинке отпечатал.

— Это у себя в конторе. Но не заверял и никому не показывал.

— А чего ж? У вас там печать. Во какая! — Степанов двумя руками показал — какая.

— И прошу без разглашения. Официально. Я приму меры сам, но несколько позднее. Дня через три.

— А если разглашу? Язык-то без костей.

— Не имеешь права! Дело это серьезное. Запрешь в свой несгораемый. Я вижу, что ты не в соответствующем настроении, но мне тут больше не к кому подойти. Читай без меня, — встал Ялдыкин.

— Могу и без тебя.

— Учти! Официально!

Дверь за Ялдыкиным закрылась, а Степанов посмотрел на листок, чуть приподнявшийся от сквозняка, словно под ним шевельнулось какое-то крупное, пожалуй, гадкое насекомое.

Степанов перевел тогда взгляд на все то же: на сивый от старости шкаф с захватанными, почти слепыми стеклами, на выцветшую карту Московской области, на которой его предшественник надстроил буквы в слове «Никольское», сделав его крупнее и ярче слова «Серпухов» (наивная попытка стать жителем столицы?), и обозначил красным пунктиром таинственный маршрут — прямиком в Мещерские болота — загадка, терзавшая Степанова много лет и вызывавшая у всех посетителей один и тот же вопрос:

— Это ктой-то от тебя в топя утек?!

Только заварив в стакане чаю и отхлебнув для бодрости, Степанов брезгливо перевернул листок и прочитал отпечатанный на старой, со стертым, забитым шрифтом машинке текст «заявления», под которым торчала угловатая, нечитаемая подпись Ялдыкина, похожая не то на рисунок поломанного забора, не то на температурную кривую, означавшую, может быть, смертельную лихорадку…

Заявление

Довожу до Вашего сведения, что в ближайший период времени ожидаю на себя нападения (покушения) с целью лишения меня моей жизни. Каким способом будет сделано покушение, я пока не имею сведений. В любом случае покушение на мою жизнь совершит моя соседка по дому гр. Егошина Анна Ивановна. Это констатирую определенно. Целью настоящего заявления является обеспечение правильного ведения следствия и неотвратимости последующего возмездия. Мне необходимо иметь период времени до появления неопровержимых улик и принятия мер по особым каналам. До их появления требую не предавать огласке данное заявление и не принимать никаких мер, дабы не насторожить убийцу. Все, что надо, я сообщу сам. В определенное время.

Число

Подпись

Тут Степанов представил себе, как в «данное, определенное время» сутулый, неряшливо вышагивающий, «длиннобудылый», как называла таких мужиков Груня, Ялдыкин бредет уже вдоль казенного фасада своей конторы. Лохмы собачьей шапки свешиваются на белые брови.

— А что? Может, и чокнулся. Ничего удивительного.

Степанов бросил было листок в ящик стола, но потом все-таки неохотно встал, выпростал из кармана штанов связку ключей, протиснулся к несгораемому шкафу, который посетители почтительно называли «сейфом», и с трудом, с лязгом и стуком его открыл. Шкафу было лет сорок. Сколько Степанов ни лил в замок «масло для швейных машин и велосипедов», стальные стержни заедало. Видно, важный шкаф не желал иметь с велосипедами ничего общего. В нем хранилась пачка старых документов и початая бутылка коньяку…

Лет тринадцать, что ли, прожил этот «конфиденциальный» Ялдыкин где-то рядом.

Издали Степанов видел его довольно часто. Под липами у клуба, где Ялдыкин сиживал за шахматной доской со стариком Дергабузовым: оба с нахлобученными на глаза белыми бровями, с голубыми нимбами сигаретного дыма вокруг лысин. Или видел Ялдыкина глубоко в аллее, делающего приседания на фоне мятой, как алюминиевая фольга, речной излучины, причем когда Ялдыкин приседал, то делался похожим на черную лягушку в кепке, выпрямлялся — на разводной ключ. Видел его на речке с удочкой, слышал, что жена и сын «остервеневши утекли», как выразилась бабка Груня, когда-то от него. Знал Степанов, что круг общающихся с Ялдыкиным ограничен двумя-тремя партнерами, именно партнерами — за шахматной доской, у костра после рыбалки. Да, вот и та же Груня, так по-хозяйски снисходительно относившаяся к поселковым мужикам, никого не презирая, ни к кому не привязываясь, с Ялдыкиным не здоровалась вовсе, хотя, как и все, сильно зависела от благожелательности конторских работников.

Да, отличался Ялдыкин от всех, кого когда-либо знал Степанов, совершенно удивительной манерой смеяться. Выслушает серьезно и внимательно, скажем, анекдот и вдруг, слегка оскалившись, начинает выталкивать из себя механические, как у куклы, раздельные «ха», «ха», «ха», что сначала вызывает у собеседников недоумение, потом кривые улыбки, а потом все уже прямо-таки с сочувствием наблюдают, как этот сутулый, длинный, с тяжелыми, нескладными конечностями, не очень с виду здоровый человек выталкивает из себя редкие, как икота, звуки, а черные глазки смотрят зло и обиженно.

— Ты смеешься, как блюешь, ей-богу! — говорил ему старик Дергабузов. — Не хошь, хоть тогда не смейся, не мучайся!

Но Ялдыкин, закрыв рот и передохнув, отвечал, что ему вроде бы тоже очень смешно, но смеяться по-другому он не научился. Уж такой он есть.

— Уж такой есть, — сказал Степанов и с трудом, с лязгом и стуком запер сейф.

Именно таким представлял себе Степанов некоего немца Вагнера, о котором недавно перечитывал главу в учебнике психиатрии. Тот немец по неясным причинам пристрелил человек десять посторонних и зарезал всех своих близких. Но ничего такого достоверно не было известно про Ялдыкина. Убил ли кого постороннего? Или скажем, мать свою зарезал?..

Анна Ивановна Егошина, собравшаяся, судя по заявлению, прикончить Ялдыкина, тоже лет десять уже обитала через стенку от него, в том старом, похожем на двухэтажный торт, с колоннами времен княжеских доме но никак общаться с ним в доме не могла — вход в ее комнату на том же втором этаже был с черной лестницы, а Ялдыкин поднимался к себе с лицевой стороны. Ялдыкину комната досталась большая. И был там у него, помнится, клавесин…

Степанов допил чай.

За окном бесцветное небо перемешалось с бесцветным полем и только пять-шесть липовых стволов — пять-шесть штрихов доказывали, что это лишенное красок и движения пространство имеет глубину и точки отсчета.

— Есть точка отсчета! — сказал Степанов.

Он вытянул самый нижний ящик стола и из-под сбившихся в толстую бахромчатую лепешку несвежих бумаг («Довожу до вашего сведения» и «В просьбе прошу не отказать») достал папку с собственноручной странной надписью от угла до угла: «История про пожар с клавесином».

ГЛАВА 2

Генка Егошин как-то, обалдев от скитаний на трехколесном велосипеде по загроможденному барахлом общему коридору, в конце концов пересек запретную полосу и покатил по лестнице. Где-то вскоре велосипед вошел в пике, приобрел тут же автономию, и до самой площадки они кувыркались раздельно: Генка — стукаясь лбом о ступени, велосипед — теряя гайки и все приближаясь к стене, отскочив от которой он еще ухитрился миновать площадку и сделать два сальто на втором лестничном марше. Генка же застрял в перилах, что его спасло, хотя какие-то шарики он тоже растерял, во всяком случае, как говорили, сильно изменился по характеру. Боевой малый, с пяти лет уже подмечавший «хорошеньких девочек», дважды отлупивший нижнего соседа Андрюху, вдруг затих, задичился, даже вовсе не гордился толстой грязной повязкой вокруг башки, вскоре перестал называть себя «раненым полковником», а затем и вовсе — стал петь романсы.

Его мать Анна Ивановна (та самая, что впоследствии собралась убивать Ялдыкина, если верить его заявлению) — женщина одинокая, затурканная, бросавшая Генку на весь свой бесконечный рабочий день на попечение коварного велосипеда, вынуждена была взять няньку, которой теперь отдавала треть зарплаты.

Так потянулась цепочка случайностей, в конце которой возникло известное заявление Ялдыкина и была, может быть, запланирована его смерть.

Дело в том, что нянька Веруня, девушка неряшливая и бездельная, намочив Генкину повязку холодной водой «от воспаления», садилась, как водится, у окна и начинала петь:

Родится дочь — любить я буду,

Своим я именем — Веруней назову!

Родится сын — любить не буду,

Пойду да в море утоплю!

Возвращаясь вечером, Анна Ивановна, ватная и липкая от усталости, с провалившимися глазами, с одышкой от лестницы, заставала Генку у окна с песней:

Светлая лунная ночка,

Выйду я в сад погулять.

Ночка еще не настала,

Буду я милого ждать…

Он сидел на сбитой постели, опершись (как Веруня) локтем о подоконник и «накручивая» воображаемый локон на палец. Над его ушибленной башкой светилось вечернее, с прожилками веток небо.

— Генка! А у тебя ведь есть слух!

Она накидывала халат и поспешно съедала остатки недоваренной каши или какое другое ядовитое Верунино изделие.

— Господи! Как поесть хорошо! — говорила она. — Такой день тяжелый, Генка! Ты себе не представляешь!

— Опять писала?

— Писала. Бегала, носила бумажки. От этой машинки голова трещит!

— Про Чука с Геком будем читать?

— Сейчас. Я полежу только. Чуть-чуть. Ты сейчас не говори ничего, дай я минут пять полежу. Так хочется темноты и тишины!

Генка давно знал, что настаивать в таком деле бесполезно, что минут двадцать, вон когда большая стрелка на ходиках с самого низа циферблата дойдет до «двух палочек», мать будет лежать как «убитый солдат в телевизоре» и даже на вопросы отвечать не станет. А потом мать будет убирать кое-как комнату «за Веруней», называя ее «толстой неряхой», включит настольную лампу мол, «хватит нам сумерничать», и от лампы отлетят на стены и потолок желтые, веселые запятые и огромные как веники, тени от кистей на абажуре.

Мать принесет из кухни чайник (в дверях оборачиваясь и отвечая соседке: «Нет-нет! Можете занимать, мне керосинка больше не нужна!»), достанет из тайника кулек с конфетами, и они уже будут вовсю разговаривать:

— Какая, Генка, жизнь проклятая!

— А почему?

— Денег нет. На гитаре ты еще не сможешь, это тяжелый инструмент, а где я тебе пианино возьму? Я обещала… подходила к Юркиной бабушке, она Юрку учить хочет, а она… да ладно.

Она глядела поверх чашки, осторожно поднося к губам горячий край ее, смешно щурилась от пара, а на ее лбу плясал водянистый «зайчик» — отражение из чашки.

— А ты хотела, чтоб я на пианине к ним ходил играть?

— На пианино. И в носу не ковыряй. Вот разбогатеем! — смеялась она и смотрела на Генку так, что он вспоминал виденную недавно в углу у бабки Фроськи икону, из которой смотрели с беспощадной любовью глаза «боженьки», и вспоминал, как говорят про мать соседки: «в глазах-то душа» и «душа-человек».

— А у них еще и телевизор есть?

— Есть, кажется.

Генка знал, что задавать вопрос «почему» нельзя слишком часто. Нельзя же все время спрашивать, почему у Юрки есть пианино. Есть, и все. У Андрюхи вон даже отец есть, но этот вопрос самый страшный. Если об этом спросить, то мать поднимет лицо, будет неподвижным взглядом смотреть в потолок, а левая рука ее начнет хлопать по столу в поисках, наверное, коробки с папиросами «Беломор», хотя она уже «давным-давно» бросила курить. И мать несколько минут не опустит голову и ничего не скажет, даже если Генка от ужаса будет кричать и хватать ее за колени и за руки…

— На следующий год, может, я чего-нибудь придумаю. И ты уже побольше будешь. Надо жить нормально. Вопреки всему! Правильно? Ну… пока хватит сил. А? А эту Веруню!..

Веруня же с раннего утра начинала делать свое черное дело — пела. Вечером Генка умилял мать романсами и ужасал частушками.

— Что такое?! Молодая девушка! И где она нахваталась? (Мать имела в виду романсы.) Чушь! Примитив! Такое уж лет двадцать не поют! Это еще моя мама пела. Просто это… и смешно и грустно! Да?

И она иногда сама напевала, прежде почему-то отставив чашку и далеко отодвинув чайник, словно они своим убогим видом («стиль-утиль», как она говорила) мешали ей видеть прекрасное, наверное, прошлое:

Выйду ли я за ограду,

Снова вернусь ли потом —

В сумерках старого сада

Не отзовется никто…

Генка перестал спрашивать ее об отце, но слышал как-то в общем коридоре за спиной:

— Сиротинка бегает. А она-то что пережила!..

Он не понял тогда ничего и не очень задумывался об этом. Почти у всех его приятелей не было отцов.

Мать рассказала ему все, и он все понял лет через восемь или девять, когда давно уж и след простыл Верунин. Генка иногда встречал ее у проходной швейной фабрики. Она усмехалась и никогда не здоровалась. А вместо романсов Генка пел теперь что-то вроде: «Эй, рок, лэт гоу, рок, рок, рок!» И в это время как раз, главное, в их комнате наконец-то появился черный облупленный ящик на ножках — клавесин.

До этого клавесин стоял в гостиной у Юркиной бабушки, где, кроме того, обитала его мрачная, молчаливая «жена» — вполне современное пианино. Им с Юркой разрешалось «играть» на клавесине, крышка же пианино чаще всего, а потом уж и навсегда, была заперта на ключ.

Дело в том, что Юрку больше трех лет зря учили музыке. Учитель музыки дядя Жора, несуразно длинноногий, в узких черных брюках, важно упиравшийся тонкими руками в бока (издали, приближаясь по проселку, он был похож на портняжные ножницы), прежде всего говорил речь в окно, за которым в унылом ожидании вяло перебрасывались мячом Генка с Андрюхой:

— Дорогой Юра! Пойми, что я езжу из города не из-за денег! Для меня важно главное — люди, приобщенные мною к прекрасному! Твои товарищи гоняют мяч и теряют то прекрасное, на что жалеют средства их родители! А я посвятил свою жизнь музыке, Юра! (Генка иногда видел дядю Жору после урока у местного шалмана с музыкальной Веруней.) И чем ты лично отвечаешь мне, Юра?! Что ты сделал с прекрасным искусством за истекшую неделю?!

Вспотевший толстяк Юра с душераздирающей зевотой, беспомощно озираясь, погружал пальцы в клавиши, как в пасть крокодила… Кончался урок исполнением на всю улицу популярной мелодии «Страна родная Индонезия», которая у дяди Жоры превращалась в синкопированный гимн.

Только через три года почему-то выяснилось, что у Юрки нет музыкального слуха.

У клавесина же звук был нежный, с хрипотой и воем. Клавиши западали, на них потрескались или совсем с них исчезли костяные накладки. Но по скользкой крышке удобно было запускать волчок, медведь нападал на куклу Машу, прыгая по клавишам с левой стороны и производя «водопроводное» урчание, а Маша скакала по правой части клавиатуры, выделывая такие писки и стоны, что прозрачноглазая, невесомая Лика, для которой все это представление и устраивалось, всплескивала ручками и шептала, изнемогая:

— Ой, мальчики! Какое же смешное музыкальное сочинение!

Мать спрашивала у Генки:

— А играть-то на нем еще можно? По-настоящему?

— Юрка говорит, что еще можно.

— Откуда оно у них? От родителей?

— Вроде нет. Это Юркина бабушка зачем-то купила.

— А сколько оно может стоить?

— Он, — поправлял Генка, — клавесин. Я спрошу у Юрки.

Но забывал спросить.

Едва ли он замечал тогда, что мать ходит всегда в одной и той же юбке, что чуть не до середины лета ходит в галошах — тонких галошах на каблуках, из галош же виден верх туфель, а низа у туфель давно совсем нет.

— Они могут продать за шестьдесят новыми, — как-то сказала мать. Это была ее месячная зарплата.

— Придется денег опять занять, а то тебе совсем поздно будет учиться.

— А телевизор?

— Я уже говорила тебе. Запомни, что нельзя только потреблять, надо учиться что-то делать самому. Иначе жить скучно. Даже… бессмысленно.

И добавила:

— Так бы сказал твой отец.

Вскоре же и состоялся их разговор об отце.

Клавесин же привезли на телеге. Выгружали его трое Генкиных знакомых: киномеханик дядя Федя, человек истощенный и очень интеллигентный, еще — Леша, пузатый, двухметровый, по прозвищу Балерина, и еще — вечный возчик, местный дурачок Паша Конский, называвшийся так не потому, что правил лошадью, а, говорят, потому, что происходил не то из Польши, не то из Чехии и настоящая его фамилия была Пашконский. Паша умел говорить только одно слово «оп-мати», но с разными, интонациями. Леша Балерина — бывший диктор радиоузла, говорил много слов, глотая не только окончания, но и приставки с суффиксами. Только дядя Федя выражался очень правильно..

— Береребя! Нуимент! — гудел Леша.

Чрезвычайно худой, с дыбом стоящими ржавыми волосьями, оттого похожий сбоку на перевернутую корявую метлу, дядя Федя понимал его, но не соглашался:

— Алексей! Это недостаточно логично! Мы с тобой нарушим процедуру и изменим инженерную конструкцию аппарата.

Инженерную конструкцию они, кажется, еще не нарушили. Кучка песка (место уединения кошек и общения детей) приняла на себя вставший на попа клавесин.

— Ну вот, Алексей! Теперь достаточно сложно будет приспосабливать лямки.

— Как-н-бдьхрен!

— Оп-мати? — голая головка Паши сверкнула из-за клавесина.

— Там, не спорь, Алексей, нам удалось сделать вынос аппарата более прилично.

«Там» — это на Юркином крыльце. Там клавесин провожала Юркина бабушка — перетянутая дама с маленькой, на длинной шее головкой, с одного бока которой (головы) торчал серебряный с чернью шар строгой прически, с другого — точеный носик. После каждой фразы Юркина бабушка поджимала тонкие губы, и казалось, что фраза обрывается на обиженной ноте:

— Я бы не продала инструмент, — объясняла она соседке, — но у Анны Ивановны, как она уверяет, растет, видите, ли, необыкновенно музыкальный сын. Какое кому дело, сколько у кого музыкальных инструментов? Или и это тоже кто-то учитывает?

— А на нем можно разве играть?

— Надо вызвать человека. Настройщика. Эти вещи делались на века. Это изготовлено уважающими себя, добросовестными людьми и, в сущности, это антиквариат. Это гораздо больше стоит. Но у Анны Ивановны нет средств. Я сожалею об инструменте!

Она не стала дожидаться, пока телега с клавесином отчалит от крыльца, и молодой походкой удалилась в комнаты, уравновешенная и перетянутая, как коринфская ваза.

А клавесин вывезли на улицу, в тот порывисто-ветреный, яркий день с синим небом в стеклах, с блестками взлетающего мусора и снежными наносами чертополошьего пуха у подножий лип.

— Дядь Федь! — кричали встречные. — Никак, баб Груню ухайдакал?!

— Это музыкальный антикварный инструмент, — скорбно сообщал дядя Федя, бредущий за телегой в классической позе неутешного родственника, по щиколотки в пыли, которую ветер аккуратно прибирал из-под колес.

— Музмент! — Леша Балерина подпрыгивал на клавесине, отчего в нем задавленно гудело. — Анване!

— Оп-мати!

— Федя! На выход! — не унимались на «Главном тротуаре». — Стакан есть?

Но дядя Федя шествовал отрешенно, словно и впрямь в черном ящике опережала живых его мать-бабка-ругатель-курилка Груня, бывшая «атаманша». Но не была ли связана тогда похоронная идея еще и с этой улицей, устремленной к густо заселенному кладбищу, которое мелькало сквозь гребешок липовых стволов? Но свернули направо, в дрожащий от теней переулок. Именно дядя Федя и спас теперь клавесин при выгрузке, направив торец его в песчаную кучу, а потом, уже в дверях, занес ловко свой конец ящика, избежав столкновения с косяком. Во второй двери клавесин завяз. Получилась прямо гравюра Валлотона, но наоборот: белые от пыли, очень серьезные мужчины пропихивают (опять же не выносят, а вносят) черный страшный ящик.

— Давесмай! — Леша сорвал верхнюю петлю.

— Алексей! Мы же изменим всю инженерную конструкцию двери. Надо не снимать с петель двери, а возможно шире раскрыть вторую створку.

— Аячтоде?!

— Я предполагаю, что общая перспектива для внесения инструмента откроется, если мы развернем как раз левую створку, Алексей!

По той самой лестнице, по ступенькам, «сосчитанным» Генкиным лбом, совершилось вознесение к распахнутой последней двери, за которой в позе Марии Магдалины застыла Анна Ивановна.

— Допоздна не брякать! — предупредил желчный и жилистый дядя Марчук — главный водитель автобуса.

— О! — восхитился Израэль Осипович — тихий зубной врач. — Вы же разве не знаете, как теряется скрипка без аккомпанемента? Пускай Гена поскорее научится…

За дверью Израэля Осиповича благородно золотилась на стене изящная хвостатая «восьмерка», тонко исчерченная струнами, подбитая коричневой тенью невыгоревших обоев. Но смычка у него, кажется, никогда не было.

Клавесин раздраженно кашлянул и привалился к дальней стене. Тут, думала Анна Ивановна, его будет не так уж слышно соседям.

— Довез! Ну и апп!

— Я надеюсь, что основной механизм цел. Трудности были с подъемом, — руки у дяди Феди тряслись, ржавые патлы все тянулись вверх, словно потолок был намагничен.

— Спасибо вам! Я дам одной бумажкой?

— Оп-мати?!

— Хорошо. Вам, Паша, отдельно. Вот. Хватит?

— Анна Ивановна! Это сверх ожиданий! Желаем нормальной учебы на аппарате! У вас растет замечательный сын! Дай лапу, Гена!

Анна Ивановна стерла ладонью пыль с крышки:

— Ну вот. Говорят, что можно найти в городе настройщика. Ты доволен?

Генка поднял знакомую крышку и ударил по клавишам. Но ни одна не звучала.

ГЛАВА 3

Участковый Степанов когда-то считал себя хорошим психологом. Не то чтобы хорошим, не совсем психологом, но ему часто все-таки удавалось без угроз и рукоприкладства утихомирить «ужратиков» у магазина, успокоить задравшихся супругов, уговорить истериков. На его памяти только где-то в первый год службы пришлось ему стрелять. Больше от злости, от растерянности. Почти на его глазах наглый бандюга утащил мешок хлеба из сельпо. Степанова же смазал по скуле и, уронив бабок на крыльце, понесся под гору, к речке, в поля.

— Стой!! — трижды крикнул с крыльца Степанов. От крепкого удара мутилось в голове, капала кровь на рукав новенькой формы. Степанов достал пистолет.

— Участковый! Ой, не надо! — шептали вокруг бабки.

Степанов выстрелил вслед бандиту дважды (выше на целый его рост). Тот не остановился и мешка не бросил. Провалившись в тень от верб, мчался уже к мосткам, на мостках упал, вызвав у бабок дружный вздох, но вскочил, семеня крошечными ножками и ручками, перебежал мостки (черный муравей с белой запятой мешка на спине), а потом его голова-дробинка стала тонуть и выныривать в гряде бузины, словно он плыл по бузине баттерфляем.

А бабки заговорили жалостливо:

— Ой, беда-а! Куда ж он теперь?! Все одно споймают!

Степанов, тогда очень худой, обтянутый формой, злой и легкий, вертелся на крыльце, над белыми платочками, высматривая соболезнующих бандиту. Его разбитая физиономия не производила впечатления. Бабки жалели бандита.

Жалели бандита, утащившего тот самый «ситник», за которым они с рассвета занимали очередь.

Так, столкнувшись с непонятными, не по инструкциям и правилам возникавшими «изгибами жизни» (так все непонятное называл Степанов), научился участковый с годами что-то допускать неуставное, от чего-то отмахиваться и даже доработался до раздвоения совести, вернее, до двух отдельных, одну совесть называя про себя «человеческой», а другую «государственной». Да и до начальства было далеко… За полтора десятка лет на участке случилось десять пожаров, восемь самоубийств и пять убийств. Были еще кражи, членовредительства, несчастные случаи, «изнасилования», кончавшиеся обычно отдаленным и робким сначала, а затем уверенным и коллективным «горько». И распахивались окна в каком-нибудь доме, и окатывало из них весь поселок ревом гармошки, топотом и отчаянным бабьим хором:

— Чтобы я не озябла, на плечи мне осторожно накинул пальто…

Череда дней, покинутых Степановым, сохранялась в его памяти, прежде всего, в цветном изображении: вот розово-стеклянные поздние зори, заштрихованные остатками парка, — это зима, вот «Главный тротуар», тоже после шумного дождя заштрихованный поперек лужами, в середине голубыми, по краям сочно-зелеными. Аллея прохладна и пуста, а в самом ее конце сидит яркий, крошечный, мраморный лев, будто бы весь целый и новый. Эта лето. Налитые темно-прозрачной, замусоренной водой следы на осевшем снегу — весна…

Поселок Никольское и три ближние деревни нанизаны как зеленые бусины на стальную пружину речки Змейки на дне пологой воронки, окруженной синим кольцом лесов, где всегда водились грибы, волки и лоси и куда Степанов летом часто уходил на целый день с дочерью Ленкой, умевшей с малолетства в любой чащобе сразу показывать, где север. Лет с десяти Ленка умела выходить в нужное место без компаса, одним ударом топорика изготовить «лопату» из сука для окапывания костра, за минуту разжечь сам костер, за час набрать ведро грибов… В таком вот духе Степанов и вырабатывал, как считал, из Ленки человека, словно предстояло ей жить не то в бегах, не то в Мещерских болотах.

Сам же Степанов раз и навсегда положил за правило: «что кто умеет, то могу и я». Конечно, чинить, скажем, клавесин он бы не взялся, да и сейф стоял перед ним насмерть, но более простые вещи — автомобили, приемники, телевизоры он чинил и вообще называл себя дома «австралийцем», где-то прочитав, что в Австралии все мужчины дома все делают сами и никаких специальных слесарей, плотников и электриков в той стране нету…

…как не могло быть ни в какой другой стране этих тускло-серебряных березовых рощ, кое-где черненых, кое-где забрызганных молоком (там на них попало солнце), а в просветах рощ — мутно-синей от зноя равнины с белым пунктиром проселка…

На полянах среди блистающих бронзой и ржавой сталью цветущих трав — темные букеты сросшихся лип. Под липами глубокая — зеленым омутом — тень, и в полдень — просторная, на семь верст, тишина, ритмично рассекаемая напряженным, коротким жужжанием мух и ос. Лежит, положив голову на запрокинутые руки, жена Зоя (темная подмышка, рыжий муравей на щеке), разговаривает с жуком Ленка («Ты куда ползешь? Что ты там не видел?»), и стоят над миром маленькие снежные облака.

А так вроде и не было в его жизни какой-то особой благодати, но считал он ее удачной. Заслоняла часто его «цветная» добрая память то, что вроде забыть нельзя — лица и речи, превращала «пациентов» Степанова в бесцветную, исчезающую, все слабее гомонящую толпу, как бы записанную на убегающую в прошлое ленту, но ленту… все-таки… нет, все-таки сохранявшую всех там, позади, словно бы неизменными, там живущими, запросто вдруг извлекаемыми оттуда, иногда даже и некстати.

Вот так являлся ему вдруг Аким Головастый.

Аким тот был создан слишком просто: он умел пить, есть, ходить, кое-как разговаривать. Аким ничего не запоминал, ничего не понимал, ничем не интересовался. В первом классе он остался на второй год, во втором — тоже. В третьем он сидел три года и ушел в пастухи, но на другой же день «главный» пастух Монька вытянул его кнутом и прогнал навсегда. Потом Аким уже вовсе ничего не делал, только увеличивался, особенно голова (откуда и кличка). А еще через год Аким пропал, и его как-то не хватились. Только еще чуть не через год нашли Акима на сухом, свистящем сквозняками чердаке, сидящим у слухового окошка. Когда его коснулись, он бесшумно рассыпался. Над ним висел обрывок ременной петли и желтела пришпиленная к той же балке записка: «Это жисть? Больше так жить не хочу!»

Степанов не сомневался, что «так» Аким жить не мог. И не находил для него выхода, как ни придумывал какие-то особые условия, даже учитывая, что Аким, оказывается, научился писать. Вот тогда-то Степанов добыл учебник психиатрии и прочел главу об олигофрениях. Какие-то условия предлагались. Например, подобных Акиму приучали складывать коробки для мороженого. Одновременно предупреждали, что некоторые олигофрены опасны. Проводилась еще, намеками, правда, зловещая мысль, что возможны в результате пандемии алкоголизма целые опасные сообщества олигофренов — детей «пьяных ночей».

В другой главе Степанов прочитал тогда впервые о сумасшедшем немце Вагнере, ухлопавшим «по бредовым мотивам» больше десяти человек посторонних и всех своих близких. Может быть, Степанов воспринял эти сведения слишком однобоко, но выводы о психической неполноценности чуть ли не любого преступника его какое-то время устраивали. Исчезала даже нудная необходимость тратить силы на перевоспитание…

Только вот, «оживляя» ненароком Акима и свои мысли по этому поводу, Степанов временами становился мизантропом… особенно предосенними вечерами, когда после студеного дня с настороженным, переменчивым светом набежит, тревожа липы, закатный ветер, замечутся в ветвях тусклые огни княжеского дома и сам этот дом на фоне угрюмого, уже с зимними малиновыми оттенками заката покажется (из-за труб, колонн и завитушек) похожим на какой-то химический завод или самогонный аппарат, с таинственными и зловещими целями сооруженный вокруг живущих…

Шурка Бурдин, тоже рядом росший и нормально развившийся в начальника котельной, щуплый белозубый хохотун (на маленьком лице, когда он смеялся, глазки становились как «тире» и улыбка — несоразмерной и ослепительной), Шурка, никогда не имевший отношения к статьям Уголовного кодекса и главам учебника психиатрии, как-то, вернувшись слишком рано из котельной, застал жену с любовником (которого попросил выйти) и снял со стены двустволку.

Через час навестивший их Степанов нашел Шуркину жену Валю сидящей на опозоренной супружеской тахте, а Шурку — на полу напротив. Валя смотрела только одним глазом, вместо второго была дыра в кулак, Шурка же смотрел на нее в оба, но зато все великолепные зубы исчезли, губы лопнули и вывернулись, а Шуркин курчавый затылок, выбитый выстрелом, лежал на полке среди сувениров и открыток: «люби меня, как я тебя».

Таким вот образом, окончательное отношение Степанова к преступникам, к собственно Преступлению, к роли генетики и среды так пока и не сложилось. Да и то: спецнауки его не питали… Поэтому сейчас, распутав сальные тесемки на папке, он не стал ни о чем таком сложном рассуждать, а просто выписал на отдельный листок даты событий:

Приезд в поселок Ялдыкина — 1949 г.

Приезд в поселок Егошиной — 1949 г.

Покупка Стародомской клавесина у Ялдыкина — 1953 г.

Покупка Егошиной клавесина у Стародомской — этим летом.

Пожар с клавесином — этим летом.

Потом Степанов открыл шкаф, раскопал в ломких, дурно пахнувших бумажках еще папку, покрытую клинописью трещин:

Год рождения Егошиной — 1924. Место рождения — город Москва.

Год рождения Ялдыкина — 1917. Место рождения — город Липецк.

В том, сорок девятом, Егошина приехала сюда одна. Он, Степанов, служил тогда третий год.

Со станции пришла попутная машина. Кажется, у Егошиной были три узла да корзина с ручкой — большая, мелкого плетения корзина-сундук. В двух узлах было белье, одежда, в корзине — детские игрушки. У Егошиной было очень растерянное и мокрое лицо.

Как-то Степанов спас утопающую — одноногую Тоську, которую черт понес в речку. От жары или от мужиков.

Кстати, ни один из них не двинулся, хохотали, думали — дурачится. Тоська была тяжелой и скользкой, как гигантская плотва. Ухватиться не за что. Хорошо, что Степанов с его ростом не столько плыл, сколько шел по дну. На берегу она долго стояла на своих «трех точках», извергая воду, а потом подняла голову, и Степанов увидел ее сияющие глаза на мокром лице:

— Как же страшно умирать! Как жить хорошо!

Вот и у Егошиной тогда было лицо спасшейся от потопа. Но она сказала, что — от пожара. И все у нее сгорело. Тот, годовалый, Генка был ее «четвертым местом». Да. Два узла, корзина и Генка. Степанову не то чтобы что-то надо было, но как-то зашел он к ним по пути. Не с проверкой — так.

Генка в тот день ел кашу серебряной ложкой.

— Серебро детям хорошо, — разрешил Степанов, — обеззараживает.

— Эта случайно осталась, — кивнула на ложку Егошина, — а еще кувшин остался. Генкины игрушки. А я — в чем была. Что уж. После пожара. Мы на даче были, а в квартиру нас больше не пустили. Опечатали ее… — Она была откровенна с ним, думала, наверное, что он по долгу службы все знает.

Он кое-что действительно, знал. Таких «погорельцев» на его участке было уже несколько. Он замечал, что они все меж собой общаются мало. И дети друг друга не выделяют. Он догадывался, что матери ничего не рассказывают детям. Мол, их отцы «умерли». «Убиты». Хотя в принципе это было правдой. Если дети что-то не то ненароком спрашивали, то матери очень громко объясняли им, что это все местные недостатки, а вот в соседнем поселке, в Серпухове, тем более в столице, там все так, как пишут в газетах и говорят по радио.

У Егошиной была единственная подруга — Аза Чуйкина, местный терапевт, единственный стоящий врач на участке, как считал Степанов. Говорили, что когда Аза шла где-нибудь по городской улице, то оставляла за собой вроде частокола из застывших, ошеломленных мужчин. Ни такого личика, ни такой фигуры Степанов ни в какой американской кинокартине не встречал. Тогдашний кумир — Джейн из голливудского, «взятого в качестве трофея» «Тарзана», казалась простушкой по сравнению с точеной Азой. Но здесь, в поселке, к ее красоте быстро привыкли и не оглядывались ей вслед. Аза гордо жила одна, посещала добровольно только Егошину, а по вызову — остальных, но очень часто как раз Ялдыкина, вечно недужного. Резкая, насмешливая. Пациенты боялись ее рассердить и слушались, хоть и была она тоже «погорелая».

Кстати, в пятьдесят шестом их вдруг стало много больше. Пастух Монька требовал возмещения за преследования, Толик Повалюхин, полжизни проведший на лесоповале за грабежи, отрастил бороду и плевал в нее демонстративно, встречая Степанова или кого другого, считавшегося местным начальством. Пойманный на краже Борька Бычков кричал на суде «последнее слово», кривляясь и кланяясь: «Спасибо великому Сталину за наше счастливое детство!»

Среди этого недолгого оживления Егошина жила по-прежнему незаметно и внешне оставалась равнодушной. Ее на всякий случай немного повысили в должности. Тоска в серых теплых очах («материнскими» звал их про себя Степанов) не исчезла.

Да, во второй раз Степанов навестил ее еще в пятьдесят четвертом.

— Чаю могу предложить. С карамельками, — приостановилась у буфета Анна Ивановна.

— Ладно. Попить, и правда, что ли?

— Это уж вы как хотите.

Степанов впервые видел ее в домашнем. Раньше она и дома и на работе была в одном и том же. Старый, засаленный халат давно прикипел к ее полной, ладной фигуре, стал почти прозрачным на груди. Из шлепанцев торчали пальцы. В кудрявых от природы локонах — паутина седины. У нее были удивительно красивые руки. Из десятка разномастных, оббитых чашек она выбрала ту, что побольше, поновее. Конечно, не потому, что Степанов был какой-то там начальник. Он был гость. На столе появились: вазочка с карамельками, хлеб, вскрытая банка со шпротами (золотая крышка банки «как крышка над люком в колодец, где живет рыба» — так тут же талантливо определил Генка), та серебряная ложка.

Генка наблюдал с кровати. Голова его была укутана марлей.

— Чего смотришь? Тоже мне, летчик! Слышал я, как ты тут…

— Кто-то удивился, что я с лестницы свалился? А у тебя настоящий пистолет ТТ есть?

— Запертый.

— А если жулики нападут?

— Не нападут. Теперь время другое. Жуликов меньше будет. Вообще преступников станет меньше!

— Больше, — сказала Анна Ивановна.

— Справедливость восторжествует.

— Для мертвых, может. А я не граф Монте-Кристо.

— Мам! А кто Монте-Кристо?

— Иди, пей чай с дядей Колей. Я, если достану, почитаю тебе. Когда побольше будешь. Это такая книжка для больших детей.

Она спокойно и ясно разглядывала участкового: огромный, тридцатилетний мальчишка. Жесткие, наверное, на ощупь волосы, ершом стоящие надо лбом и торчащие вперед, а это в сочетании с крупным носом делает его похожим в профиль на петуха. Смешной и важный. Такие сейчас вышибают последние зубы у Сережи. Если он жив… нет, не надо! Не такие!..

В комнате: драный диван, буфет, который следует отнести обратно на помойку, стулья, стол. Железная койка, та корзина с ручкой — под койкой.

— Да, — сказал Степанов, — вот он вырастет и все поймет.

— Это как раз я хочу успеть сделать.

— Вы-то?! Вы молодая еще! Еще поживете…

— Уже пожила. А Генка у меня парень способный. Вот в летчики чуть не вышел…

Эти выписки на листке — память. В которой уже плохо удерживаются Повалюхины и Моньки, но все, смотри-ка, не теряет свой кровавый облик Шурка-убийца, сияет разверстой счастливой улыбкой. Живет-таки в памяти Аким Головастый, ведь что-то о себе оставил, и даже не вовсе безысходное, нет, скорее, даже протест, злость, что ли… вон же Пашка Конский, чертов «оп-мати», живет себе, вкалывает, даже толк от него есть, смешней жить с ним… добрый он даже…

Словом, эмоциональная вещь память, думал Степанов, образная, одним словом. И здесь отсев. А необходимость прокладывает себе дорогу среди случайностей? Так ведь пишут? Диалектика!

— И никакая это не психология, — решил Степанов, — мы имеем железные факты: даты, фамилии и… « пожар с клавесином».

ГЛАВА 4

Елизавета Станиславовна Стародомская, та, что недавно благословляла со своего крыльца клавесин, стояла сейчас в переднем углу гостиной, опершись тонкой, прямой, с белым огоньком перстня рукой на резной, величественный, как триумфальные ворота, письменный стол и удерживая другой рукой раскрытую, трепещущую, нежно-голубую с золотом бабочку-книжицу Евангелие. Над головой Стародомской выглядывало из паутины теней приторное личико какой-то из «мадонн», заменявшей до лучших времен икону.

В этом столе (Юрка хвастался, а Генка рассказывал матери) хранились необыкновенные часы в форме золотой капли величиной с килограммовую гирю и благородно-серый, с вмятинами и черной резьбой крест, увесистый, как молоток. Кроме того, в столе жили: жестяной «пожарник» с ключиком в спине, гулявший сам по себе, и стеклянный черт, от тепла руки начинавший булькать и сверкать глазами…

— Вы меня спрашиваете?! Вы поручили перевозку трем известным алкоголикам! Спрашивайте с них!

Казалось, сейчас она позовет лакея, чтобы проводил тот Анну Ивановну на черную лестницу.

— Я держала инструмент для интерьера. Но какие-то звуки он, представьте, еще издавал. Горько было знать, что антикварная вещь попала в лапы этого вашего белобрысого красавца — соседа. Кстати, Ялдыкину я заплатила больше… слушайте! Не надо так расстраиваться! Попробуйте найти мастера. Сядьте! Интересно! У вас… необычные глаза. Я слышала о вашей судьбе. Кто были ваши родители? Давайте поговорим? Вы держитесь крайне замкнуто, и за почти тринадцать лет мы ни разу не говорили с вами.

Егошина опустилась в кресло, уверенно и ласково обнявшее ее. Стародомская разглядывала ее: очень русское лицо. Прекрасные, тепло-серые, наивные, что ли, глазищи. С таким горьким удивлением?.. и невозможно представить, что мучительное детское недоумение может смениться жестким, рассудочным блеском… Скорее, эти очи угаснут вовсе.

— Да. Человеческие глаза. Кто были ваши родители? Да, прежде всего! То, о чем мы говорим, вы с легкой руки шалуна Юры называете клавесином. Но это клавикорд восемнадцатого века, так называемый «свободный» клавикорд. Возможно, что при перевозке сместилась вся рама. Вероятно, это поправимо.

— Мама была учительницей. Отец — агрономом. Отец, я знаю со слов, был, кажется, потомком польского князя. Моя девичья фамилия Свежевская.

Стародомская выпустила на волю книжицу-бабочку и нацепила очки:

— Да? Интересно. Принято было когда-то доверять первому впечатлению. Вам не рассказывали, имела ли мать вашего отца какое-нибудь отношение к просвещению, образованию?

— Он говорил, что она… имела отношение какое-то к гимназии в городе Ряжске. Подробнее, извините, не знаю.

Безголовый джентльмен на картине над рыжим кожаным диваном заплутал в ночи. Пожалуй, он не смог бы уже найти ни своей потухающей дамы, ни даже собственной руки, от которой остались лепестки манжеты и висящее сиротливо золотое кольцо. Тогда ли случилась такая темень или это столетия осели на холст всей своей беспросветностью?

Анна Ивановна перевела взгляд на Стародомскую. В лице той произошли значительные перемены: нижняя губа оттопырилась и тряслась, а в морщинках катились слезы:

— Валя! — вдруг крикнула она. — Валя, собирайте же на стол! Боже мой!

И вышла.

За дверью теперь односложно отвечал женский голос, а потом послышалось шипение расправляемой крахмальной скатерти и — следом — аритмичное тарахтение, будто то в галоп, то шагом разъезжал по булыжнику поломанный экипаж. Сквозь тарахтение пробился молодой высокий голос:

…Плачет старое небо, мочит дождь обезьянку,

Пожилую актрису с утомленным лицом.

А-а-а-а…

Окна гостиной выходили в парк. Закат был справа. Ближние стволы все были с правой стороны окрашены серебром — липы, или окантованы розовой сталью — березы…

Приблизилось цоканье каблуков. Стародомская возникла в дверях неожиданно, длинная и темная (некое создание Эль Греко), вся в серых струях шелка. В струях мелькала овальная дырочка на бедре и топорщился распоровшийся шов на плече. В зубах — загнувшаяся вверх папироса:

— Я прошу простить меня, Анна Ивановна! Не смогла соблюсти реноме! Дело в том, что я окончила гимназию Свежевской! Я ее прекрасно помню! Удивительная женщина! А мы… почти тринадцать лет в одной деревне! Это ужасно, дорогая! Пойдемте ужинать!

В столовой Валя уже разложила на скатерти серебряные, разного фасона ложки, расставила бумажно-легкие, с сероватым светом внутри чашки. Сахарница (с наброском нежных, увядающих растений) была из другого сервиза.

Над столом — книжный шкаф — фасад кое-где обрушившегося дворца, меж колонн которого прятались за бликами на стеклах обрывки бледно-золотых слов и вензелей — корешки старинных книг. Над шкафом упиралась в потолок молочно-прозрачная, наверное, китайская ваза с блеклой фигуркой кого-то сердитого, раскосого, посаженного на трещину, как на кол. Слева — медный кальян с обломанной тростью на плешивом ковре. Чай Валя налила, вероятно, тоже китайский.

Мы — осенние листья, нас всех бурей сорвало.

Нас все гонят и гонят ветров табуны…

— Молодой Вертинский, — кивнула на проигрыватель Стародомская, — а вот на этом фортепьяно играл когда-то Иван Андреевич, дальний родственник… берите варенья. Печенье собственной выпечки. Хвалят. Хвалите и вы.

Она курила «Беломор», сильно втягивая сухие мятые щеки, но сразу же некрасиво, с отвращением выдыхала дым и, отводя его рукой, вглядывалась в Анну Ивановну.

Валя, хмурая, с острым личиком девушка, поглядывала на них из-под низкой челки, как еж из-под своих колючек, и почти не выходила, ожидая приказаний.

— Из деревни, — кивнула вслед в один из редких ее выходов Стародомская, — устроится на фабричку — уйдет. Приходящая… но вот так все устроено, что мы с вами избегали друг друга. Инстинкт самосохранения с отрицательным результатом?

— Вы говорите именно обо мне и о себе?

— Конечно! Я понимаю, вы осторожны, но возможно, что в целом свете это место для вас самое безопасное… сейчас, она идет… так вот. Тут три комнаты. То, что удалось сохранить. А то, что называлось раньше ванной и кухней, коммунальны до ужаса! Но я понимаю, однако, что это и наша страна и наша беда. Я не сильно извожу вас Вертинским?

Она бережно перевернула пластинку с тусклым словом «COLUMBIA» на этикетке.

— Тридцатые годы, Румыния, Саша Вертинский — гений нашей юности… она ушла? Страх? Я понимаю. И равнодушие! К родине, заметьте! Они что? Святые?! Они решают, что мне любить?! Насколько святые, мы имели полную возможность убедиться… а у вас общий тип лица. У вас, Свежевских. Славянская открытость, прекрасные глаза!.. У меня сохранилось всего три пластинки, привезли как-то. Пейте же! И не молчите! Не молчите, не ищите вы там у себя внутри, в раненой душе поводов для молчания! Как это рвется наружу, когда молчишь! Я же вам верю! Я вот так прямо и говорю! Верю! Мы одной крови!

— Я не за себя боюсь. За себя отбоялась. Так вот, присмотрелась, вроде бы насчет Генки успокоилась. У нас тогда соседей забрали и убили, а дочку их, ей два года было — в детдом. Генка большой.

— Спасибо, дорогая! Вот теперь вы чуть-чуть расслабились! Юркин отец, вы, наверное, слышали, там же, где ваш муж. Поверьте, это был тоже талантливый человек… господи! Не потому, что это мой сын… молох! Молох! И надежда! Да? Великая надежда, великое «вдруг»! И эти мудрые глаза на портретах. И тут же, под этим мудрым, добрым взглядом… гибель, гибель, гибель! Всего честного, талантливого. Косой — по всем чуть приподнявшимся головам!..

— Мне нравится у вас.

— Господи, как мы слабы! В войнах и революциях погибает деликатная интеллигенция! Молох обезглавливает общество, жулики и прилипалы заполняют пустоту… не оглядывайтесь, пусть слушает! Вы думаете, что я не приняла революцию?! Тогда, в семнадцать лет?! Что вы?! Мы шли в народ! Мой отец забрался в глухомань, в Пензенскую губернию, учил крестьян растить хлеб, скотину. Из Швейцарии — в Пензу! В Россию, на родину! А теперь… мне страшно! Жалкая страна! Чем они правят?! Лицемерием и молчанием?! Молчите?

— Спасибо вам. Я не разговорчива. И… надо как-то утешить Генку, потому что он сейчас ждет. Он, правда, не хотел, чтобы я шла к вам, но он о вас всегда так хорошо рассказывал. Я же пришла просто за советом.

— Он мне тоже нравится. Ваш Генка. Теперь — тем более! У вас там есть дома инструменты? Клещи, молоток? Как это… стамеска?

— У Генки что-то есть.

— Тогда сейчас и сходим! Сейчас! Допивайте пока.

Она вышла в гостиную, где прошуршало, просвистело парадное платье.

— Как говорится, — Стародомская появилась в штапельном платье с короткими рукавами, — все в ажуре!

Оглядела столовую:

— Валя! Уберите! Пластинки не ронять! Вы представляете, сколько они стоят?! Ну да. Вторая сигнальная система у вас отсутствует, но на уровне первой хотя бы, имейте в виду! А вы не киснете! Есть для кого жить! Лучшей памятью нашим мученикам будут дети и внуки!.. (Анна Ивановна представила себе ее внука Юрку: толстый барчук-увалень.)

Стародомская придавила окурок в плоской овальной пепельнице, откуда, как белые толстые ножки опрокинутого насекомого, торчали уже пять или шесть окурков.

— Я не владею специальностью настройщика, но я дивный слесарь поневоле! Дивный! Сами увидите! И не стесняйтесь! Я знаю, как живут братья по крови! Сестры! Я все представляю! Валя! Я в третий раз напоминаю вам, что надо быть осторожнее с пластинками! Вот это называется пла-стин-ки! Это — пакеты для них! И не стройте мне рож! В прошлый раз вы разбили вазу семнадцатого века! Даже бы если и девятнадцатого! И не торчите перед зеркалом! Оно тоже может не выдержать! Пойдемте, Свежевская!

У Генки был уже некоторый опыт (велосипед, радиоприемник, Юркин фотоаппарат). Он знал уже, где достанет пластмассовые накладки, чтобы восстановить клавиши, и помнил растерянное лицо матери вчера вечером.

Еще в те минуты, когда Стародомская раскрывала перед Анной Ивановной подлинное лицо клавесина, оказавшегося клавикордом, Генка уже вывинчивал последний из шести медных винтов, крепивших заднюю стенку двуличного инструмента. Доска вышла из паза только после нудного выковыривания по всему периметру окаменевшей пыли. Тут же выяснилось, что проще было приподнять почти не закрепленную верхнюю доску…

Летний вечер в центре поселка начинался с явления на пряничном фасаде княжеского дворца теней фрейлин (липы), балерин (ели), кудрявых пажей (боярышник). Томно улыбались им, не поднимая век, двое псевдодревнеегипетских юношей, сто лет как уснувших по сторонам парадного входа, и тени ласково касались их изуродованных лиц.

Затем, уже в одиночестве, начинала загораться над поселком, глубоко проникая в небо, красно-кирпичная труба котельной, и высоко-высоко повисала в сизой пустоте иголка громоотвода и белая цифра 1937 — год вознесения.

Когда же труба гасла как свеча, загорались тусклые окна, и в полосатых от теней аллеях начинали показываться белесые фигурки, проникавшие в парк с кладбища. Тени наискось бежали по ним, все приближались костяное пощелкивание, шорох, шелест и шепот, сдавленный смех — пробирались к танцплощадке девчонки из общежития.

Вспыхивало кольцо фонарей внутри площадки, и она становилась лунным диском с короной из рваных теней, а у ног юношей-фараонов начиналось, ускорялось движение, качание белых юбок, вскидывались то тут, то там обнаженные руки, подправляя, подтыкая что-то в сложных прическах…

Затем все замирало от щелчка в небесах и демонической силы гласа профессионала Леши Балерины:

— Нач тцы! Тацуем се!

Потом все плясало. И пыль мерцающими кольцами, как круги по воде, расходилась от танцплощадки.

— Ах ты, мастер-ломастер!

— Я только ту доску снял. Я внутрь не лазил.

— А я уж думала, что зря на вызов пришла. Пепельницу мне! И окно откройте!

— Ты не заболел? Чего кислый? Можно все исправить.

— Ничего… я спать хотел.

— Чего-то рано?

Стародомская, с крепко закушенной, переломленной папиросой в зубах, отворотив заднюю стенку клавикорда-клавесина, заглянула внутрь:

— Лампу настольную! Мужчина!

Анна Ивановна смотрела, как он встает, берет лампу, идет с нею к клавесину. Что-то в нем было новое и тревожившее ее.

Стародомская по плечо запустила руку в клавесин:

— Все же на месте! Тангенты, струны, все касается… очень интересно!

Она грохнула доску на пол, зашла спереди, стряхнула с руки комья пыли. Клавикорд звучал.

— Ну паникеры! Это что еще за мода?!

— Но он не играл.

— А давай сам пробуй! А то, мол, бабка Стародомская надула, понимаешь! Продала негодную вещь! Ты, я вижу, ничего играть-то… музыкальный юноша! Пусти-ка!

Генке вдруг показалось, что он это уже видел: серую тень с дымящейся папиросой — на стене, бегающие по клавишам бледные руки… Робко, устало улыбалась Анна Ивановна. А клавир, клавикорд, клавесин заливался дребезжащим колокольчиком… и что-то напоминала та мелодия, когда-то была, и каждая музыкальная фраза, еще только возникая, уже содержала в себе предсказуемую, логичную, ожидаемую, необходимую, пускай неотвратимую завершающую точку…

— Заставили старуху! Чаю давайте!

— А что это было, мам?

— Кампанелла.

— А чего ты?

— Да так. Разве ты можешь вспомнить? Тебе шесть месяцев было. Отец играл… чтобы ты поскорее уснул… как раз где-то в последний вечер.

— Анна Ивановна! Ну вот теперь! Вам не кажется, что вы не так одиноки? Или я слишком навязываюсь? И слушайте меня! В эту субботу сделаем небольшой праздник. Как говорили в мирные времена: я приглашаю вас отужинать! И вас, юноша.

— Мы придем.

— И не реветь!

— Генк! А ты мне сегодня не нравишься. Не заболел? Елизавета Станиславовна, садитесь! Не заболел? Ничего не случилось?

— Нет, — сказал Генка.

ГЛАВА 5

Ялдыкин подождал, пока Аза закроет за собой дверь, и поклонился Азе в пояс:

— Уж не чаяли! Ан, сподобилися!

Аза шваркнула чемоданчик у двери. Села на диван (до отвращения знакомый), с шелковым шорохом закинула ногу на ногу, поморщившись, стащила туфлю (Вот черт!), заглянула в нее, поправила там что-то внутри, прижала отклеившуюся кожицу. Шевелила пальцами освободившейся от тисков ноги.

— Чай будет?

— Ну?! — Ялдыкин опустился на пол у ее ног, распластался, погладил воровато по шелковому бедру:

— Чулочки-то! Нешто холодно?

— Уйди-ка! — она быстро пересела в другой угол дивана. — Уйду!

— Это надо же!

— Чего вызывал? — Аза, прищурившись и выпятив губку, оглядела комнату. — Ну и осветил! Морг какой-то!

Действительно, модные люминесцентные трубки выбелили ковер, высинили дворцу холодильника, сальной и сочной стала клякса на обоях, оставшаяся от снятого портрета, куски асбеста в жерле фальшивого камина смотрелись костями в печке крематория.

— Ничего! Покойников пока нету! Я еще очень живой человек!

— Уйди! Я серьезно! Уйду сейчас!

Снизу, с пола Ялдыкин видел сейчас ее прекрасное длинное лицо словно запрокинутым: темно под ресницами, припухшие, резко очерченные губы…

— Мог же я заскучать? Такая женщина! Я тут книгу одну читал. Поэт Брюсов был такой. У него один стих был про женщину…

— Зачем вызвал?

— А заболел! Правда, Азочка! Сердце так молотит! Ляжешь тут в одиночестве, вспомнишь светлые времена… сосчитал вчера пульс — сто тридцать ударов в одну минуту! Помощи прошу! Медицинской!

— У меня ведь еще вызов необслуженный есть. А на дворе — вон, темень.

— Но — тахикардия! Эта самая! Вон два пузырька ланатозида выжрал! Послушала бы больного человека! Больное ведь сердечко! — Он встал на четвереньки, поглядел еще на Азу, все постукивающую туфлей по ладони, выпрямился: «человек-негатив» — брови и виски белые, глаза черные. С пузом, которое не подумал подобрать.

— Сердечные тайны твои давно известны. Слушать тут нечего. Могу сестру прислать. Лельку. Сделает укол. Дам больничный. От ста тридцати в минуту ты не подохнешь.

— А от ста пятидесяти?

— Перейдет в мерцательную аритмию, будем спасать. У тебя ведь шприц есть? Оставлю пару ампул. Тебе скоро сорок шесть? Может, хватит?

— Оставь, оставь. Сам сделаю. Мы, одинокие, все сами.

— А боишься ведь, что сделаю не то! Имей в виду, две ампулы — опасно.

— Не посмеешь. А как ты меня?! По морде! Ладно, Азочка. Чаю-то?

— Больно долго собираешься.

Ялдыкин покачал головой укоризненно. Улыбаясь, пошел в угол, зацепился, оглядываясь, за ручку холодильника, как за трамвайный поручень. Все было готово: землистые комья халвы на блюде со старинной славянской вязью: «хлеб буде — все буде» (Аза это блюдо любила), желтые пятаки печенья за рубль сорок, конфеты «Ласточка», бутылка кагора, которую Ялдыкин с блюда убрал. Отнес блюдо на стол.

— А предположил я, Азочка, что сердешные мои дела — от очень-очень сильного истощения нервной системы… да не боись, родная, чаек пока не отравленный…

Сквозь легкий подол проступали ее бедра. Она не могла их не подчеркнуть, не «облить» чулками.

— А? Азочка?

— Может быть. Можно всю жизнь к себе прислушиваться: где скрипнет, где пискнет.

— Ты пей, пей, — Ялдыкин покачивался с носка на пятку, — а истощение нервной системы у меня от того, что потерял я единственного друга!

Ялдыкин тут стал смеяться своими раздельными «ха», «ха», «ха». Над его плечом, над занавеской заглядывала к ним мутная луна, зловеще-фиолетовая, рассеченная плоским облаком.

— Ты ведь женщина прямая, честная?

— Во всяком случае, развить в себе подлую часть натуры до твоего уровня мне так пока и не удалось.

— Ха. Ха. Ха.

Аза вспомнила, как в минуту «душевной откровенности» Ялдыкин показал ей роскошный альбом, куда вклеивал портреты великих людей с их краткими характеристиками. Не собственными, конечно, хотя на то был большой мастер, а с цитатами. Большая часть портретов перебралась в альбом из отрывных календарей. Например, рядом с портретом Чехова была приклеена вырезка из календарной страницы: «В лице Чехова буржуазный мир встретился со своим строгим судьей». Азу поразило тогда на одном из листов мраморное лицо. И цитата: «О, этот космос, единый и вечный! Ты не знал ни богов, ни людей, вспыхивая и угасая во мраке бесконечности».

— Гераклит? Странный перевод. А ведь все-таки мы не сможем стать идеальными педантами, — сказала она тогда, — это же не по-славянски.

— Педантами? Это которые бухгалтера? А чего? Я — он и есть.

В тот вечер, помнила Аза, на столике, на газете стоял графинчик с водкой и внутри у него, до горлышка, висели черные обрывки слов — отражения газетного листа.

— Копошатся словечки-то в водке, — проследил за ее взглядом Ялдыкин, — крепче будет! Вся сила в них. Все — правда-матка! А обратно? Каждое слово вроде правильное, а любую по смыслу и воздействию можно речь сложить.

— Ты тоже пытался? Любую?

— Нет! Не моего ума. Куда мне! В конце тридцатых-золотых я на боевом посту стоял и одновременно учился. Кормили хорошо. Ежов подвел. А сейчас я что? Можно сказать, любитель. Любитель истины.

— Вон той? В водке? А с кормежкой как?

— Ну, на нас двоих всегда хватит. Не обжираться же. Все зачтется, не боись!

В тот вечер Аза впервые увидела у Ялдыкина серебряную ложку с буквой «С», выгравированной на черенке. Такую же, как у Анны Ивановны.

— Вы тех, кого арестовывали, грабили, что ли? Или вам платили с головы? Продуктами, вещами?

— Что-то не то говоришь! Смотри у меня! Хорошо я, а кто другой услышит? Чего их грабить? Сами дарили. Это бывало.

— Кто?

— Да так. Сердобольные родственники. Чтоб им, сердешным, мягче спалось!

— А вот тут «С». Это что?

— Может, графья какие. Хотел спилить, да жалко, серебро все ж.

Так было в тот вечер…

— Кое-что пропало у меня, — сказал Ялдыкин. Он следил за ее лицом.

— У тебя… холодно, — сказала Аза. Боялась двинуться, чтобы не прошиб озноб.

— И холодно, да. И неуютно. Как в морге, — согласился Ялдыкин, — и опасно. Да. Кстати, я специальные приметки делаю. Без моего ведома сюда никто не войдет. Никто. А кроме тебя здесь уж лет семь никто не бывал. Ну?

— Я у тебя ничего не брала.

— А кое-что есть тут. А пуще того — было! Ну?

— Может, сжег бы ты все? Воздуху больше будет. И теплее, если в камине сжечь. У меня вот дома койка да стол. Пусть хоть сгорят.

— Труды! — Ялдыкин смотрел на письменный стол. — По мере слабых сил, по совести. Долг свой выполняли.

— Много ты, видно, задолжал.

— Вот и задумался я на днях: а как нынче, в трудные для честных людей времена, долг свой Азочка моя понимает? Как в газетах пишут? А если, скажем, как она его понимала годков семь-восемь назад?

— А как тогда писали. В газетах.

— Вот-вот! — Ялдыкин неряшливой своей походкой отправился к столу, сел за него. — Так что, кроме тебя, короче, никто здесь не бывал!

— Я не знаю. И дела мне нет.

— Я зато точно знаю. И даже более того. Чемоданчик я твой, а тогда, если помнишь, такая у тебя сумочка-ридикюль была, я вроде, кроме двух-трех разов, всегда ее проверял. По долгу службы, как в газетах пишут. Если ты, например, в туалет или поспишь часок.

— Правда?

— Ну? Проверял, Азочка! И ничего такого.

— Я не сомневалась, что ты подонок.

— Ну, это понятие умозрительное. Сильно растяжимое, несмотря на всякие светлые перемены. Ну так что? Есть вот тут вещи, которые вообще уничтожению не подлежат. А есть вещи, которые никто узнать не должен. О которых и не расскажешь даже в этой, в предсмертной агонии́.

— В аго́нии.

— Во! В ней самой. Умрешь — не пикнешь!

Луна, по-прежнему фиолетовая и расплывшаяся, как раздавленное сырое яйцо, отпустила что-то вроде бороды. Выше занавески — луна, ниже — фиолетовая лысина, еще ниже — желтый шар настольной лампы. Ялдыкин за своим столом шуршал, потрескивал бумажками, словно медленно возгорался. Странно было, что он не боится сидеть к Азе спиной. Длинное его тело высоко торчало над спинкой стула, выступало с боков, свисало с сиденья, подпертое неестественно тонкими, слабыми ножками «венского стиля», между которыми светились бледные пятки.

— Ну вот, — сказал Ялдыкин. Можно было подумать, что он на самом деле долго искал то, что наверняка лежало наготове, — если что, то тут есть одна твоя бумажка, — он потряс, не оборачиваясь, листком.

— Если что?

— Да. Если что, Азочка.

— Говорят, что ты под Михаила Ерофеича сейчас копаешь. Решил возглавить учреждение?

— На кой черт? Я идейный борец. Какие могут быть личные выгоды? А этот? Ну… в пятьдесят втором одно словечко или, может, два он сказал-таки невпопад. При стечении народу и обстоятельств. Я ему напомнил. А то сейчас наговорят, потом пожалеют.

— Молодчинка ты! Лапочка! Самое страшное, что ведь я действительно верила тебе тогда.

— А теперь напишешь на меня? Зря!

— То, что мы делали, ближе всего к сплетне со смертельными последствиями…

— Так! Точно! Серьезное дело, значит! С последствиями! В тридцать седьмом один гад три раза стрелял в меня! Очень он жить хотел. Один раз попал. В себя. Подумай теперь, как это все серьезно! И мне очень нужно иметь то, что пропало. Вдруг спросит кто? И…

— За этой стенкой Аня ведь живет? — вдруг спросила Аза.

Ее уже несколько минут беспокоил какой-то непонятный, булькающий звук.

Спросив то, что было ей давно известно, она попыталась уйти от следующего вопроса, но отправилась не в ту сторону.

— И правда, — прислушался Ялдыкин, — что-то брякает.

И повернулся на стуле. Теперь он смотрел ей в лицо. Глазки-дырки.

— Так-то, — сказал он, — не умеешь ты притворяться! Клавесин! Единственный предмет, который вышел из этой комнаты! Что скажешь?! А только ты знала, что и где тут лежит! Ну?! Учти, Ларионовых, может, дома нет. Бабка Фроська глухая.

— Не посмеешь.

— Хотела подружку выручить? Ты думаешь, сейчас поздно уже будет на эту тему с кем-нибудь поговорить?! Власть-то чья на дворе?!

Аза встала и сунула ногу в туфлю:

— Власть не твоя! И мне теперь плевать — чья! Да, я пришлю тебе сестру. Меня не вызывай больше. Тем более что я скоро, может быть, уеду в отпуск… а весной совсем уеду отсюда! Что смотришь?! Нет, не боюсь! Вот ты теперь… молись вон на свой шкаф, скотина! И учти! Если ты… если что-то с Аней, если она узнает!..

— Ну-ну?

— Я!.. Ты увидишь! Наша жизнь проклята, но больше так не будет!

— Ну-ну?

Дверь за нею захлопнулась.

Странный булькающий звук вроде бы усилился, проступил в нем звон. Можно было теперь разобрать и мелодию, и даже слышен стал плоский, страшненький, как у мультипликационных персонажей, голосок:

Спрятался месяц за тучку…

Стена была в один кирпич, плюс штукатурка, но по-старинному, с войлоком и дранкой.

Ялдыкин торопясь вытряхивал из пузырька желто-зеленую жидкость в чашку. Лицо его стало еще бесцветнее и все (и лысина) покрылось капельками пота.

ГЛАВА 6

В тот день угощал Боряк. Разливали по алюминиевым, надраенным, горячим от солнца кружкам. Закусывать предстояло мясом из домашнего борща. Боряку, притащившему мясо, грозили пальцем (и Паша грозил). Как-то, в том еще году, Боряк, нечаянно застрелив в лесу свою собаку, угостил всех «лосятиной». И было сошло, да Боряк сам не вынес ситуации — чуть не подавился со смеху. С тех пор, правда, слегка охромел и челюсть стала у него сама собой вывихиваться: чуть зевнет и сидит — вправляет челюсть. И слово «собачина» пришлось ему забыть. Ну и скот вообще-то! Хотя парень хороший. Шутник. Дед Щукарь. Ишь сидит: носик пуговицей, бровищи лохматые. Пузо!

День бежал тихий. Половина стола раскалилась от солнца. Под стеной, на которую лоскутом загнулась тень от стола, шуршали и бормотали куры. Пушистый легкий кот сигал за забором, строил курам рожи. Хитрая, бровастая рожа Боряка сияла. Он подмигивал Паше и лохматой бровью показывал на мясо, а Паша, не понимая, тоже кивал на мясо и подмигивал.

И даже грозовая черная туча, поднявшаяся ни с того ни с сего над сиренью, не испортила настроения Боряку:

— Порядок, начальнички! Поехали!

— Поехребя! — согласился Леша Балерина.

— Бу дощщ, — кивнул все-таки на тучу Леша.

— Нет, Алексей, — вдруг отставил кружку дядя Федя, — дождя не будет, но ты сегодня основательно промокнешь, Алексей! Поехали!

— Горит! Горит! Феденька! Сынок! Горит!

Бабка Груня, плачущая, с воздетыми руками, по пояс в пыли, показалась из-за сирени:

— Горит! Горит!

— Поехали, Алексей Васильевич, — сказал Федя и встал.

Паша Конский уже оттащил перекошенные створки ворот и пропал в сарае.

— Горит! Горит! Егошина горит!

— Анван?

— Мы довольно часто начинаем ее навещать, — Федя помогал Паше выводить лошадь с пожарной телегой, — мы становимся навязчивыми?

— Горит! Сынок! Милый! Скорей!

Бабка Груня бежала обратно приостанавливаясь, оглядываясь, загребая рукой.

Телега задребезжала по аллее, наполненной зеленым радостным светом. В конце аллеи, из окна на втором этаже выскакивали клочья огня, и от окна поднимался витой, как смерч, черный столб.

— Сами где?!

— На работе она!

— Весело горит! — бормотал Боряк, на ходу опоясываясь ремнем и задевая Федю пряжкой по носу. — Дымищща!

В животе у Боряка екало не то от страха, не то от тряски…

Возле дома и в окнах все торопились.

Узлы бесшумно падали на траву, громко упала и рассыпалась тумбочка.

— Документы?!

— Вон!

— Подушки?!

В дверях подъезда застрял шкаф. Леша нажал животом, и шкаф лопнул и раскорячился.

— Крыша?!

— Нет еще!

— Меня облей-ка! — попросил Боряк. Паша отвел от окна пульсирующую струю, оставившую на миг дугу на стене, и хлестнул ею присевшего, выставив локти, Боряка.

— И меня!

Но чертов «оп-мати» уже снова «бил» по окну, и брандспойт дрожал, как пулемет, под шелест мотопомпы…

— Федя-я-а!

На лестнице мешались, катились навстречу узлы. Дальше все было черно и ревело.

Боряк вышиб лестничное окно, с воем вдохнул и пропал в черноте. Направо, на кухне — кран. Федя ничего не увидел. Боряк сшиб его с ног, швырнул огнетушитель и лег на подоконник:

— Начальнички! — плюнул черной слюной. Рукав горел, и Федя успел стереть пламя…

— Федя-я-а!

Чернота снизу отливала красным. Федя не смог дышать. Его потащили за ноги:

— Дыши! Быстро!

По лицу, по груди пополз шершавый шланг. Федя увидел белые лица внизу, белые узлы на яркой траве. Рядом кашлял Боряк. У него тлела спина, и кто-то сбивал с него пламя.

— Федя-я-а!

Чернота наверху редела, внизу мелькало пламя. Пунктиром — струя воды…

Огонь вырос прозрачными кустами, побежал багровой травой. Боряк покосил его стальной струей, и заросли полегли…

— Окати-и-и!

— Бей гада! (это Леша?)

— Нет!.. Этого сюда! Этого — дышать!..

Опять — белые узлы, ослепительная трава…

— Федя-я-а!

Он оказался на коленях в луже, но ударило ветром сбоку, и появился на миг по грудь в пару Леша, наотмашь лупящий багром клубок огня…

Он опять дышал. Белые узлы, жгуче-зеленая трава.

— Пошли… Федька… кончать. Еще чуть-чуть, а? Федьк?

— Горишь… сзади.

Впереди просвечивало окно. Ухало и визжало в горячем мраке, в ладонях у Феди трясся ледяной брандспойт…

Боряк поливал дверь, качаясь, растворяясь в огне и поводя горящими плечами. Дверь крошилась и взлетала клочьями. Шипело, ревело, и красные глаза глядели со всех сторон…

Впереди просвечивало окно, а в нем — закоптелая головка Паши над стальными искрами от крючьев лестницы…

— Оп-мати? Я его вижу, — сказал Боряк.

Еще и еще раз разбилась о стену струя, и хмарь стала редеть.

— Вот он!.. И Пашка тут стоит…

— Вот здесь плескани.

— Все?

— Все. Баста.

— Прикокошили, что ли?

— Баста! Стой, стой! Не падай! Этого к окну! Слабак, что ли?! Пузо!

— Жив?!

— Федя-я-а!

— А это ты, Пашка! Пашка! Поцалуемся! Баста, Пашка!

— Оп-мати!

— Мешок пузатый! Дыши!

— Идинхрен!!

— Твои легкие, Алексей, изрядно попорчены никотином!

— На-ся глянь! Кхы-ы!

Боряк облил из ведра таявший и расползавшийся остов (клавесин?). Ялдыкин, тоже весь дымящийся, разбрасывал исходившие паром головешки. Шкаф оседал, выбрасывая очень белые внутри чашки и тарелки. Серыми призраками проносились белье и бумага, разламываясь и осыпаясь — оседая. Свисал, остывая, проволочный паук — бывший абажур. Трещала и сбрасывала эмаль кастрюля.

— Не! Ну дали! — закричал Боряк от окна. — Глянь! У Фроськи глухой, вон у бабки! Всю посуду в узел — и в окно! На хрен вся посуда! Ох-хо-хо! — он тяжко кашлял, сгибаясь и приседая. — Всю посуду! А она-то — на той стороне живет! Ох-хо-хо-хо!

Его спина, как географическая карта, покрылась синими озерами с желтыми берегами — светилась майка сквозь прогоревшую куртку.

— Оп-мати! Кинь! — Леша протянул огромную руку и из мутного, увешанного клочьями пепла воздуха выхватил бутылку.

— Боряк! Лосятинки не захватил?

— Федя! Стакан есть?!

Бабка Груня кричала на серую, страшную Анну Ивановну:

— Да нету, нету его здесь! Не видишь?! Не было! На речке он! Говорю же! Ну?

— Нету! Здесь не было! Тут все живые вроде! Живые люди!

— От чего же загорелось? — спросил Ялдыкин.

Степанов, тоже весь в саже, осматривал потолок:

— Вроде не от проводки.

— Ух, богатые у нас угодья, ух, богатые! — восхищался в углу превратившийся в комок внутренностей, но уверенно работающий репродуктор.

— Это пацан тут нахимичил! — кивал из дыма грязной лысиной Ялдыкин.

— Я увидел первый, — Израэль Осипович стоял в дверях, вытирая угольные руки ослепительным полотенцем, — дверь была заперта, никого не было. Сильно бухнуло, и пошел дым…

— Если бухнуло — горючее, — сказал Марчук.

— Нахимичил пацан, — Ялдыкин с плеском прошагал к двери и боком, брезгливо отстраняясь от косяков, вышел, — выдрать пацана!

— Да, вон и сейчас провода целые! Не от проводки… где Генка?

— Они пошли на речку… книжки только жалко. Вот. Один Дюма остался, — Анна Ивановна подобрала книжку, но та рассыпалась, — и ботинок цел…

— Главное, живы! Говоришь, окно-то выбило? — заглянул в окно Марчук.

— Вот она! — нагнулся Степанов. — Ложка ваша! В огне не горит!

— Вот и мой второй пожар. А у нас не было ничего.

Степанов, избегая смотреть на нее, прошел в передний угол:

— Отсюда загорелось! Точно!

— Это называется ожог второй степени, — объяснял матери Федя, — а у Боряка — первой.

— Первой! Сам ты первой! У всех — второй! Не хужей тебя!

— Мама! — вдруг крикнула Анна Ивановна, пытаясь стереть пыль и копоть с уцелевшей табуретки. — За что мне?!

— Ну-ка не реветь! — Стародомская обняла ее. — Нет! Не унижаться ни перед людьми, ни перед стихией! У нас будете пока жить! Гена будет учиться, как мы хотели! А здесь?! А! Тьфу! Чуть не выругалась! До чего вы меня довели! А вы умойтесь, участковый, чтобы людей не пугать, и сходите к водопою. Гена и Юра там. И не надо! Не надо! Гори оно все синим огнем!

— И правильно! — кивала Груня. — Чего нам терять-то?! Что у тебя было?! Одни, считай, слезы!

— У меня только одна… его фотография была. Одна.

— Ничего, девка! И так не забудешь! Ничего не забудешь! — качала белой каской седых волос Груня. — Ничего!

— А помнишь, Федьк?! — кашлял все Боряк. — Этот-то пьянь горел?! Дергабуз?! Прыгает в одних трусах вокруг своего сарая: да я всю жизнь наживал! Да у меня там телевизор! Да я в пламя кинусь! А у него там была одна диван-кровать за сто десять, окурками проткнутая! Я ему: давай! Полезай потихонечку! Кидайся!..

Степанов встретил Генку на «Главном тротуаре». Тот уже знал.

— Мать где?

— У Стародомской. И тебе лучше туда.

— Все сгорело?

— Все.

— А Ялдыкин?

— А что Ялдыкин? Помогал тушить.

Генка огляделся:

— Дядь Коль! Только никому пока! Дайте слово! Даете? Это же Ялдыкин нас поджег! Я точно знаю! Я вам докажу! Он клавесин поджег!

ГЛАВА 7

У его стола сидел Ялдыкин.

— А сейф-то поломанный, предупреждаю. Сейчас, говорят, шкафы несгораемые стали делать — во! От пола до потолка. Не дали вам еще таких?

— Я надеюсь, ты порядочный человек. Я передаю тебе без свидетелей.

— Ну? Мне бы твои надежды.

— Это конфиденциально. Как положено.

— А как же? Разве ты по-другому можешь?

Заявление

Довожу до Вашего сведения, что в ближайшие сутки ожидаю на себя нападения с целью лишения меня моей жизни. Совершит это нападение Аза Константиновна Чуйкина — терапевт. Копия этого заявления, так же как и с предыдущего, находится у меня в надежном месте и под рукой.

Число

Подпись

— Под рукой? Под мышкой, что ли? Как пистолет?

— Не смешно.

— Ты бы в этот, в холодильник прятал. Тоже шкаф железный, в принципе. Большой.

Ялдыкин вроде бы «сошел с лица» за последние сутки, и под черными глазками-пуговицами (кстати, тоскливое прямо-таки человеческое выражение в них явилось) проступили трагические синяки, какие, читал Степанов, бывают при переломе основания черепа.

— Все?

— Нет. Запри заодно еще одно.

— Стихами заговорил? Не надоело?

— А ты читай. Может, на этот раз задашь вопросы.

Ялдыкин швырнул на стол еще один, сложенный вдвое серый листок, даже, наверное, пахнущий-то его конторой, где, слышал Степанов, у всех не то ангины, не то канцелярские бронхиты от многотонного скопища грязной бумаги, которая сушит воздух, а сама разбухает себе и разбухает…

Заявление

Довожу до Вашего сведения, что в течение следующей (этой) ночи ожидаю нападения на себя с целью моего убийства со стороны Стародомской Е. С. Прошу немедленно установить наблюдение за моей комнатой, где я проживаю. Для оказания мне, как гражданину, законной, конституционной помощи и защиты. В случае неоказания помощи необходимые матерьялы будут переданы куда следует.

Число

Подпись

— Порядок, — кивнул Степанов, — довели тебя бабы до ручки.

Он приоткрыл средний ящик стола, раскрыл внутри ящика учебник психиатрии и стал его листать: «Парафрения»… «Параноид»… вот: «Паранойя»!

Сумасшедший немец Вагнер считал себя уличенным в скотоложстве.

— Ты как… к животным-то? Уважаешь?

— Я пойду?

Степанов почему-то подумал, что Вагнера бы он бить не стал, а вот этого…

— Погоди. Ты ж хотел, чтобы я вопросы задавал? Спишь как?

— Засыпаю плохо. Сердцебиение. Любопытный ты малый, Степанов.

— А чего ж? Страхи по ночам? Шорохи? Оклики по имени?

— По отчеству, — Ялдыкин приподнялся со стула будто бы случайно:

— А чего там у тебя?

— Детектив. А настроение? Что? Постоянно пониженное настроение?

Ялдыкин молчал. Все-таки глазки-пуговицы имеют какое-то, скажем, безнадежное выражение, и руки явно вон дрожат.

— Понял. Дурак ты, Степанов.

Ялдыкин полез в карман. Долго шарил там, потом в другом кармане, предварительно по нему похлопав, словно сам себя обыскивал. Достал пачку мятых листков:

— На. Это получил три дня назад. Под дверь подсунули.

Длинный, мятый листок. Явно со следом от подошвы. На обороте три слова, вырезанные из газеты и наклеенные неряшливо, криво: «Смерть твоя рядом».

— Прямо Шерлок Холмс! И из-за этого ты по ночам не спишь? Разочаровал меня прямо! А еще чего есть? (Нет, руки-то у него трясутся! Может, пьет втихаря?)

— На. Это подсунули два дня назад.

Листок. Все такое же: «Смерть твоя завтра».

— Да-а! А ведь запугивают тебя, Ялдыкин. Стращают. Доводят, а? Ты что? Действительно, серьезно это принимаешь? Ну хорошо! Ну, а почему ты на Егошину-то, на Чуйкину, на Стародомскую-то?

— Есть основания.

— Предположим. Но как я тебе могу помочь, если не знаю, какие такие у тебя основания? Расскажи! Три бабы, верней, старуха и две приличные бабы, по ночам, что ли, днем ли крадутся, крадутся и — шварк — под дверь тебе записочку! Сам-то не понимаешь, как это выглядит?

— Я ищу защиты на ближайшие сутки, Степанов! Какие у меня основания, это не твоего ума дело.

— В подпол тогда полезай. На сутки.

— Не имею права. Но… ты можешь понять, что я живу с накинутой петлей?!

В стекле шкафа за спиной Ялдыкина отражался его белый затылок, попадая точно в петлю из шнура настольной лампы, пылившейся на шкафу.

— В этом состоянии очень трудно выполнять свои обязанности. Мне не доставляет удовольствия лишний раз приходить к тебе!

— Езжай тогда вон в Серпухов. Могу адрес дать.

— Чей адрес?

— Психиатра. Захаров там такой. Очень помогает, говорят. Ладно! Предположим, что это не детские шутки. Чем я тебе могу помочь? Людей у меня нет. Самому на твоей лестнице сидеть? Ты же мужик! Со старухой боишься не справиться? Или у нее пулемет?

— Ясно. Есть и другие способы, кроме пулеметных. Ты учти, что, если ты мне сегодня не обеспечишь безопасность, мне придется написать в соответствующее место и послать копии.

— Привет! — встал Степанов. — Приехали! Угрожаешь? Да пиши! Вон в Москву пиши! Что тебя три бабки преследуют! Быстрей, может, загремишь куда надо!

Степанов теперь вполне законно ожидал, что тоже вскочит и уйдет Ялдыкин, но тот сидел и глядел в упор:

— Ответственность несешь! Я тебя третий раз предупреждаю!

— Несу! Все?! Несу-несу! И твою и свою донесу!

Ялдыкин быстро облизнул тонкие губы. Глаз со Степанова не сводил.

— Мне тут по одному делу надо… — откровенно начал Степанов.

— За что? — спросил Ялдыкин. — Ты меня так ненавидишь? Служим-то одному богу, мильтон! Ну сиди. Ухожу.

— Насчет бога не уверен. Может статься, что они у нас разные. Пока!

Ялдыкин медленно открыл дверь, придерживая ее, обернулся. За его плечами, над его головой стояла беспросветная мгла коридора.

— Степанов! Ты пойми! Я всю жизнь жил честно! И справедливо! Можешь не верить, но это так!

— Готов верить.

— Ты ждешь не дождешься, что уйду я, а ведь ты этого человека, — он ткнул себя пальцем в грудь, и странно было видеть, что черные пуговицы на светлом пиджаке напоминают след автоматной очереди, аккуратно пропоровшей его вдоль тела, — видишь живым, может, последний раз! Я тоже человек! Ведь мы с тобой тут тринадцать, что ли, лет…

— Сосчитал правильно.

Больше Ялдыкин ничего не произнес, и дверь закрылась за ним, не сказать, что уж совсем со звуком гробовой крышки, но звук получился с неким «окончательным» оттенком. И шагов в коридоре вроде не послышалось потом, словно уж и бесплотным стал Ялдыкин…

Степанов снял трубку:

— Слышь, крестный? Николай это. Уроки идут у тебя нормально, говоришь? Пришли мне по-срочному Генку Егошина. Да, значит, надо. Это минут на двадцать. Давай! Да зайдем, зайдем, Зойка тоже спрашивала…

В окно тропинку к барскому дому не было видно, а вот дорожка к школе… этакая тающая в ряби березовых стволов синусоида…

Говорили как-то давно, помнил Степанов, что в какой-то стычке с некими «вредителями», еще вроде до войны, Ялдыкин, тогда двадцатилетний, показал себя геройски, кому-то прострелил живот. Или ему самому прострелили? Да и кто может знать? Сам он о себе даже сейчас ни черта не рассказывает, а ведь очень серьезно боится чего-то…

Показался Генка на синусоиде. Длинноногий, с нескладной походкой. С портфелем. Как говорили, «с вещами».

Степанов приготовил два стакана и включил чайник.

— Прибыл. Так точно!

Мордаха еще детская, не окончательная еще опять же. И мимику «не держит», и расколется, видно, сразу. Хотя, черт их разберет, нынешних!..

— Садись. Заодно чай будем пить. Вон туда шапку клади. Ну? Знаешь, кто сюда только что приходил?

— Кто?

— Ялдыкин приходил.

«Не можешь «держать мимику», парень! Ишь как тебя свело!»

— Ялдыкин? Понятно.

— Ялдыкин! Понятно?! Вы его запугали?!

— Чего запугали?! Кто?!

— Генк! Давай без этих… глянь на стол. Ну?

— Ясно.

— Колись, фрукт. Один работал? Небось с Юркой?

— С ним.

— Зачем?! И вообще: давай заодно о том, о чем мне в августе после пожара говорил! Ты не думай, что я тебе не верю. Как раз верю!

— Придется поверить, дядь Коль, — Генка нагнулся было к портфелю, приостановился, вглядываясь в Степанова.

— Давай, давай! Мы с тобой с детских лет знакомые. Чем провинился, что не доверяешь?

Генка раскрыл портфель. Со дна достал толстую мятую тетрадь в зеленой коленкоровой обложке:

— Вот. С собой ношу. Чтобы дома не оставлять. Вот.

Тетрадь трепыхалась у него в руках:

— Дядь Коль! Это все, что у меня есть. Больше нет ничего… я нашел ее в том клавесине, который сгорел. До пожара. Полез чинить, она там была под крышкой. Я ее стал читать. А потом спрятал. Он поджег, чтобы эта тетрадь сгорела. К нам он не мог зайти, наверное. Соседи дома все время. Или еще почему, не знаю.

— А она почему не сгорела?

— Я ее тогда утром спрятал у Юрки. Он знал. Мы вместе читали. Конечно, я бы мог… нет, убить, нет. А тетрадь ношу с собой, или у Юрки она. А то мать прочитает если, то она Ялдыкина убьет. Или сама умрет.

Степанов полистал тетрадь:

— Хороший почерк.

— Ага. Хороший. Все понятно.

Генка смотрел в окно. Ничего за ним не было. Даже рощи почти не было вдали. Шелестели страницы.

— Что думаешь делать?

— А что тут сделаешь, дядь Коль?

— Да-а! Пожалуй, ничего. Я тебе так скажу…

— Не надо! Меня уговаривать не надо!

— Генка! Тебя — надо! Какого другого, а тебя — надо! Ты теперь вот так будешь жить! Всю жизнь ты так будешь жить и это помнить!

— Пепел Клааса? Знаете?

— Читал. «Уленшпигеля» читал… пойми вот что: он, Ялдыкин, так делал не потому, что он лично… хотя нет. Он, конечно, и лично искренне ненавидел тех, о ком писал. Но еще он хотел выжить. Такие были правила игры.

— И хотел хорошо кушать?

— Ну… все хотят.

— Значит, если клоп так сделан, что он хочет кушать, меня, например, он не виноват? Пусть?

— Да мы вроде о человеке говорим.

— Нет!

— Во! Вот этого я и боялся. Как ты будешь жить?

— Да как все. Как до этого-то, до тетрадки жил?! Так и жил. А вы знаете, как я ждал отца? Мы с Юркой сидели летом вон там, где обрыв над водопоем… а там, за речкой, поле вон огромное… и дорога — кольцом. Люди, которые там идут, из-за леса выходят, они… как точки. Мы с Юркой так их в детстве и называли — «точки». А потом они за вербы заходят и там вдоль речки идут, их не видно. А выйдут на мост — уже с ногами, с головой. Тут мы их звали… «людики». А потом они уже рядом. И можно узнать в лицо. А тех, которые «точки»… они же не все по дороге к мосту шли. Некоторые направо, в Ворожилиху уходили. Их мы только в виде точек видели. Называли: «люди на стадии кольца». Это я к тому, что я всегда ждал. Дорога-то со станции…

Он вздохнул и уставился в окно.

Степанов листал тетрадь.

— А потом… стучит если кто, особенно утром, когда еще спросонья весь. Утром так и вскакиваешь! Я себе чего только не представлял. И как он совершил будто побег, охрану перебил. Что вот он оказался героем… мать не знала, что я знаю. Теперь я понимаю, с этого лета, что так он и остался… на стадии кольца. Я вот все думаю, что нам с Юркой даже повезло. Мы живого Ялдыкина видим. А кто не знает, какие они? Тому же еще хуже. А убивать? Мы с Юркой хотели его так запугать, чтобы он удавился сам. Да разве такие давятся! А вы думали, убьем?

— Сейчас? Нет. А потом?

Генка перегнулся к нему через стол:

— Дядь Коль! А вы доверьте нам это решать! Без этих, без подсказок. А? Я же не одного Ялдыкина знаю. Я — многих. Вот — вас. Что? Думаете, никак уж без вас не разберемся? Конечно, черт с ним теперь! А дальше… ну, мы же такие… клейменые теперь, что ли. Ни я, ни Юрка… мы уже ничего не побоимся. Я таких Ялдыкиных больше не испугаюсь! И знаю, во что верить.

— Ну да. Понятно. Вы же не апатики.

— Апатики?

— Да так я… слово такое вычитал, — Степанов взял стакан, — давай чай пить. Тетрадь оставь мне. Сохраню. В сейфе вон. А ты прав вообще-то. Ты разберешься. Я бы с тобой выпил бы не чаю, да школу кончи сначала… разберешься. Главное, помни: я так думаю, что все они… пали героями. Я серьезно! Очень серьезно! Все они пали героями, понял?! За тот же самый социализм! Как на фронте! Да! Не хужей других… и еще… пойми, что тогда просто так, кого попало, не арестовывали. Я так думаю, что брали личностей как бы. Лучших! Этим гордиться… можно.

— А как же вас?

— Меня?! Ну-у! — Степанов расплескал чай. — Да я-то молодой был… нет! Ну ты даешь! Знаешь? Спасибо!

— Пожалуйста, — серьезно кивнул Генка.

ГЛАВА 8

Аза покосилась на окно. Из прочной арматуры лип вытрясало последние клочья ржавой листвы, и все больше становилось холодной синевы вверху окна.

Анне Ивановне были видны теперь только белки скошенных глаз — незрячие глазницы мраморной гречанки.

— А весной я уеду.

— Совсем?

— Да, Анька. Насовсем. Вот в марте съезжу в Симферополь в отпуск. А потом уеду туда насовсем. И буду там жить. Мы теперь можем уехать. И ты можешь.

— Нет.

— Будешь ждать?

— Мне некого ждать.

— Но ты будешь?

— Он знал адрес. Я и тогда ему написала, что буду ждать здесь.

Холодной синевы за окном становилось все больше. Наступил самый яркий месяц в году: желтое с синим, оранжевое с голубым, черное с белым. И все тона резкие и холодные. Даже оранжевый.

— А что мне делать? Справки — вранье. Они сами не знают, где и кто умер, где они их убивали. Миллионы у них. В том окошке мне тогда сказали, что он жив и работает «на нужной нам работе».

— Мне тоже так сказали. Я могла бы там, в Симферополе, присмотреть тебе…

— Я себе уже все присмотрела. Вон за теми липами.

— Всю жизнь, Аньк, мы друг друга понимали! И здесь!

Здесь был пожар, и все сгорело, и все стало другое: новые обои, свежепобеленный потолок, очень новый, очень лиловый диван, никелированная кровать бабки Груни, резные стулья из столовой Стародомской, золотая скрипка (без смычка) на стене, у которой когда-то, очень недолго стоял клавесин-клавикорд.

Даже появилась картина: очерченное резко рамкой голубое окно в стене, за которым виден вдали белый город, и в нем жарко и тихо (наверное, тот самый Симферополь или, скорее, Ялта, а может, вечный Зурбаган), и можно долго и легко идти в невесомых туфлях по сухой чистой улице (тень — свет, тень — свет, и незнакомые огромные деревья спокойно стоят как добрая стража вдоль улиц на своих толстых ножищах), и можно вдруг увидеть за поворотом просторное море с его, говорят, таким неожиданно высоким горизонтом, что кажется, море сейчас упадет на берег…

Двадцать два, да, двадцать два года тому назад… они с Азой прошли, торопясь и озираясь, к старой скамье, в самый дальний, уже зазеленевший от молодой крапивы угол сада.

— Не боишься?

— Боюсь.

— Мне где быть?

— Ой, Азка, ты совсем уйди! В дом!

— Смотри! Поправь вот… смотри… не озеленись!

— Ясно.

И Аза ушла. Было слышно, как все слабее шуршит первая тощая трава, потом в бурой, колючей, только кое-где присыпанной мелкими еще листьями гуще сада лишь мелькали изредка красные искорки ее платья. Бухнула за садом дверь. Стал слышен скрипучий хор грачей.

Аня взбила кудряшки на висках, разложила по груди косу, села на скамью, и скамья подалась под нею, сыро крякнув. Под ногами в теплом крошеве из шоколадно-черных, рваных листьев и мятой хвои суетились жуки и мухи. Ель чуть шевелила ветками, и внутри ели взрывались, кололи глаза то огненным, то голубым солнце и небо, и на стиснутые Анины колени садились и взлетали с них желтые брызги и молнии. Она стала чувствовать знобкое дыхание поля, отдающее снегом.

Если бы можно было так вот и сидеть? Просто так сидеть, не ожидая, не зная, что не уйдешь теперь никуда, не денешься… а тут бегают себе жуки, личных проблем не решают…

Она стиснула край скамьи. Все!..

В щелях ограды замелькала белая рубашка.

А так — все в порядке.

Сидит очень спокойная, всем довольная, равнодушная даже или даже иронически улыбающаяся девушка. Очень, кстати, симпатичная девушка с косой. Ковыряет носком туфли (новой, но открытой не по сезону) хвою. Жуки бегут во все стороны. Переполох у жуков. Но она их не видит.

Доска в заборе обломилась, и рыхлые, как ржаные пряники, куски бесшумно ссыпались в крапиву.

— Фи-фи, фи-фи-фи! — свистнул он. Позывные. Таким-то свистом, начальной фразой из песенки, кажется, из фильма «Моя любовь», он вызывал прошлым летом своего главного друга Ваньку.

Она сложила руки на коленях и не повернула головы.

Сергей пролез в щель. При этом еще одна доска развалилась.

— Привет! Всю вашу дачу развалил!

— Привет, предположим. Ты мне как собачке свистишь?

— Брось! Это позывные! Для лучших друзей!

— Ну и на том спасибо.

Он сел на корточки возле скамьи и стал озираться:

— А у вас в саду все зазеленело!

— А у вас? На другом конце земного шарика?

— И у нас тоже, честно говоря. Тоже почему-то зазеленело… а мы вчера с Ванькой ходили в лес. Воды-ы!

Он поднял голый сучок с развилкой, достал нож и стал строгать сучок. Тут она заметила, что руки у него дрожат. Ее обдало жаром, и она засмеялась:

— Рогатку делаешь? Маленький, что ли?

— Да я так… я ни одной птицы за всю жизнь не убил! Они все мои друзья!

— Ну да. Они тоже тебе так свистят: фью-фью, фью-фью-фью!

— А как же?! Так и свистят.

Она не меняла позы. Он строгал сучок. Но понял, что руки выдают его, неловко отшвырнул сучок и спрятал нож. Потом он встал:

— Все! Не могу больше. Ты получила записку?

— Да. Конечно, получила. Да ты сядь. Посиди.

С полей волнами шел грачиный галдеж. Суетились жуки и мухи.

Он сел рядом.

— Расскажи что-нибудь, — усмехнулась она, — например, анекдот?

— Что? — спросил он шепотом.

— Вон там не Ванька твой пробежал? Вон за соснами?

— Нет, — сказал он, не взглянув в ту сторону.

— Вот, — сказала она.

— Ты мне ничего сказать… не хочешь?

— Об этом же рано вообще говорить. Дружба между нами…

— Дружба?

— А что же… еще?

И куда подевались его плечи? Сжался, опустил лохматую голову.

— Ну ясно.

Она не смогла больше всего этого вынести и положила горячую руку ему на плечо:

— Как же ты… в такой холод? В одной рубашке…

Он посмотрел в ее заплывшие слезами серые глаза.

Кто-то и правда пробежал за забором, но они не шевельнулись… Она дышала неслышно. Туп-туп-туп, — пробежал кто-то за забором.

— А как же… тебя ведь возьмут в армию?

— А я вернусь.

Он вернулся. И через три года черная, с высоким кузовом машина остановилась у того забора. Может быть, она могла проехать чуть дальше, к даче, где жили тогда Гинзбурги? За ними приехали через день. Маленькая мать этого Гинзбурга бежала по растоптанной, голой дороге под огромным небом…

В прошлом году Анна Ивановна на полчаса заехала в Перловку. Все изменилось, но сад остался. И земля снова набухла. Из нее погнало ростки и соки. Дряхлый забор пересекали стремительно зеленеющие стрелы бузинных и черемуховых веток, в щелях сверкало развороченное поле, трава родилась снова, не оставила голыми ран и следов на земле, все забила, заплела, покрыла, гомон грачей катился под гулким небом, осыпало землю тревожным движением, тенями и обрывками света. И у той скамьи взрывал ветер старые листья, сеял хвоей, механически посвистывал в дырах забора.

Она стояла у скамьи, а вокруг был весь этот колючий, движущийся, пустой мир. Но в комнате, где тикают часы и слышно, как капает с крыши — там нестерпимо. Нельзя видеть за ясными стеклами забор, улицу, дома, трубы, поле — бесконечный мир, где его больше нет…

— Фью-фью, фью-фью-фью!

Она шарахнулась, отбежала. Но весь метельный сад был пуст и весь виден.

— Фью-фью?

На ветке сидел скворец.

— Ты?!

Он не улетел. Словно ждал, что она скажет, и смотрел лукаво.

— Ты вспомнил его, чудак? Ты не смог бы столько прожить!

Чудак сконфуженно повертел башкой, подмигнул черным глазом.

— Ну вот, ну вот! Я так и знала! Это он тебя научил! Он приходил когда, он свистел! Да? А ты все видел… ты знаешь все секреты, все помнишь? Ты такой хитрый! А? Мы с тобой помним? Чудак! Ты всем передавай привет, кто его помнит! Ты уходи, дел у тебя много… я тут посижу. А потом уеду. Мы больше не встретимся…

— Мы никогда не встретимся, Аньк?

— Все мы никогда не встретимся.

— Я знала — ты меня не простишь. Но… ты жива и Генка с тобой… а ведь я не знала, мог кто-то еще рассказывать о тебе. Ялдыкин обещал мне, что Саша выживет и вернется… а их уже всех убили.

— Я понимаю.

— Что теперь делать?! — у Азы теперь было лицо сказочной птицы, но углы рта хотелось стереть или замазать, как на неудачном рисунке. Жалкую улыбку следовало убрать.

— Я не оправдываюсь, Аньк. Когда я запихивала тетрадь в этот клавесин, это был ведь пятьдесят третий год. Я боялась за тебя…

— Я понимаю, понимаю.

Летом за этим окном бежали водопады листвы.

Тень на шкафу от примулы, медленно, осторожно и одинаково цветущей на подоконнике, напоминала о лете. Еще летом была надежда.

— Я избегала разговора, — сказала Анна Ивановна, — потому, что мне было жаль тебя. Но сейчас вот ты улыбнулась так… и мне больше тебя не жаль. Я никому, кроме тебя, не говорила про ту записку из Казанской пересыльной. Ты донесла и об этом. А это касалось уже не нас с тобой. Этот человек тоже на твоей совести.

— Нет! До него могли не добраться! А если это был провокатор?!

— Он сунул мне письмо в дверь ночью и закрывал лицо…

— Вот видишь, и там были хорошие люди.

— Там были.

— Мы знаем друг друга всю жизнь! Разве я рассказала о тебе не то?!

— Ты ничего не выдумала. Но я ничего и не говорила.

— Мой Саша умер еще в сорок девятом!

— Вот плакать с тобой вместе я больше не буду.

— Не будешь. Ты — камень. Ялдыкин знал, что делает. Он всегда знает. В пятьдесят шестом растерялся, а сейчас опять сидит, как паук в углу, ждет Хозяина… бесполезно тебе объяснять, но он по-своему принципиален, честен. Может, он сумасшедший, но саму идею он принимал буквально и честно!

— Совмещал подлость и честное дело.

— Мы все боялись! Все!

— Не за себя и не все.

— Все! Ты врешь! И мы все молчали! А если бы тебя заставили?! Ради Генки! Ты бы…

— Нет. И у того, кто передал записку, тоже была одна-единственная жизнь.

За окном небо сверкало голубым льдом, и ель за парком казалась пирамидой из темных треуголок, наколотых на шпагу. Вокруг этой елки Анна Ивановна водила Генку, когда он только начинал ходить. Тогда тоже была надежда.

— А Генка не знает, что я украла у него тетрадь и все прочитала. Я все ему говорю, что было такое время… а сама…

— Ялдыкин тогда, в августе, догадался. Он же всегда обыскивал мои вещи.

— Я поняла, что догадался. После, не так давно. Смешно, но ложка-то у меня опять осталась.

И ложка, и кружка, и шкаф. Все теперь есть. В этой комнате вполне можно жить. В ней можно остаться до самой смерти. Так оно, вероятно, и будет.

— Мне просто наш участковый подсказал. Зашел как-то.

— Прямо не ровно дышит к тебе, а? Аньк?

— Мне все равно. Зашел как-то осенью. Говорит, что Генка, мол, ваш намекал на какой-то поджог. А я сама замечала, что стал Генка не тот после пожара. Он теперь не пришибленный. Он же чувствовал всегда, что мы с ним вроде изгоев, а тут стал резкий, уверенный… и ко мне стал лучше относиться… бережней. И Юрка не тот. Они не просто взрослеют, они не хотят ничего бояться. Их поколение не позволит… но Ялдыкины-то копят свои тетрадочки… сколько же нужно крови, чтобы все всё поняли?! Да, мой последний вопрос к тебе, кстати, я их и не задавала сегодня. Кто же он, наконец? Зачем ему было нужно разбить столько жизней? Я их не понимаю! А ты его знаешь. Я не хочу сказать, что ты сама…

— Кто?! А никто! Вообще никто! Зависть бездарности ко всему, ко всякому! Я знаю, он написал на одних, потому что у них росли цветы на балконе. Левкои! Он… меня раздавил.

— Меня — нет.

— Может, сумасшедший?

— Нет.

— А наш Степанов? Он его ненавидит, я вижу. Что-то знает?

— Не знаю.

— Ты ведь не скажешь мне теперь ничего?

— Ничего.

— Я пойду?

— Иди.

Аза встала.

Анна Ивановна смотрела в окно, и у нее был мягкий, спокойный взгляд.

— Я тебе напишу?

— Не надо.

— Как… мне жить?

— Не знаю.

Удар двери закончил очередную часть жизни. Унес навсегда еще одного человека. Но в комнате все осталось так же, словно никто сюда не входил и не говорил здесь только что.

ГЛАВА 9

На следующее утро Степанов отомкнул (опять заело!) сейф и достал тетрадь.

Открывалась она номером и датой — «1951 г.» Судя по номеру, существовала у Ялдыкина целая зловещая библиотечка по крайней мере из пяти тетрадей.

Степанов просмотрел «оглавление» и раскрыл тетрадь на странице тридцать восьмой:

«Степанов Н. Т. Происхождение крестьянское. Служит с 1947 г. По службе исполнителен, указания выполняет, общественные нагрузки несет. Якобы семеен, дочери (при посторонних) внушает идейные мысли. В кражах, взятках и сокрытии не замечен, что не соответствует положению. От работы по выявлению отказался (I). Два раза без видимой, конкретной причины заходил к Егошиной А. И. (№ 8), якобы из половых потребностей, в чем ему было отказано. Егошина о нем отзывается положительно (II). Политическую литературу изучает, но мысли вслух не повторяет. Читает с неизвестными целями психиатрическую литературу. Читает с неизвестными целями Ги де Мопассана. В юности был дружен с Э. Ф. (№ 4), который «КРА-58 прим.», о нем и сейчас (!) отзывается положительно (III). Лично ко мне в аспекте враждебен (IV). Считаю «ПП» по пунктам I, II, III, IV».

— Мало про меня чего-то, — удивился Степанов, — крапепе!

На соседней странице оказалась небольшая заметка о спортивном Евгране:

«…увлечен в одиночестве спортом и новым видом (иностранным) спорта — хоккеем, мало читает положенной литературы, аполитичен. Считаю условно «ПП».

— Оба мы «Пепе», Евграша! Заспал ты, видать, какую передовую!

Степанов решил, что интереснее и полезнее будет заглянуть в «выявленное» нутро тех, кого Ялдыкин боялся, о ком строчил «заявления».

Итак, страница двадцать первая:

«Стародомская Е. С. Из дворян. Отмечены неоднократно следующие высказывания при двух-трех свидетелях: 1. «Управлять государством должны интеллигентные люди». 2. «Социалистический реализм есть якобы поиск доброты и чести в человеке, но это нельзя выдумать, когда этого нет, потому что ложь есть ложь, что нельзя искусство прикручивать к нуждам, как фонарь к нужнику». 3. «Кто ничего хорошего не видел, того устраивает текущее положение». 4. «В лагеря сажают умных, чтобы легче было управлять дураками и чтобы всех запугать». 5. «Специально спаивают народ». 6. «Главный философ 19 века — поэт Пушкин А. С.».

Стародомская Е. С. положительно отзывается о некоторых евреях. Читает Библию. Говорит, что «высшая мораль выработана якобы еще христианством». Сама Стародомская Е. С. является воинствующей христианкой, держа дома иконы под видом «мадонн» и Евангелие и имея выражения типа «схвачен зверь и с ним лжепророк», имея в виду…? и разбирается в искусстве. Слушает песни Вертинского, упоминает разные имена, например, Булата Окуджаву. У нее бывают по воскресеньям гости из г. Москвы. Один (не установлен) привозил, вероятно, журнал, иностранного происхождения с голой женщиной на обложке. Судя по всему вышеизложенному, Стародомская Е. С. имеет полностью общий образ мыслей со своим бывшим сыном (КРА-58), о ком мною в свое время сообщено. Стародомская Е. С. подлежит немедленному УКВН!»

— Укэвээн, — прочитал Степанов, — без шифровальника и не разберешься! В аспекте!

Страница пятнадцатая:

«Егошина А. И. (№ 8). Из служащих. После УКВН своего мужа пыталась якобы покончить с собой, но заявила, что решила продолжать жить ради сына, которого воспитывает. Есть сведения, что воспитывает его в целом правильно, но результаты еще не уточнены. Мои сведения о ее муже (№ 5), собранные мною и реализованные как КРД со справедливым возмездием, как положено, в 1950 г., свидетельствуют о наличии возникшего сходного образа мыслей, что подтверждается сообщениями А. Ч. (№ 3), что 22 мая 1949 г. неустановленным лицом Егошиной А. И. была передана записка от мужа из Казанской первой следственной тюрьмы (Большая Вахитовская улица, дом 18) при полном запрете на право переписки. Содержание записки имело объем в одну страницу и, со слов А. Ч. (№ 3), имело содержанием якобы заверения в любви и прощанием. Егошина А. И. на записку реагировала молча, но прокусила себе до крови губу, что может свидетельствовать о сильном сочувствии и переживании содержимого записки. С тех пор она молчит, но мысли должны быть и их образ ее характеризует отрицательно, тем более, что Егошина А. И. с мужчинами не встречается, так как якобы по-прежнему ждет мужа (?). Несмотря на видимое отсутствие провокационных высказываний (а несообщение о записке?!), все это является свидетельством наличия враждебного нашему строю образа мыслей оставленной на свободе ЧСИР. Считаю, в свете изложенного, подлежит немедленному УКВН».

Вот тут Степанов тетрадь отложил. Губу он себе не прокусил, но сидел некоторое время неподвижно и прямо (с хохолком надо лбом и крупным носом — в профиль похожий на петуха).

— Полюбил ты Егошину-то! Молчащие-то страшней всех, видать! То-то тебя как раз к ней под бок подселили!

Далее следовала Малахова А. Н.

— Привет, баб Грунь!

«…говорит при скоплении общественности, что раньше было «веселее» (когда это?). Критикует вышестоящих лиц неоднократно, называя их «долдонами», вызывая сочувствие у уголовных элементов. Общественность способна призвать к действиям и антисоветскому образу мыслей, так как говорит, что думает. Меня ненавидит. Ранее была распущенной в половом смысле. Подлежит УКВН».

Далее какое-то неведомое «лицо меня заменяющее» Ялдыкин вяло упрекал в порнографии и ставил шифр «ЧСИР».

— Хватит, — Степанов положил тетрадь в сейф и снял трубку:

— Володьк? Это Николай. Ялдыкин там на месте? Ты смотри! Да-да! Образец! Канцобразчик. Да, не похоже на него. Не иначе — заболел. Ладно, мне все равно в ту сторону. Да. На днях пообщаемся.

— Чсир, укэвээн! — Степанов торопливо одевался. — Ххмыррь!

Последние дни зимы. Деревья стоят в воронках, тропа провалилась, почки приготовились лопнуть… Хруп, хруп, хруп…

— Счет?! Заспал я!

— Восемнадцать на двадцать четыре! Укэвээн!

— Кранты-ы-ы! — аполитичный дед Евгран удалился за сосновую колоннаду.

А княжеский дом сиял окнами, приближался, навис над Степановым как туча.

Он прошел меж мертвых юношей-фараонов в просторный подъезд особняка, заставленный санками и ящиками, и поднялся по барской лестнице навстречу детскому радостному голоску глухой бабки Фроськи:

Вдруг слышу — шаги раздалися,

Наверно, мой милай идеть…

— Идеть, — согласился Степанов, — приближается!

Он подергал дверь к Ларионовым и только потом подошел к двери Ялдыкина — ближней к лестнице. Дверь была приоткрыта.

Ялдыкин лежал на полу вполне одетый, очень длинный и важный, как полагается покойнику. Белое лицо, белые брови, косой черный взгляд из-под век.

В ладони правой руки блестел шприц. Левая рука от сотрясения пола (Степанов стал приближаться) соскользнула с живота и, медленно разогнувшись в локте, легла вдоль тела.

На столе: обломанные ампулы, стопка бумажек и тетрадок, грязный стакан, тарелка с надкушенным бутербродом.

Степанов перебрал бумажки: копии всех трех «заявлений» и выписанные на отдельный листок «угрозы». Четыре тетрадки в коленкоровых переплетах. Под номерами. Видно, все здесь — полный отчет.

Ялдыкин — аккуратист. Значит, если он не вышел из дома, как обычно в восемь сорок, и ни с кем не сообщил на работу, почему он не вышел, значит, собирался выйти. И лежит вполне одетый, разве что без пальто и без своей собачьей шапки. Получается, что смерть наступила часа два назад.

На трех ампулах одна и та же надпись: SOL. STROPHANTINI 0,05 %. Одна ампула из-под глюкозы. Это все он мог ввести себе сам.

Копии заявлений и тетрадки — предсмертная пакость? Попытка мертвого схватить живых? Все ли тут?

Степанов приблизился к трупу. Присел. Коснулся правого запястья. Слабое тепло — остатки какой-то «химической» жизни.

Левая манжета расстегнута, левый рукав пиджака задран почти до локтя. Резиновая трубка-жгут так и осталась под рукавом. Он делал сам себе уколы?

Стул лежал в стороне, растопырив ножки, спинка же его упиралась в непристойно распахнутый шкаф, обнаживший всю свою холостяцкую универсальную предназначенность: на верхней полке, за зеленоватой порослью хрусталя прятался, как гриб-шампиньон, алебастровый, усатый бюстик; на средней полке — белые узелки (с крупой или сахаром?) были все повернуты в одну сторону туго перевязанными «шеями», словно застыло стадо гусей; в самом низу шкафа, в ряду тускло-серых книжных корешков зияла, как после выбитого зуба, дыра, примерно равная общей толщине «номерных» тетрадок.

Степанов опять присел и проверил карманы у Ялдыкина. Отвратительно много карманов. В одном пиджаке — семь. Есть еще бумажка. Незнакомая: «Доносчика ожидает страшная смерть». Что правда, то правда.

Он случайно надавил на живот. Труп вздрогнул, как резиновый, и из-под него выбежал таракан.

— Ха!.. — шепнул Ялдыкин, и струйка пенистой сукровицы брызнула из угла рта.

— Тебе все смешно? — удивился Степанов.

Ему понравилось говорить с покойником:

— На тебе-то больше нету ничего. А если в закромах каких? Что? Да нет, по логике вещей, тут должно быть все. Все выставил. Или не ты? У меня есть еще вопрос: почему дверь приоткрыта? Не хотел нам затруднять работу, не хотел в одиночестве долго лежать? В восемь сорок Ларионовых уже нет. Фроська глухая. Дверь твоя к лестнице первая. А? Никто не помог тебе? Или совесть заела? Говоришь, мол, такого быть не может? Согласен. Или ты со страху решил сильно вылечиться? Смотри у меня! Часа через два Лялька Писарев приедет расследовать. Он тебе даст… А почему шприц-то у тебя в ладони? Вон падал как! Аж стул к шкафу отлетел! А шприц — в ладошке. Не отлетел. Как-то демонстративно? Или как? Хотя мало ли бывает… Да, ты разреши уж, я посмотрю, как ты тогда клавесин-то поджег…

Но предварительно Степанов собрал в рыхлую стопку все бумажки со стола и присоединил к ним бумажку из пиджака Ялдыкина. Все это он положил себе во внутренний карман, а тетрадки, скрутив в две упругие трубы, с трудом забил в карманы шинели. Подошел к стене, общей с Егошиными.

— Если ты обои отдирал, то — вот здесь. И обратно, смотри-ка, приклеено! Значит, все! Тут! Значит, ты дыру дрелью просверлил, приготовил загодя шпаклевку. Ох, спешил небось! Вдруг бы кто из них вернулся? А потом тебе надо было через шланг целую канистру бензина туда залить, под клавесин; сунуть в дыру огонек и все замазать. А потом подождать, пока орать на улице начнут, и принять участие — с той стороны проверить, все ли аккуратно… лучше бы ты настройщиком клавесинов оказался, честно! Бензин-то в гараже просил? Это я могу проверить. Но не буду. Рисковал! Ну, ты ж знал, с какой пожарной командой дело имеешь! Они вон на Луну не побоялись. И эти такие же… Эх ты, честная сволочь… А Лялька Писарев тут особо копать не будет, не надейся! Несчастный случай. А что? Думаешь, он отпечатки пальцев будет проверять на ампулах? Тут их теперь хватает. И мои есть. А на шприце — твои.

Степанов откатил носком сапога шприц с ладони покойника:

— Упал, глянь! Сам упал и покатился! Он же круглый, чудак! А вот эти бумажки и тетрадки вот эти я сожгу! Точно! Положу все в мусорное ведро, понял? Хламу у меня там на работе! Сто лет не чистил. Заодно. Вот только ту, первую тетрадь жечь не буду, о ней слишком много народу знает. Ту я положу в сейф. И я, между прочим, боюсь, что скоро он у меня совсем не откроется. Надо скорее оттуда бутылку спасать… Да! Спросят, например, почему я сюда-то пришел? А я же не к тебе шел! На черта ты мне нужен! Шел я к бабке Фроське, потому как объявился слух, что у нее как раз тот самый кусок «лесной нимфы» обнаружился. Она его, представь, замест манекена использует. Бюст. От чего у всех девок наших в ее блузки груди не помещаются. Такую-то красоту замест манекена! А? А к тебе я случайно в дверь стукнул, чего, мол, как здоровье? Все? Пойду жечь, а потом буду Ляльке Писареву звонить.

Степанов вышел на лестницу и прикрыл дверь за собой. Внизу сияло круглое окно, полное яркого снега. На ступеньках лестницы покачивался от сквозняка комок бумаги. Может, его выдуло из комнаты Ялдыкина?

Степанов расправил комок. От руки. Буковки заползают в складки, прячутся, морщатся. Но ничего, почерк хороший.

Заявление

Довожу до Вашего сведения, что теперь я хотел бы срочно выехать в дальнее селенье с климатом и жить там один. А то тут я больше жить не могу! Сейчас такое время! Нас, простых служащих, могут убивать, если не вмешаются! Я должен за всех отвечать? Кому Вы дали власть?! А я что мог?! Вы же меня тоже могли расстрелять, ломали бы мне кости! Мы все работали честно! Аза Чуйкина знает, что я выполнял свой долг! А что у них было взять? Евангелья?! Графские ложки?! Этот проклятый клавесин был мне нужен?! Вы учили выявлять таких! Я что?! Сам это все придумал?! А теперь мне страшно тут жить! У меня сердцебиение! Пульс сто тридцать четыре удара в одну минуту! А вызови врача?! Что тогда?! Она меня ненавидит за своего мужа и за свою подругу! Я вызвал, а она мне сейчас введет не то! А я тоже человек! У меня тут за стеной плачут! Она…

— Кто человек? — удивился Степанов. — Ты? А вообще-то, конечно. Все правильно. Ты — несчастный случай. А необходимость, она, как говорится, прокладывает себе дорогу сквозь толпу случайностей. Диалектика. Пока диалектике верим. А ты, Ялдыкин, несчастная случайность. Устраивает?

Степанов сунул листок в кучку «копий», в тот же карман.

Спускаясь теперь туда, к зиме, к снегу, он долго еще слышал стрекот швейной машинки и детский радостный голосок бабки Фроськи:

Эх, мы расстаемся наве-е-ки,

И затихают шаги…

ЖЕЛТЫЙ КАРАВАН

Повесть

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В уборной одного московского театра делала «па» балерина Ташевская. От ее скачков проседали слегка половицы, пищала дверца шкафа, а отражение лампочки в стакане с коньяком болталось, сплющивалось и распадалось на четыре звездочки.

Балерина делала свои «па», но думала о другом, о разном: о том, что бретельки натерли плечи и там уже саднит, что не поедет она нынче на южный берег, так как у Ржевского вроде бы другие планы. Ржевский же сидел на диване напротив шкафа, рядом со столиком, на котором и стоял как раз стакан с коньяком, а еще — тарелка с кубиками белого свежего хлеба. На каждом кубике, на комочке масла светились черными капельками икринки.

Ташевская устала топать и задирать ноги. Изогнулась к зеркалу, поправляя шиньон. Уголком платка промокнула под глазами.

— Ладно уж тебе. Посиди со мной, — разрешил Ржевский. Ташевская пожала плечами, вытянула из шкафа белье и платье на плечиках:

— В душ не пойду. Ноги отваливаются. Холодно там. Дома.

Ржевский привычно отвернулся, тонкими пальцами подобрал с тарелки невесомый кубик с икринками.

Одеваясь, Ташевская становилась шире в плечах. Слишком пестрое платье. Мускулистые ноги. Длинная шея. Огрубевший, лишенный стремительности профиль царицы Нефертити…

В дверь стукнули.

Заглянул молодой человек лет тридцати пяти, прилично одетый. Лицом, скажем, вылитый Буратино с усиками.

— Вы Ржевский Сергей Николаевич? А я по срочному делу. И тет-на-тет!

— А вы нахал? — ослепительно улыбнулся Ржевский. — Я тут, можно сказать, вкушаю… Мина, иди. Я заеду… часиков в десять?

— Да, — сказала Ташевская, взяла с тарелки два кубика с икринками, сунула их в рот. Подобрала сумочку и вышла.

Молодой же человек сел на стул у зеркала (в тень) и показал удостоверение.

— Капитан? — разобрал Ржевский. — Медленно, однако, вас повышают. В вашем обэхээсе.

— К нам, Сергей Николаевич, поступила вот такая бумажка, — и молодой человек (капитан) передал Ржевскому бумажку, — я не стал вас вызывать, просто, без лишней огласки приехал сам. По-мужски.

Ржевский взял листок. В первые секунды его лицо, украшенное белокурой бородкой, оставалось ясным и добрым, но потом, спустившись взором до середины листка, он глубоко и хрипло вздохнул, синие очи сощурились, а на шее стали пульсировать сонные артерии.

— Сволочь! — крикнул он.

— Мы еще точно ничего не знаем, дорогой. Анонимка. Но касается, как видите, очень серьезных вещей. До выяснения вам не следует выезжать из Москвы. Это совет. Пока.

— Сволочь какая! Но это же клевета! Кто это написал?!

— А вы как думаете?

— Я пойду сейчас прямо к Леониду Абрамычу! Подлость какая!

— Никуда ходить не нужно. Я предполагаю, что мы разберемся с этим предварительно здесь, сами. Я даже ничего не буду записывать. Задам пару вопросов. Так?

— Подлая клевета!

— Ну? Охотно соглашаюсь! Вот я потому спокойно, неофициально приехал! А вы тоже спокойно эту клевету — щелк! И опровергли!

— Клевета! Я не намерен отвечать ни на один вопрос! — бледный Сергей Николаевич задрал бородку. — Все!

«Буратино» с усиками вдруг встал, широко шагнул и распахнул дверь. Тут Ржевский заметил, что туловище широкоплечего капитана в профиль выглядит неожиданно плоским, ноги у него тощие, а ступни непропорционально велики.

«И правда, как из доски вырезанный, сволочь! — подумал было Ржевский, но осадил себя. — Да он-то при чем? Не он же анонимку писал!»

«Буратино» же заглянул в коридор. Только в самом его конце, на лестнице цокали каблучки и всплесками долетал девичий смех. В окно видно было верхушку мокрого фонаря, похожую на рыболовный крючок с каплей-лампочкой на конце, а дальше стальной стеной стоял дождь.

— Мина ушла. Чего вы?

— Успокоились, дорогой? — «Буратино» запер дверь и сел. — Мне не нравится ваш тон. Вы вынуждены будете отвечать на мои вопросы. Ваша эта знакомая, что была тут, носит на шее одну штучку…

— Какую еще штучку?! Откуда я знаю?!

— Можете знать. Если женщина при вас переодевается, тут уж нет вопросов? Конечно, дорогой! Тяжелая работа, работа… потом где-то надо расслабиться, оглядеться… кто-то вот подарил этой даме штучку… я могу не обратить внимания, учтите.

— Давайте вопросы! — Сергей Николаевич выплюнул сигарету, откинулся на спинку дивана, словно готовясь к полету в стратосферу. («Не курить!», «Пристегнуть ремни!»)

— Нальете? По-мужски? Ну, скажем так, во время гастролей, никто не просил вас переслать знакомым какие-то предметы, емкости?..

— Нет!

— Сергей Николаевич!

— Что вы имеете в виду?! Что я должен делать?! Подошвы у ботинок проверять?! Подкладку?!

— Нет-нет! Не надо. Вы же видите из письма, о чем идет речь. Коробки, сумки, свертки… и так далее.

— Я возил коробки, сумки и так далее! Это что?! Из Венгрии?! Откуда?!

— Да я не об этом спрашиваю. Хватит вам. Я имею в виду внутренние гастроли.

— Коробки-сумки! А как же?! Из Суздаля, из Горького. Из Риги!

— Вот-вот. Из Риги.

— Коробки-сумки! Да одного пластилина этого… твердеющего коробок пять! В последнюю поездку вот.

— Кому?

— Этим вон, Ташевской, девчонка у нее! Гурову Роману! Да мало ли!

— А раньше? Из Риги? Или из… не хотелось бы вас обижать…

Капитан давно заметил, что руки у Ржевского дрожат и что он неестественно белокож. Хотя, может, он всегда такой — все-таки альбинос… Тень Ржевского казалась более испуганной — она дергалась и ежилась на стене.

— Столько жуликов! А я?! Всю жизнь на зарплату! Каждая собака знает! И вот — я перед вами!

— Будет на жуликов материал, займемся ими. Все-таки подумайте насчет Риги. Вообще… постарайтесь сами, без наводящих вопросов догадаться, о чем это я вас спрашиваю. А? Заодно подумайте, кто мог написать это письмо и что хорошего вы о нем можете сказать.

Капитан непринужденно отлил коньяку из стакана Ржевского, отпил, подержал со знанием дела во рту и, блаженно сощурившись, проглотил (очень громко). Закусил бутербродиком и стал разглядывать уборную Ташевской, похожую скорее на террариум, нежели на прибежище уставшей балерины. На стенах резвилось множество крокодилов, варанов и ящериц, но больше — крокодилов. Они ползали, выглядывали, кланялись, щурились сквозь очки, иногда явно плакали, чаще же — хохотали. Ныряли с афиши какого-то заграничного цирка, плескались на цветной фотографии с призывом: «Посетите нас на Кубе!», гнались за несчастными дикими собаками динго под ослепительным утверждением: «В Австралии вкусно кормят!», подмигивали из толпы обнаженных негритянок, державших плакат: «Вы купались в Конго?» Все эти надписи и призывы были сделаны на разных языках, но капитан, вероятно, все эти языки знал, потому что скорбно констатировал:

— Черный юмор.

Потом добавил еще более скорбным тоном:

— А слонов нет.

— Чего слонов?

— Да так я. Думайте, дорогой, думайте.

Гвоздем крокодильей программы был гражданин во фраке и цилиндре, явно бородкой и прекрасными очами напоминавший Ржевского. Заграничный двойник Ржевского вообще варился в крокодилах, погруженный по пояс в зубастую, хвостатую их массу. Ни рук, ни ног у него не было, и крокодилы ухмылялись под надписью: «Заходите к Полю!»

На полках штабелями лежали крокодилы из пластика, дерева и стекла; надкушенные, из раскрашенного хлеба изделия эквадорских умельцев. Последний и самый яркий крокодил — дутый, свисал с лампы.

— Да, — кивнул Ржевский, — они их любят.

— Кто кого?

— Мина. И ее дочка. Ей пять. Она любит крокодилов.

— А слонов? Или, скажем, мамонтов?

— Не замечал.

— Ну? Так вы подумали? С вашей внешностью, дорогой, у вас, как бы это сказать…

— Я подумал! Мина давно в разводе. Нет! Я не увожу чужих жен!

— Ну да. И вы вообще очень осторожны? Так? Осторожность, как говорится, вторая хитрость?

— В чем дело?

Красивый рот Ржевского опять искривился, снова забились на шее артерии.

— Ну-ну! Не надо! Все мои слова и выражения, вы воспринимаете… ни к чему же так. Мина носит крокодила на шее?

— Где? Что и где она носит — не имею понятия!

— Да? Надо же! Впрочем, пускай носит. Крокодила так крокодила.

— Да я вообще уже не понимаю, что вам от меня нужно! Вы в десятый раз спрашиваете о каких-то подвесках, крокодилах! Что они носят?! Да они все носят! Что увидят, то носят! Пистолеты, кинжалы, бритвы, пятаки, рога, вон со своего мужика сшибут и носят! А за «бугром» вон уши носят! Ухо отрежут — на шее носят! Я-то при чем?!

— Спокойно, Сергей Николаевич! Черт с ними, с… животными. Пусть крокодилы, пусть кто хошь… вижу я, что по этому вопросу мы с вами в глубь веществ, как говорится, не пройдем. Но мы говорили еще о ваших врагах. Обвинить вас так подло перед самыми гастролями черт-те в чем, в провозе валюты, в торговле янтарем… ну кто мог, если подумать, это сделать? И это мой последний вопрос, дорогой. И на этом, ей-богу, закончим, тем более что и коньячок ваш я закончил.

— Вот об этом я и думал! Не о крокодилах, представьте! Об этом думал! И такой человек есть! Я давно знаю его! Нет, мы не друзья! Я не настолько потерял чувство брезгливости, поверьте! Но мы несколько лет! Несколько лет работаем вместе! В одной упряжке! Есть ли чувство меры?! Да что я?..

Зубастое окружение, видимо, подействовало на Ржевского. Он оскалился:

— Так кто?! Вы интересуетесь?! А у меня есть заместитель! И в случае, если меня теперь задержат в связи с этой вашей грязной бумажкой, поедет он! Тишкин! Тишкину привалило!

ГЛАВА ВТОРАЯ

Но Тишкину не слишком привалило.

Маленький, тощий, головастый Тишкин — господин лет сорока, в тот вечер бегал взад-вперед по своей гостиной, по нерповой шкуре между подлинными рыцарскими доспехами на одной стене и мутным зеркалом в бронзовой раме — на другой, отражаясь то в доспехах, в виде толпы перепуганных гномов, то тусклым призраком с красным огнем во рту — в зеркале.

Тишкин курил без разбора и представительские «KENT» и «ROTHMANS» и личный «Беломор», еще какие-то, выхватывая сигареты по две сразу из роскошных с золотом и коронами пачек, осыпая пеплом и искрами драгоценную нерповую шкуру.

И тень его в ужасе пряталась за портьеры, проваливалась в спальню, разрастаясь на стене соседнего дома, дымящаяся и растерзанная, и пугала прохожих.

Но не вскакивали разбуженные соседи, грозя вибрирующему потолку, не стучали в стены — бегал-то Тишкин не где-нибудь, а в старинном купеческом доме на Солянке, в доме, где в междуэтажных перекрытиях можно содержать небольших домашних животных, в стенах прятать лишние шкафы и стулья, где на лестничной площадке можно разместить современную квартиру с балконом.

Широко, представьте, жили купцы-жулики, с размахом ставили дома, лепили на потолках нимф и амуров, прятали в нишах неодетых, безглазых красоток из алебастра, привинчивали всюду резные медные ручки, трубы пускали свинцовые, коридоры закручивали в разные стороны и обратно, так что, пока от парадного до черного хода доберешься, начинаешь заходить в гости и ночевать у незнакомых.

Да, размахнулся было и Тишкин — нимф и амуров восстановил, покрыл розовым лаком, двери окантовали ему медными полосами, панели пустили ореховые, а где-то и под дуб, а в ванной все стены и потолок сделали зеркальными. Что о себе воображал Тишкин, оголяясь в ванной, где возникал тут же в стеклянных коридорах, в шестидесяти четырех ясных и сотнях неясных экземплярах он сам — волосатый, с тонкими ручками и ножками, с огромной голой головой? Во всяком случае, не возражал, терпел себя, привыкнув с детства. Зато, посторонившись, он вожделенно зрил, как возникает в шестидесяти четырех экземплярах она, Леля. Длинноногая, литая, бронзовая — жрица бога Амона, фальконьевская «Флора», энгровская «Анжелика»! Так и еще по-всякому называл ее Тишкин в первые месяцы, хотя, честно говоря, ни с «Флорой», ни с «Анжеликой» знаком не был, а жрицу бога Амона путал с его же певицей.

Леля же была балериной. Растущей, цветущей, солирующей. Точеной девушкой без изъянов. С прямой спиной и очень ровной походкой. С широко расставленными яркими глазами, с неким, как считал Тишкин, «небесным светом» в них. С полными, всегда чуть напряженными, чуть приоткрытыми губами, отчего казалось, что она только что сказала или скажет сейчас какое-то чудесное новое слово… насчет отсутствия изъянов так приблизительно и воображал себе Тишкин, женившись в тридцать восемь лет на двадцатилетней Леле, а к своему сорокалетию с полной уверенностью переписав на ее имя квартиру с нимфами, дачу, гараж и «Жигули». Осталось еще завещать нерповую шкуру.

И ходил теперь Тишкин взад-вперед по шкуре, сея по ней огнем и окурками, вглядываясь бессмысленно в расплывшееся, с провалами вместо глаз лицо призрака в зеркале, взмахивающего в отчаянии прозрачной дланью с красным огнем на конце и убегавшего тут же в глубину гостиной, где его калечили и рвали рыцарские доспехи.

Теперь уже через пять минут Леля должна была подъехать из аэропорта.

Вон за тем углом вспыхнут сейчас драконьи глазищи такси. Мощные бра (по пятьсот ватт в каждом) в очередной раз швырнули тень Тишкина на ту сторону двора. Тень сплющила пухлых ангелочков над купеческим парадным.

Тень была с рогами?

Зашуршали шины. В пустом каменном дворе выстрелила автомобильная дверца.

Тишкин вытянул шею к дверям. Длинное измятое лицо проросло капельками пота.

Загудел лифт. Внизу, словно вода в колодце, плеснули дверцы. Дымок сигареты дернулся от сквозняка.

Она стояла в дверях.

Тоненькая, в чем-то кожаном, легком. С каплями дождя на волосах. Шагнула вперед, и розовая люстра подсветила ее сзади, окружив нимбом аккуратную головку.

— Василек! Привет! Слушай! Только не налетай! Я вся мокрая, дождик — ужас какой! А там, представь, жара!

— Ну раздевайся, — сказал Тишкин.

Он прошел мимо Лели в прихожую, запер дверь и положил ключ в карман.

— Слушай! Как ты тут питался?! — кричала Леля уже из кухни. — Грязи-то развел! А я есть хочу!

— Сейчас поедим. Выпьем и закусим. — Тишкин ушиб ногу о чемодан, отшвырнул его.

Прошел к бару и стал сдирать фольгу с бутылки коллекционного шампанского. Вспомнил, что хотел его заморозить к Новому году… и от того, что пропало теперь престижное шампанское, от того, что, считай, все пропало, стал вдруг Тишкин медленно двигаться, исчезла дрожь в руках, и в зеркале стал отражаться уже не мечущийся и огнем полыхающий призрак, а вполне нормальный гном, скорее, даже добродушный гном, с хитрыми глазками, с золотыми зубами…

Гном сел в кресло.

— Василек! Ты где?

Леля прибежала из кухни. Что-то жевала.

— Слушай! Ты чего?

— Фужеры итальянские принеси.

— Ты дал бы мне чемодан-то разобрать! Привезла я тебе…

Тишкин без шума вынул пробку. Полезла вялая пена. Теплое! Гадость! Давай фужеры.

— Василек! Слушай! Чего ты чудишь?! Открыл эту бутылку! Жалко же! У нас и простого много.

Тишкин сам взял бокалы из коричневого стекла с искрой. Налил. Теплое шампанское. Гадость!

— Ну?

Они чокнулись.

— С приездом!

— Что это с тобой? — наконец насторожилась Леля. — Фу! Теплое!

Тишкин налил по второму.

— Куда столько? Я есть хочу! Ты, может, мне руки дашь вымыть?!

— Руки?! Тебе не руки! Тебе вот это! Мыть!!

И Тишкин ногой ударил Лелю в живот.

Леля вскрикнула и обмерла.

Тишкин медленно достал из кармана узбекский нож, стащил с него чехол, порвав. Широкое тусклое лезвие со светлой полоской по краю. Такой нож без всяких усилий прихватывает горло до позвоночника.

Тишкин достал бумажку. Голубой листок с розовым цветочком в углу.

— Знакомая штучка? Сейчас мы с тобой еще… выпьем, поговорим, как культурные люди.

— Слушай, как ты меня хорошо встретил-то, — неожиданно буднично сказала Леля, — спасибо, Василек.

— Да? — Тишкин машинально налил себе шампанского.

— Не много пьешь-то? Сопьешься, слушай. А очень больно ты меня ударил.

— Я тебя сегодня убью, — сказал Тишкин, — сегодняшняя ночь твоя последняя. Кричать здесь бесполезно — стены толстые. Ключ у меня в кармане, вот, — Тишкин хлопнул по карману, задев бутылку, которая тупо стукнулась в ковер, — прежде чем убить тебя, я… э-э-э, поговорю… м-м-м… с тобой.

— Это интересно, — согласилась Леля, — по-моему, ты свою шкуру испортил.

Тишкин нагнулся, не сводя с Лели глаз, нащупал на полу скользкую бутылку, широко размахнулся и запустил ею в сервант. Бутылка с визгом размозжила стекло, отскочила от задней стенки и встала на донышко. Толстые куски полированного стекла выпали на ковер вместе с двумя рюмками девятьсот шестидесятой пробы, сплющившимися, похожими теперь на детские лопатки для песочницы.

— Слушай! А хорошо у тебя идет! — одобрила Леля. — А еще как можешь?

— А телефон отключен! — Тишкин взял со стола нож.

— И правильно, Василек! Умничка! Кому звонить в такую поздноту?

— Ты! Ты понимаешь, что я тебя сейчас действительно убью?

— Вот я и говорю, что звонить просто некогда. До утра успеть бы расчленить, в унитаз спустить труп-то мой. Или ты как хочешь с ним поступить? Хлопот! Тут только две неувязки. Таксист знает, кого и куда вез, да маме я из аэропорта звонила.

— Ты знала?!

— Нет. Но в последнее время так делала на всякий случай. Сережа-то — чудик, между нами. Вот так вот напишет, а потом отчитывайся.

— Ты во всем признаешься?! — Тишкин поднял над головой нож.

— А куда ж денешься? Вон — письмецо-то. А это с бутылками, с ножиками — не страшно. Вот ударил ты меня зря. Не прощу.

— Ты! Сука! Изменьщица!

— Да? Как ты догадался? Наконец-то! А ты как думал? Да ты на себя-то глянь! Вон в свое трюмо запрошлого века. Ты ж на паука похож. Вылитый! И не махай, уродина, передо мной ножиком своим! Врешь! Холодный ты! Ты ж орешь, а сам как из паутины из своей наблюдаешь: есть впечатление? А вот и нет! Нету впечатления! Да ты даже бухой-то на серьезное преступление не способен. Да ты вообще ни на что человеческое не способен! А вот бить я себя не дам! Вот пускай: ты к своей Соньке, я — к Сережке. Я тебе — шмотки из-за «бугра», ты мне — зеркальную баню. Так — куда ни шло. Но теперь и так, может, не пойдет. Я еще подумаю.

— Ты! Это письмо! Леля! — Тишкин бросил нож и встал на колени.

— И давай теперь так: я поживу у мамы, ты успокоишься. Напишешь мне еще одну… расписочку. А сейчас иди-ка на кухню, закуси, подумай. Мне хоть с дороги руки бы вымыть.

— Леля! — Тишкин пополз по ковру.

— Да нет, туда-туда, — показала Леля, — на кухню выползай.

— Леля! — Тишкин поцеловал ее туфлю.

— Слушай! Да ты совсем бухой! А ну, марш на кухню!

— Бегу, бегу, конечно, конечно. — Тишкин на четвереньках убежал на кухню. Там вскочил озираясь, схватил заварной чайник, высосал его, стал что-то есть.

— Сейчас, сейчас, — бормотал Тишкин, — конечно, конечно, закусим… поговорим… стерва! Ах ты, стерва!

Он уронил чашку. Стал было собирать осколки.

За окном выстрелила автомобильная дверца, и убежал за угол шорох шин.

— Стерва! — Тишкин свалил в мойку посуду, прислушиваясь к плеску воды в ванной. Снова стал собирать осколки…

— Леля! Я поел! Я закусил! Я в порядке! — он постучал в дверь ванной, отчего она открылась.

Струйка воды из крана, отраженная десятками раз в сверкающих коридорах. Длинные, постаревшие от страха и изумления физиономии Тишкиных, выглядывающих один из-за другого и все шире разевающих золотые пасти. Пристально вглядывающихся друг в друга, мол, ба! Знакомые все лица!

— Леля!

Наружная дверь… открыта. Ключ — в кармане. Второго ключа от нижнего замка у Лели не было. Было? Не было?

— Леля!!

— Ял-ял-ял! — поскакало по лестнице. Дрогнуло черное, ночное стекло в окне на площадке. Метнулась кошка.

— Как же так?!

В гостиной, в бронзовой раме призрак вдруг обрел положительные черты: длинное, породистое лицо. Вислый, тонкий нос, глубокие складки от крыльев носа, трагический, пожалуй, излом бровей. Кастильский монах! Почему паук?

Тишкин прошел на кухню и включил телефон, который тут же прозвенел.

— Это Эдуард. Приветик! Я тебя не оторвал ни от кого? Ха-ха-ха…

Тишкин швырнул хохочущую трубку и отключил телефон.

Подобрал осколки и в гостиной. Попытался распрямить сплющенные рюмки. Одна стала похожа на рюмку, у другой отвалилась ножка. Общий урон, скажем, рублей в двести. Но не больше.

Тишкин вытер пятна и посыпал солью ковер.

Снова включил телефон.

— Привет, старикашка! Андрюша беспокоит! Ты не мог бы…

Тишкин ударил трубкой так, что полетели черные брызги. В страхе прижал трубку к уху. Нет, не сломалась. Гудит.

Прошло уже минут двадцать после бегства Лели.

Он снова включил телефон. Сейчас первый час ночи. Неужели у кого-то хватит наглости звонить? Кроме… Звонок.

— А-а! Клоп поганый?! Я прокурора вызову завтра! Клоп! Клоп!

— Хлоп, хлоп, — сказал Тишкин.

Звонок.

— Клоп поганый! Ты что?! Ты мою девочку увечить?! Больше тебе ее не видать! Клоп поганый!

Тишкин окончательно отключил телефон, стал одеваться. Нацепил «бабочку». В карман положил пачку сотенных, достал платиновое колечко — тещино вожделенное.

Погасил всюду свет. Погасил и в ванной, уничтожив целую толпу перепуганных Тишкиных.

Сам-то он сейчас стал совсем другим.

Последнее, что он видел в бронзовой раме в гостиной, стало опять тенью. Тенью с круглой головой, на тонких ножках. С тонкими, цепкими лапками.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Леля родилась в доме, где в гостиной стоял зеркальный рояль «Беккер», где над клеенчатым диваном висела черная картина с кораблями, про которую гостям говорили, что это «голландская старина». В дни рождения Леле дарили иногда брошюры с надписями «от сына (или внука) автора», а гуляла с нею бонна, называвшая ее «матушкой», а иногда — «барыней».

Она еще вспоминала, что в те годы очень громко умирали знакомые. Тогда садился за рояль дядя Гриша, в другие дни «делавший» на рояле регтайм, сверкавший крупными золотыми зубами и быстро приговаривавший в такт музыке: «Де-би-ле, би-дэ, би-дэ, бу-бу!»

Здесь же он начинал поспешно разучивать куски «из любимых вещей усопшего», который в это время еще мог и не знать, что заболел окончательно. И потом, у гроба, дядя Гриша, очень мрачный, со спрятанными зубами, пристально глядя на свой живот, исполнял «парафраз», а какой-нибудь дядя Федя оглушительно пел.

Леля в те времена представляла себя в будущем примерно такой же худой, вспыльчивой и умной, как их редкая, но всегда «долгожданная» гостья Валентина Николаевна, вечно куда-то спешившая, называвшая всех на «ты» и умевшая на любой ученый вопрос в гостиной, например: «Что всего быстрее! Свет, кажется?» — ответить предельно четко: «Мысль всего быстрее, дураки!»

Леля училась в школе с дочерьми и сыновьями тех, кто никогда не слышал о скоростях, больших, чем скорость света, у кого не было дома шкафа-небоскреба с дареными брошюрами, поэтому в первые школьные годы у нее были клички «выхваляха» и почему-то «мадам Плиз».

Но как-то, где-то к концу школы исчезла Валентина Николаевна (и даже имени ее больше не упоминали), «усоп» без всякой музыки дядя Гриша и даже картина «голландская старина» оказалась подделкой какого-то любителя. Юность Лели поэтому протекала уже в ином русле.

Тишкин еще застал этот период на конечном его этапе.

Теща (будущая, конечно) жила в переулке недалеко от Арбата. Два года тому назад побывал там Тишкин, а потом — и всего-то раза два.

В личной Лелиной комнате-сарае Тишкин застал по первому разу праздничную обстановку.

В этой комнате непрерывно что-то праздновали. И от каждого праздника что-то оставалось. В щелях пола и под крышкой проигрывателя — еловые иголки. От пасхальных праздников — крашеная скорлупа. От дней рождения — куколки и обезьянки из Гонконга. На стенах выстраивались, иногда лежа или сидя, розовые японки без ничего и «мисс-секретарши» из «Плейбоев» за семидесятые годы. От праздников сторожа и связиста остались на стенах амбарные ключи и подлинный телеграфный столб, серый от старости, опутанный кольцами ржавой проволоки. А кроме столба из мебели были еще две заерзанные тахты, телевизор да проигрыватель, которыми пользовались вместо столов, чаще же вообще ели с пола. Ряды пустых бутылок всех стран и народов обрамляли интерьер.

У тещи в соседней комнате раскинулся, правда, обеденный гарнитур «Юность» за четыре тысячи и там еще сидел ее муж (Лелин отчим), грустный, почти не говорящий, по привычке чертивший непрерывно чертежи: на столе, на газете, на тарелке вилкой.

А с Лелей к этому времени надо было что-то срочно делать. За два года примерно до первого визита Тишкина наступило то, тяжелое время «от шестнадцати и старше». Вместо девчонок, суматошных и смешливых, наладились посещать «сарай» волосатые хмыри, голенастые, машущие огромными руками, одетые в вывернутые наизнанку пиджаки и крашеные подштанники, приносившие картинки с кругами и квадратами, кассеты с частушками: «как у нашего колодца». Все они громко топали, громко говорили, громко ели, и будущая теща часами стояла на страже у двери, из-за которой доносилось: «Я в этой жизни отбываю пожизненный срок!», «У Монка вся музыка из льда и снега». Временами же слышалось: «Йепес дает Чакону без Баха» — или: «Ифигения в Авлиде». Изредка кто-нибудь пытался подключить будущую тещу к беседе, спрашивая в дверную щель:

— Валентина Сергеевна, как вы-то относитесь к Джеррету?

— Да ничего, — неуверенно улыбалась теща.

— Ха! Это же музыка будущего! А ваш балет накроется скоро! Все будут голые плясать! Кто что хочет!

Теща стала подозревать, что это будущее в «сарае» уже наступило.

Наконец пришел Хаппи, интурист, знавший сначала по-русски всего два слова: «вумэн» и «проблэм», весь вечер смотревший телепередачи, отпивая из стакана, содержимого которого ему хватило до конца программы. Обнаружив, что полусонная теща не собирается покидать «сарая», Хаппи сплясал вприсядку, поклонился теще в пояс, долго хлопал сам себе в ладоши, уверяя, что он «ошень довольная» и теперь он «есть развивающийся капиталист». Хлопал он и во дворе, а уже где-то в темных переулках запел с трагическими паузами: «Эх! Девки! Гуляют! И мне! Весело!»

После этого визита теща решила выдать Лелю замуж.

Валентина Сергеевна приметила Тишкина давно. Собрала сведения, а потом обнаружила неожиданно, что Леля относится к браку с Тишкиным, может быть, несколько брезгливо, но так, почти равнодушно.

Свадьбу сыграли в ресторане. Гости были все больше вальяжные, в дорогом, но не слишком модном. Посуды набили рублей на триста пятьдесят. Требовали баян. Настоящий будто бы цыган с гитарой и в поддевке пел лично Тишкину в ухо, а тещу в знак особого расположения больно ущипнул и спел «На последнюю да на пятерку», глядя страстными, подведенными очами ей точно в переносицу. К концу вечера, правда, завели те же частушки, но «Ифигению» не поминали, больше шептались по углам. Морду набили только какому-то одному, плюгавому, да и то за дело. За какое — лучше не вспоминать… И дом, где поселилась в радости и довольстве дочь с Тишкиным, теще нравился: солидный, в лифте стулья, потолки за четыре метра. Умел жить Тишкин, клоп волосатый!

— Ну что? — спросила теща. — Должен быть?

— По-моему, да, — Леля рухнула на диван, — ужас!

— Избил хоть как следует?

— Один раз ударил! Трус! На коленках ползал!

— Должен приехать тогда? Да я его сейчас еще подзавела. Жалко, бил мало… ой! Ты не обижайся, дочк! Ну… лучше бы синяки. Все взяла?

— А где… Василий Яковлевич? — в дверь собрался войти отчим.

— Кто?! А? Пока не приехал. Чего не спишь?

— Я спал. А тут стали вы кричать: клоп, клоп! Вот я и спрашиваю.

— Да не приедет он. Спать иди.

— А завтра? — он смотрел исподлобья, и его оплывшее, со смазанными чертами лицо вроде бы ничего и не выражало. Очки висели чуть ли не ниже носа.

— Завтра будет день опять. Баю-бай!

Отчим заглянул Леле в лицо. Ничего больше не сказал. Вышел.

— Не, этот до пенсии не доживет, — кивнула отчиму вслед Валентина Сергеевна, — дочертился… а ты раздевайся быстрей! Ехать ему минут двадцать со сборами! Ложись в постель как следует! Не вскакивай потом! Слышь?! Давай я это спрячу.

Леля стояла у зеркала. Просторное зеркало размыло фон, оставив Лелю одну в центре слепящего облака (пустыня? скатерть на столе?). Древнеегипетский скульптор стер все лишнее, оставив литую точность бронзовой статуэтки, а какой-то нынешний гений (Леля отошла в сторону, на темный фон) бросил прерывистый серебряный контур, допустив к соавторству любого, кто захочет закончить рисунок лучом воображения. Или это люстра очертила Лелину фигурку?

— Что? Может, будет синяк?

— Да нет. Как же он ползал передо мной!

— Тебе его жалко, что ли? Ты смотри!

— Его? — Леля усмехнулась, но мудро и грустно смотрели из глубины зеркала ее раскосые древнеегипетские глазищи, как смотрят из глубины тысячелетий длинные глаза танцовщиц фараонов.

— А что? Бывает.

— Нет, мам. Мне никого не жалко.

— А жизнь тебя научит! Все равно он тебя бы посадил! Еще, может, год от силы. И сам бы сел и тебя бы посадил.

— Ну? Да я не жалею. Что все уговариваешь?

— Да боюсь же, Лельк! Вдруг ты в последний момент… все ж таки муж. Родная, как говорится, кровь! — Валентина Сергеевна покрутила головой и рассмеялась (грудь и живот долго колыхались).

— Не напоминай.

— Да ладно! Конечно, вон этот ходит. Что с него взять? А этот все ж был солидный, богатый. Все, все! Давай ложись! Свет я гашу…

Слышно было, как она топает в соседней комнате, роняет что-то, говорит сама с собой.

Сначала светились только щели по периметру двери. Потом Леля стала различать высокий треугольник неподвижного ночного света за небрежно задернутыми занавесками. Появились пятна на столе и в ногах: скатерть, белье на спинке кровати.

«А это что?»

Со стены кто-то смотрел на нее. Блестели глаза. Давно она не спала в этой комнате, в спальне матери. Кто же там?

Кряхтя от боли, она села.

Два глаза.

Она спустила ноги на холодный пол. Подошла.

На полке сидел забытый белый медведь…

— Так и сидишь? С тех пор?

Сняла медведя с полки. В темноте он казался живым. В стеклянных глазах отражались крошечные тусклые окна.

— Потапыч! Одинокий ты мой!

Она легла с ним в постель, положила его голову на подушку, накрыла его одеялом.

— Слушай, Потапыч! А я мать-то свою тоже ненавижу! А? Одни мы с тобой остались.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

«Ну стерва!» — думал Тишкин. За спиной у него полыхнули фары, и по воротам гаражей проплыла, игриво покачивая бедрами, тень Тишкина в шляпе. Тень остановилась, словно вырос гриб поганка.

— Первый час давно! — вышел из-за тени, как из-за дерева, коллективный сторож. — Куда несет-то?

— На Ямайку, Жора. Где зреют спелые кокосы.

— Захвати парочку, хозяин. Товварришш Тишкин!

— Зубы не поломаешь?

— Ничо! Их у меня поболе, чем у тебя, золоторотный! По десятке б с вас, с рыла! Шастают тут!

— Рылом не вышел!

Теща жила на первом этаже. Может, если бы не этот вдохновляющий факт, Тишкин бы не поехал среди ночи. Да и мало ли что они к утру надумают.

Пустые улицы понеслись навстречу, громко шуршал асфальт. Поперек Охотного ряда шла кошка. Тишкин шевельнул баранку. Кошка не спеша обернулась, но вовремя отпрыгнула на тротуар. Смотрела вслед, как смотрят на хорошо знакомое и надоевшее. Кошку задавить не удалось.

Тишкин поставил машину у входа во двор, за забором, неприметно. Всунул голову внутрь двора. Поправил «бабочку». Пожалел вдруг, что негде купить цветов.

Через двор прошел благополучно. Дом спал. Чувствуя, как холодеют ноги, тихо вошел в подъезд, миновал коридор. И здесь теперь вырос на желтом дерматине двери кривой гриб поганка. Гриб поклонился, приподнял шляпку, репетируя подобострастие. Сошло! Надавил на кнопку…

Сразу открыла теща. Он на секунду увидел словно налитое бледно-желтой водой раздутое лицо.

— Вон! — теща показала пальцем в сторону Арбата. — Вон из моего дома!

Тишкин с преувеличенным недоумением оглянулся:

— Туда? Но я же не в доме. Я в общем коридоре, гражданка теща. Мне поговорить надо.

— Вон!! — теща захлопнула дверь и тут же опять открыла: — Сядешь! Клоп поганый!

Опять хлопок и опять — настежь.

— Что пришел?! Что приполз?! Девочку мою изувечил!

— Не ори, теща! Дело есть.

— Клоп! — хлопок.

— Валентина Сергеевна! Ваша девочка обгадила меня с головы до ног… ммм… учить я ее обязан, между прочим.

— Клоп!

— Дело это наше, семейное. Мне надо с нею поговорить.

— Клоп! Вон!

В доме началась тихая, неуверенная возня. Засветились «глазки» в дверях.

— Но из уважения к почтенной теще… ммм… изволю намекнуть, что попрошу прощения. Вот.

На мятой, с отпечатком рулевого колеса ладони мигнуло платиновое колечко.

— Сядешь! Клоп! Убийством грозил!

Двери стали приоткрываться.

— Хорошо хоть не дерется, — сказал Тишкин.

Он вышел во двор и сел на ступеньку у двери. На обоих этажах у него над головой загорались окна.

Тишкин подумал, покусал ноготь. Встал. Следовало так понимать, что поскольку бывший «сарай» теща, после переезда дочери, переделала в гостиную, спать Леля улеглась в тещиной спальне.

Темное окно.

Он сел под окном на корточки. Дом постепенно затихал. Чуть слышная, угадываемая только, возня за стенами, укоризненные шепот и вздохи таяли, гасли желтые трапеции отсветов на заборе. Наконец погасло и окно в нынешней гостиной.

На часах — без десяти час.

Тишкин встал, дотянулся до рамы, подергал.

«Ну! Стерва!»

Рама вроде бы поддалась. Еще на зиму не заклеивали.

Он концом ножа отодвинул защелку, и рама, чуть слышно чмокнув, отошла. Вторая была не заперта. Он подтянулся, ухватившись за внутренний край подоконника, и до половины проник в темноту. Привыкшие к темноте глаза его сразу нащупали кровать.

Две головы на подушке. Блестят две пары глаз.

Леля завизжала.

— Отдай, и я уйду, — сказал Тишкин в комнату, где звуки все словно рассеивались и гасли, натыкаясь на мягкое, — по-другому все равно не будет! Поняла?! А завтра поговорим!

В темно-красном свете торшера засверкали две пары глаз. Леля, прижимая к груди белого медведя, отползала в угол постели.

— Где?! — Тишкин соскочил на пол и показал Леле нож.

Вспыхнула люстра.

— Все вон! — приказал Тишкин не оборачиваясь. — Я ее прирежу, если…

— Гражданин! Положите оружие туда, где вы его взяли!

Теперь Тишкин обернулся.

Как в страшном сне к нему подходили два милиционера. Из-за их плечей и локтей выглядывали раздутая физиономия тещи и ошеломленные лица соседок.

Леля подняла вверх беззащитную, худую руку. От кисти до локтя блестела царапина, медленно наполнявшаяся капельками крови.

— Ах ты, стерва!

— Может, на колени лучше встанешь?!

Тишкин прыгнул к окну. Железная рука, стиснувшая ему плечо, развернула его лицом к комнате, он махнул ножом, и шинель поползла, раскрываясь как рана. Нож с жестяным дребезгом запрыгал по полу.

— Вам в милиции больше не работать! — шепнул Тишкин милиционеру.

— Пошли-ка, друг! — ему завернули за спину руки и выкинули его из спальни.

— Ножичек-то не трогать! — грозно предупредил милиционер. — Сейчас подъедут.

На улице Тишкин стал просить, чтобы ему разрешили проститься с Лелей. Никто ему не отвечал.

В машине он сначала сидел спокойно. Вокруг неслась пустая, ярко освещенная улица.

— Стрелкову-то он до рубашки резанул, — сказал тот, что справа.

— Казенная. Были б кости.

Тишкин тоненько заскулил.

— Чего пищишь? — спросили слева. — Болит что?

— Отпустите, ребята! У меня тыща с собой!

— Счас! А как же! Чего жену-то располосовал?

— Она сама себя! Все подстроили!

— Начальники разберутся.

— Пить меньше надо, — сказали спереди.

Тишкин попытался встать, стукнулся теменем о мягкую крышу. Его тут же посадили обратно ловким приемом, и он больше не шевелился.

В отделении, в резком белом свете метались какие-то фигуры, кто-то пел. Тишкина посадили на стул, с которого он тут же свалился и пополз к лейтенанту. Тот угрюмо наблюдал, как Тишкин облизывает ему сапог.

Тишкин показал на плакат:

— Лелечка пришла!

Пьяный на лавке зашелся от хохота.

— Спасибо, Лелечка, — согласился с ним Тишкин, пополз к плинтусу и стал с ним разговаривать, грозил ему пальцем, увещевал, обещал тыщу.

— Хватит! — приказал лейтенант. — Не умеешь — не берись!

Пьяный на лавке уже не хохотал, а визжал, показывая на Тишкина.

— Вот видишь, Лелечка, — сказал Тишкин плинтусу, — они думают, что мы сумасшедшие, а мы сейчас с тобой будем спать.

— Тьфу! — обернулся лейтенант к двери. — Ну чего? Будешь звонить?

— Позвони мне, позвони! — запел Тишкин, кланяясь и крестясь.

— Да явно же косит! Дурака валяет!

— А что мы с ним? Пускай дурдомовские разбираются!

— А я еще сильнее стану! — пел Тишкин. — Лелечка! Поехали! Да на последнюю, да на пятерку! Эх, нанял тройку лошадей!

— Дал я кучеру на водку! — подхватил пьяный, притоптывая.

— Тебя еще не хватало, — устало глянул на него лейтенант. — А ты, который с ума сошел, ты еще ногами поколоти, как шизофреник.

— Спасибо, Лелечка! — сразу согласился Тишкин. — Я посплю.

Он прополз на четвереньках до угла, уткнулся в плинтус, шепча и подвывая.

— Ну ты! — удивился пьяный. — Чего не играешь?!

— Тихо, Федотов!..

— Встаньте! — сказали Тишкину. Голос был новый. Тишкин охотно встал.

Бородатый, с красными, измученными глазами, в халате.

— Что случилось с вами?

— Лелечка пришла! Люблю ее страстно! Жрица Амона! Флора!

— Это кто?

— Жена любимая! Толстенькая такая! Пляшет вон: «тяп-тяп, тяп-тяп»!

— И где же она? Видите ее, что ли?

— А вон, вон! Под стульчик полезла! Вон побежала! Как жучок!

На стол полетела коробка с кольцом, сотенные.

— У него и правда тыща! Считайте.

— Руки вытянуть! Пили много в последний год? Похмелялись?

— «Наполеончик»! По бутылочке! Похмелялся, дедушка, похмелялся!

— В день по бутылке, что ли? Это — истерия. Но надо брать.

— Лелечка! Где ты? Вон, вон побежала! Толстенькая — ужас!

— Косит-то, косит, да выкинуть чего-нибудь может.

— Ну счастливо. Много сегодня?

— Как у вас — так у нас. Таких-то не было пока. Одевайтесь! Поехали!

Вышли на крыльцо.

— Куда?! А Лелечка?!

— В твою районную.

В машине у Тишкина всерьез разболелась голова. Он тер виски, стонал.

— Сейчас те подлечат, — усмехнулся санитар.

На носилках лежала и улыбалась девушка, непрерывно считавшая лампы на потолке: раз, два, два, раз…

Врач сидел за перегородкой. Свет фонарей задевал только его бороду, да изредка сверкали зубы, когда он оборачивался и смотрел на Тишкина, смеясь и что-то объясняя водителю, а тот безразлично кивал. Слева побежал бетонный забор.

— Леля! — крикнул Тишкин.

— Хватит! — рявкнул санитар. — Орете тут целый день! Уже приехали.

Круто завернули, подпрыгнули, встали.

— Выходи! — санитары вылезли первыми. Тишкин видел, как они привычно разделились, обходя крыльцо слева и справа.

— Да я не убегу! Вы же меня к Лелечке привезли?

— А как же?!

Распахнулась дверь, и Тишкин вступил в сумасшедший дом.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Сосед Тишкина по дому, но не по подъезду, а тот, что проживал через двор, в другом крыле дома, тот самый, седой и благообразный, являвшийся иногда миру в окне, обрамленном ангелочками и пилястрами, старец Аввакум, что-то все-таки видел.

Тут сыграла роль буйная тень Тишкина, его сверхбра, озарявшие старцу полспальни. Старец в ту ночь даже после радедорма не мог заснуть и с нарастающим любопытством наблюдал, как по стене спальни в ярком прямоугольнике движется взад-вперед овальный, окруженный оранжевым нимбом предмет-тень, загадочная, напоминавшая о космосе и тайнах мироздания.

— Аэростат! — сказал старец.

Он выбрался из теплой, продавленной постели, нащупал тапочки и подкрался к окну.

Два окна напротив сияли, и видно было, как блестящая, желтая лысина возникает в одном из них на фоне темных панелей, заслоняет на секунду нестерпимый, как лимонным соком секущий глаза, букет ослепительных точек-бра, чтобы через две-три секунды снова пересечь бра и панели в обратном направлении. Мудрый Аввакум задумался над происходящим. В этой квартире, где не любили закрывать занавески, он еще с прошлого года обнаружил стройную девушку, часто танцевавшую в гостиной или на кухне. Судя по слухам и собственным наблюдениям старца, девушка эта не могла быть дочерью лысого господина, давно проживавшего в квартире, а, следовательно, события разворачивались закономерно.

— А вот так тебе, плешивый! — сказал мудрый Аввакум. — Ороговел!

Он не удивился и бурной сцене, последовавшей потом и происходившей бесшумно, но понятно, с участием уже двух голов. Но старец замерз у окна, обжег коленку о батарею и поэтому лег в постель.

— Развоевались! — ворчал старец, укладываясь на уже остывшую, ледяную простыню. — Спать не дают!

Свет погас.

— Что-то быстро помирились, чудики! Молодо-зелено!

Сон перебили совсем, и он еще не спал, когда снова на стену лег ядовитый поток света от бра.

— Не! — сказал Аввакум. — Чтой-то опять не получается! По себе бы брал, сынок. Не тянешь!

Он опять встал и приблизился к окну.

Занавески оказались задернутыми.

— Это у нас новости! — решил старец и хотел было вернуться в постель, но тут по занавескам стала ползать совсем уж невероятная тень. Лысый господин успел зарасти кудрями и отпустить бороду.

— Треугольник! — правильно определил Аввакум. — Убийство!

Бородатая тень, посуетившись, исчезла. Свет погас.

— Гуляй, ребята! — засмеялся старец. Он решил попить чаю, так как все равно уже не надеялся заснуть, но тут снова вспыхнули таинственные окна.

Тот бородатый успел побриться и отрастить длинный нос.

— Театр теней! — изрек мудрый Аввакум. — Заслуженные артисты!

Он на ощупь включил чайник, подставил себе стул, занимая место в партере, но на занавеске произошли за эти минуты такие перемены, что старец отбежал от окна и замахал руками:

— Сгинь, колдунья! — вскричал он.

В тот же вечер пошли гулять Ржевский с собакой и не вернулись. Вернее, частично вернулись: около часа ночи пудель Нансен стал требовательно фыркать в щель над порогом, поднимая с полу клубы пыли. Супруга Ржевского обнаружила под ошейником записку: «Приду поздно». Это ее не взволновало, дело было привычное, хотя после часа ночи «поздно» не получалось, становилось уже «рано». Супруга налила пуделю в миску молока и под громкое собачье лакание и чавканье легла спать, и снились ей в ту ночь добрые и смешные сны.

Ржевский же к половине второго добрался до квартиры Тишкина. Ржевский, в отличие от старца Аввакума, применил не радедорм, а, по совету Ташевской, более тяжелую артиллерию — четыре таблетки с загадочной буквой «Ю» и стакан красного. Он предполагал, с большими основаниями, чем старец, что никак не заснет. Срыв долгожданных гастролей, полное отсутствие поводов для этого, нехорошие намеки пьяницы-обэхээсника, тревожная неопределенность и, главное, настоятельная теперь необходимость заглянуть в ясные очи своего непосредственного подчиненного Тишкина, все это заставило его бросить во дворах Нансена, вынужденного добираться домой самостоятельно и совершившего в тот вечер неведомые миру подвиги среди льдов и заиндевевших трав древних переулков в районе улицы Чкалова.

Ржевский шел ровно. Медленно, но уверенно он поднялся по гулкой, просторной лестнице к квартире Тишкина. Про лифт он забыл и вообще далеко не все воспринимал однозначно и одномоментно, находясь, вероятно, на пике действия таблеток «Ю» с красным. Поэтому его не удивило, что дверь в квартиру оказалась открытой, а в самой квартире горели сразу: люстра, бра и плафон в туалете.

— Василий Яковлевич! Леля! Я пришел бить вам морду!

Может быть, ему не следовало раскрывать так сразу карты — супруги Тишкины явно испугались и спрятались. Ни на кухне, ни в гостиной, ни в спальне Ржевский их не нашел. Но, по-хозяйски погасив свет в тех местах, где он уже провел обследование, Ржевский, покачиваясь и задевая плечами за стены, отправился упрямо по темному купеческому лабиринту. Вскоре он потерял ориентировку и, толкнув наугад какую-то дверь, увидел в конце коридора в мертвенно-синем квадрате окна дырявую тень лохматой ведьмы.

Такие тут раньше не проживали.

Совсем некстати Ржевский мгновенно вспомнил легенду, которую любил рассказывать Тишкин — о некоей старой деве, купеческой дочке, не поймавшей из-за уродства жениха. Удавилась, мол, в прошлом веке, но раз в год по ночам пристает к мужикам в виде привидения. Сам, мол, Тишкин за недостатком свободного времени с привидением не встречался, но кто-то из его гостей, потерявшись в квартире, до утра выл и стонал за стенами, а наутро был увезен в психиатрическую с диагнозом: «острый алкогольный галлюциноз», хотя до той ночи пил вроде бы как все или даже, как говорят, «эпизодически».

Ржевский вниманием женским обижен не был и так, поэтому тут же бросился куда-то назад, влетел в комнату, на ощупь показавшуюся ванной, заперся и пустил воду.

«Успокоитель Ташевской», видно, заработал нестандартным образом, потому что он, хотя его никто не мог видеть, залез в ванну и стал блаженно фыркать и делать вид, что намыливается. Шумом он выдал себя.

В дверь злобно стукнули. Привидение шумно дышало.

Ржевский собрал всю свою волю и сказал кокетливым дамским голоском:

— Я же принимаю ванну! В чем дело?

У покойницы оказался бас:

— А ну вылазь! Или дверь сломаю!

Щели засветились, и в квартире пошел погром. Привидение, вопреки их обычаям, действовало и на свету и, вероятно перепутав с непривычки, ломало какую-то другую дверь:

— Я вас, гады!

Ржевский, как ни был ошарашен зрелищем сотен бледных бородатых лиц, проступающих вокруг в зеркалах, сообразил, что покойница отвлеклась, выскочил из ванной и, оставляя мокрые следы, убежал в стенной шкаф, где стал мучительно решать, найдет ли его мужеподобное привидение по следам или сыщет по запаху.

Почти тут же мимо шкафа пронеслось нечто с визгом, и раздался знакомый скрежет задвижки и плеск воды в ванной.

— Открывай! Или дверь сломаю! — вернулось к своим обязанностям привидение.

Поскольку теперь Ржевский сидел в шкафу, в ванной был еще кто-то.

— Я принимаю ванну! В чем дело?! — явно неподдельный женский голос. Потом дверь в ванную, по крайней мере, лопнула.

— Нахал!

— Баба! В смысле женщина! — удовлетворенно констатировало привидение. — А это видишь?

То, что продемонстрировало привидение, произвело на существо в ванной потрясающее действие: оно стало стонать и просить прощения, в оправдание называя себя «тещей». Голоса стали мирными и удалились в глубину квартиры.

— Ну и гуляй отсюда! — смилостивилось вдали привидение. — Пока трамваи ходят, а этого бородатого я сам найду.

Ржевский понял, что деваться некуда, поправил галстук и вылез сдаваться.

Всюду горел свет.

В гостиной топтался на нерповой шкуре знакомый деятель — «Буратино» с усиками. Увидев Ржевского, он переменился в лице и достал удостоверение:

— Я из милиции! Капитан!

— Я вас знаю, — кивнул Ржевский, — а это же я!

Он подошел к зеркалу в бронзовой раме, недоумевая, почему деятель, имевший с ним дело всего несколько часов назад, не хочет его признать. В зеркале были: борода Ржевского и круглая голова «Буратино» с красными (просвечивали бра) ушами.

— Чего там?! — с испугом спросил «Буратино».

— Я… кажется. И, по-моему, вы.

— Да-да! Это же мы! — подтвердил наконец и «Буратино». — А тут какой-то кошмар! Баба в ванной! Теща Василия. Не! Малогабаритные квартиры лучше!

— Теща? А где сам?

— Далеко. Ну все? Пойдем искать?

— Кого?

— Не знаешь? Или все придуриваешься?

— Да нет! Кого тут искать?

— Тогда ладно. Да я уж начал искать-то. Может, с собой унес?

— Чего унес?

— Чего унес, то, значит, унес. Теща-то вон, говорит, что Василия-то в дурдом запрятали.

— С ума сошел?!

— Ну!

— Это же хорошо! — Ржевский заулыбался. — Как же это хорошо!

— Это еще почему? — насторожился «Буратино», моргнув круглыми глазами.

— А как же? А просто: обвинения невменяемого человека не действительны!

— Грамотный, — «Буратино» оглядел гостиную, — бар у него богатый. — Дернем, что ли? И, выходит, потом за работу?

Ржевский оглядел себя: пальто мокрое, шляпа исчезла. Куда в таком виде? Да и почти два часа ночи.

— А где его жена? Леля?

— Леля? Леля эта у мамы. Разругались они. Тишкин — в дурдом, Леля — к такой-то матери.

— Как-то все это мне не нравится.

— Лично мне сильно эта Леля не нравится! — «Буратино» разлил по фужерам. — Чего дергаем-то? «Болс»! Ишь! Это кислый-то? Или пойдет?

— Да пойдет! Хотя я уж успокоился… а насчет Лели? Она, мне кажется, прекрасный человек!

— Да? Это с какого конца глянуть, дорогой! С моей, — он постучал по кармашку, где лежало удостоверение, — с моей стороны, она хуже тещи!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Тишкина оставили было в белье, но потом накинули ему на плечи халат и дали три тапочки.

— Тогда уж все четыре, — сказал Тишкин.

Старик санитар показал в глубь синей от ночника палаты:

— Вона койка свободная. Иди досыпай. Три скоро.

В палате было коек десять. Сначала Тишкину показалось, что не спят трое или четверо, но, видно, его приход растормошил почти всех.

Какой-то, со стриженой круглой головой, сел в постели и сразу стал громко грызть ананас, выплевывая корки на пол. Маленький седой дедушка развернул газету, а бородач справа гордо сообщил Тишкину:

— Да я-то не болею. Здоров как бык!

— Проходи, проходи, — Тишкина тихо толкнули в спину — старушка подтирала пол.

— Ложись, милок! Чего ты тут? А ты, Жигулев, мне тут ананасом своим опять соришь? Все не наешься?

— Ананас в шампанском! — стриженый оказался гурманом.

— Если бы цель! — сказал дедушка с газетой, видно продолжая не оконченный вечером разговор. — Алкашу цель нужна! Да разве ж мы б так пили? Ежели б всех устремить на индивидуальный труд…

— А-а? — приподнялся еще один. Видно было по обнаженному торсу — мощный, как Геракл. — Явился! Индивидуй! Тебя только не хватало!

Это явно относилось к Тишкину.

— Я случайно! — поспешно доложил тот. — Я видение жены видел.

От двери уже шел санитар.

«Геракл» ухнул и кинулся на Тишкина, но, промахнувшись, свалился на малого с ананасом. Сверху на них лег санитар.

— А ты чего? — спросил он Тишкина. — Ложись ты наконец! Всех перебаламутил!

Тишкин сел на пустую койку, озираясь.

— Ты пойми, — сказал ему старичок с газетой, — мои гены, ну и твои тоже, само собой, они включаются в процессе жизненного пути. Усек?

Двое других соседей Тишкина и санитар уже перевалили «Геракла» на его койку. Сестра подбегала со шприцем. Гигант попытался защититься ногой, но она, увернувшись, всадила в ягодицу ему иголку. «Геракл» засмеялся:

— Молодцом! Так меня держать!

Один из державших «Геракла» вернулся на свою койку, оказавшись правым соседом Тишкина.

— Новенький? Не боись! Это экстрасенс наш. Все перевоспитывает. Сейчас заснут. Вообще-то средь ночи лучше бы к нам не поступали.

Подходила сестра, протягивая руку, от которой прыгали по стенам и простыням синие тени:

— Новенький! Тишкин! Возьмите назначенное! Таблетки и микстуру!

Тишкин выпил все, что дали.

«Геракл», которого уже никто не держал, оглядывался через плечо:

— Ну ты! Пойми, что в столбиках нейронов, из которых состоит кора моего мозга, возникают перерывы и подкорка освобождается. Понял? Это порок, заложенный в моих генах! Что же делать?!

— Не говорите чепухи, Гена! — опять уселся в постели стриженый. — Кора есть крайний эксперимент. У каждого из нас она есть эксперимент, так как есть она самый нежный, самый сложный росток непрерывно усложняющейся материи! С неизбежными неудачами…

— Со слепыми ветками! — безнадежно продолжил «Геракл». — Как мы видим на примере моих мозгов… ихних столбиков.

— Мужайтесь, Гена! В конце концов, частью ваших нейронов и глии вы же продолжаете творить! И неизвестно, что ценнее: стереотипное мышление посредственности или ваша алогичная башка…

Санитарка подобрала ананасные корки и вышла. Теперь из сравнительно нормальных людей в палате остался только санитар, севший на стул у двери. «Геракл» же говорил все тише и непонятней, руки его, вздернутые над койкой, увядали, опускались — прозрачные стволы беловатых растений в сумерках подводного царства.

Тишкин неловко лежал, боясь пошевелиться.

— Творец парадоксов, — заключил сосед справа. Свет чуть касался его несуразно длинного лица с лошадиными глазами. Он спустил на них морщинистые, как грецкие орехи, веки. У соседа в ногах тишкинской кровати на веках были вытатуированы синие глаза — мертвые, бессонные.

— Не заснешь никак? Как звать?

— Василий Яковлевич Тишкин.

— Васек? Ну что тебе сказать? Я тут в третий раз. На свету я в кабэ работаю… люди тут приличные. Есть, конечно, алкаши, уголовники чистые есть. Убийца вон подремывает. А у тебя болит, что ль, чего?

— Ничего. Кажется, ничего.

— Тоски тоже нет? Голоса потусторонние не слышишь? Чего тебе тогда?

— Тут на лапу берут? Не слышал?

— Говорили, один тут написал, что заведующему триста миллиардов взятку дал. Долларов. Того, само собой, давай вызывать, стыдить, мол, положи обратно. А тот, мол, вы что? Люди добрые?! Да таких-то денег во всей стране нет! Как это триста миллиардов? Валюты?! А те говорят: а? так он у вас небось сумасшедший, что ли? Тогда, мол, мы все поняли, тогда прощаем, идите, мол, себе, продолжайте свою благородную деятельность…

Таблетки начинали действовать. Тишкин с трудом размыкал веки.

Под утро побежали по потолку огненные прямоугольники и тени оконных рам от фар машины.

— Если к нам, то минут через двадцать из приемпокоя приведут. А ты все не спишь?

— Я спал, — сказал Тишкин.

Он вспомнил брошенную квартиру, сплющенные рюмки, холодный, гадливый взгляд Лели. Самое страшное — располосованную милицейскую шинель, и внезапно заплакал, как плакал очень давно, в незабвенном детстве — навзрыд, с остановками дыхания и всхлипами.

— Не берут! — рыдал Тишкин. — Ничего не берут! Триста миллиардов!

Кругом уже начинали подниматься. Старикашка ушел из палаты в коридор и читал газету старикашке санитару, который с серьезным видом выпячивал губу и кивал.

— Вы чего ревьмя ревете? — подошла сестра.

— На лапу хочет дать, — зевнул сосед с лошадиными глазами.

— Реветь тут нечего, — запретила сестра, — мы-то вчера думали вас в реанимацию. Дежурный доктор белую горячку подозревал. А я гляжу, что видениев-то нету у вас.

— Нет есть! — крикнул Тишкин.

— Ну смотрите, вам виднее. Успокоительного дать?

— Врача хочу!

— Придут скоро. А вы, Махорский, покажите товарищу, где и что.

— Естественно, — засмеялся Махорский, — и пряник дам, чтобы не ревел.

— Сорокин, Кравцов, Кучеров! После завтрака на уколы! Подъем! Ребятки! Заправляем постели! Мальчики!

— Я позвоню! Я наведу порядок! Ей в психиатрии не работать!

— Кому? Ларисе Алексеевне? Ты что? Хорошая баба! Пошли в апартаменты!

Они вышли в большую комнату со столами и телевизором. Те, кто уже умылись, — ели. Из буфетного окошка подавали тарелки с кашей и творогом. Третий за их столиком доставал из кармана и поедал кусочки колбасы. Круглый, лобастый мужичок, со щеками как у хомяка.

— Поешь-ка! — поманил он Тишкина. — А то растерялся, дружок, обиделся. А я тебе — колбасочки, а ты мне — письмецо подпишешь!

Голос у него был рыхлый и тусклый. Видно, он говорил давно и ел-то непрерывно, наверное, чтобы непрерывно говорить.

— Пишем коллективно! Насчет налимов. Я за правду сижу-то. По политическим мотивам! Я что придумал-то! Изобрел метод питания! Налимов извести! Да! Выбрать денек погожий, денек такой, чтобы всем приятно. А? И всем миром, всей страной сесть по бережкам и враз выловить всех налимов во всех реках страны! И вся рыба, которую они сейчас жрут, будет расти и размножаться! Завались!

Подошел Махорский с тарелками.

Включили телевизор. Сели играть в домино четверо серьезных юношей с бородками.

— Вот с этими осторожней, — кивнул на них Махорский, — по ним нары плачут. А бороды — для маскировки, мол, психиатры бородатых уже всех сумасшедшими считают.

— Убираем палаты! — командовал санитар. — Кто в третьей староста? Не выбрали еще?

— На работу! — из коридора выкрикивали фамилии. — На трудтерапию!

— А какая работа?

— А по способностям! Кто трактаты пишет, кто с метлой, один «бугор» ездит учреждением руководить, ленивые — пакеты для лаврового листа клеют. Все я тебе расчихвостил? Тогда давай на самостоятельную жизнь. — Он подмигнул лошадиным оком: — И я, сам понимаешь, не загорать сюда пришел. Пойду покурю.

У Тишкина сигарет не было. В свою палату, к «Гераклу», он идти опасался. Правда, никто не звал и вроде бы внимания не обращали, но, когда Тишкин попытался выйти в дальнюю дверь, санитар оказался рядом:

— Куда это? Вроде вас не звали?

— Это я просто так! Не хами, примитив!

— Просто так которые вон телевизор смотрят! Между прочим, сейчас будет фильм прям переживательный, рекомендую.

Тишкин нашел место в простенке.

Недалеко от него жирный юноша с мокрым ртом раскачивался на стуле с точностью и однообразием маятника, да изредка проносился мимо Лева-бородач:

— Не болею, не болею! Здоров как бык!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Психиатр Макар Макарович — тяжеловес с лысым черепом, темным от курортного загара, как лежалый лесной орех, с черными быстрыми глазками, с очень красными губами, которые он то и дело далеко выпячивал, с руками крупными и набрякшими, с животом, который с трудом помещался между столом и холодильником в стандартной кухне, на рассвете писал стихи, просунув длинный, как бинт, листок запачканной бумаги между сияющих кастрюль:

Приподнимает нас волна,

ломает, и сечет, и кружит,

и пьедесталы строит нам

из ветра, серебра и кружев…

Успев это написать, психиатр было убежал, так как его супруга Эля внезапно стала мыть кухонное окно, вылила на пол ведро воды и спросила пригнувшегося под сквозняком психиатра:

— А тебе опять делать нечего? Давай в магазин! Сосисок нет!

— Чистое же окно-то! Господи! А смотри-ка чего я создал-то! Прочитать?

Ответом ему был только жуткий вой от резиновой щетки, сновавшей по стеклам. Психиатр застонал, сунул стихи в карман и стал натягивать плащ, сильно шевеля плечами и сбрасывая этими движениями пальто и шарфы с вешалки.

— Я завтракать буду наконец? — гулко спросил из ванной сын.

— Послушай! Приподнимает нас волна…

— Ты еще здесь?! — взвыла резина под потолком кухни.

Макар Макарович побежал по лестнице.

Выбежав во двор, он увидел над крышами прозрачно-розовое, рыхлое, как ломоть арбуза, утреннее облако, розовый налет на поросших инеем тротуарах и по скверу зеленому с сединой, по ломкой, словно стеклом присыпанной травке напрямик проскочил в гастроном, в еще пустой и поэтому отзывавшийся на каждый шорох зал, в запах хлорки и опилок. В очереди он оказался третьим.

— Тут на тебя один улыбится, — шепнул ему через минуту сосед — дядя Коля, — ты ему не занимал?

— Кто? — обернулся Макар Макарович.

— Да у него небось зубы, что ли, болят. Все рожу закрывает.

— Это он от бутылок закрывается, от соблазна, — решил другой сосед — дядя Витя, — видать, завязал! Точно! У нас вон, Машутка не дасть соврать, один такой Степан, весь, мол, физический был, мог стол с бутельбродами и закусоном зубами носить, понял? За край укусит и носит. А тут завалился бухой в кювет и самосвалом собственным придавило его. Поперек!

— Задавило насмерть?

— Ну! Он его скинул с грудей-то! Враз! Но вот, понял, стал с тех пор в одну сторону дышать. Мол, вздохнуть могу, но не выдыхаю! Домой, мол, шасть, а жена, как обычно: а ну, дыхни! А он же не может! Так и завязал!

— А у нас? Один поддаватель всю дорогу на автопилоте ходил, без сознания, а тут стал все в удивление впадать: чтой-то мне новая наша вахтерша все автоматически ворота открывает? Вроде я не автобус и не директор! Все люди — в проходную, а я только окажусь — она кнопку жмет — и как король — в главное отверстие! Не выдержал он, спросил, мол, ты за кого же меня держишь-то? За кинокритика? А она, мол, ты мне не критик, ты, гад, точно рожей и плащом на моего мужика покойного похож, на алкоголика! А он-то уж так меня лупцевал, ежели дверь сразу не открою! Ну, наш-то обиделся, весь в другой плащ переоделся, умываться стал, очки купил. А эта — все равно открывает! Боюсь, мол, и все! Инстинктивно! Ну, как-то разговорились они, жалко ее нашему-то стало. Завязал, на ней женился. Да потом-то все и узнал! По карточке! Вовсе он на него, на бывшего мужа, и не был никогда похож. Это у нее такая стратегия была, понял?..

Пахнущая парным молоком и добрая после сна продавщица высыпала в сумку Макара Макаровича холодные, резиновые сосиски.

— А тот-то все смеется. — шепнул дядя Коля, — все улыбится!

Макар Макарович разглядел только длинный нос.

— Это он от зуба! — психиатр выбежал во двор.

Зарю забило серебряными облаками, и двор стал плоским и матовым. Иней уже размяк, и к подошвам липла влажная земля, источая неожиданно весенний дух.

— Блеск заморозков оловянный, — бормотал Макар Макарович из Пастернака.

В лифте он оказался с дядей Колей и кем-то третьим, уткнувшимся носом в угол.

— Все улыбится! — шепнул дядя Коля.

Дядя Коля сошел на четвертом этаже.

Макар Макарович же поспешно соображал, что в таких случаях следует делать: внезапно выскочить не на своей остановке, нажать на «стоп» или подключить к ситуации дежурного диспетчера.

Преследователь полез в карман. «Улыбился» он по-прежнему.

Психиатр прикрыл сосисками область сердца, стиснул ключ в кармане, разом вспомнил все приемы.

— Служба, — сказал тут длинноносый, с усиками — преследователь — и показал удостоверение, — надо тет-на-тет, дорогой, по-мужски!

— Замок обычный, регильный! — обозвал он замок в дверях психиатровой квартиры.

Дома уже никого не оказалось: сын убежал, не дождавшись сосисок и оставив кожуру от сервелата, от супруги же осталась записка:

«Макар! Ты забыл спросить, что надо купить еще. А еще надо купить масла. Подлому я вынуждена идти за маслом. В следующий раз, пожалуйста, когда уходишь, спрашивай, что надо купить еще. Я не могу, естественно, обо всем за всех помнить! Что я еще хотела тебе написать? Да, Вовка ушел без сосисок, кроме того, я не могла его толком накормить, так как кухня была занята уборкой. Если бы не разводили на кухне грязь, тогда не надо было бы в ней убираться! Я же не могу жить в грязи, и это тебе хорошо известно. Когда я вернусь, мы поговорим на эту тему подробнее. Свари себе сосиски, вымой посуду, не забудь, что к десяти тебе на работу. Стихи я твои прочитала, но считаю, что Балтийское море основательно забыто тобой. Надо продолжать работу над формой.

PS: приходил какой-то следователь по спешному делу. Я послала его за тобой в магазин с твоим словесным портретом. Эля».

— Завещание? Сочувствую, дорогой!

— Она вернется минут через десять. Наденьте тапочки, а то вас и удостоверение не спасет.

Макар Макарович никаких уголовных ошибок за собой не знал, поэтому удивился, когда длинноносый, судя по удостоверению капитан, которого Макар Макарович про себя окрестил «Буратино с усами», тут же отключил телефон и стал шастать по квартире.

— Какого черта?!

— Служба! — «Буратино» обежал гостиную, заскочил в спальню и в комнату сына.

— Мебель — три куска, — бормотал он. — «Стенка», телик, кровать румынская… близкий родственник? — кивнул он на портрет А. Блока над столом сына.

— Хороший знакомый! Чего надо-то?

«Буратино» заскочил в ванную, в сортир и влетел в кухню:

— Знаете, дорогой, после одного сегодняшнего случая я как-то даже полюбил малогабаритные квартиры!

— Сейчас супруга придет. Вы это ей скажите.

— А? Ну тогда к делу! По сто грамм для закрепления знакомства?

Он с подозрением покрутил розетку радиоточки:

— Как слышимость?

Под репродуктором блестели какие-то подтеки — вероятно, супруга Эля все-таки недомыла стену.

— Не включайте так громко, видите вон стенку-то как вам эти артисты заплевали.

Макар Макарович грохнул на стол бутылку и стакан:

— Мне некогда! В чем дело?!

— Прекрасно! Я прямо к делу! Ну, со свиданьицем? Я уж без китайских церемоний, дорогой! Сегодня ночью к вам в отделение поступил Тишкин такой. Василий Яковлевич.

— Знаю. Мне звонили ночью. Хотели интенсивно лечить, про видения какие-то он говорил. Но я думаю, ерунда. Симулирует.

— Вот! — плоский «Буратино» повернулся боком к окну, и кухня сразу осветилась. — Оно и есть! Симулирует!

— Ну и что? Мне по закону положены сутки для решения, есть ли необходимость содержать его в беспокойном отделении.

— И какой же будет диагноз заболевания?

— Я больного пока не видел.

— Сейчас увидите! А там уголовное, дело будет! Три статьи! Хулиганство по второй части — двести шестая! Угроза и попытка убийства, да сопротивление милиции! До пяти лет с любым адвокатом огребет!

— А я при чем?

— Ха! А он человек-то не простой! У него есть деньги! А все мы — люди!

— Я не беру.

— Мало не берут многие, много берут всякие! Слышали? А тут — кусков шесть он будет кидать! А жене и теще очень-очень надо его засадить, дорогой! И эти тоже подкинут. Ну, тут поменьше, но тоже куска три обломится! Да я!

— А вы чего?

— Ну, я тоже два-три куска могу. Тянет на все десять! А?!

— От меня-то что нужно? Вы учтите, сейчас супруга придет.

— Понял, — «Буратино» ловко махнул второй стакан, — диагноз! И пока держать! И что бы он там ни пел — не верить!

— Вы считаете, что от меня зависит? А экспертиза?

— Да ну?! Макар Макарович! Уж это дело техники! Профессора там побойчее, да с консультацией, да комиссионный осмотр! Да и Василий-то! Мало что дурак! Он же вдрызг чокнутый! Да вам и «стенку» пора менять. Тачка есть?

— Это машина-то? Мне не нужна.

— Это все так, пока денег нет. Это не магнитофон? — кивнул «Буратино» на приоткрытую дверцу кухонного шкафа.

— Утюг.

— Не похож. Ну как?

— Сумма ничего. А зачем же теще и жене надо собирать на диагноз-то? Он тогда получает и права.

— Это им не надо. Это вам надо! До суммы. Ясно?

— Не очень. Пока как-то бурно все протекает. Но при таких-то козырях…

— Вот! Чувствуется мужской разговор! Все! Пошел! Вообще-то, дорогой, чую, скоренько мы опять встретимся! А? Как я? Я найду вас сам! Это будет вам приятный сюрприз!

— Да уж…

«Буратино» отбежал к двери:

— Давай! До скорого!

Почти тут же пришла супруга:

— Почему опять мусор?! Кто это отсюда выскочил? Ты стал пить?! Ты же писал стихи!

— Это не я стал пить.

— Кто здесь был?

— Слесарь.

— Ты его коньяком поил?

— Да я б его сулемой бы напоил пополам с купоросом, — бормотал Макар Макарович, прилаживая свернутую «Буратино» радиорозетку. — Вон аж стенку всю заплевали! Артисты!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Ржевский сбежал из квартиры Тишкина где-то часу в шестом. Их дальнейший разговор с бывшим привидением с полчаса еще происходил под бодрый лязг фужеров, и в конце концов смесь «Болса», «Джонни Уокера», «Аморанти», плюс недостаточно переработавшиеся остатки «Успокоителя Ташевской», плюс трагические события вечера и ночи ошеломили Ржевского настолько, что он, как теперь смутно вспоминал, где-то с трех часов ночи принял самое горячее участие в поисках в квартире Тишкина неких таинственных «животных», которые, как утверждал «Буратино», должны были обязательно завестись в квартире еще с вечера, просто их плохо искали. «Буратино», правда, почему-то не решался обозначить класс и вид животных, бормоча, что они «что-то вроде ваших крокодилов», но поисками руководил в таких местах, где нормальные крокодилы никак спрятаться не могли: они с Ржевским не только заглядывали под диваны и под шкафы, но и вытрясали все шкатулки и коробочки, и «Буратино» иногда подолгу, мусоля палец, перебирал содержимое этих коробочек и шкатулок, склонившись над столом и становясь похожим на допотопного конторщика со счетами.

— Ккрроккодильчики! — клокотал и рычал Ржевский, роясь, по указаниям «Буратино», в муке и просеивая крупу. — Цып-цып-цып!

Где-то на втором часу поисков нашли кошку, которая, правда, тут же удрала на лестницу через полуоткрытую дверь.

— Нет, это не то, — решил «Буратино», — вот двери надо запирать! Спецключом!

«Спецключом» оказались обыкновенные отмычки.

— Странные двери, — бурчал «Буратино», — вроде запирал.

В квартире еще оставалось достаточно странного. Ржевскому то чудились шаги в глубине купеческого лабиринта, то неведомо откуда выбегавший сквозняк начинал шевелить на полу выброшенные из шкафов и шкатулок тряпки и бумаги, то стремительно отлетавшая под ударом ядовитых лучей из бра тень капитана почему-то выскакивала из дверей спальни обратно и непринужденно укладывалась на полу, притворяясь некой отдельностью, совершенно независимой от хозяина. Ржевский понимал остатками омраченного рассудка, что в спальне наверняка есть зеркало (он сам его только что видел), но само это зеркало тоже ухитрялось, однако, подставлять себя под тень капитана всегда с какой-то новой стороны и изредка шевелилось и нежно поскрипывало за стеной. Согбенная, но сохранившая спортивную, трапециевидную форму спина широкого и плоского капитана, сидевшего со шкатулками за столом, была видна Ржевскому из кухни под нелепым углом, уничтожавшим совершенно голову. Нет, с привидениями далеко не все еще обошлось благополучно.

Ржевский в этом убедился, обнаружив в духовом шкафу вторую кошку.

— Она, обратно! — махнул от стола «Буратино». — Черно-белый вариант.

И встал.

— Слушай, дорогой! Дверь-то!

С кошкой под мышкой отправились к двери.

— Ясно, — сказал «Буратино», — вон пружина. Ну, Василек! Это ж для чего? Это для того, чтоб, если хоть один замок запереть забыл, дверь автоматом приоткрывается. Или нет? Все-то запереть спецухой этой не могу. Давай-ка мы лучше эту кошку придушим от греха?

Ржевский выкинул «черно-белый вариант» на лестницу.

— Жалостливый, — усмехнулся капитан, — тогда терпи. Не то будет.

Он прошел неверным шагом в гостиную, опрокинув стул, целенаправленно уперевшись в очередной ящик комода в стиле «ретро», из которого упрямо потянул какое-то бесконечное кашне азиатских расцветок.

— Терплю, — уныло прошептал Ржевский, обнаружив «черно-белый вариант» в третий раз — на гардеробе в прихожей. Крепко погладив по холодной, жесткой шерсти, он закинул «вариант» во внутренние покои, в кишащую призраками черноту, плотно прикрыл туда двери, не имевшие вроде бы коварной пружины, и с облегчением убедился, что этим отсек от себя целый сонм страхов — «вариант», прыгая и скребясь в купеческих лабиринтах, принял на себя все терзавшие Ржевского шаги и шорохи.

Вскоре Ржевского еще осенило. Он в тот момент стоял у шкафа, листая мощный фолиант — «Учебник психиатрии», а «Буратино», сидя на полу, с трудом, с паузами скатывал ковер и нерповую шкуру. Вообще к этому часу оба уже стали двигаться медленно и говорить мало.

— Славк! Вот написано: «Видят и ищут мелких животных, как-то: крыс, мышей, насекомых». Кошек и крокодилов, — добавил он от себя. «Буратино» как раз нашел под столом какой-то голубой листок и вглядывался в текст, покачиваясь, словно игрушечный будда.

— Ну? Это ж у нас белая горячка началась, Славк! Де-ли-ри-ум!

— Тихо! — «Буратино» сложил листок и сунул в карман. — Ищут и видят? А я как раз… не вижу! Ты кто? Сергей?

— Ты меня опять не узнаешь? Или забываешь? Вот: «Видят и тут же забывают, что видели!» Как бы и не видят! Ам-не-зия называется! Не, тут про все есть!

— Получается, что их тут нет, — «Будда» повалился на бок, но тут же бодро вскочил, — может, и нет! А?

— Да нет, — Ржевский в два приема слез со стула, — конечно, нет! Откуда?! — он прислушался к неясным звукам за стенами. — Слышь, может, хватит, а? По-моему, я спать хочу.

— Считаешь, мол, надо и поспать? А может, и правильно! Ладно! — согласился «Буратино». Он вообще вдруг стал быстрее двигаться и без всяких видимых причин заметно протрезвел. — Иди! Иди, дорогой! Сейчас я тебя обыщу, и пойдешь домой баиньки!

— Да нет же их! Чего меня обыскивать?

— Вот поэтому-то и нет! Как в том анекдоте про крокодильчиков! Слыхал?

Он охлопал Ржевскому все карманы, заглянул даже в шляпу, слава богу, найденную в ходе поисков животных, и показал пальцем на дверь:

— Иди, дорогой! Но! О происшедшем здесь… согласно закону! Расписку мне! На ручку! Пиши тут же!

— Я понимаю, понимаю, — ничего не понял Ржевский, озираясь и смутно вспоминая, где и что ему встречалось по ходу обыска.

— Там! — показал он в спальню и быстро вернулся с листком, вырванным из роскошного бювара с вензелем Тишкина. — Чего писать?

— Понимаешь?

— Сейчас. — И Ржевский написал: «Строго предупрежден о соблюдении тайны и неразглашении».

— Понимаешь! А ты, кстати, чегой-то своей этой Леле? Часто пишешь?

— Леле? Этой? Да я ей никогда не писал.

— Точно, Серж? Как на духу?

— Конечно! Что я, совсем, что ли? Я, конечно, я ей… симпатизирую, я не скрываю. Но никогда не писал! Точно!

— Тогда лады, дорогой! Да пальтишко-то застегни, дорогой, простудишься!

Они обнялись, и Ржевский покинул многострадальную квартиру.

В лифте он было запел, но смолк, посмотрев на часы.

Под ногами хрустел на всю улицу ледок, а в ответ где-то за квартал отсюда шаркала метла по тротуару. Посреди улицы Солянки сидели на квадратных плитках друг против друга два кота, серьезно задумавшись, словно шахматисты.

Ржевский же своей несуразной, милой походкой (правое плечо впереди правая рука в кармане, левая рука делает широкие, не в такт шагам взмахи) побрел вдоль пустынных улиц, очень одинокий, со спины узкоплечий, щуплый как мальчик. С нелепыми, белыми кудрями, торчащими из-под шляпы.

Коты равнодушно глянули ему вслед.

В голове стало от острого воздуха проясняться, но не сразу все-таки, потому что он успел пройти почти два квартала в обратном направлении в поисках Нансена, решив почему-то, что тот так и ждет его с вечера во дворах.

Но Нансен не ждал его, и, наверное, никто нигде не ждал.

Небо над ним светлело все сразу, а на востоке еще и стремительно синело, и там снежинкой мерцала над крышами Венера, а под нею синь была рассечена раскаленной нитью облака, такого далекого, что висело оно даже и не над Уралом, а где-то, наверное, над океаном. Из-за шпилей высотного здания на Котельнической выглядывала снежная туча. Вот эта была рядом, и от нее несло стужей.

Вокруг еще светились окна, метались торопливые тени на занавесках. Вокруг хлопали двери подъездов, из центра города уже катился грозный гул движения.

— Вот так и бредешь одинокий в грохочущем городе, под бескрайним небом, — бормотал Ржевский, недоуменно поднимая брови, — но жизнь твоя течет и завершается незримо и неслышно?..

— Ну и что же делать? — он развел руками. — Если я подлостей не делаю, зарплата маленькая… зато книжек полный шкаф… интеллигент, понимаешь! Еще бы Данте с иллюстрациями Доре… а Ташевская… она добрая вообще-то… у Лели… просторный взгляд. Можно так сказать? И напряженный рот — всегда чуть подрагивают губы от невысказанного! Ну и насочинял!..

Он повернул за угол и вошел в длинную, глубокую улицу, горловиной обращенную на запад, к туче. По улице шел потоком ветер и пахнул снегом. Ползли по асфальту листья, настороженно замирали вдруг, словно прислушиваясь, и прятались под брошенные у панелей автомобили.

— Будет снег… в детстве трудно было… теперь сам начальник. Тишкин в дурдоме! Туда и дорога!

Сам бы от него не избавился, характера б не хватило…

Бледное солнце застряло прямо перед ним на крыше в ажурной решетке рекламы, пустило вдоль улицы отдельные слабые лучи. Кое-где на фасадах замигали открытые форточки да засияли в сумерках лужи.

— Какая же у меня роль? Альтруист? — он опять развел руками, и редкие встречные оглядывались, улыбаясь. — Что есть мое достоинство? Живу ли до некоего момента истины, ради которого и нагорожено вокруг это все: дома, деревья, люди? Чепуха!.

Далеко еще было до конца улицы, но Ржевский не спешил. По субботам его никто не ждал.

У своего подъезда Ржевский увидел Лелю.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Психиатр Макар Макарович прибежал на работу, вытянул из кармана длинный и мятый, как бинт, лист и прочитал записанное на нем:

Здесь кружится все и качается,

сливается и суетится.

Едва начавшись — кончаются

солнца, цветы и птицы…

— И это тоже ваш сын написал? — равнодушно спросила ординаторша Марина Васильевна — черноволосая бледная девушка с огромными безжалостными глазами. Она держалась прямо и задирала подбородок.

— Он! А как же?! — Макар Макарович ткнул толстым пальцем в историю болезни: — А вот и Тишкин, что ночью-то поступил! Смотрите, должность-то у него: «заместитель руководителя коллектива»! Очень прилично! Сам его смотреть буду.

— В дневнике про него пишут, — Ирина Владимировна (другая девушка — доктор — тощая блондинка с лисьим личиком и голубым взглядом) с трудом приоткрыла пальчиками-косточками «Тетрадь наблюдений» форматом с половину двери. — Вот: «Тишкин с часа поступления спал плохо, контактировал с больным Махорским, ударил больного Александрова, считает себя шизофреником, вместо портрета Бехтерева видит, как говорит, голую женщину, от чего плачет».

Макар Макарович нажал кнопку:

— Новенького мне давайте!

В кабинете, неуютно освещенном из-за темной погоды десятком мигающих люминесцентных ламп, помещались три стола, три стула и три шкафа и все это было переплетено и укутано дикорастущими, цветущими, сохнущими домашними лианами, плющами и бобами. В зарослях тикали часы, шуршали жуки и вскрикивала радиоточка. Иногда казалось, что там прячутся папуасы. На стенах — произведения пациентов: тоскливый, слезами размытый весенний пейзаж, другой пейзаж — безлюдная, бесконечная улица. Сквозь заросли еще глядел воющий волк и просвечивали голубые зубы голой ведьмы. Ничего веселого.

В кабинет пропустили Тишкина.

«Ишь! Физиономия-то! Порода! Кастильский монах прямо! Длинное лицо, длинный же, тонкий нос. Наружные углы глаз опущены».

«Ишь! Психиатр! Жирный, лысый. Глазки хитрые. Этот берет!»

— Здравствуйте! К вам?

— Да! Меня зовут Макар Макарович.

— Очень приятно! Я очень внимательно вас слушаю!

— Василий Яковлевич, ваши жалобы. Жалобы на здоровье есть?

— Видите ли… ммм… меня оклеветали.

— И что же с вами от этого случимшись?

— Вы задаете вопрос… ммм… ироническим тоном. Это неэтично.

— Насчет тона вам показамшись. Все-таки ваши жалобы.

— В последнее время, только это очень серьезно в связи с тем, что меня оклеветали, у меня появились, ммм… видения.

— И что же стало видеться?

— Ммм… женщина.

— Одетая?

— Вы продолжаете издеваться над больным человеком?

— А вы над Бехтеревым? Нет, я уточняю. Итак, женщина?

— Именно! Мне виделась моя супруга. Она, если вас интересует, раздетая ничем не хуже. Она… ммм… казалось мне… бегала и летала.

— Прозрачная? В виде духа, что ли? Или с крыльями?

— Я же был душевно потрясен! Совершенно потрясен!

— Вы перед тем пытались ее прирезать?

— Ее?! Я ее безумно люблю! Ее мать оклеветала меня! Я не коснулся бы Лели пальцем!

— Но ногой коснулись. Между прочим, от таких прикосновений происходят разрывы внутренних органов.

— Клевета! Я клянусь вам! Это подлая клевета!

— Тогда, наверное, это не наше дело? В этом разберется следователь. Вернемся к видениям?

— Ммм… это интимный разговор. Я бы хотел тет-на-тет.

— Это вам с администрацией надо тет-на-тет. У нас нет отдельных кабинетов. Разве что в комнате трудотерапии, если не занято.

— Я бы хотел, если можно, если вам не трудно, конечно.

Макар Макарович вздохнул, подобрал неохотно со стола историю болезни, фонендоскоп.

В комнате трудотерапии — в зале, уставленном цветами и столами, никого не оказалось. Тишкин подождал, пока Макар Макарович прикроет дверь:

— Вы, надеюсь, мужчина?

— Даже как-то не задумывался, — пожал плечами Макар Макарович.

— Но вы, надеюсь, умный человек?

— А как же?!

— Тогда тащите меня из этого дерьма! Что вас устроит? Стереовидеоаппаратура — любая! Тряпки, железки — все!

— А в тугриках?

— Да ради бога! До десяти кусков! Но! Вы уж тогда сами сочиняйте все в ваших бумажках! Потом прочтете мне. Заучу уж. Мне могут наклепать свыше пяти лет! Естественно, я мог бы жить и там. И знаю, что буду делать, когда оттуда выйду. Здесь я тоже просижу не меньше года на принудке! Но выйду чистым! А так они могут загрести от меня все! Я буду гол, как церковная крыса! Надеюсь, у нас мужской разговор?

— Мужской разговор, тет-на-тет. Где-то я уже это слышал.

— Не знаю, где вы что слышали! И прошу: во-первых, убрать меня из этой палаты! Во-вторых, прогулки в любое время, звонить мне в любое время! И объясните персоналу, кто я!

— Государство дает мне сутки. Сегодня или завтра комиссия с участием трех врачей…

— Ваших девок? Еще что?

— Формальности. Соберем сведения.

— Ради бога! Родственники с ума не сходили, сам тоже. Служил, работал. С тридцати лет имею телефоны всех нужных нам людей! Что еще?

— Чем болели, кроме видений?

— Свинкой! Ну дает! Да в эти последние годы… я скажу, раз у нас такие отношения… пишите там, что нужно! А я! Исключительно все из «Березки»! Я пил и ел как бог! Я не был в этом метро десять лет! У вас есть машина?

— Как пили? Это — важно.

— Пил то, что вам и не снилось!

— Частота?

— Пиши, раз в неделю! В день! В год! С нужными людьми! Слушай, ты! Тебе цыган пел?! Тебе, лично тебе пел цыган?!

— Нет, к сожалению. Лично мне цыган еще не пол.

Тишкин забегал по залу. Нерповой шкуры тут не было. Линолеум.

— И вот, здрассти! Ваша забегаловка! Ужас! Слышь?! Ты должен вытащить меня из дерьма, Макар! Ты дол-жен! А потом гульнем! Ох, гульнем! Да я ресторан закажу! Макар! Макаренко хренов!

— Венерические заболевания?

— А какой я мужчина без этого?! Сам-то небось?! О! О! Рожа! Улыбится!

— Что-то мне не хочется вас этой трубкой слушать. Вас терапевт посмотрит. Пошли.

— Так я сейчас позвоню, Макар! Это нужный нам человек! Пошли, толстый! Пойдет у нас дело! Да и тут порядок надо наводить! Что тут у вас! Бедность, как у крыс!..

Вошли в прихожую, тоже увешанную дикими пейзажами. Но сюрреалистов было немного. Вопреки расхожему мнению, Макар Макарович считал их не слабоумными, но жуликами.

— Иван Матвеевич! — открыл Макар Макарович дверь в отделение.

— Я пошел звонить! — помахал ему Тишкин.

— Пошел вон, — сказал Макар Макарович и объяснил санитару: Тишкина — под строгий надзор пока. Звонить не разрешать.

— Что?! Я что-то вас не понял, — побледнел Тишкин.

— Да я вам сейчас разъясню, — зевнул санитар, — вы все поймете.

— Так! — Тишкин постучал пальцами по косяку. — Это вы серьезно?

— Идите, больной.

— Так! Появились сложности? Вам в психиатрии не работать! — вдруг крикнул Тишкин. — Я вас уберу отсюда!

— Надо же, — испугался Макар Макарович, — а где ж тогда? Я больше и не умею ничего. Разве что стихи. Убил!

— Ну что? — повела безжалостными очами Марина Васильевна. — Подонок?

— Да-а! Какой-то гоголевский! Я даже считал, что такие только в книжках бывают. Что-то купеческое, господское. На фоне совершенно примитивных мозгов.

— Вы так ему диагноз влепите.

— Ну нет! Такому?! Нет!

— Вы уж так не переживайте, — величественно улыбнулась Марина Васильевна, — завтра мы ведь его выгоним.

— В реанимацию принесли, — приоткрыла дверь сестра, — плохой.

— Да, идем! А с этим, ну… конечно, человек генетически стареет, да и отбор должен быть. Об кого-то должны же мы стукаться, чтобы отбор был. Выходит, и такие уроды нужны. Чичиков же тоже, как слепая ветка, как отрицательный пример, в конце концов…

Он говорил это уже на ходу, засучивая рукава и входя вслед за носилками в реанимационную под свисающие с тросов капельницы, к мерцающим экранам кардиографов, в белую, чистую комнату.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Леля смотрела, как он приближается: правое плечо вперед, траектория извилистая…

— Здравствуйте! Я… поговорить.

Значит, его все-таки кто-то ждал.

— Были у нас? — кивнул Ржевский на свои окна.

— Да. Ваша супруга сказала, что вы не ночевали. Она ушла.

Через приоткрытую дверь подъезда, дожидаясь лифта, они слышали, как делятся впечатлениями две ранние бабули на лавке:

— По ночам оне гуляют!

— Делать нечего!

Да, кстати, Ржевскому действительно часто было как-то нечего делать. Или он просто ничего не мог поделать?

Ржевский родился и долго жил в огромной прокуренной комнате, где на стенах висели странные картины, частью осыпавшиеся (то есть покончившие с собой) или неоконченные (то есть не родившиеся), тут же лежали, висели, стояли мятые, медные трубы: «мандолина, гитара и бас», как выражался его пана Николай, непрерывно куривший трубку, огромную, как саксофон.

Говорили, что вырезал он ее из корня того самого дуба (на даче в Малаховке), с которого года три спустя Сережа Ржевский сверзился и сломал себе ключицу и бедро, что определило в дальнейшем его индивидуальную походку. Говорили еще, что именно крен дуба в сторону ампутированного корня и «содействовал» Сережиному падению.

Больше вроде бы от папы Николая ничего в памяти и не осталось, так как вскоре он тоже дал крен, исчезнув в восточном, кажется, направлении, позволив Ржевскому унаследовать разве что ослепительные кудри.

Мать не сразу смирилась с исчезновением беспутного Николая, отправив на розыск некую добрую тетю Соню, долго еще писавшую с дороги письма, становившиеся все короче и неразборчивее, словно затухающий в далях голос. Мать долго вздрагивала от шагов за дверью, не разрешала выбрасывать осыпавшиеся холсты и вложенный вместо закладки в книжку «Путешествие без карты» ключ от входной двери.

Но однажды… в ту ночь в каменном колодце двора, где и росло всего два куста, оглушительно пел одинокий соловей, раскачивая и расстреливая мрак… мать написала Сереже прощальное письмо, а утром, когда он, не проснувшись еще, приподнял голову с подушки, послала ему отчаянный последний взгляд.

Ржевский остался один перед выпускными экзаменами, правда, вскоре явились еще две добрые тети (имена их забылись), обе с торчащими из-под мужских шапок черными челками, обе курносые и круглоглазые.

— Ну и как же ты теперь жить будешь? — спросили они. И дали денег. Не покинули и приятели, и один из тех, кто много вечеров провел в бесхозной комнате Ржевского, подсказал ему дорогу в училище, и Ржевский утвердился на интересной должности при балеринах. При них он и топтался уже лет пятнадцать, своевременно покоряя администраторш наследственной улыбкой и голубыми очами. Ковыляя своей несуразной походкой, озаряя казенные комнаты белокурой гривой, улыбаясь безрадостно и удивленно…

Улыбался он и сейчас.

Она стояла близко. Под глазами синева, смазанные ресницы, потрескавшиеся губы. Вот медленно стащила, морщась, липкие перчатки, и обнажились узкие кисти с просвечивающими жилками.

— А есть люди, как насекомые. Только злоба. Локти с подковами…

— А сердца из лаковой кожи, — вспомнил Ржевский любимого Лорку.

Он открыл дверь в квартиру.

Нансен кинулся на Лелю, положил лапы на ее пальто, заскакал на кривых задних лапах — разболтанная конструкция из лохматых гусениц.

— Собаки вас любят.

— Собаки, игрушки.

Он помог ей снять пальто, коснувшись теплых, худых плеч.

— Проходите в большую, туда. Сейчас я все сварганю.

На кухне — грудой немытая посуда. Брошенный на холодильник халат жены словно лезет от тоски на стенку, задрав рукава.

Записка на колючках засыхающего кактуса: «Я приду завтра. Собака!» Про собаку он помнил. Это у них с женой было единственным общим делом — гулять с собакой.

Ржевский поставил на огонь сразу и чайник и джезву, нарезал колбасы.

Нансен всерьез увлекся Лелей. Слышно было, как они тихо говорят о чем-то.

В окно Ржевский видел бурые, словно колючки ежа, кусты, бледно-зеленые мазки умирающей травы, лед, словно пятна клея на тротуарах…

В гостиной, куда Ржевский вошел с подносом, Леля сидела на диване, Нансен — на полу у ее ног, положив морду к ней на колени и покусывая ее за палец. Узкое платье открывало ее колени, в вырезе платья — янтарное ожерелье-цепочка каких-то странных, грубо вырезанных фигурок. Голова у Лели была в беспорядке.

«Так! Если женщина перестала причесываться…»

Сотни тысяч чужих жизней, замурованных в гробнице книжного шкафа, на полках, стопой на полу, окружали их здесь…

И среди них гиганты — Дон Кихот и Уленшпигель, Мастер и Томас Хадсон…

Леле Ржевский виден был из-за журнального столика по колени: щуплый, неловкий; белокурая прядь торчит в сторону.

— Кофе? Между прочим, я только что от вас.

— Я знаю. Мне мать говорила. Она вас видела там.

— Я-то ее, пардон, за ведьму принял. Совершенно я был не в себе.

— Зачем вы так пьете?

— Да нет! Это случайно! Я просто хотел уснуть. Но в квартиру вашу я вообще-то пришел не случайно. Шел бить вашего мужа. Вот так.

— Он спрятался в психбольнице.

— Да. Мне говорил, этот… следователь…

Она неуверенно поднесла чашку к сухим губам. Другая рука теребила, ерошила башку Нансена.

— Откуда там этот следователь?

— Да… как будто ваш муж звонил из больницы и просил взять квартиру под охрану.

— По-моему, это не так делается.

— Он что-то объяснял, но я… не все помню. Хотя я его знаю, я его видел вчера до этого. Ваш муж обвинил меня в каких-то махинациях, черт-те в чем. Он меня проверяет следователь. Так он сказал.

В комнате — словно серый туман от блеклого мира за окном.

Леля потянулась через Нансена, поставила чашку на стол. Звук от чашки был полый и легкий. Он еще звучал, когда с колен Лели соскользнула ложка и, дважды прозвенев, отскочила под диван. Нансен, глухо стуча локтями, погнался за ложкой. Без него Леля осталась словно одна в комнате.

Ржевский пригладил кудри и развел руками:

— Я… никогда не считал вашего мужа своим другом, но… то, что он сделал… не укладывается… вы понимаете?

Нансен вернул Леле ложку и сам вернулся к ней.

— Это был не следователь. Вы рисковали, — она коротко, зло улыбнулась, — и не сумасшедший. Сумасшедший не более, чем Тишкин…

Гостиную затягивало паутиной блеклого света. Ржевский подумал, что нет тоскливее и страшнее этих последних дней ноября. Снегу бы! Как бы стало светло!

— Он что-нибудь искал в квартире?

— Да-а! Каких-то животных! Он так говорил.

— Нашел? — она опять усмехнулась, и Нансен удивленно взглянул ей в лицо.

— Да нет. Какие там животные? Но я заметил, что он перестал их искать, когда нашел какую-то записку.

— Голубой листок?

— Да. На полу под столом. А что это?

— Ваше письмо.

— Мое?! Кому?!

— Мне.

Она стиснула, скрутила пальцы, улыбаясь. Нансен сунул ей в ладони нос, пытаясь разорвать этот узел.

— Мне же никогда не дарили цветов, не писали писем.

— Вам?!

— Да нет, конечно, дарили! За ноги, за грудь, за морду. Баш на баш! Вот я и написала себе письмо, как… какие хотят получать в шестнадцать лет. И даже надушила его вашим «Ко-ко».

— «Ко-ко»? Это ж просто так. В ванной. Я им почти не пользуюсь.

— А я для подлинности. Слушайте!

Она выпрямилась и разняла руки. Где-то далеко отсюда раздались, распались облака, освободив кусочек солнца. Желтый «заяц», отскочив от окон на той стороне улицы, разбился о стекла шкафа, и ледяные его осколки попали на стены. Но это было отраженное, фальшивое солнце.

— Я хотела убедиться, что этот тип нашел письмо… мать ночью ездила туда… мать уговорила меня все это сделать!.. Нет! Вам я скажу правду! Я сама решила так сделать! Из письма следует, что мы с вами давно в связи. А Тишкин всегда завидовал вам… вашей порядочности. У таких, как он, это бывает. Ненавидел, завидовал и ревновал. Я выбрала себе знатного любовника. В самый раз.

— Я не верю.

— Но это правда… не в оправдание, но есть еще: они — этот ложный следователь и Тишкин, хотели заставить меня провезти за «бугор» одну штуку, стоимостью тысяч в семьдесят.

Она встала. Нансен отскочил, оскалившись.

Сильные ноги, лебединая шея. Певица бога Амона на фоне загоревшегося окна.

— А Тишкин не писал анонимки. Скорее всего, обнаружив письмо, он рассказал этому типу, что я могла проболтаться вам о моей будущей «забугорной» миссии. Тот и пришел к вам, простаку, выяснять, что вы знаете об их планах.

— Да. Он все время намекал на какие-то янтари, подвески, что ли… что-то все — о слонах, крокодилах Я ничего не понял.

— А теперь о письме. Тишкин пытался убить меня при свидетелях, ударил ножом милиционера. Насколько я понимаю, психиатры найдут у него нарушение психики, вызванное, так сказать, личной катастрофой. Фальшивое письмо, которое будто бы написали вы, доказывает, что это состояние у него и его преступление специально спровоцировала я. Будучи материально заинтересованной. Он найдет отличных адвокатов. Они это докажут.

— Но мы же должны быть людьми, Леля! Вопреки хамству! Обязательно! Как же…

— Да. Я дрянь. Еще и дура. Я испугалась Тишкина ночью… не взяла письмо, растерялась… но теперь-то я знаю, что делать. Не думайте обо мне так… я докажу. Я вам все это рассказала, потому что уважаю вас… и чтобы кто-нибудь знал все.

— Я понял. Вы поедете к этому типу. К «Буратино».

— Да. А… верно, похож на Буратино. Я думаю, он ждет. Они обо всех нас судят по себе. Вот вечерком и встретимся. Дождется. Я теперь знаю, что такие, как он, как Тишкин, вообще не должны жить.

— Что я могу для вас сделать?

— Ничего. Запомнить меня. Ложитесь вы спать! На вас лица нет.

Она подошла к окну.

На другой стороне двора три окна пылали. Во дворе жгли мусор и моталась оранжевая тряпка огня. Снеговая туча стекала с крыш.

— Я тоже никогда не задергиваю занавесок. Не так одиноко. Но вот у меня уже вообще не осталось тайн. Не по-женски? А? От вас тайн нет. Я пойду?

Ржевский молчал.

— Вот. Приведу себя в порядок… все приведу в порядок. Правильно?

— Да, — сказал Ржевский, — правильно. Теперь надо все привести в порядок.

Она прошла в прихожую. Стукнула дверь.

Желтая туча стекала с крыш, и двор гас.

Нансен цокал когтями в прихожей.

— Что? Ушла? Хороша девка, говоришь? Говоришь, в милицию обращаться нельзя? Нельзя. Это ее не спасет. Разве что от смерти.

Ржевский прошел на кухню:

— Сейчас мы с тобой черного чаю хлопнем. И будем мы работать. Раз уж нам так девка понравилась. Надо же выручать хороших-то. Кого же тогда?.. Да, а ты видел, взгляд-то у нее какой был? То-то! Я видел. Тогда. Давно.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

— Макар Макарович! Тишкин умирает!

Макар Макарович поднял голову. Голова его была погружена в голубую шапку. Это ему шло — шапка закрывала лысый череп. Рот и нос закрывала маска. На желтом от йода пальце светилась капелька ликвора.

— Преднизолон струйно! — сказала Марина Васильевна. — Быстро!

Тело на изогнутой койке серело, губы теряли цвет.

— И что же Тишкин говорит?

— Говорит, что у него инфаркт и он будет писать жалобу.

— У Орлова пульса нет.

— А ригидность-то вроде только сошла… колите… а от Тишкина отойдите. Скорее успокоится.

— Шестьдесят на сорок… чуть пошло… очки потеют.

— Тянет, тянет! Синюха меньше… рискуем?

— Дышит. Вон кривая пошла. Комплекс есть!

— Все! Держит давление! А я сегодня плохо пункцию сделал. Все вам да вам даешь! Так разучусь.

— Все на комплименты рветесь?

— Идет. Держит давление.

— Ой, я не забуду! Вы тогда подбежали качать, а он, Ростов фамилия, да? Как испугался все равно и сам задышал! У меня руки трясутся, думала — все! А он сам задышал! А…

— Макар Макарович! Тишкину этому сделать чего?

— Кому? А? Ничего ему не надо делать! Все орет?

— Сюда рвется! Грозит, сейчас, мол, приедут два народных артиста, два генерала, два директора…

— Хватит, хватит! Тут не ковчег!

— …и всех нас уволят за то, что он больной, а его, мол, не лечат.

— А как мы с этим парнем! Живет! Сто на шестьдесят! Цианоза нету! А вы позовите, если что. Мы в кабинете. Вот! Рискнули, и пошло…

Макар Макарович читал стихи, доставая их из кармана:

Мир не окончен. Он почти не начат…

Кто здесь в толпе смеется? Кто заплачет

в смятенье набегающих минут?

Где губы те, что завтра позовут?..

— Макар Макарович! Еще новенький. Новенького из приемпокоя привели. А ваш Тишкин-то притих. Курить пошел. Мол, курю только «Кент»! Ничего! «Дымок» курит.

Макар Макарович ткнул желтым пальцем в историю болезни:

— Опять! «Руководитель коллектива»! Еще один! И опять «реактивное состояние»! У меня так взвод соберется реактивный. Возьму и этого себе. Даже любопытно. Зовите новенького!

Ввели «Буратино». В желтой пижаме. Нет, ей-богу, похож!

— А-а-а! Сколько лет, сколько зим! Теперь вы, значит, Смирнов? А тогда?

— Я бы хотел тет-на-тет, дорогой.

— По-мужски? Я с вами с утра натеткался. От докторов тайн нет.

— Вы же, надеюсь, понимаете ситуацию?

— В направлении написано, что вы собирались повеситься. Ситуация?

— Я настаиваю на беседе наедине!

— У Орлова давление падает. Я пойду, — встала Ирина Владимировна.

— А я зайду к Дементьеву.

— Девушки! Но не ради же этих тетов-на-тетов? Всегда все вместе, а тут взяли и бросили!

— Девушки? Они все не замужем? — «Буратино» раздвинул лианы и заглянул за шкаф. — А больше тут никого?

— Говорят, завелись папуасы. Сам не видел. Розетки не трогайте!

— Вы помните наш разговор?

— И розетка помнит. Это вы после моего коньяка давиться-то стали?

— Я прислан сюда следить за Тишкиным.

— И что я должен делать? Я-то не служу в ваших органах.

— Там пишите, что хотите. Завтра вы меня выпишите. Мне нужно поговорить с Тишкиным.

— Могли бы просто навестить.

— Так нужно! На месте действия! И мне нужна его история болезни.

— А вот это — фиг! Официальный запрос прошу.

— У меня же сейчас нет даже удостоверения, дорогой!

— Вы тогда просто сумасшедший, и только.

— Вы же видели мое удостоверение утром!

— В лифте не разглядел-с. Откуда вы вообще узнали мой адрес?

— Звонил ночью в приемпокой. Сказали телефон и фамилию.

— Назвались следователем? Ну у нас там и дубы!

— Макар Макарович! Самое главное! Куда после поступления у вас идут ценности больного?

— В кассу. Вот, например, ваша квитанция: часы, десять рублей.

— А с собой что-то может пациент тайком пронести?

— Бывает. В естественном отверстии.

— Макар Макарович! У Орлова падает!

— Иду. А вы идите пока в палату. Попритворяйтесь себе еще часок…

В туалете к Тишкину подошел томный, с прозрачной бородкой юноша из давешней компании бородатых:

— Говорят, косишь? Что берешь? Сколько дашь?

— Мне шизуху надо.

— Полкуска. Спроси Костика, если надумаешь.

Мимо по коридору провели носатого, с усиками. В пижаме тоже, тоже смеется вроде, вроде подпрыгивает, но… господи! Как похож! «Буратино» подмигнул, оглядываясь.

— Новенький! Во вторую палату проходите!

Макар Макарович вымыл руки и потянул из кармана «бинт» со стихами…

— Макар Макарыч! Этот, новенький-то! Смирнов! Он во второй палате каких-то животных ищет под койками! Может, лучше в реанимацию? А чего тогда говорите, что, мол, симулянт?

— Животных ищет? Не нашел? Вы думаете, если хорошо поискать, таки ничего и нет? А Тишкин?

— А этот спрятался от него в туалете. Боится, что ли? Они знакомы!

— Смирнову скажите, что я его сейчас выгоню! Я его в любом случае завтра выгоню, но могу и сейчас! Законно!

Смирнов, превратившийся окончательно в «Буратино», изловил Тишкина в туалете, и они минут пять тихо и злобно беседовали. Тишкин потребовал свидания с Макаром Макаровичем:

— Он в обходе уже был и вас вызывал.

— Обстоятельства… ммм… изменились! Я симулянт и требую выписки!

— Склад уже закрыт, вещи ваши там. Завтра утром.

— Тогда вам здесь не работать! Я объявляю голодовку.

— Голодовку? — рассмеялся Махорский. — Хошь кишку? Кто три дня не ест — тому в нос кишку и льют молоко с маслом! Я сам так неделю лопал. Удобно, Васек! Жевать не надо.

— А ты чего? Объявлял?

— Я? Нет. Это заставили. У меня… шесть лет.

— Год прокурор добавил?

— Ты все про нары. А меня, брат, шесть лет долбят. Из антимира. Делают в мозгах как бы жестяные голоса. Но они настоящие. Что там! И все мои мыслишки, что поценнее… как пипеткой высасывают. Себе, туда. Я потому и этому миру-то ничего… да ты не шарахайся! Я-то здоровый!

— Как бык?

— Ишь ты! Как бык — это Лева. Впрочем, тебе видней. Косому — видней. Лопай хоть кишкой, хоть ложкой. Я-то поздоровее тебя буду, видать. Тут те дураков нет. Кроме тебя.

— Ты! Я тебе сделаю! Тебе… в психбольнице… не лежать! Вот!

— Да? — удивился Махорский. — Может, может. А ты, друг, гляжу, спекся. Уже тебе и косить не надо. Свой. Ты как все равно родился здесь.

— Ты! Там, где я родился… тебя бы туда близко не пустили!

Родился же Тишкин недалеко — кварталах в двух отсюда и развивался там, где родился, нормально. Замечали, правда, что еще в раннем детстве проявлялась в нем необыкновенная, пристальная любознательность. И если сверстники, сотоварищи по детскому саду выковыривали колесики из игрушечных автомобилей и настоящих часов или опилки из кукол, то Василек наблюдал за внутренними механизмами людей, стараясь представить и оценить их побуждения и желания. И вовсе боком не выходила ему эта вечная любовь к ближнему. Наоборот. В первом, например, классе, проследив, куда прячет свои копейки тихая девочка Люба, он выждал месяцев пять и забрал сразу все четырнадцать рублей, купив Любе в подарок за три пятьдесят долгожданного медвежонка, тоже, кстати, Потапыча. Лет семнадцати Василек огорошил директора школы, подарив ему вожделенное собрание сочинений Диккенса, причем книголюб-директор только лет через пять обнаружил на одной из страниц, кажется, двадцать девятого тома, собственный экслибрис. Ценнейший же научный прибор, с потолка упавший в научную лабораторию, где затем стал работать Василек, оказался вообще единственным в стране, а там, где он стоял раньше, его до сих пор не хватились. Удивительную свою способность упреждать и угадывать малейшие человеческие желания Василий Яковлевич упорно использовал без всякой для себя пользы. Можно было подумать, что и мечты у него нет и цели. Но мечта была. Мечта манила, как та звезда над ступеньками крыш, над трещинами улиц…

Тихий домик в лесной глуши. Где-то метрах в трехстах (чтобы пройтись гуляючи) от богатого санатория. Не для себя опять-таки домик. С хорошей кухней и постелями, с добрыми девушками. Все для них, для человеков. Для себя же (уж ладно) — негнущийся фрак, элегантные стромкие брючки, выпрямляющие кривые ножки. Для себя — тонкая улыбка и легкий кивок. Для себя — полное соблюдение тайны. И телефоны. И чуть заметный, микроскопический намек в трубку. И радость от того, что его сразу поняли, что Глас, от которого сереют и как от пули пригибаются в учреждении, вдруг тоже приседает, ложится, стелется: «Ну что вы, Василий Яковлевич? Уж не сердитесь, будет сделано!..» О, если бы не… такая неистовая, опять же, любовь к прекрасной Леле…

— Надумал про налимов-то писать? Сначала надо без подписи…

— Отсюда убегают?

— Всю дорогу! Вон Володька — с прогулки. Вернулся в чужом костюме, мол, купаться ходил. А Заяц залез в мешок с бельем, да тот бугай его уронил… А Косых в платье жены переоделся, уж почти вышел, да Альфред возьми да скажи: «Эй, Севка, дай закурить!»

Подошел юноша Костик. Тот, с прозрачной бородкой:

— Тебе когда надо дома быть?

— Сегодня! И вон тому. С носом.

— Напишешь расписку на полкуска.

— И насчет налимов! Как убежишь, письмецо мое насчет налимов…

— Мне слонов хватает!

— Слон зачем? Он мороз не переносит. Ничего лучше рыбы нет! Рыба хороша!

— Девушки у меня хороши! — Макар Макарович быстро писал, быстро ел бутерброд. — Одна девушка черная аж, другая — белая!

«Черная», — Марина Васильевна, в тот момент, взмахивая руками, словно стряхивая с них что-то вроде святой воды, объясняла вялому гиганту с толстым, сонным лицом:

— А вот! У вас вот очень плохо будет! Если вы будете пить, вы умрете же! Я посажу вас на страшные уколы! вот!

— Да уж. Страшно, — соглашался гигант.

— Вот посажу! Я вас выпущу отсюда только здоровым!

«Белая» девушка — Ирина Владимировна, шепталась с испитым юношей, непрерывно сплевывавшим в сторону:

— Зайчик! Ты видел, каких мы в реанимации выхаживаем?

— Ну?

— Ты же умрешь навсегда! Какой кошмар! Нельзя курить анашу!

— Ну?

— И ты будешь зайчиком?

— Ну?

— Ну! — Макар Макарович отшвырнул бумажки. — Домой!

— Ну? Сегодня вроде что-то по телевизору есть?

— Сегодня у меня будет инфаркт! — признался Тишкин.

— Дай тебе бог! — согласился «Буратино». — Только лучше к ночи, когда закончим с животными. Что твой Костик?

— Говорит, врачи сейчас уйдут. Под матрацем в четвертой палате лежит куртка и две пятерки. Санитара будет отвлекать вон тот, а Костик — сестру. Ключ двойной, но двери хлипкие, выбьем. Потом на такси.

— Посадят?

— За побег-то? Вроде не должны. А ты как ду…

— Дура! Таксист!

— А? Говорят, сажают. Темно. Не разберется, в чем мы.

— Пошли, начальник!

— Пошли! И мне вам рассказать о том пора, о том, что сумерки так схоронили рано и острый почерк сучьев по дворам, и строчки листьев, облетевших за ночь..

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Когда солнце совсем, может быть навсегда, исчезло, улица за окном стала бесцветной и плоской. Яркими остались только черные стволы лип, поделившие на неровные части плоскую улицу. Шарившие весь день по стеклам плети кленовых веток прилипли к стеклам. То здесь, то там внезапно загорались окна.

Плечистая теща, Валентина Сергеевна, тяжко топала по квартире:

— Что ты все сидишь со своим медведем? Ты что, маленькая?! Нельзя! Нельзя же, чтобы Тишкина признали сумасшедшим. Его выпишут когда-никогда, и он все у тебя отберет! Он тебя посадит! А разве с признанием недееспособности мы справимся?! Да у него куча адвокатов! Какой он больной?! Он дал на лапу! Если он сумасшедший, кто здоровый? И я тогда больная! И ты!

— А я? — в дверь всунулся отчим Григорий.

— А ты — здоровый дурак! Закрой дверь!

— А Василий Яковлевич опять не приехал?

— Уйди. Нет, надо же что-то делать! Леля! Девочка! Ну хорошо, надо подумать о самом худшем. Он невменяемый, вы разводитесь. Ты получаешь часть площади, дачу. Он — машину. Или — ты машину? А? Караван? Что? Скажешь, что потеряла? Леля! Надо же было думать! Как ты могла забыть там письмо?! Ну и так тебе и надо! Вот теперь ты поймешь!..

Появилась туча. На западе она стала совсем черной и легла на крыши.

— Будет снег, — сказала Леля, — все станет белым.

— А может, сделать так, что мы им все прощаем? А?! Хотя нет. А может, и уголовного дела нет? Ведь и суток нет. Ты что?! Ты не могла вильнуть перед этим Сережей?! Не могла, чтобы он тебе письмо написал?!

— Ржевского ты не трогай.

— Ох-ох! Да у него баб! — теща сшибла стул. — Да его только помани!

— У него фактически нет семьи. Нет никого. Он честный человек.

— Ох-ох! Еще один честный человек!

— А где первый? — в дверь всунулся отчим. — Наверное, Василий Яковлевич?

— Уйди! Законов мы не знаем! Беспомощные! Мы беспомощные!

— По-моему, вы — сволочи, — сказал отчим Григорий.

— Уйди! Ты идиотка, Леля, так опростоволоситься!

— Дураки и гении говорят правду, правда, Потапыч?

— Да раньше-то! Да Валентина Николаевна звякнула бы! Да и все! Я же была уважаемым человеком!

— Ты была искусствоведом? — спросил отчим. — А сейчас ты кто?

Валентина Сергеевна прихлопнула дверь:

— Да разве я связалась бы раньше с этим Тишкиным?! Куда мы попали? Это же сплошь жулики! Схватились за караван! А?! Портреты первобытных обезьян! Сами…

— Нет, не обезьян, людей, — грустно усмехнулась Леля, — такие они были, по-моему, сильные, прямые. Дрались, так уж дрались, любили, так уж любили…

— Я была уважаемым человеком! Меня боялись!

— Они были одни, среди пустого тогда мира. Люди. Чистый снег, следы зверей. Снежная пустыня. Или дикие травы. Чтобы выжить, надо было быть сильным, прямым, честным. Правда, Потапыч? Чтобы выжить, надо было сильно любить!

— Что ты там городишь?! Уши вянут! Никчемная! Балерина!

— Этот караванчик-то? Историческая ценность? Пускай ушел бы за «бугор»?

Леля включила настольную лампу. В полумраке колыхнулось большое тело Валентины Сергеевны, от него, как круги по воде, поплыли тени.

— А хоть и так! А то тебе что дадут за него?! Здесь?! Это общечеловеческая ценность! Будет ли во Франции, в Германии. Тогда границ не было!

— Был чистый снег, Потапыч! Ладно, иди-ка пока. Я буду собираться.

— Я сказала: я тебя не пущу. Я с тобой поеду! — Валентина Сергеевна уперлась толстыми руками в бока и стала шире двери.

— Нет. Закрой дверь.

— Ты можешь ударить мать?!

— Мать? Нет. Но кого-нибудь, может, и ударю. Выйди, теща!

Леля заперла дверь.

— Отвернись, Потапыч. Сейчас мы, Потапыч, смертную рубаху наденем. Как думаешь, проще было б жить, если б такого Ржевского не было на свете? Эти ржевские нам всю кадриль портят. Вот и… хочешь не хочешь, а надо…

Руки ее закружились вокруг головы — поправляя и улаживая.

— Смотри-ка, сережки-то зеленые идут сюда!

Потапыч смотрел пристально и молча.

— Ну! Не скучай! Может, мне тебя спрятать от греха? Давай-ка на шкаф! Может, я вернусь?

— Ты не имеешь права так поступать! Что ты, сопливая, с ним сделаешь?

— Если я не вернусь к десяти — звони.

— Девочка моя, бедная! Как же…

— Там звонят, — отчим улыбался в дверях, — к нам едет Василий Яковлевич!

— Кто?! — теща протопала к телефону.

— Да, — кивал отчим Григорий, — я хотел бы с ним поговорить. Пора.

— Идиоты! — у тещи колыхался живот и рот был открыт настежь. — О!.. Они выпустили его! Он убежал из больницы! О!.. они предупреждают! Они просят дверь ему не открывать, вызвать милицию!

— Правильно, — Леля вышла в прихожую, — если этот Тишкин приедет сюда, скажите, что я поехала домой.

— О! Он меня убьет! Что я ему скажу?! Ты меня бросаешь?!

Дверь щелкнула.

— Это ужас! Это безумие! Я вырастила хамку! Дрянь! Проститутку! Почему ты позволил ей уехать?! Запри дверь! Окна! Что же будет?

Теща налила себе стакан портвейна.

— Я бы тоже выпил.

В гостиной стоял Тишкин. В странной драной куртке, в пижамных штанах, в тапочках. Отчим Григорий улыбался из-за его плеча:

— Вот и Василий Яковлевич приехал! А я гляжу: кто такой? А это он!

— А я гляжу, — Тишкин кивнул через плечо, — моя добрая супруга уже на моей тачке катается. Чуть не сшибла. Куда это она?

Тишкин подошел к телефону и оборвал шнур.

— Здорово, теща! Стены, мол, тонкие здесь? Но орать тебе не долго. Сначала ты мне напишешь бумажку. Если грамотно напишешь, может, я вешать тебя передумаю.

— Я во всем виновата! Лелечку не трогай!

— Она взяла с собой караван, или мне в вашем бардаке рыться?

— Взяла! Она взяла! Она хочет все уладить!

— Уладить! Это очень сложно. Садись, пиши, стерва! Раз уж вы затолкали меня в это дерьмо, то сейчас опишешь мне подробно всю вашу технику. Заверим. Если с делом не улажу, тогда дадите сведения, что я тряхнутый. И следователю. Леля будет при мне. Я потеряю полгода, но потом отыграюсь! Давай, бери ручку! Руки дрожат?

— Подними руки! — сказал отчим Григорий.

Тишкин обернулся.

На него из-за двери смотрел пустой зрачок дула.

— Ты что? Ты… отдай! Ты…

— Я выстрелю. Иди отсюда. Уходи! Я нажму эту штучку! Я нажму! Нажму!

Да, кстати. Отчим Григорий родился в доме, где его часто драли. Драл хронически веселящийся папа. За всякое честное слово отчим получал порцию. Потом он запутался и говорить стал мало. Пока он учился, его поэтому принимали за умного. Видя, что он молчит, Валентина Сергеевна его «пилила». Работал он честно и много, но молча, и на работе его принимали за глупого.

После его смерти, это будет через несколько лет, найдут дневник, из которого узнают, что он тайно любил падчерицу, а жену, оказывается, ненавидел. В дневнике он описал погоду, деревья и зверей, с которыми дружил, — кое-что написал о своих начальниках. Читать все это будет интересно, но и очень больно. Потом дневник исчезнет. Может быть и так, что если его снова найдут, то будут бегать и кричать, что родился новый Гоголь…

Тишкин встал. Он обмочился. Лужа расплывалась по полу.

— И молчать! К двери! Вон! Я нажму! Мне очень хочется нажать!

Тишкин пошел к двери. От страха он выл: и-и-и!

Отчим прошагал к двери и запер ее. Швырнул пистолет на диван. Тот подскочил и спрыгнул на пол, треснув пополам.

— Это Петькин. Из шестой квартиры. А ты выпей, выпей! От нервов!

— Ты… не дурак?

— Дурак! А то сбежал бы от тебя давно. Раньше я надеялся, что вы все шутите. А этот может убить! Может! Надо звонить.

Валентина Сергеевна впервые, наверное, увидела глаза отчима. С таким взглядом идут на смерть. Но отчим стал прилаживать порванные Тишкиным проводки.

— Григорий!

— Да?

— Григорий! Ты же умный! Что мне делать?! Это же все зря! Это же мне дал Тишкин на определение караван! Григорий!

— Ну и что? — отчим прикрутил проводки и снял трубку.

— Григорий! Я обманула их! Леля тоже не ызнает!

— Естественно. Ты ж искусствовед.

— Я обманула их! Я хотела, дура, чтобы Тишкин как следует избил Лелю и наверняка приехал за караваном сюда! Что мне делать?! Что они с нею сделают! Я поеду туда!

— Не стоит, — отчим набрал номер, — туда сейчас лучше с настоящими пистолетами прислать.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Зацепилась за крыши, за антенны, улеглась на город снеговая туча, и утонул город. Словно глубоководные рыбы извиваются среди деревьев троллейбусы — ползут янтарные цепочки огней. Затонувшими «Титаниками» со светом и музыкой внутри проплывают дома в лучах фар, бегут по тротуарам прохожие, опять же лучами бегут от них тени. Только что пробежал вон там и Макар Макарович, вот только что его отражение нагло пробиралось среди полуобнаженных красоток в витрине «Одежды», только что его любознательная тень забиралась на балконы и за занавески, но вот он здесь — у своего кухонного окна, и все вышеописанное — плод его поэтического (некоторым образом) воображения.

Кухонное же окно просто усыпано ромашками огней среди травянисто-зеленых занавесок… или это — омут с упавшими в него лепестками?

Макар Макарович, только что выбравшийся из плена подтяжек, галстука и пуговиц, расслабляется, как гладиатор после боя, решая в ожидании ужина или обеда (это все равно) философскую ли, поэтическую ли (некоторым образом) задачу о возможности, не видя календаря и симулируя тотальную амнезию, определить, что есть сейчас на дворе: 1) глубокая осень; 2) ранняя весна; 3) поздний летний вечер. Зимняя ночь, ввиду ее, исключительных особенностей, из задачи удалена.

Что же за окном? Ряды опять же окон на той стороне двора. Определенным опознавательным знаком служит лишь гигант тополь, что мутными, поблескивающими притоками изливается из тучи и мощной рекой впадает в непроглядный океан на уровне первых этажей. И течение этой реки, между прочим, нигде не перебивается, ибо нечем, кроме разве что собственного, растопыренного отражения Макара Макаровича, не то подвешенного на одном из суков (если это тополь), не то застрявшего в русле потока. Тень же Макара Макаровича (если наклониться и заглянуть за подоконник), скомканная, сплющенная, валяется на дне океана, словно в луче прожектора…

Вот ведь куда может завести фантазия! Главным же признаком глубокой осени Макару Макаровичу кажется его собственное субдепрессивное состояние, ибо что-то его настораживает, тревожит, идут вечерние мысли о пройденной уже лучшей части «жизненного пути», о сыне, целыми днями мечущемся в беспорядочном городе среди оскаленных автомобилей и трамваев, в облаке разъяренных микробов и под стаями падающих с крыш кирпичей, но умный сын Макара Макаровича, тощий, волосатый и вспыльчивый, сидит тут же, на кухне, в относительной безопасности и даже выглядит сегодня очень мужественным, заклеив себе пластырем «крест-накрест» юношеский угорь. Макара Макаровича же белый рубец на щеке (от ножа свихнувшегося алкоголика), наоборот, унижает и старит, оттягивая вниз угол левого глаза, делая глаз плачущим… но все-таки все хорошо и все у нас дома…

Из прихожей доносится голосок супруги Эли:

— Кто передает?! Шифром давайте! Это же катастрофа! Взяли?! И этого?! Тогда меняйте! Пусть работают с Джеком! С Джеком! Если он заткнется, смените резидента! Да… звоните хоть ночью! Связь кончаю!

«Джек» представляется Макару Макаровичу мужчиной ражим, ловким и обученным на спецкурсах, «взятый» же Джек существо плоское и бесполезное…

— Да ничего! — успокаивает сын. Это у нее операторы не тянут. А «Джек» — программа на счетной машине. Сменят «резидент» — оперативный диск, и потянет!

— Да? Тогда еще ничего, ничего, — соглашается Макар Макарович и для развлечения мыслей сует в ноздри покалеченной нынче утром розетки вилку от репродуктор. В репродукторе тут же начинает «делать блюз» классический комбо-«боп» (труба, саксофон, фортепьяно, ударные, бас, вокалист), и Макар Макарович не то переводит с английского, не то сам сочиняет:

Вселенная — река, созвездья, как песок.

И все бежит река за край, за грань…

Ты посмотри, какая тишь и рань.

И на песок ты горсть воды уронишь…

На отмели, там, вдалеке,

Дрожат и плавятся серебряные кони,

Которых ты купаешь в той реке…

Супруга Эля, громко топая, вернулась на кухню. Смахивает со лба челку закуривает:

— Ну я им завтра!..

— Бестолковых не так много, — резонерствует Макар Макарович, — ну три, ну четыре на сотню. Нельзя же так за все переживать!

— Интеллигент обязан думать о всей стране, — говорит сын, — обязан уважать людей, зеленые насаждения…

— Брось! Не остроумно!

Эля зеркальным половником зачерпывает вязкий, как расплавленное стекло, бульон, кидает в него изумрудные квадратики лука (значит, обед).

— Что за поколение растет! Ни во что не верят! Навешают железки, ходят! У меня один оператор орет: в Нью-Йорк хочу! Я его спрашиваю, мол, зачем тебе туда? Что ты там делать будешь? Ты же не умеешь делать-то ничего. А он: а балдеть буду! Там все балдеют. Негодяи какие-то!

— Негодяи? — Макар Макарович дует в ложку, и там, в серебряной буре, гибнут квадратики лука и кружева петрушки (что бы сказали в данном случае Фридман, Риман и Эйнштейн? Вселенная — река, созвездья — как песок?). — А я этих определений не принимаю. Этот — негодяй, этот — антипод. Да в каждом — все человеческое! Важно только то, что мы можем сделать для других!

— А я не супротив! — говорит сын. — И сонату номер семнадцать тоже, и дверями не хлопать, и работа интеллигентная: сто сумасшедших — из них тридцать уголовников, три бабки и бухой санитар.

— Да! И всеми надо управлять и наперед предвидеть и рассчитать, поведение знать наперед сотен. И дать надежду. Я и бог, и поп, и учитель, и милиционер, и сам сумасшедший из сочувствия…

— А ведь снег будет. Отоспимся в воскресенье.

— Если опять не вызовут. Труженики!

— А что? Нас в капусте нашли? Да, начиная с этого самого первичного взрыва материя только и делает, что усложняется, на сей день самая активная, самая меняющаяся ее часть у тебя в башке, кора мозга — острие, направленное во мрак Вселенной! Каждый из нас — эксперимент, часть этого продолжающегося взрыва. А как человек его осуществляет? Поступком… куда он ушел? Он был?

— Тебя к телефону, — сказал сын из прихожей.

— Опять?! — бросила ложку Эля…

Макар Макарович швырнул трубку на рычаг:

— Ну вот! Здрассти! Симулянты убежали!

— И когда же тебя ждать?

— В следующей жизни… вы мои башмаки вместе с носками выстирали?

Зоя Федоровна сидела на полу:

— Тишкин ударил. Ногой. В живот, паразит! Сейчас пересижу… легче уж…

— Как было?

— Костик, наркоман… сюда пришел, вроде хотел позвонить, а Каменский орать стал в палате. Продумано все. Иван — туда. А эти трое — сюда! А я-то — одна. Костика-то я скрутила и Смирнова-то почти. А Тишкин — в живот. Пока валялась, Смирнов дверь вышиб. Вон Иван-то уж кое-как приколотил. У них куртка откуда-то. Сообщать будем?

— О симулянтах? Чтобы побег повесили? Нет, здесь уже на принцип! Звоните его теще домой. Телефон у меня на обложке истории болезни записан. Иван Матвеич! Проси машину в приемпокое! Сами съездим. Скорее — они к Тишкину. Сначала мы туда. Теща пусть вызывает милицию. Как живот?

— Да пройдет. Какой же подонок!

— Тишкин-то? А как же?! Этим двум, что им помогали, курсовой сульфозин! Если что, — звоните дежурному врачу, пусть где-нибудь снимет санитара. Ребят из шестой палаты…

Вернулся Иван:

— Дают машину.

— Ну все! Иван Матвеич! На дело! Возьмем кого из больных?

— С этими-то? Да мы их сами с тобой!..

Длинный Иван и круглый Макар Макарович побежали по лестнице. Во дворе их ждал «рафик».

В доме скорби комбо томно выплывал из телевизора:

Когда мы уходим, стирает ветер

наши следы на песке.

Но песни он наши уносит в другие века и страны…

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

И на этот раз Ржевский предпочел не заметить роскошного лифта со стульями, а тихо поднялся к квартире Тишкина по лестнице. Он так и не спал, но, как ему казалось, соображал очень ясно. Позвонил.

Некто Нансен встал за углом.

Открыл, естественно, «Буратино», переодетый в мятую желтую пижаму. Он явно ожидал увидеть не Ржевского.

— А? Дорогой? Чего тебе?

— Славк! Ну… Это. Режь последний огурец!

— Продлить удовольствие? Выспался хоть?

— Поспал. Да с ними уснешь! Жена блажит.

— Ну зайди, — посторонился «Буратино», — а может, ты и пригодишься? Спрятать тебя, а потом, в нужный момент… а? — он прошел за Ржевским в гостиную.

Тут все оставалось на прежних местах, точнее — ничего на месте не было, кроме массивного стола. Было так, как если бы наводнение смешало все в кучу, а потом все всплыло и осело, где придется, когда вода ушла. Слой из кувшинов, фужеров, подушек, африканских масок, бутылок, ночных рубашек, сапогов, альбомов, бус, журналов с голыми розовыми девушками на обложках, шампуров, пиджаков, мятой бумаги и даже кастрюль покрывал весь пол в гостиной, переливаясь под лучами ослепительных бра.

— Хозяева могут обидеться, — решил Ржевский, — не нашел животных-то?

— Животных скоро привезут, — загадочным тоном сообщил «Буратино», — да я сам-то уезжал. Меня тут с семи утра не было. Только сейчас вернулся. Лечился в дурдоме.

— Ну и как?

— Нормально. Мозги вправили. Вон наливай, дорогой.

— Да… с этими все животными… я тебя еще вчера хотел спросить. Листочек ты нашел, помнишь? Вот тут, под столом?

«Буратино» обернулся:

— Листочек?

— Ну да. Где он?

Ржевский успел уловить короткое движение руки «Буратино» к левому нагрудному карману.

— Ты вчера… тьфу! То есть это же сегодня было! Запутаешься тут! Ты, когда листочек этот схватил, аж с лица переменился, а меня спать выгнал. Не помнишь? Читал его, читал… что-то нужное?

— Ты смотри! А ты не так прост! — «Буратино» сел за стол и принялся разглядывать Ржевского с ног до головы, словно музейную скульптуру. — Листочек? Как тебе сказать? Сказать, что это тебя не касается, вроде нельзя? Может, ты мне нужен будешь? Как думаешь, артист? Роль тебе дать сыграть?

— Играть так играть, — Ржевский налил себе джина.

— Ты с этой Лелей спал? Так, по-честному?

— Нет! Даже как-то ни к чему!

— Ну вот. А этот листочек-то, твое письмо к ней, со сладкими воспоминаниями. Не ожидал? Вот на этом Лелька с тещей и Василька нашего словили. Нервный он, ревнивый шибко, Василий-то. А тут то ли Лелечка намекивала, не знаю, но к тебе он уж сильно не ровно дышал. На том и поймали.

— Интересно! Покажи-ка! Что я написал?

— Нет. Покажу, когда Тишкин Лельку привезет. Мы с ним сегодня из дурдома драпанули. Я насовсем, он — в отпуск. Для интимных бесед с супругой. Ты попей чуть-чуть, а потом я тебя спрячу. Свистну потом.

— Чтобы такую роль сыграть, надо бы поучить текст.

— Настаиваешь? А зря! Начинаешь мне не нравиться. Признайся уж, как другу, заезжала к тебе сегодня Лелечка-то?

— Нет. Не в этом дело. А почему я ей не мог написать? А вдруг?

— Ну ты дуб! Да такие письма в позапрошлом веке писали! Ты, во всяком случае, не напишешь. Еще б ты этой своей балерине с крокодилами так написал! — «Буратино» было захохотал, но смолк. — Ты не с паровозом дело имеешь, Сэрж! Почерк я твой потрудился изучить! Расписочку мне писал! Заспал?

— Чего-то помню. А? Надо же! Получается, у вас обмен? Животные твои у Лели, а письмо у тебя?

— Умнеешь быстро. Прямо на глазах. А еще что скажешь?

Ржевский тоже усмехнулся одним ртом. На шее бились артерии.

— Сколько у тебя фальшивых бумажек, Слава! Фальшивое письмо, фальшивое удостоверение! Я, между прочим, могу и взаправду письмо написать. Даже, кажется, написал и где-то здесь мог потерять. А? И могу даже с тобой поменяться. А что? Тебе, наверно, с настоящей-то милицией ни к чему встречаться?

— А ты позвони! Вон — ноль два! — «Буратино» встал.

— Да я бы давно позвонил, конечно, если бы…

Вот тут, наконец, «Буратино» наклонился через стол и ударил Ржевского ребром ладони по шее сбоку. Точно в середину. Звук был тупой и слабый.

Ржевский обвалился со стула.

Из-за края стола была видна теперь только его серая, неподвижная рука.

— Ах ты мать! — «Буратино» озирался. — Теперь этого прятать! Ну, Лели-Васильки! Недержание речей! Падлы!

Он обошел стол. Изо рта Ржевского текла слюна. Он слабо стонал, открывал и закрывал глаза.

— Тебе, Сэрж поганый, выспаться надо было! Ишь меняла! Скотина бухая! В какой бы чулан тебя сволочь?

— Сам… сволочь! — прошептал Ржевский.

«Буратино» ногой ткнул ему в зубы. Изо рта Ржевского теперь потекла кровь. Губа лопнула.

— Места тут много, погоди-ка… — «Буратино» прошел в коридор.

Ржевский перевернулся на живот, выплюнул кровь.

Встал на четвереньки.

— Ну что? — спросил «Буратино», возвращаясь. — Дошло что-нибудь?

Ржевский выпрямился, нащупал стол, оперся.

«Буратино» сел за стол:

— Вон выпей еще и мотай отсюда! И сиди сегодня дома, скот! Болтанешь о чем — убьем! Теперь, я думаю, ты в этом не сомневаешься? У нас…

Ржевский шагнул и ударил «Буратино» кулаком по носу. Ударил неловко, не сильно, но «Буратино» опрокинулся вместе со стулом, треснувшись затылком о толстую хрустальную вазу. Ржевский еще шагнул и сел ему на живот.

— Нансен! — крикнул он.

Мудрый старец Аввакум готовился к представлению часов с шести, выспавшись днем. Он уставил стол яствами и чайниками, заткнул одеялом щель в оконной раме, запер дверь, запретив внукам беспокоить. Ожидания его оправдывались, так как часов в семь в забавной квартирке лысого господина загорелся свет и знакомая тень длинноносого забегала по занавескам. К половине восьмого к ней присоединилась тень с бородкой. Правда, тени не ужились, и вскоре старец смог оценить молодецкий удар Ржевского.

— Так его! — заликовал старец, сам много лет носивший бороду и одобрявший подобные украшения. — Бей жуликов!

Каким-то седьмым чувством он угадывал в суетливом длинноносом нечто пакостное и «болел» за бородатого. Тем же чувством он определял как мерзавца и лысого хозяина — «аэростата», как он его обозвал в предыдущую ночь.

Но события за занавесками пока развивались неблагоприятно: первый раунд выиграл, однако, длинноносый — его тень снова засуетилась на занавесках, а бородатый вообще исчез.

— Отдыхает! — с надеждой шептал старец.

Ржевский отдыхал намертво. «Буратино» обыскал его, но не столько в силу древней привычки лазить по чужим карманам, сколько потому, что сначала обыскал себя, не найдя в левом нагрудном кармане ничего. Он еще раз ударил Ржевского, но тому уже было все равно. Он сошел со сцены полностью, разве что еще дышал.

— Гад! Мусор! — страшнее ругательства в лексиконе «Буратино» не было. Он обежал часть купеческого лабиринта, разбрызгивая на поворотах кровь из носа на стены. Наружная дверь опять оказалась открытой, даже приотворенной. Голая, гулкая лестница. Заперев на этот раз на два замка, «Буратино» вернулся в гостиную. Отыскивать что-либо в слое хлама, покрывавшем пол, казалось безнадежным. Он все-таки решился на это, начав с Ржевского. Схватил его за щиколотки и поволок в коридор. Тело разгребло длинную полосу в хламе, голова мертво стукнулась о порог.

— Вот здесь тебе будет удобно! Так уж покемаришь! От души!

«От души» Ржевскому предстояло отдыхать в узкой, набитой старой мебелью комнате прислуги, там, где лет восемьдесят тому назад жила при купце кухарка Федосья, а затем, уже в новые времена, обитал веселый шофер дядя Петя, обивший дверь изнутри и снаружи войлоком. Тишкин из этой комнаты сделал склад подержанной мебели, так как никогда ничего не выбрасывал. Правда, Ржевский попал не на мягкий диван, а на пол, головой под кресло, но кто ж ему мешал, если будет возможность выжить, перебраться туда, где покойнее?

«Буратино», осваивая квартиру, сходил на кухню за молотком и гвоздями. Ржевский произвел на него большое впечатление, поэтому он не только закрыл дверь в кладовую на все замки (на тот, что от кухарки, на тот, что от шофера, на тот, что от Тишкина), а еще вбил штук пять огромных гвоздей, навеки соединивших дверь со стенами. Теперь было легче проломить стену. Грохот не произвел никакого впечатления на Ржевского, зато «Буратино» не сразу услышал звонок в наружную дверь. Из носа у него еще капало.

— Несворачивание кровей! — сказал «Буратино». — Добро пожаловать, гости дорогие!

Старец Аввакум развернул конфетку «Театральная» и зааплодировал. На занавеске появилась женская головка. Несколько беспокоило старца только отсутствие бородатого. Новая сцена, акт второй, проходила сначала сдержанно. Профили кивали, губы раздвигались в улыбке. Никто не обращал внимание на отсутствие одного из персонажей. Девушка, которой старец, кстати, симпатизировал больше года, появилась на кухне.

Она что-то взяла из-под подоконника и сунула в карман платья. Ее дивная фигурка блистала под кухонным светильником.

— Ах! Это — Шекспир! — шептал старец.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

— О! — воскликнул «Буратино». — Вы поразительны! Ранее мне доводилось видеть вас исключительно издаля, но на вас так хочется смотреть совсем близко-близко!

— Там посмотрим! — сказала Леля.

«Буратино» ловко стянул с нее пальто, не забыв тут же обыскать карманы.

Леля будто бы не обратила внимания на разгром в гостиной, пройдя к столу по дорожке, оставленной телом Ржевского.

— Вы, я слышала, играли на барабане?

— Мы, к глубокому сожалению, немного нашалили здесь с вашим Сережей. Он ведь говорил вам?

— Ржевского вы имеете в виду? Я не видела его, по-моему, с того четверга.

— Мы уж прямо к делу? По… товарищески, так сказать. Дорогая Леля!

Леля села у стола:

— Нальете чего-нибудь? На улице морозит. Будет снег. Я так люблю первый снег! Слушайте! Я так не люблю закрытых занавесок! Особенно когда я одна!

— Но вы же не одна? — глупо возразил «Буратино».

Леля прошла на кухню.

«Буратино» шарил глазами по полу в поисках главного козыря. Не проглотил же его Ржевский в те две-три секунды, пока сидел на животе поверженного «следователя»? Да и с такой губой! Сложно при таких «телесных повреждениях» что-либо проглотить…

Леля вернулась из кухни.

— Эти занавески не открывать!

— Кто у кого в гостях? — Она была в облегающем платье с закрытым воротом, с сумочкой, которую поставила на колени.

— Если вы приехали, значит?..

— Да, значит. Насколько мне известно, у Тишкина письма не было с собой. Значит вы его нашли. Нагло себя ведете.

— Дорогая!

— Давайте делать дело.

— Вы спешите? — «Буратино» подобрал с полу рюмки. — Джин, коньяк, виски?

— Чего-нибудь сладкого, если можно. Я помню, у хозяев было.

— Вроде было, — неуверенно пробормотал «Буратино», подходя к бару и оглядываясь. — Вы спешите, дорогая? А то скоро здесь будет ваш дорогой муж, я даже ожидал вас вдвоем. Вы ведь знаете, что он удрал из дурдома?

— Уже? Я бы не хотела с ним встречаться.

— Ну, он все-таки хозяин. Пока.

— Пока.

— Да, за ним могут приехать. Конечно, надо спешить.

«Буратино» принес бутылку ликера.

— Я сама, — Леля взяла бутылку.

— У вас с собой караван?

— Зачем бы мне ехать? Как я догадываюсь, вы возвратите письмо, я отдам караван?

— Не… совсем так, дорогая. Вы отдадите караван, напишете расписку о том, что спровоцировали мужа, дадите этим дурдомовским сведения о его сумасшествии и выполните старое условие о транспортировке каравана. Бедного Василька надо выручать.

Леля с наслаждением выпила рюмку:

— А вы?

— Я… уже.

— Кровь из носа?

— Во-во. Так как? У нас четыре условия. Но и вы не внакладе?

— Я?! Конечно-конечно!

«Буратино» беспокоил ее взгляд. Что-то отчаянное в нем.

— Вы, мне кажется, недовольны. Леля! Квартира, машина, дача! Бедный Василек отдал вам все! Этого мало?! У меня, представьте, дорогая, этих трех ключей в жизни не было и не будет!

Тут он опять наврал.

У «Буратино» (его подлинная фамилия осталась неизвестной, во всяком случае, он не был ни Смирновым, ни Ивановым) имелось значительно больше ключей. Еще его папа, тоже менявший фамилии неоднократно (выясняя одну, находили под нею другую, и эта череда тянулась до времен царя Ивана Васильевича, а далее, под грудой слежавшихся веков, уже ничего раскопать не удавалось), имел целую связку ключей от различных движущихся предметов и крытых помещений. И иному Славе (если Славе?) уже в те времена дозволялось ими пользоваться. Иначе он сделал бы это без дозволения. Беда в том, что он унаследовал вместе с ключами и неудержимость. Ему всегда чего-то не хватало, и он хватал то, чего не хватало. В раннем детстве руки у него всегда действовали раньше головы. Тогда он получал по рукам. В юности — по морде. Он научился приемам защиты и из каждой схватки выходил, согласно законам Дарвина, все более скользким и гибким. Может быть, он менялся на глазах согласно законам Лысенко? Во всяком случае, он полз неудержимо. Те биологические системы, с которыми он встречался до сих пор, были устроены слишком похоже меж собой и действовали гораздо медленнее. Апатия съедала их. К каким же вершинам он полз?.. Хватит про него.

Леля выпила тут же и вторую рюмку и, подняв бутылку, посмотрела сквозь нее на свет — много ли осталось. В темном ликере плавала горсть звезд — просвечивали бра.

— Что, дорогая? Не можете согреться? У вас дрожат руки. Мороз?

— Значит, четыре условия?

— А как быть? Необходимо получить наш минимум.

— И другого варианта нет?

«Буратино» удивило, что у нее серое лицо. Так замерзла на улице? Он усмехнулся и сказал очень твердо:

— Нет. Это окончательно!

— Очень, значит, жаль, — пробормотала Леля.

Она встала и протянула сумочку «Буратино». Он взял ее и, все усмехаясь, стал расстегивать замок. Леля же трясущейся рукой поймала за горлышко бутылку с ликером, подняла ее, едва не уронив, и быстро ударила ею, сама при этом вскрикнув, «Буратино» по темени.

Звук получился глухой и короткий. Она ударила еще — по лбу.

«Буратино» выпучил глаза, челюсть у него отвисла.

Леля достала, торопясь и путаясь в складках, из кармана платья кинжал с пластиковой мягкой рукояткой (сувенир, подаренный ей кем-то из поклонников балета «Кармен») и подошла к «Буратино» сзади.

— Так-то! — сказала она. — А мне говорили, что надо бить пустой бутылкой, а то полная может расколоться.

— Да-да, — согласился «Буратино» — я ничего не понимаю… что-то упало?

Леля приставила кинжал к его шее под затылком:

— Не двигайся! Сейчас соображаешь?!

— Колет! — по его длинноносому, нелепому лицу струйками покатился пот. — Что вы?

— Это верное место! Я проколю тебе мозги! Где письмо?!

— У… у вас дрожат руки! Колет! А я… потерял письмо! Оно где-то здесь! Больно!

— Сейчас, подонок, — будет не больно!

В этот момент Лелю схватили за волосы. Тишкин швырнул ее на пол и ударил ногой.

— Браво! — старец Аввакум захлопал в ладоши. Второй акт протекал под бурные аплодисменты. Играли сплошь народные артисты. Смутило старца только появление «аэростата».

— Это еще что?! Ну-ка! Бородатенький! Небось отдохнул, милый! А теперь дай лысому! А то…

Внуки стали барабанить в дверь:

— Деда! Чего показывают?! Какая программа?!

— Спать! У меня своя программа! Как в Японии! Шестьсот второй канал!

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Ржевский видел в невероятной дали светлое длинное облако-полоску над безграничным океаном.

У него что-то случилось со зрением: все время набегали какие-то светящиеся пузыри, все струилось и мерцало. Он пошарил руками в этой каше из пузырей и струй и нащупал их, податливые, крошащиеся предметы, из которых в лицо посыпалась труха. Наконец в распадающемся пространстве попался твердый предмет — будто бы ножка кресла.

Голова болела смертельно. Он попытался сесть, попал головой словно в паутину и поцарапал лоб о какой-то угол. Пространство начинало оформляться в твердое и острое. Сев, он задохнулся от тошноты, и его вырвало.

Окно? Это окно. Текучее, разрываемое волнами, как отражение в темной воде, которую он вспучивал своими жалкими попытками двигаться. Ночь? Руки, связанные темной водой, проваливались в рыхлые поверхности, по рукам и лицу пробегали какие-то насекомые? Пауки? Он все-таки встал, словно всплыл над липкой трясиной, но опять опустился — кривой мир с окном ушел в сторону. Но снова встал. Стоял в трясине и вспоминал. Что-то вспомнил. Вспомнил, что надо идти и что окно должно быть напротив двери. Так обычно бывает. Шагнул дважды и уперся в дверь. Опустился на колени. Ухо прижалось к двери. Дверь была как каменная. Где-то за нею шелестели голоса. Женский голос.

К окну он шел долго. Нащупал и отвернул задвижки и шпингалеты. Медленно, отдыхая и мыча от распирающей боли в черепе, откупорил первую раму. Стало светлее, и стало легче дышать. Снова шпингалеты. Рама отлипла, отошла.

По всему двору лежал тонкий, свежий снег, светившийся мертвым чистым светом. От окон и от фонаря на Солянке шел свет теплый, желтый и грязный.

Он заново учился думать. Еще подумал. Стучать в дверь значило ускорить события. Это ее не спасет.

Ржевский высунулся по пояс.

Справа стена была видна вся, окна — закрыты. Голая стена. Только метрах в двух над окнами пятого этажа, где он сейчас стоял, шел широкий карниз. Но — недостижимый.

Слева стена закруглялась, угол был украшен плоской пилястрой. Капитель была рядом с окном, завитки ее торчали рядом, но что за углом, Ржевский не мог видеть.

От морозного воздуха стало легче.

Он влез на подоконник и шагнул в пропасть. Ноги поехали по жести, припорошенной снегом, он успел удержаться за раму. Левой рукой держась за нее, шагнул опять, развернулся лицом к пилястре и правой рукой взялся за завитки. Из чего они? Это мог знать только купеческий подрядчик, вырубивший их лет сто назад. В лицо сыпались снег и голубиный помет. В двадцати метрах под ним зашипели шины, и автомобиль, словно жирными бороздами, рассек чистое полотно двора. Ржевский раздвинул ноги, охватывая правой пилястру, и отпустил левую руку от оконной рамы.

— А вот!.. — радовался старец Аввакум.

Потом он увидел Ржевского. Не сразу. Ржевский был в темной рубашке. Белели только руки и лохматая голова.

Человек шагнул с подоконника и повис над колодцем двора, оседлав пилястру.

Аввакум вскочил и попятился. Это был абсолютно смертельный номер.

Аввакум выскочил в прихожую. Зацепился за коврик, упал, звонко хлопнув о пол ладонями, пополз, набрал номер.

— Человек на стене!

— Даю ваше, даю ваше…

— Дежурный Прохоров. Адрес? Выезжаем. Вызову «скорую»…

Когда старец решился вернуться к окну, у подъезда уже стояла «скорая помощь».

— Опять ногами бьетесь? — удивился Макар Макарович. — У нас бьете больных и медсестер, тут — опять женщину.

Тишкин схватил со стола бутылку и кинулся с визгом на Макара Макаровича. Тот поймал его руку, пыхтя, отнял бутылку, а самого Тишкина отбросил к Ивану. Иван поймал Тишкина за шиворот, посадил рывком на стул, достал из кармана пеструю лямку и прикрутил Тишкина к стулу.

— А этого? — спросил Иван, кивнув на «Буратино». — Вообще-то за кого их будем считать? За бандитов или за наших?

— Ну… пока что за бандитов. Хотя до утра они за нами числятся.

— Ты! Примитив! — завизжал Тишкин. — Не смей касаться меня! Я тебе сделаю! Тебе в психиатрии не работать!

Иван, похожий на еще подросшего и похудевшего Дон Кихота, задумался, опустив седую голову, возвышаясь в центре гостиной.

— А верно. Скоро уж на пенсию, мил человек, — согласился он.

«Буратино», сжавшийся на своем стуле, вдруг завращал глазами, крикнул и стремительно прыгнул на Ивана, выбросив вперед ногу. Иван поймал его за щиколотку, подтянул другой рукой стул, посадил и прикрутил «Буратино» второй лямкой, бурча:

— Карате, джиу-джиу, едрена-вошь! Может, еще эта… кэмпю? Макар Макарович, а я две вязки только взял. Еще, что ли, будут? А этих в машину снести?

Макар Макарович поднял Лелю с пола.

— Здорово он вас?

— Нет. Ничего.

«Буратино», рыча и отплевываясь, вместе со стулом поскакал к двери.

— Во дает! — удивился Иван. Он поймал стул с «Буратино», отнес к столу и остатками лямки прикрутил стул к ножке стола: — Ну-ка, пробуй!

«Буратино» дернулся, но стол не шелохнулся.

— Ну все наконец? — спросил Макар Макарович. — Все успокоились? Можно поговорить, как вы там говорите? Как культурные люди? Или как вы: по-мужски? Я тут не совсем понял ситуацию.

Иван сел за стол, промокая платком рваную царапину на щеке (от ногтей Тишкина):

— Чего пьют-то! Во, баре!

— Теперь в бедро, — Леля потирала ногу, — а мне послезавтра работать.

— Ты! Стерва! — Тишкин подпрыгивал со стулом. — Ты написала фальшивое письмо! Ты довела меня до сумасшествия! Тебе в балете не работать!

— Ей в балете только и работать, — не согласился Макар Макарович, — я такой фигуры в жизни не видал. Извините.

— За это? Ну что вы?

— Я тебя посажу! Стерва!

— Макар Макарович, — Иван встал, — может, мне все ж снести его в машину? А то у него голос какой-то дикой, прям в ушах режет.

— Письмо-то поддельное! — крикнул «Буратино». — Оно здесь, в мусоре!

— Привет! — поморщился Иван. — Теперь и этот заорал.

— Это не мусор! — вскинулся Тишкин. — Я наживал это десять лет! А эта думает — ей! Врешь!

— Мне? — Леля рассмеялась. — Нет уж! Спасибо! Кстати, вашу машину я разбила. Тут, недалеко. Это, правда, мое дело, вы ж ее на меня переписали?

— Ну, девушка! — Иван развел руками. — Теперь у лысого припадок будет. Вон пена на губах. Потом отхаживай. В реанимации. Нам еще, может, с ним работать.

— Предположим, что это фальшивое письмо будет сейчас найдено, — зловещим тоном начал «Буратино», — тогда для некоторых здесь будет…

— Будет найдено! — сказал кто-то из спальни. — Сейчас найду!

В гостиную вошел Ржевский.

— Христос воскрес! — сказал «Буратино».

В дальнейшем он уже ничего не говорил. Во всяком случае, ничего членораздельного.

— Вам надо зашить губу, — сказал Макар Макарович, — тут три шва.

— Сергей Николаевич! — Леля сцепила пальцы. Пальцы сплелись в узел, и не было рядом дружеского собачьего носа, чтобы разорвать этот узел.

— Сейчас… — Ржевский нагнулся у стола, — а то не успею… я, правда, с того света… только у призраков так голова не болит.

Он извлек из-под стола голубой листочек.

— Фальшивка! — заорал Тишкин.

— Нет. Возьмите, это вам, — Ржевский положил листок на сплетенные пальцы, и они разжались.

— «Скорую»? — спросил Иван.

— Давай! — Макар Макарович уложил Ржевского на диван.

Леля подбежала к нему.

— Тут гости, — сказал Иван из прихожей.

В дверях стоял белобрысый, с аккуратным личиком гражданин в мокром плаще и с портфелем:

— Я из Шауляя. У меня был ваш адрес. Я прошу меня извинить. Зовут меня Юстас.

— Вызвал, — вернулся в гостиную Иван. — Они говорят, что по этому адресу уже одна выехала.

— У вас очень мило, — продолжал Юстас, — но я не надолго.

— Я могу вон шторы порвать, будут еще вязки, — сказал Иван.

— Нет-нет! — махнул на него Макар Макарович. — Этот вроде здоровый. И не бандит. Вполне приличный гражданин, мне кажется.

— Спасибо. Я не буду раздеваться? Я вижу, здесь не все раздеты и обстановка рабочая. Это вы, — Юстас обратился к «Буратино», — вероятно, тот очень суетливый человек, который похож на Буратино? Правильно, сын говорил мне, что вы не отличаетесь вежливостью. Ну так вот. Я еще раз приношу извинения. Произошло неприятное надоразумение. Дело в том, что я и мои ближайшие родственники заняты в янтарном деле. Мы мастера. Но до последнего времени, до появления Закона об индивидуальной трудовой деятельности, у нас могли произойти некоторые недоразумения. Сейчас же все очень прекрасно. Все прекрасно, но я вижу, что вы все здесь заняты какой-то очень серьезной беседой, и я буду краток. Но я вынужден пройти к столу и потревожить вас.

Юстас подошел, расстегнул портфель и из пластикового мешочка высыпал на стол десятка два янтарных фигурок. Это были или недоделанные слоны, или больные мамонты с седоками.

— Это делал мой сын. Я говорил ему, что таких слонов не бывает, что лучше делать что-нибудь по нашим литовским мотивам. Но его можно извинить. Ему десять лет. Он еще не очень научился. А когда он утопил свой велосипед, он пошел на рынок и продал свои изделия, кажется, семь таких слонов, вам, да? Связанный гражданин у стола? Вы дали ему ваш адрес или вашего друга, я не знаю, и велели сыну, в случае если он найдет в раскопках археологов еще таких слонов, сообщить сюда вам. Но слонов не в раскопках, а у себя на кухне нашел я. Я не знаю, может быть, и такие слоны кому-то могут понравиться, но я наказал сына за спекуляцию и вынужден вернуть вам деньги.

Леля выпростала из-под закрытого ворота янтарное ожерелье и швырнула на стол.

— Да. Это они. Вы видите, что они точно такие же.

— Каждый доисторический мамонт стоит десять тыщ! — крикнул Тишкин. — Их определил искусствовед!

Он посмотрел на «Буратино».

— Нет, — грустно сказал Юстас, — каждая такая фигурка стоит пока только по цене материала, то есть пятьдесят копеек.

Юстас достал кошелек и показал его «Буратино»:

— Вы дали сыну сорок рублей. Он честный мальчик и не соврал. Я возвращаю вам тридцать шесть рублей, пятьдесят копеек. И я думаю, что теперь могу ехать? Я еще раз прошу меня извинить. Я прощаюсь.

Юстас собрал свои фигурки в портфель.

Макар Макарович взял ожерелье из «мамонтов»:

— Караван целый! Ишь! Слоны с ездоками! Оригинально! Желтый караван!

— Да. У сына есть талант. Вы не подумайте, что я говорю так потому, что он мой сын. Но он будет мастером. Он честный и добрый. Это главное. Прощайте! Если это возможно в вашем положении, будьте счастливы! — Юстас вышел.

Макар Макарович прошел на кухню.

— У подъезда три «скорых», считая нашу, — доложил он, возвращаясь, — и две милицейских. Кто-то со всей Москвы навызывал!

Загудел лифт.

— Снег-то выпал! Хорошо! — Макар Макарович оглядел гостиную. — А где же все-таки письмо? Это у Тишкина и впрямь бред, что ли?

— Тут… одна бумажка какая-то валялась, — прошептал Ржевский, — ее, наверное, мой Нансен утащил… пудель. Он обожает… запах одеколона «Ко-ко»…

— Господи! Как хорошо! — Леля держала Ржевского за руки. — Вы вот все пальцы себе ободрали… ничего. Все-все заживет! Я вылечу эти руки… выпал снег… чисто на свете!

— Пальцы… снег… караван. Какая все это ерунда! Только одно… серьезно, Леля! Я ведь, кажется, написал вам правду!

ПЛЕННИК

Повесть

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Промерзший автобус, зазвенев как стеклянный, кое-как развернулся на пятачке у станции, и мое чрезвычайное путешествие началось.

Чрезвычайное прежде всего потому, что в конце пути меня могла ожидать «пуля из шестнадцатого калибра», причем предупредившему меня о ней Василь Василичу, тихому учителю географии, шестнадцатый калибр казался куда страшней, скажем, двенадцатого. Слова «шестнадцатый калибр» он поэтому произносил шепотом и озирался. Но дырка от жакана во всех случаях получается примерно одинаковая, а попав внутрь организма, озверевший, цветком раскрывшийся жакан творит черт знает что независимо от калибра.

Внутри автобус густо порос инеем, окна заплыли льдом, попутчики не то спали, не то вообще никуда не собирались доехать, потому что никто остановок не объявлял и никто ими не интересовался. Мы с полчаса тряслись в ледяном скрипучем ящике без всякой информации, но потом (для меня) все-таки пролетел по автобусу жестяной шепот:

— Поворот на Малиновскую! Слышь?

Дверь крякнула, я спрыгнул в сугроб, вспорхнувший сухой пылью, а автобус, мертвенно-белый, со слепыми окнами, бесшумно пропал в метели, став перед тем, как мне показалось, прозрачным и невесомым. Чуть заметные грядки обозначали тропу, до краев наполненную рыхлым снегом.

Там, куда направлялась эта тропа, временами показывались из мути две или три кучки домов, вернее, акварельные намеки на них, окруженные набросками деревьев. Ближайшая деревня и была, вероятно, Малиновской — местопребыванием некоего клана, возглавляемого сумасшедшим убийцей.

Я спрыгнул на тропу, как в ручей. Жгучие браслеты сжали щиколотки, куртку стянул мороз. Оставалось утешаться сознанием, что не сразу все-таки я дал загнать себя на эту тропку-ловушку, что целую неделю уговаривал меня тихий Василь Василич, лучший друг. Въедливо (как в классе, наверное) повторял и повторял он рассказ о старинном деревенском клане во главе с его старшим братом Петей, который, выйдя «по артриту» на инвалидность, тут же сошел с ума и подозревался кланом в убийстве. Но оглашать страшные события клан пока не желал, требуя сначала заключение психиатра «по знакомству». Добившись моего согласия, лучший друг Василь Василич бросил меня: почему-то не встретил ни в электричке, ни на станции.

Я оказался в ложбине, на зеркале льда, и увидел над откосом уже довольно густыми мазками обозначенные крыши. Вспыхнул черный прямоугольник распахнувшейся двери, тут же размытый паром и метелью.

Мне показалось, что я знаю, где живут Точилкины — никак, вон в том, желтом (цвет проступал с трудом) доме с мансардой. Тихий учитель так и говорил: «Два этажа, дом желтый» Фасад дома напомнил медовый пряник с въевшейся в рельеф сахарной пудрой.

Ступени пискнули. Где-то вопросительно вякнула собака. В сенях зашлепали тапочки. В этот момент я подумал, что наступает вечер и я окончательно влип в нехорошую историю. Проступила во мраке за дверью длинная женская фигура в чем-то слишком зеленом, с ярко-рыжей головой.

Голубые, злые глазки.

— Точилкины тут живут?

— И что?

— Меня Василь Василич прислал. Тут живут Точилкины?

— А вы врач, что ли?

— Да. Он очень просил приехать.

— Лучше б на той неделе. А стаж-то у вас какой?

— Пять лет, — соврал я. По-моему, она не поверила.

Метель тут облепила мне лицо словно мокрой паутиной. Я выплюнул снег и под зеленым рукавом проскользнул в сени, в омут тепла, пахнущего кожей и табаком. Задел хрипло буркнувшее ведро, нащупал ручку следующей двери.

Зеленый абажур настольной лампы. Целый костер из отражений лампы на стекле и металле — в углу. Из-за абажура выглянуло девичье личико, справа от него засветилась круглая, стриженая голова над спинкой кресла. Рядом — еще голова — кошачья. Оба смотрели на что-то возле двери. На включенный телевизор.

— Серега? — из-за спинки кресла высунулась вялая, бледная рука, сложенная «лопаткой» для рукопожатия. Я пожал ее.

— Слышь, мать? Этого-то убили! Точно я говорил!

— Василий-то твой, смотри! Прислал все ж он доктора-то!

— Да не может быть! — не поверил хозяин. Кот было вытаращился на меня, но, безусловно поверив хозяину, опять уставился на экран. Передача была подходящей — давали детектив. Несколько растерянных героев топтались возле трупа. У всех волосы стояли дыбом. Через секунду я, правда, догадался, в чем дело, — шляпа на одном из новых персонажей превратилась в цилиндр.

— У вас сгорел электролит, — поставил я наугад диагноз.

— А вы понимаете, что ли? — удивился хозяин. — Вы ж, вон говорят, врач.

Он выбрался из кресла, зевнул, хлопая себя ладонью по губам, и сбросил кота на пол.

— Тогда я эту страсть прикрою, — он выключил телевизор, — электролит ежели сгорел. Девки! На стол собирайте!

Черный кот застыл врастопырку посреди комнаты. Через него перешагивали.

Вспыхнула люстра, и возникла вокруг очень приличная гостиная, уставленная пухлыми «горстями» кресел, с холодным костром хрустальной «горки» в одном углу и книжным шкафом, словно отлитым из темного стекла — в другом.

Хозяйка появилась с букетом из ножей и вилок.

— Юрий Василич, — протянул вялую руку хозяин, мало похожий на брата-географа: короткий, глазастый, с дореволюционными усами в виде фигурной скобки, отделяющей улыбающийся рот и запавший подбородок от остального. — Мать кличут Тамарой, а эту — Галкой.

— Николай Михайлович, — представился я, одернув пиджак. Кот тут же дернул хвостом.

— Эге! Тезка, — показал хозяин на кота. — Николай Николаевич!

Николай Николаевич взлетел на телевизор и оттуда стал смотреть, чем собираются потчевать.

Мне садиться за стол в этом доме совсем не хотелось. В таких случаях психиатр сразу теряет инициативу. Тем более молодой. Ни тебе бороды, ни брюха. За таким столом я мог разве что робко направлять течение беседы. Вот за рабочим столом задаю вопросы я, я веду в нужный угол, где теряются все пышные одежды, рушатся все «ролевые» нагромождения…

А здесь нагромоздили посуды.

Галя сновала между «горкой» и столом, разжигая хрустальный костер на скатерти. Взмахивала «конским хвостом», широкими рукавами. Халат было распахнулся, и она запахнула его неловким, резким жестом. Хозяйка вспыхивала под люстрой огненной головой, хозяин, из-за усов и глазищ похожий на кота, застыл в позе пловца после команды «внимание», кот в такой же позе свесился с телевизора.

В центре стола появилась бутылка с джином. Хозяин одним движением наполнил две рюмки. Он уже сидел и оглядывался в поисках отставших. За моей спиной, пробурчав что-то вроде «урра!», со звуком мокрой тряпки упал с телевизора Николай Николаевич. Галя внесла журчащую сковороду.

— Мне алкоголь помешает, — сказал я.

— А сегодня дела вам не будет, — показал на потолок хозяин, — теперь до нашего сумасшедшего Петра не достучишься до утра. Долбанет еще из своего шестнадцатого калибра.

— Заночуете, — сухо распорядилась хозяйка, — автобус-то последний, — она повернулась к часам, мигавшим со стены золотой секундной стрелкой, — уж минут через десять на станцию пройдет.

— Раньше приехать я не мог. Дежурил. И электричка…

— Со свиданьицем! — хозяин запрокинул щетинистую голову.

— Курр-ням? — спросил Николай Николаевич, с Галиного плеча заглядывая к ней в тарелку.

— Ну? — покосился на него хозяин. — А ты думал? Дать? — Он оторвал от куриной ноги половину и швырнул кусок в угол.

— У него свое блюдце есть, — упрекнула хозяйка. Черты ее лица были тонкие, даже намекавшие на некую «античность», но обеспокоенные злой заботой. Ей не хватало безмятежности. Она, наверное, становилась красивой, когда спала…

— Блюдце! У всех есть! Свое место, — хозяин показал на потолок. — Так вы в сумасшедшем доме работаете? Днем! А мы тут и ночью! Женаты? Дети? Машина?

— Нет. Я пока…

— Правильно! Погулять хорошо! Хотя, — хозяин показал на потолок, — и бирюком-то сидеть вон! Как у вас там в медицине считается? Воздержание-то?

— Отец, — кивнула на Галю хозяйка, — язык-то!

— Да большая уж! (Галя улыбнулась, потупясь.) Это я к нему веду, к Петру! Лариска-то, жена его, уж лет пятнадцать как померла.

— Он один со странностями в семье? — кивнул на потолок и я.

— Ничего, не волнуйтесь, нам одного хватит, — сказала хозяйка. Перед хозяином на тарелке оказалась в этот момент одинокая рыба, смотревшая на него хитрым глазом.

— Закуска, — пояснил он и ударил рыбу вилкой, как острогой, но — мимо. Галя засмеялась. Детское еще лицо. Пухлые щеки, широковатый нос. Отцовских глазищ она не унаследовала, «утонченных» черт матери — тоже. Она разглядывала меня украдкой, быстро отводя взгляд.

— Вы хоть расскажите пока о нем, — показал я на потолок. Но все молча доедали курицу.

— Мать, теперь чаю нам плескани! — выпрямился хозяин. — Что, док? Отошли ножонки-то? Что ж Василий-то наш? Не проводил! Скажет, мол, замотался. Небось супруга прищучила. Характера у него нет. Географ! Помню, у нас тоже… географ в школе был. Здесь. Пал Палыч такой. И что мы только на той географии не творили! И пищали, и кидались, и девкам — жуков за шиворот. А Пал Палыч только посмотрит жалостно и все про свой Цейлон. А на черта нам Цейлон? Слабохарактерный!

— Добрый он был, — сказала Галя, — он умер в этом году.

— Довели, — подтвердила хозяйка. Бирюзовые глаза ее ничего не выражали. Тут Галя почему-то посмотрела на темное окно.

— А с этим, нашим, — показал на потолок хозяин, — они дружили сильно, хотя тому было за семьдесят, а нашему и пятидесяти нет. И наш-то, бешеный, на днях возьми и спроси, мол, не заходил Пал Палыч с кладбища?

— Пап! Он же не так сказал! — Галя смотрела на окно.

— Все не так, да все с вывертом, — хозяин потянул с блюдца чай. Его отражение в блюдце, однако, осталось на месте, и его кошачий глаз смотрел из блюдца на меня.

Выше занавески в оконном стекле отражался рожок люстры, повисший среди редких уже и крупных хлопьев сходящей на нет метели. Рядом с рожком за окном явно двигалось что-то неопределенное. Я бы подумал, что это лицо, но просвечивающее, с дырами вместо глаз.

— Ветка, — сказала Галя. Но в ее тоне были и вопрос и страх.

— Тоже он на днях, — хозяин глядел на меня из блюдца, но палец его тянулся к потолку, — мол, такие, как Пал Палыч, живут вечно!

Я подумал, что со стороны мы, со своими постоянно обращенными к потолку жестами, напоминаем, наверное, толкователей Библии, рассуждающих за чаем о высших силах.

Со стороны на нас уставился как раз Николай Николаевич, но затем он (это меня уж вовсе насторожило) уставился на то же окно, и уши его стали торчком, а вертикальные щели зрачков превратились в черные отверстия двустволки.

— А с руками у него, у Петра, еще с того года, — хозяин отставил блюдце, начиная, кажется, разговор по существу. Он встал и погасил люстру. Галя, поглядывая на окно, снова поместила в центр стола лампу под зеленым абажуром.

Обстановка стала интимной, но и зловещей. Теперь вокруг нас зашевелились на стенах наши черные, изломанные двойники.

— Суставы у него опухли! — хозяин показал себе на локти и себе же — на колени. — Но началось с рук! Потом ходить стал плохо. Да и сейчас… что говорить? Еле-еле! Лечился. Сами знаете, что от вас толку! — он согнулся (с локтем на колене) в позе «Мыслителя». — Болезнь, я считаю, сама приходит, сама уходит. Раньше хоть бабки-знахарки были… А так… был ишак, так он и есть. С марта засел дома. Входить не велит. Мол, я этот чердак всей трудовой жизнью заработал и — отзынь на пять лаптей! Мол, мне, безногому, провиант подавайте, а остальное — не ваше, мол, курячье дело. Понял? Тут он, правда, не меньше разов пяти за лето в город мотался. С чемоданом со своим здоровым, не говоря зачем и приветов не передавая. Ковыляет, глянь, с самой зорьки на самый утренний автобус. А у Василия ни разу не был…

Галя слушала серьезно, непроизвольно кивала, помогая отцу. Хозяйка бесшумно пила чай, изредка отставляя чашку, поджимая губы и с горестной усмешкой озирая гостиную. Николай Николаич лизал себе брюхо на спинке Галиного кресла, задрав «парусом» ногу и иногда застывая в этой позе с безумным взглядом, с полуоткрытым ртом. Его тень, похожая на тень от чайника с продавленной крышкой, как раз прикрывала «горку», и только отдельные цветные искры долетали от нее.

— А примерно с мая? Да, с мая пошел у него там стук и гром. Спросил его, а он, мол, гроб себе строю! Это с такими артритами! Потом запах…

Я ожидал уж и вовсе чудовищного продолжения.

— …запах не то керосина, не то скипидара. Потом как-то слез сюда весь в побелке. Ремонт, мол, затеял. Мелкий! К себе — ни-ни! А в окно видно: как был черный от табака потолок, так и остался. А то в лес стал уползать. Сядет, говорят, пень фотографирует. Целый час. Запирает за собой на замок с шифром. Да мы б и не зашли! Мы тогда летом решили: шут с ним! Не хочет нас знать — точка!

В потолок слабо стукнуло — затворник тоже поставил точку.

Галя медленным, добрым движением обняла пальцами котиную морду. Сдернула кота к себе на колени, удалилась с ним в глубину кресла, стала похожей на один из акварельных набросков Родена…

— …Стал смурной как леший! Думали мы, что вот, того гляди, одумается, к своим, к предкам присоединится…

Я решил, что пропустил что-то важное в речах хозяина:

— К предкам?

— Не в том смысле. А с осени стал он петь песни. Слышно ведь. Паулса Раймонда поет.

— Не только, — Галя подалась вперед, — он еще Высоцкого поет и Окуджаву. Гершвина — «Лето».

— Не знаю! — махнул ручищей хозяин. — Тебе лучше знать! Он на днях просил ему бутылку взять! Дозревает!

— Он добрый, он одинокий! — вдруг твердо заявила Галя.

— Чокнутый он, — сказала хозяйка, глядя в сторону, — «чайник»!

— И натворил серьезных дел! Массу, массу дел! — крикнул хозяин.

Николай Николаевич возмущенно дернул хвостом и попятился из рукава. Вероятно, и у него возникла серьезная мысль.

— У нас есть свои профессиональные методы, — решил я прекратить дискуссию, — из того, что вы рассказали, следует только, что ваш Петр с вами в ссоре, никого не хочет знать и занят некой индивидуальной деятельностью. Хобби.

— Да люди же видят, — хозяин показал, по-моему, на восток, где подозревал, вероятно, основное скопление людей, — сюда лезут: что, мол, такое с Петром? Чего он от всех сокрымшись? Да, мол, вон у него прабабка чокнутая была! Ага! А мы-то люди уважаемые!

— Да, — кивнула хозяйка, — порядоченностью отличались. Галя, скажи!

Только теперь я понял, что Галя не идет спать не из любопытства — наступила ее очередь.

— Рассказывай, что ты обнаружила в чулане.

Мне показалось, что сейчас она встанет, сложит руки на животе и начнет с повторения вопроса: «я обнаружила в чулане», но она только очень естественно сменила позу и рассказала просто:

— Мне на шапку надо было коричневую шерсть найти, все я перерыла, а в чулане коробка, ящик такой у нас. А под ним… чужое пальто, платье и сапоги. Было это шестого числа. Я матери сказала.

— А это уже не смех! — хозяин, кивавший и шевеливший губами вслед словам дочери, поднял палец. — Пальто это Тонькино! Сапоги и платье ее! Тонька — наша библиотекарша! Она сейчас якобы в отпуску. А я, док, скажу, что на пальто этом кровь, а Тоньку бабы видели живой последний раз, когда она с этим Петром по целине к лесу шла! Все?!

— Может, эта Тоня уехала в отпуск?

— Без своего лучшего пальто? — хозяйка смотрела на меня почти презрительно. — И куда же она без него? Голыхом ходить?

— Короче! — хозяин ударил свою хитрую рыбу вилкой. Опять промахнулся.

— Короче! Мы все так и оставили в чулане.. До точной ставки! Пойдем покурим!

— Не больше одной, отец! — предупредила хозяйка.

Хозяин был на диете?

Мы с ним вышли в сени. Я опять задел ведро. Хозяин нащупал его в темноте (светились только щели вокруг двери) и, видимо (вернее, невидимо), на него сел. Я сел на ступеньку роковой лестницы, ведущей в мансарду.

— А тебя я завтра вроде как брата жены Василия представлю. Есть такой. Петр его не видел никогда.

— У нас принято своей специальности не скрывать. Доверие…

— А мне Василий плел, что вы можете болтать, болтать о том-сем, а сами заключения выводите. Так-то не можешь, что ль? Можешь? Ну и все! А то ляжем мы с тобой на этой лесенке! От бандитской пули!

Он часто и сильно затягивался, вспышки озаряли кольца усов, словно расцветал во мраке неведомый цветок с огненной тычинкой.

— Слушаешь, док? Вот и я так ночью. Задвижку-то эту — не хитро… саданул плечом… да ерунда, конечно, но еще я тебе наедине хотел сказать: следят ведь уже за ним!

Мы говорили вполголоса, но из-за двери над нашими головами можно было, при желании, нас услышать. Там было черным-черно…

— Я тут на той неделе, тоже в воскресенье, дома чего-то был. Вон тут у пруда, гляжу, бродит, проваливается какой-то. Не наш. Бородатый. Потом — к дому. Стучит. Тут, мол, Петр Точильщиков живет? Нет, говорю, Точильщиков не живет. А он не настаивал. Сам на обезьяну похож. Все оглядывался.

— Какая-то есть у Петра на вас, нижних, обида?

— Обида? Да ходили мы за ним весной! Компрессы ставили! Я сам-то, честно, калеченый! А он все на жизнь жаловался. Что, мол, шестой десяток скоро что жизнь кончается…

Он ногой задавил сигарету. Но тут же закурил вторую.

— Мол, мне больше одной нельзя! Жаль, что ты, док, по психам, а то я тебе бы тоже пожалился… Так вот. Он Петр так и нес чего-то что жизнь мол кончается, что ничего совершить хорошего не успел, а что работал, и все, это, мол, все могут, это обязанность… ладно, док, чтобы уж совсем ясно стало… второй это приступ у него. Скрывали мы. Лет пятнадцать или чуть поменьше, когда Лариска, жена, померла у него, стал он такой, как сейчас, и давиться хотел. Приглашали мы тут… тоже, частным путем. В областную психиатрическую его клали. Лежал. Правда, почему-то, не знаю, его быстро выписали. Но уж с тех пор он стал не тот. А?

— Да. Это для психиатра сигнал.

— Сигнал! Сигналов, док, навалом! — Он потушил сигарету — спать?

— Я вам постелила в маленькой, — показала хозяйка, ложитесь.

Галя как раз вернулась в гостиную, села в кресло, закинула одну сильную ногу на другую, громко вздохнула, уставилась на абажур. Николай Николаевич вытаращился на меня, словно в первый раз увидел. Оба смотрели зелеными глазами. Зеленая тень закрывала Галю, белая коленка высовывалась как из-под занавеса. Галя провела ладонью по гладкой башке кота, и тот ввинтил башку в ее горсть.

— У кота от лени и тепла разошлись ушки, — она глянула зорко. Впечатление она произвела. Я предполагал, что Елену Гуро подзабыли и в столице.

— И кот раски-ис, — продолжил я. Мол, знай наших!

— Потасик! — заключила Галя.

«Потасик» вдруг кольцом скатился на пол и заскакал черной пружиной.

— Не-ка, не потасик, — успела Галя посмотреть ему вслед, — козел!

— Галя! Спать! А вы? Завтра рано подниму! — хозяйка проплыла в дверях.

— Жандармерия заработала, — хозяин прыгал в спальне на одной ноге, стягивая штаны. — Бабы эти! Чистая жандармерия!

Я вошел в маленькую комнату с одним окном, с бревенчатыми, лаком крытыми стенами. Освещал комнату изогнутый сук с грибом-наростом. В нарост была вделана лампочка. В этом была некая претензия. Над кроватью были пришпилены к бревнам фотографии Владимира Высоцкого и фотография человека с простым спокойным лицом, сидевшего на склоне безжизненной скалы. Человек держал в правой руке автомат, в левой — белую «домашнюю» чашку. Знакомый врач, стажер из Мексики Мануэль носил фотографию этого человека в бумажнике вместе с фотографиями жены, дочери и отца.

Я обернулся.

Галя стояла в дверях.

— Че Гевара?

— Конечно.

— Понавешала! И эту дребедень сюда? Ложитесь! Все устали! — хозяйка плотно прикрыла дверь.

«Эта дребедень» оказалась наспех, криво повешенным, самодеятельным натюрмортом, сухо, старательно написанным маслом на картоне. Чисто «женским» натюрмортом — цветы на подоконнике. Но компоновка была удачной, и цвета «поддерживали» друг друга. Пестроты не получилось. У автора (я не сомневался, кто автор) две составляющих таланта были: цветовое и композиционное чутье. За рисунок же надо было еще долго и нудно бороться…

Я пошел к окну, упиравшемуся прямо в путаницу черных пальцев, локтей и коленей — прямо в старый сад. Поле просвечивало сквозь самые верхние тощие сучья.

Давно прекратилась метель. Слева за оконной рамой всходила луна, и над полем вдали проступало что-то вроде низкого плато, оплетенного светлыми нитями березовых стволов и веток. За этим кружевом (я вглядывался) чудилась ли, была ли полустертая давешней метелью толпа белых фигур с раскинутыми руками.

— Ага! Уже смотрите! — шепнула Галя. Она опять стояла на пороге, открыв дверь бесшумно и словно впустив в комнату часть непроглядного мрака из недр затихшего дома.

— Смотрю, — мой голос тоже стал невесомым.

— Кладбище! А?

— Я вижу. Ну, покойные-то, они самые, говорят, спокойные.

— Кресты при луне похожи на птиц? Да?.. Тогда, значит, спокойной вам ночи?

— Надеюсь. А что не спишь?

Она воровски оглянулась, сверкнув глазными белками и мотнув «конским хвостом», подалась из двери ко мне И прошептала:

— Ночью-то… тихо!

— А как еще? Ночью — тихо.

Она взялась обеими руками за косяк, привалилась к нему, глядя блестящими глазами из-под локтя:

— А вот… когда вы со страху верещать начнете, то и его, — она кивнула на потолок, — можете разбудить. А вы ж в моей комнате! А он очень переживает, что я рано замуж выйду. Кричите потише! Ладно? У нас не просто! Может, не надо было вам приезжать?

Прикусила верхнюю губу и вгляделась зорко.

Я сделал вид, что ничего не понял. Я на самом деле ничего не понял. Пожал плечами.

— Ишь ты какой! Ничего-то не боится. Тогда привет ему передавайте!

— Кому?

Но она исчезла, мелькнув белой тапочкой. Дверь, словно сама по себе, медленно закрылась, и моя тень на ней, только что растерянная и распластанная, сократилась, приняла человеческие размеры и встала на ноги.

Я подошел к своей тени, приоткрыл дверь, пустив в столовую клин света.

В этой половине дома луна уже была, сошла в столовую по трем ступеням; сияли край подоконника, угол стола и подлокотник. На полу лежал зазубренный и треснувший, как льдина, кусок лунного света с рогатым силуэтом Николая Николаевича, который, естественно, оказался тут и сидел неподвижно на подоконнике.

— Интересно? — спросил я.

Он чуть шевельнул ухом.

Я прикрыл дверь и накинул крючок. Погасил лампу.

Довольно высоко поднялась маленькая белая луна, сверкали, как алюминиевые, несколько крыш, а сад был засыпан обрывками теней. Лунный свет вошел в комнату, и моя тень, извиваясь, ползала по бревнам, оставляя за собой искры от безделушек на полках. Я разделся. Свитер потрескивал электричеством, по нему бежали молнии.

Кровать оказалась жесткой и не скрипела. Виден стал только верхний край окна: рама, словно намазанная фосфором, полоска стекла, точно паутиной затянутая лунным светом. На потолке я обнаружил опаловую виноградину стеклянного абажура с четким отражением маленького косого окошка.

Я думал, что в деревенском доме по ночам скрипят половицы, шуршат под полом мыши, поет сверчок. Но, наверное, так бывает в старом доме, где живут очень долго.

В городе вы слышите глубокой ночью метро в глубинах земли. Иногда возникает шорох шин под окном. Загудит вода в трубах за пять этажей отсюда. Пронесется шорох от включившегося холодильника, пролетит за окном неразборчивый шепот веток. Ночь бежит слабо и редко звуча, вдруг прерываясь воплем ранней электрички. В этом доме я слышал только звон крови в ушах, удаляясь в сон. Глаза еще были открыты, и в косом окошке на абажуре я угадывал тонкую вязь сада, молочное пятнышко поля. Кладбище за полем слилось в короткую светлую черту. Слились в черту и небо, и могилы, и те… кто там недавно оказался-то? Пал Палыч. Учитель…

Я уловил движение.

Словно сдвинулась яблоня в саду.

Я не шевельнулся. Только вытаращился.

Одна из яблонь в саду двигалась. Тень ползла по окошку на абажуре, а затем какое-то движение, тихое и неопределенное, возникло и в комнате. Потолок, скупо освещенный неживым светом, чуть потемнел на миг.

Я рывком сел.

Весь пол под окном был покрыт лунным светом.

Я услышал шаги. Вспомнил, что видел из окна след, призрак похороненной метелью дороги, уходившей через сад к кладбищу. Слабые, как звук от падения листьев на жестяную крышу, шаги эти приблизились, и показалось, что и окна коснулась иссохшая рука и будто тень от клочка тумана пронеслась по комнате. Потом все исчезло, а я сидел и вертел головой, и лунный свет лежал у самой кровати — разлинованный щелями половиц, небрежно брошенный на пол лист рукописи гигантов, покрытый неведомыми мрачными знаками которые начертали в ночь луна и сад.

Я ждал и услышал шаги снова. Вытянулся, прижался ухом к ледяной спинке кровати. В ухо проникла звучащая на одной низкой ноте пустота дома, и тут же возникли ритмичные удары. Колокол? Маятник? Прозвучал короткий, жалкий вой, оборванный железным ударом. Молчание. Я чуть не раздавил ухо о раму. Опустил голову на подушку.

«Покойников не бывает, — думал я бессвязно, — в смысле ходячих покойников не бывает. А щеколда на двери вроде бы крепкая? …Не! Сплошная уголовщина!»

Видно, этот вывод успокоил меня окончательно.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

После зловещей лунной ночи медленно наступил серый рассвет. С каплями на стеклах, с южным сырым ветром. Мне долго казалось, что, кроме моих осторожных шагов и шороха моей одежды, в доме нет звуков. В окно я видел, что дорога, которая ночью вела прямиком на кладбище, почему-то исчезла, и от ночного гостя тоже не осталось следов.

Наконец я услышал шепот Гали за дверью:

— Да ты что?! Разве можно так стулья драть?! Они же тебя выгонят! И где же ты тогда будешь жить?

Я приоткрыл дверь. Галя сидела на корточках перед Николаем Николаевичем, который пытался лапой зацепить кружева ночной рубашки, торчавшей из-под Галиного халата.

— Вот лунатик чертов! — она выпрямилась. — Привет! Ну и как?

— Кое-что было.

Я увидел близко ее ошеломленные глаза и веснушки на скулах:

— Кто?! С кладбища шел?! И к нам в дом?! Туда?!

— Вроде бы. Но я, его не разглядел. А кто это, как думаешь?

— Я два раза видела! Ужас! Страшная, белая такая фигурка! Маленькая! Прозрачная!

Мы говорили шепотом. За стеной слышался храп хозяина.

— Прозрачная? Вот это ты врешь! А еще книжек столько прочитала.

— А может, я про привидения люблю!.. Ой, я помню, мы все привидение видели! Это в детстве… у нас тогда одна бабуля померла, Костецкая. А мы потом с девчонками вечером смотрим, а у них на трубе белое сидит! Представляешь?! Ужас! И на второй вечер! Боя-а-лись!

— И что же оказалось?

Она поскучнела:

— Оказалось! Оказалось, что это у них крыша худая. Свет из щели — на трубу. «Зайчик» такой на трубе сидел.

Развела руками, разочарованно вздохнула, смешно подняв одну бровь. Через мой локоть посмотрела (не утерпела-таки!) на свой натюрморт.

— Да. У тебя есть способности. Надо только очень много писать.

— Это я так. Проба. Уж вы скажете! Некогда вообще-то. В десятом столько задают! Вот. Да вы идите пока в сени, умывайтесь.

Я вошел в сени, а Николай Николаевич понесся впереди и, наткнувшись на мои башмаки, вынесенные за дверь хозяйкой, замер. Возвращаясь от умывальника, я застал его в той же позе: зажмурившись, он, прижав уши и открыв рот, нюхал башмаки.

— Что, потасик, обалденный запах? — Галя вышла навстречу с полотенцем для меня. — Он и цветы так же нюхает, — утешила она, — сядет и нюхает. И балдеет.

Она заметила, что я посмотрел на верх лестницы, на дверь.

— Что? Петра Васильевича они хотят часов в десять пригласить сюда, мол, с деверем познакомить. Или с кузеном. Он сюда придет… если я попрошу. А вы хотите в виде кузена?

— Да нет. Не хочу пока быть ни деверем, ни зятем.

Она опять прикусила губу и опять смешно подняла бровь. Кажется, покраснела. В полумраке трудно было разглядеть.

— А тогда… вы вот сейчас, пока они спят, поднимитесь к нему. Ничего. Он рано встает. Он уже ходит я слышала.

— И ты думаешь, ничего?

— А я тут буду у лесенки стоять. Если что.

Я вспомнил, как только что, этой осенью участковый психиатр нашего района навестил больного на дому. Бредовой больной открыл дверь и выстрелил в упор из двустволки…

Наступило молчание. Николай Николаич громко почесал задней лапой затылок.

— Ясненько, — сказала Галя, — там уже кто-то заворочался у нас…

Тут я вдруг пожал плечами и стал подниматься по лестнице.

Я слишком громко постучал в страшную дверь.

Приблизились шаркающие шаги. Сбросили крюк, заелозивший по двери.

Сумасшедший хозяин мансарды стоял предо мной.

Поразило его несходство с братьями: худой. Впалые щеки. Тонкий, длинный нос. Иной, острый, беспокоящий взгляд.

— Я психиатр, — брякнул я сразу, — друг вашего брата Василия. Он просил меня приехать.

— А где сам? Пока в городе.

— Жаль. Поговорили бы по душам.

— Я приехал по его просьбе.

— Вон, — кивнул вниз сумасшедший, — по чьей просьбе.

У лестницы уже стояли оба Галиных родителя. Николай Николаевич делал на ведре стойку как собачонка. Он-то был в восторге.

— Заходите, — усмехнулся сумасшедший, — что же с вами поделаешь? И ты, Галка?

— Нет! — звонко ответила снизу Галя. — Этот врач хороший! Ты его… — Голос ее отсекла дверь. Может быть, дальше следовало: «не убивай»?

— Там посмотрим, — пообещал сумасшедший, — садитесь тут, курите. Поить, кормить не буду. Там (кивок в пол) они уж постараются. Толстые.

Он хромал и поморщился, придвигая себе табуретку. Мы сели в маленькой кухне. Он провел рукой по густым, зачесанным назад волосам и отряхнул руку брезгливо словно сбрасывая с нее приставшие волоски. Закашлялся, прикрывая рот голубой от вен рукой.

— Как у вас положено? Вопросы задаете?

Грязные пижамные штаны. Свитер. Толстая, старая куртка, испачканная побелкой.

— Ну давайте, задавайте. Но времени мало у меня. Только, — он кивнул в пол, — без ссылок на этих… порядочных.

Я подумал, что получается обратный вариант с кивками на темные силы внизу. Я же, как Данте, путешествую по всему мирозданию. Вот только теперь я дорвался до работы и мог задавать хитрые вопросы и укладывать ответы в «гнезда»: «резонерство», «манерность»…

— Вы изменились? Скажем, за последний год? Внутренне?

— Нет. Мировоззрение, может, изменил? Решил перестать быть лишь потребителем.

— Религия? Живопись? Писательство? Музыка?

— Нет-нет! Не все же зараз! — он равнодушно усмехнулся. Кожа на руке с сигаретой была тонкой и блестящей, как яблочная кожура. Суставы пальцев припух ли, словно в каждом было по нарыву.

— Для мастерства нужно время. Вам сорок семь?

— Заблуждение. Качество, мол, от опыта. Жизненного, мол. А Лермонтов? Моцарт?

— Лермонтов, правильно, с детства призвание осознал. А вы сейчас?

Он опять провел рукой по волосам и отряхнул руку. Сигаретный дымок потянулся за рукой — будто «вопросительный знак» бросили в воздух:

— Социальные условия другие.

— Ладно. Почему перестали общаться с родственниками?

— С Галкой — хоть сейчас. А те слишком порядочные.

— Ради любого увлечения плохо терять естественную линию поведения.

— Естественная, это когда у палатки? Или вот Юрка пристройку хочет?

— А вы выше этого?

— Выше, — равнодушно кивнул он, — у них там есть наборчик моих фотографий: я в год, я в школе, я с племяшкой и место оставлено — я в гробу. Что я в себе вроде ценю… не терплю предназначенность.

— Стереотип?

— Во! Точное слово.

Тут я заметил на полке нечто важное и как раз опять обратил внимание на руки хозяина мансарды. Но он понял мой взгляд иначе.

— Да. Все суставы разнесло. И хромаю. Там у вас ничего нового не придумали против этих суставов? Ну да. Вы ж врач не такой. А насчет психологии этой, вижу, что в психушку вы меня вроде не потащите? А если вам так уж интересно, то, слышал, творчество все проясняет, — он снял, обернувшись, с полки голубую школьную тетрадку, — вот это вам дам почитать. А потом когда… ну, к обеду подниметесь сюда, мы с вами меня окончательно припечатаем. А Василию передайте, что напрасно он людей беспокоит. Когда обратно?

— Сегодня. Завтра рабочий день.

— Ну вот, мы к обеду все и решим. К обеду-то, — он настороженно глянул в окно, — может не только это решим. Решительный день!

Последний утренний вопрос: у вас есть сын. Вы общаетесь?

— Пишу. Думаю, что он сам должен пройти огонь и воду.

— Не жестоко?

— Нет, — он протянул мне тетрадку, — развлекайтесь. Только это лично вам.

Я оказался на лестнице, как оракул на трибуне.

Все молча смотрели, как я спускаюсь.

— Я схожу потом к нему еще, — утешил я хозяев, — вот это мне надо прочитать.

— Сейчас будем завтракать, а не читать, — сказала хозяйка. Кажется, ей очень не понравилось, что я остался жив.

— Спасибо. Сейчас я буду занят Я пройду в ту комнату.

У хозяина глаза были нехорошие, но рот, отделенный фигурной скобкой усов, самостоятельно и вполне дружелюбно улыбался:

— Много небось про нас наплел? Такие-сякие?

Хозяйка разглядывала меня очень внимательно. Чувствовалось, что я ее сегодня заинтересовал чрезвычайно.

— Жалобы в письменном виде? — кивнул хозяин на тетрадку.

— Нет. Ничего плохого не говорил. Я потом объясню.

Я прошел в Галину комнату, где все стулья уже стояли вдоль стены. В дверь тут же стукнули, и заглянула Галя. С тарелкой, на которой потрескивал поджаренный хлеб и качался чай внутри высокого стакана.

— Ешьте. Он не сумасшедший? — в глазах у нее стояли слезы.

— Нет, — сказал я и запер дверь.

Тетрадку я прочитал минут за двадцать, сидя перед мокрым окном, за которым оседал февральский снег.

Называлась история «Рассказ о старике и ведьме».

«Старик жил у моря в одном южном городке. Он сдавал комнаты и однажды попробовал рисовать красками, которые забыл один жилец-художник. У него получился белый дом с тенью от дерева и тяжелая, гладкая, голая женщина. Один из его приятелей, учитель, удивился и сказал, что у старика есть способности, поэтому он должен рисовать. Старик брал негодные в хозяйстве доски и планочки, сколачивал из них, ушибая пальцы и вскрикивая, хлипкие подрамники, натягивал на них куски наволочек и простыней. У него от болезни умерла тогда жена и была тоска. Тоска была такая, что он хотел удавиться. Поэтому он рисовал много и много читал о живописи. Женщин он рисовал с фотографий. Учитель ругал его и говорил, что он переводит краски. Надо честно писать с натуры и всегда пытаться находить то, что не увидели другие. Но это было очень трудно. Учитель против обнаженной натуры вовсе не возражал, но говорил, что хоть запретных тем и нет, надо помнить слова художника Ропса: «Ударьте по камню, и как бы ни был он грязен, лежа в колее жизни, брызнет священный огонь». Что он имел в виду, старик не понимал. Сыновья, приезжая в отпуск, его хвалили и посмеивались. Но один постоялец, художник, выкинул картину старика в окно. Старику же все равно нравилось «оставлять» на холсте людей и деревья. Он считал, что делает это хорошо. Поэтому он поехал в город к меценату. Он сказал сыновьям, что продаст две картины и купит себе лодку.

Меценат спросил:

— Картины? Чьи?

— Один друг рисует. Я сейчас…

Старик размотал с картины бумагу.

— Любитель, что ль? — меценат брезгливо отбрасывал клочки бумаги с ковра. — Я не очень интересуюсь любителями.

— Ну вот если так… то свет у нас справа? — бормотал старик, пристраивая «Обнаженную волной» на диванной спинке и роняя негритянские изделия с полки. — Так сказать, натура… в стиле позднего Дега…

Меценат отхлебнул из серебряного стакана и спросил:

— Ну?

— Вот. Он ее продает. Друг.

— Что продает?

— Ее. Женщину. Картину.

— Кому?

— Вам.

— Это он мне продает? Вы думаете, дедуля, что если у женщины вывернуть наружу внутренности, то ее уже следует мне продавать? Кто тебе дал мой адрес? Ты что? Сам не понимаешь?

— А-а… как же? — спросил старик тонким голосом. — Разве нельзя продать?

— На рынке! За трояк бухой нюшке из Можайска! Убери это все и не сори мне тут! Дега! Женщину надо подавать как конфетку! Сладко чтоб! Дега!

Старик, вернувшись от мецената, бросил картины в угол и забился в угол тахты сам.

С тех пор он бросил живопись. Стал медленно и неохотно двигаться и даже съел ложкой икру из большой банки, которую берег к юбилею. Съел неохотно, невкусно, даже без хлеба. Он привык, что над его головой топают постояльцы, и не удивился однажды, когда вечером к нему спустилась одна жиличка-блондинка:

— А вы все это с натуры рисуете? Вы живописец? А вы тогда почему такой мрачный? Вы еще молодой, а, я вижу, вы умирать собрались! А вы не подниметесь ко мне? У меня там темно и кто-то за шкафом сидит!

Старик пожал плечами и неохотно, кутаясь, пошел за блондинкой. За шкафом никто, конечно, не сидел.

Блондинка была в прозрачной рубашке. Вся просвечивала.

— Ты же ведьма! — догадался старик…

Наутро выяснилось, что она хочет ему позировать.

— Бросил же я! — смеялся старик. — Нету у меня способностей!

— Нет есть! — сердилась она. — Просто тебе не хватало меня!

Они часто бродили тогда по пустеющему пляжу. Море становилось стальным, окна отливали льдом и синью. Сезон кончался. Но она не уезжала.

— Рисуй! А то я уеду! — грозилась она. А ему этого не хотелось. Он этого боялся. И однажды отодрал от стола присохшие тюбики, набрал кистей в кулак, достал тот, заветный, дефицитными свинцовыми белилами загрунтованный холст.

— Давай, давай! Мне охота, может, в веках остаться!

Он выдавил на палитру охру, белила и кадмий. Смотрел на «ведьму» и видел рождающиеся и умирающие тона, видел впервые, как бежит по коже воздух, как возникают на ней охряно-зеленоватый, бледно-малиновый. Как синеют тона вслед за взмахами занавесок. И начинал понимать, что тело может быть не просто красивым и желанным, но и ранимым и беззащитным. И старик запел. Черт-те что, что-то бравурное, какую-то смесь из Гершвина и Окуджавы, чаще всего повторяя «это любовь была». Краски ложились сочно и скользко, ухал прибой, мотались занавески… он, наверное, очень боялся, что скоро она уедет и ничего не останется от нее, кроме картины…

— Вот и все! — сказала она. — Я все угадала!

На другое утро старик ее не нашел.

Не нашел еще своего серебряного подстаканника, пачки десятирублевок в ящике стола, может быть, и еще чего-нибудь не хватало, но старик не стал и проверять. Он бродил по комнатам, ушибая коленки о стулья и озираясь, а картину на мольберте вообще не замечал.

За окном давно уже раздавался «очередями» знакомый кашель, на что старик никак не реагировал и наконец поднялся к нему брат.

— Ты смотри! Нет! Брось! Ты где это взял?

Он зашел даже сзади:

— Нет! Во! Ты погоди, я тебе сейчас одного моржа приведу! Погоди!

Он вышел и тут же вернулся с молодчиком в плавках. С огромной дремучей бородой и черными очками вместо лица. Очки тот, правда, тут же уронил и стал шарить бородой по картине:

— Свежая! А-ля прима… это как же? — он оглядел комнату, где на стенах еще оставались прежние картины. — Но… эту тоже вы написали?

— Какая разница?

— Да бросьте, мужики! — закричал брат. — Это же не он! Это же…

Бородач махнул на него рукой и наклонился к старику:

— Вы что? Вы эту женщину… ну… как бы любили? Или как?

— Ее?! — оглянулся на картину старик. — Ведьму?! Я не знаю. Может, и любил. Вчера.

— Но… эта потянет! — закричал бородач.

— Куда еще? — спросил брат.

— А вон! — махнул бородач в окно. — В мир! Хоть ты ее продавай, хоть дари! Хоть милиционера с наганом ставь! Все! Нет ей смерти! Нет цены! И не твоя она теперь!

— Не его! — согласился брат. — Точно! Милицию надо вызывать!

Бородач же сел перед картиной и стал качаться и петь что-то, похожее на вчерашнюю «песню» старика…

— Как же так? — спросил старик. — Не понимаю.

На другое утро старик пошел к учителю, чтобы сказать ему, что он ничего не понял, что нельзя это понять, когда что-то или, если честно, кого-то любишь и даже вот совершаешь чудеса в честь этого любимого, а оно (!) обманывает и предает. Он пришел, чтобы сказать это, но ему сказали, что учитель давно уже умер».

Мне понравилась сцена у мецената. Никакой мистики, болезненного резонерства, манерности я не нашел. Обнаружил зато, что подтвердились мои подозрения: на кухне у затворника я заметил кисти в стакане и заметил краску под ногтями у него.

Стали теперь понятными описанные «нижними хозяевами» вокальные эксцессы, объяснимыми — зловещие запахи.

Рассказ «старика» вел к «любви и одержимости», пусть в инфантильном варианте. «Внизу», на первом этаже проступала и «ненависть», если вспомнить поведение голубоглазой хозяйки. Почему?

История жизни «старика» не давала мне оснований помещать его даже в круг «патологических личностей».

«Слушай, психиатр! — думал я. — Ортодоксальное течение ведет в болото, где мы увязнем (или будем сидеть окрест на деревьях первобытными обезьянами), поперек течения должны же встревать одержимые… да, но в то же время любой парадокс уязвим или, наоборот, увешан восторгами резонеров, и столько вокруг него возникает сразу жуликов и сумасшедших! Конечно, мой-то «старик» пытается, судя по всему, идти путем не слишком модного реализма, что тоже в его пользу. Прочие «измы», из совсем современных, у психиатров сразу получают общее видовое название «искаженка», коей наши часто владеющие иллюзорно точной техникой пациенты, увешивают стены палат и кабинетов, создавая иногда «измы», уничижающие не только Ива Таньги, но и самого Дали, оставляя ему разве что «Христа на кресте» (не потому ли, что в «Христе» воплощена общечеловеческая идея доброты и жертвенности?). Да и жулики-«искаженщики» всегда наготове: не дай бог освободится в социуме какая ниша, раньше, скажем, заполненная «ангажированным искусством».

И еще: самое «индивидуалистическое» из искусств — классический джаз в полную силу проявляет себя только в единении с его потребителями…»

— Это ты к чему, психиатр? — спросил я себя, психиатра. «Чирк» — воробей задел за подоконник, убив чуть не родившийся вывод, и рассеянные мысли вместе с прозрачной стаей воробьев перелетели на скелет яблони…

В окно я видел сейчас бархатных ворон на колких ветках, ноздреватый и пыльно-серый, как пена над мясным бульоном, оседающий снег и, очень далеко, три-четыре кучки домов на равнине — острова деревень…

Четыреста лет назад на холмы, пруды и крыши в одной горной долине лег первый снег. Он пахнул свежо, остро, грустно, и хоть к вечеру чуть потеплело, снег так и не упал с веток и крыш, а на прудах лед обмели, дети и взрослые высыпали на лед, потому что это был первый лед, первый снег, первый зимний вечер, первые цепочки следов…

Как же он спешил, как хотел успеть, пока совсем не стемнело, оставить все это нам, тот «старик» четыреста лет назад! Сажал ворон на ветки, прорывал снег цепочками следов, слышал (и мы слышим это и сейчас) детские голоса в вечернем зеленоватом воздухе. Вот он пустил по тропам своих ближних, трижды до того им проклятых, обреченных им на пустую суету, а вдруг жизнь обрела смысл и вечную, как удаляющиеся к горизонту острова деревень, продленность. В памяти тысяч людей навсегда остается этот вечер, а в искусстве с тех пор не удалось сделать ничего выше. Только иногда — равное. Он перешагнул некую грань раз и навсегда, словно открыв закон всемирного тяготения или новую галактику. Как это получилось у фламандского «старика»? Почему «Подъезжая под Ижоры» гениально?.. Почему «золото» Рубенса часто уступает трагическому «серебру» Гойи?

Вот тут и намечался критерий. Не эта ли грань, казалось мне, отделяет и сумасшедшего от здорового?..

Ну и «натура» скрипела половицами над моей головой! Да еще какой-то «решительный» день наступил сегодня?

В этом доме, решил я, сыщику делать нечего, но психиатр-то… мог пригодиться.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

За дверью я давно уже слышал раздраженные голоса. Хозяйка несколько раз прошла мимо двери и наконец стала скрести ее, наверное, железной щеткой.

— Ну и что? — ответила она на чей-то вопрос. — А дверь когда мне мыть? Вы сидите все, книжечки, тетрадочки почитываете, а я что должна? По ночам, может, убираться?! Навели полный дом психиатров!

Теперь она скребла дверь напильником. Мне стало жалко двери, и я вышел в гостиную. Хозяин читал газету у окна. Тень усатой головы вздрагивала под заголовком: «Любовь и заботу гарантирую». Галя в глубине кресла листала серый том толщиной с кирпич.

— Вот пишут, — сказал слишком громко хозяин (газета помешала ему оценить расстояние?), — что пора за вашу психиатрию браться, а то развели жуликов, невесть что творите за вашими заборами.

— И правильно! — теперь хозяйка драила тряпкой «горку».

— Вот, например, возьмем вялотекущую шизофрению. Что это есть? А?

Я сел в кресло:

— Если человек бегает с топором или по потолку, то есть ведет себя грубо нелепо, я хочу сказать, то всем все ясно — сошел с ума. Но психиатры при этом видят определенные, специфические изменения личности. При вялотекущей шизофрении психиатры видят те же изменения личности, но такой человек может никогда не побежать по потолку, а искажаться совсем иначе. Стать мудреным поэтом, создавать всяческую «искаженку», иногда же, из-за алогичности мышления, делать открытия…

Я заметил, что моя лекция нравится только Николаю Николаевичу, который даже стал подкрадываться к креслу, следя за движениями голубой тетрадки.

— Нам кажется, что он бегает по потолку, а для него это пол, — изрек вдруг хозяин и сам, по-моему, удивился.

— Так он больной или нет? — не выдержала хозяйка.

— Эгоцентричность и сверхценность еще ничего не доказывают. Критерием может быть социальная полноценность, критерием может быть положительный эмоциональный фон…

— Я тебе говорила, — повернулась к мужу хозяйка, — у Марь Илиничны, — она показала тряпкой в окно, — есть экстрасенс знакомый у Сашки в Москве, да ты все: «У Васи, у Васи!» Вот те и Вася!

Галя исподлобья следила за лицом матери, Николай Николаевич — за тряпкой. Может быть, назревала агрессия?

— А эта… Тоня? Она бывала раньше у него? — спросил я.

— Тоня?! — (Агрессия становилась реальностью?). — Нечего ей тут делать! Не бывало тут никаких Тонь!

— Нет, бывало, — сказала Галя, — осенью заходила.

— Заходила, — кивнул хозяин, — чего ты, мать? Дружили вроде они.

— Ты, папина дочка, любишь язык распускать! Дружили! Вот и додружились! Чего от такого бешеного еще ждать?! — хозяйка задела стул, который чудом удержался, сбалансировав на одной ножке. — Ну хорошо! А если психиатр признает, что есть болезнь какая-то, что запускать ее нельзя, то он может хоть справочку такую дать?

— Направление в районный диспансер может дать.

— А там что?

— А там сами будут смотреть. Конечно, уж будут перестраховываться. Коллеги, как правило, друг другу доверяют.

— Вот! — торжественно констатировала хозяйка. — Пойдемте-ка, доктор, я вам одну вещь покажу.

Хозяин опять спрятался за газетой, поглядывая из-за нее на меня, словно сравнивая с портретом из рубрики «Внимание: розыск!»

Мы прошли в спальню, в зеленое царство рыжей женщины. Я не успел ничего рассмотреть. Хозяйка достала из-под подушки конверт.

— Напишите направление, — шепнула она и оскалилась, — здесь вам хватит! Петра надо лечить! А с теми я договорюсь!

Я спрятал руки за спину:

— Зачем вам это нужно?

— Он больной! Опасный! Люди услышат! Увидят!

— Что увидят?

— Безобразие всякое! Держите, держите!

— Нет! — сказал я гордо и зло и вернулся в гостиную.

Хозяин все сразу понял. Поднял взгляд к заветному потолку, почесывая в смущении ухо. Сейчас он был очень похож на кота, и Николай Николаевич не сводил с него глаз, ожидая дальнейших превращений.

— Не прошиблись бы вы, док, — сказал хозяин, — конечно, вы по знакомству, ответственности нет, но совесть! По-человечески-то! Вон мать слышала, грозилась одна тут у нас. Что будто бы Петр ее в голом виде сфотографировал и карточку на столб, мол, посреди деревни хотел повесить. Шантажист!

— Это он как вздумается! — хозяйка дышала за моей спиной. — Он и с нами может так!

— Тоже кого-нибудь сфотографировал? — обернулся я.

— От людей стыдно! Вот!

— Мне он показался человеком порядочным. Но — человеком страстей.

Галя смотрела на меня как-то туманно. Мне показалось, что сейчас она опять заплачет.

— Следующий автобус идет в двенадцать, — сказала хозяйка.

— Да, мне пора к нему.

Петр Васильевич открыл тут же, он явно ожидал меня. Смотрел на лестницу через мое плечо.

— Я прочитал.

— А? Это? Ну и что скажете? Психопатия?

— Надо наладить с ритмом. Вставить пейзажи, что ли… и (я собрался ошеломить его)… зачем вам понадобилось прятать ее одежду внизу?

Он провел по волосам изуродованной рукой и стряхнул «волоски».

— Нашли?

— И черт знает что подумали!

— Да уж. А что наговорили!

— Они думают, что вы ее убили. Там кровь.

— Краска там, — он смотрел в окно, — и они так не думают.

— Познакомили бы тогда. С Тоней.

— Зачем мне вас знакомить? К моей-то психопатии это не относится вроде? А с этими… давно у меня. Тамарка-то рада бы куда-нибудь меня запихать. А с Тонькиной одежой? Не хотела она здесь оставаться никак. Ну и раздел я ее к чертям! Здесь наверху она ее нашла бы. А там небось… Галка нашла? Точно!

Он опять заглянул в окно. Отсюда, как я себе представлял, видна была тропинка к шоссе.

— Покажите картину.

— Покажу, — согласился он, — пошли. И время быстрей пройдет.

Он открыл дверь. Ту, за которую уже давно, надо понимать, не проникали «нижние».

Большая комната показалась пустой и чистой. Стол у окна, три-четыре стула — рогатой кучей в углу и мольберт с картиной — лицом к стене. Со стен сверкали два-три натюрморта. Висело на крюке знаменитое «ружье шестнадцатого калибра» с очень мирным выражением заткнутых масляными тряпками стволов, но с тревожными огоньками медных гильз в кармашках патронташа. В том углу, куда стадом сбились стулья, я заметил еще картины. Собранные в толстую, растрепанную пачку, прислоненную к стене. Верхняя, боком поставленная картина (сидящая обнаженная), смотрелась сквозь ножки стульев словно кадр из репортажа об автокатастрофе. Улыбка женщины казалась знакомой.

На одном из натюрмортов медный кувшин стоял на дощатом столе, изготовленном тремя широкими мазками. Казалось, на всю картину пошло десять — двенадцать мазков. Но все было: вязкая тяжесть меди, занозистая фактура досок. Хвалился собой стакан, который я тут же увидел в натуре — столбик воды, сверху прихваченный золотым колечком…

— Вон там старые мои, — «старик» сутулился, погружал руки в карманы, прислушивался, — трудно шло с ними. Один раз я пень на себе из леса припер. Эффектно чтоб, с натуры. Глянь — мертвое. Но тут был один человек.

— Пал Палыч?

— Отличный дед! Сам этим грешил. Советовал тут. Это, мол, долг, если дано! А дано ли, не узнаешь! Вы тут свою психопатию высматриваете, а я что могу сказать? Писать то, к чему подходит готовая идея, — наглядное пособие получится? А зрителю… его надо заставлять думать. Так? Тогда ему интересно. И — доверие чтобы было у него. Чтобы видел — это есть правда. Отсев нужен — берешь самое любимое. Открыть нужно: вот стакан здесь. Что? Самое главное взято — столбик воды. Разве нет?..

— Вы рассказали как надо. А для чего?

— Знал бы сам…

— А по ночам кто к вам ходит?

— Тонька. Гуляет в моей шубе. Гляжу, мол, это вчера в окно, а эти сидят, сплетничают. Тамарка давно психиатром грозилась…

Он что-то не спешил показывать картину.

— Вон там еще посмотрите.

Пейзаж. Лето. Вечер. Тени и лиловая дорога убегают упираются в знакомое плато с колючей порослью крестов. Сочетание лилового и золотого. Трагическое счастье? Несмотря на уже видимый конец?

— Перепашут дорожку-то, — поддержал настроение «старик», — никто этого момента больше не увидит. Без меня. Может, пишу для этого?

— Я бы такую повесил у себя на всю жизнь.

— Спасибо. Эту я сделал ничего. Жизнь требует свидетеля, Я делаю это серьезно теперь. Как говаривал… великий Хемингуэй, надо, чтобы все знали, как жил человек и… какая тогда была погода.

— Много читаете?

— Когда больше ничего не могу. Эту картину я написал зубами. Не всю, я не хвалюсь. Это беда. Я не мог такое упустить, а тогда, летом, у меня вообще, к чертям, руки раздулись. Вот так и писал. Кисть к руке привязывал. Потом и локти полетели. Да будь я здоровый… хотя, может, тогда как раз ничего бы не написал?.. С вами почему-то говорить легко… не как тогда.

— Когда? Мне эти (кивок вниз) кое-что рассказали.

— Само собой, рассказали! А как же? Ну что? Так с ума сходят? Ладно, слушайте! Вот тогда, когда у меня жена в двадцать восемь лет от рака за год померла, сломался я, действительно… каждый божий день приходишь вечером… руки в солидоле… пусто. Сыну восемь было, эти (кивок, в пол) его насоветовали в школу-интернат. Нет, я рисовал-то с первого класса. Ну и стал я отвлекаться. Да. Зазвал Пал Палыча смотреть. Тот, мол, ты давай серьезно, не с чужих картинок, дуй с натуры и ищи в ней, чего никто не нашел. Тут и натура подвалилась… как в рассказике. Но, кроме одной картинки, у меня все… выкинул почти все или поверх новое написал. Но в тот момент у меня с нижним этажом — холодная война и я себе — отдельную лестницу. А потом — трах, приезжает такой… носик клювиком, глазки бегают, мол, я психиатр — кандидат наук. А вы есть «механизатор машин»… машин! и почему-то рисуете! Вы же не имеете специального образования! Показал я ему картинки, а он: все вычурно, бесполезно и непрактично, главное дело! Вы бы, мол, своего начальника портрет или красного рабочего… Я говорю, что начальника я в гробу видал, а рабочие у меня не красные, а рыжие от солидола, а красных, которые поддают, их — в шею! Да-а, говорит, тогда, мол, нам надо посоветоваться с вышестоящим консультантом, а то у вас намечается какой-то «синдром второй жизни». И ведь обманул, зазвал на консультацию в областную, а там меня заперли, как депрессивно-бредового и непрактичного… правда, у меня врач был человек — через десять дней выписал, даже на учет не поставил, только рисовать заказал… с натуры.

— А меня, значит, не боитесь?

— Нет. Я ж тоже где-то физиономист… а сейчас пишу опять. Руки-то хоть покалеченные, да свободные… доверие так доверие… Тонь! Выходи, заяц, этого не бойся!

На меньшей половине мансарды что-то обрушилось, и в дверь шагнула молодая женщина в мужских брюках, подпоясанных, чтобы не упали, широким, грубым, как подметка, охотничьим ремнем.

— Привет! Я Тонька! А вы врач? На меня зазвал смотреть? Есть на что, я не скрываю, есть! А что? Что бог дал, то и есть!

Широкие скулы, широкая улыбка, — мальчишка-хулиган. Озорной и смешливый.

— Он все понимает, — «старик» смотрел на ту дверь, за которой на лестнице все было тихо.

— Он понимает! Они понимают! Как же! Я воспаление легких могла схватить! Этот поставит голую, сам поет, кофей хлещет, а я — стой! — она потрепала «старика» по загривку. — Да не переживай! Все нормально! Если что, мы еще меня поставим. Встану! Не мужики — дети малые!

— Пошли-ка посплетничаем! — шепнула она мне.

Я вошел за Тоней в комнату с дощатыми стенами. Тоня рухнула в продавленную койку, уперлась затылком в стену, уставилась снизу:

— Ну и что надумали? А не все знаете-то! У него лет шестнадцать назад период был, верно! Рисовал как бешеный. Но тот период почти не считает. Мало что осталось. Читали его рассказик-то? Так вот! Та ведьма не сверху к нему приходила. Снизу! Понял? Вон она у него там за стульями сидит! Похожа один к одному. Представляете, что будет, если ее Юрка, брат, увидит? А она ж у нас самая порядочная, Тамарка-то! А я… так. Вторая ведьма.

— И он может? Так поступить? Такая жестокость? Это симптом эмоц…

— Погоди! Прожили Юрка с Тамаркой тогда уже сколько? Да. Семь лет. И стали Юрка с Тамаркой разводиться. Как думаешь, почему? Загадка природы? Тамарка не только у своих любимых «бабок», она у какого-то жулика, и в Москве, в институте обследовалась. Все в ажуре говорят, а детей нет. Ну, Юрку она тоже посылала на просмотр способностей. Все в ажуре, ему говорят, ждите. Ждите ответа. Как телефон-автомат у вас в городе: прошел час — «ждите ответа», год — «ждите ответа». Юрка поехал аж на Памир, этой, мумией лечиться. А Тамара… тут вылечилась. Потом: ура! Мумия подействовала!..

— Да черт вас тут разберет! А Галя?!

— Петр Василич… он дите малое! Он же сегодня ту картину сожжет! Даже если… я хуже той… а чего вы на меня орете?! Это же все серьезно! Уж я ему уступала, думала, перегорит (тут я увидел, что она плачет), хоть тебя и ведьмой обзывают и голая на сквозняке… он хотел ту повторить, он тогда думал — любовь это, дурак такой! А она, Тамарка, ей все равно… она этой картинки боится-то законно, а если его в сумасшедший упекут — какой спрос? Все, мол, врет, все бред. Они и тогда, Тамарка, в смысле, упрятали его на неделю… а так, конечно, чокнутый! А как же? С бредом величия! Художник! А он — вон сколько лет прошло, он — никому! И я — никому. Это он так только говорит, что, мол, их, нижних, не терпит, не выносит, он-то порядочней всех!.. а сегодня…

— Он ждет кого-то?

— То-то и дело. И давай, док, пошли к нему, а то там… не дай бог…

Мы застали «старика» вроде бы в той же позе.

Все было по-прежнему, но лестница стонала.

Нарастал сквозняк.

Приоткрылась дверь. Пальто на вешалке взмахнуло рукавами.

А я начинал догадываться, кого мы сейчас увидим.

Дверь пропустила бородача в очках, тут же их снявшего, обнажив физиономию доброй обезьяны с лохматыми бровями и клоунской улыбкой.

Оглядев нас, «обезьяна» прыснула:

— Я же тут на той неделе… а какой-то, на кота похожий: «Нет! Точильщиков не живет!» А?!

Бородач скинул шубу и размотал шарф:

— Теплеет климат-то! Потекло!.. Который? Так: вы (это он про меня?) молоды для трагедий и рожа у вас, извините, не художественная. Нет-нет! И не надейтесь! А! Вы натурщица! Фигура! (Тоня подбоченилась, смеясь.) А! Вы! Вот вы! Качает! От страха качает! — Он стал подходить и совать ледяную руку:

— Иван Акиндиныч!

— Чаю? — смеясь, спросила Тоня.

— Потом — обязательно! Где этот ваш шедевр? Чай оставим для дискуссии… мне было обещано нечто поразительное! А я допускаю, представьте, допускаю, что клад можно найти практически везде. Разве нет?

«Старик» постоял перед бородачом, разведя руки ладонями вперед возле своих бедер, словно показывая, что в руках у него ничего нет и он полностью безоружен, потом круто повернулся, крупно шагая, отправился к картине (я заметил, что он утерял хромоту) и развернул картину лицом к нам.

Я увидел яркое, молодое тело. Тоня стояла на картине так, как стояла бы одна перед зеркалом, и даже взгляд ее (если бы она смотрела на свое отражение) был как раз такой: верно все оценивающий, вполне удовлетворенный тем, что отражено, что дано на счастье природой. И естественными и необходимыми становились подчеркивающие эту бесспорную красоту — легкий «надлом» в талии, начатое движение руки к пряди над бровью, тронувшая губы и глаза насмешка — уверенное сознание своего всевластия…

Больше-то я ничего не увидел, потому что бородач заслонил все лохматой головой и стал то снимать, то надевать очки, то упираясь в картину бородой, то внезапно отскакивая:

— А-ля прима? А ничего! Честно! Вы понимаете… Зину Серебрякову… да? Знаете? Уж она-то свою женскую силу знает! И здесь!.. Очень честно, очень это взято — красота! И техника! Так легко, так просто! Кокетства, дешевки вовсе нет! Ни следа! Ну ты, мать-природа! Только так и скажешь!..

Он наконец выпрямился и оглядел комнату:

— И вот то! Отлично у вас идет, коллега! А вон там! Слушайте! А вон там! Что же так небрежно?! Ну-ка! Давайте, давайте ее оттуда!

Я увидел глаза «старика» и увидел, как шагнула поспешно Тоня, словно пытаясь заслонять от бородача картину за стульями.

— Давайте, давайте!

— Даем, даем, — без всякой интонации сказал «старик», хромая, поплелся в угол, оттащил за «рога» сцепившиеся стулья, выпростал картину с Тамарой. Перевернул. Я подумал тут, что он мог бы спрятать ее подальше. Но ведь не спрятал.

Тамара, молодая, спокойная, сидела, бросив небрежно руки на колени и глядя нам в глаза. Взгляд ее был умен, изменчив, всепроникающ… словом, она была совершенно живой!..

Однажды в гостях я листал альбом, посвященный истории костюма (Гольбейн и Ренуар, Энгр и Мемлинг), и вдруг встретился взглядом с кем-то. Я опять сдавил и выпустил затем на волю пачку слившихся в серое полукружие страниц. Мелькнули букли, кружева и меха и опять — тот взгляд, заставивший отшатнуться. Потом я медленно, осторожно, даже почти со страхом, нащупал ту, сто сорок девятую страницу. Она смотрела. Мудро, чуть грустно, иногда — лукаво, и готовы были вздрогнуть и раскрыться, а иногда насмешливо изгибались шершавые, сухие, казалось, губы…

«La belle Ferronnière». Авторство оспаривалось. Для меня же не было вопросов. Это мог быть только Он — Леонардо…

— Но… эту тоже вы написали?!

— Я, — сказал «старик».

— Да-да, конечно! Тоже вы… но… Бывает же! Что?! Никто не понимает?! — бородач оглядывал нас по очереди. — Вы что?! Вы не видите?!

Он ходил вокруг картины, сунув ее на мольберт поверх той, убитой им Тони, касался короткими, ласковыми жестами то плеча «старика», то подрамника, и движение его манжет напоминало кружение бабочек вокруг букета.

«Старик» же глядел вниз, заглядывал в свой портсигар, в котором уминал сигареты, давя их как клопов.

— Да, — кивнул он, — эта пойдет!

— Пойдет! — бородач махнул в окно. — Нет ей смерти! Хоть…

— Хоть милиционера с наганом ставь, — кивал «старик».

— А вы уезжайте, — шепнула мне Тоня, — не надо на него такого смотреть. Я уж потом его… скажу, мол, опять встану, будем работать… я знаю… дите малое…

— Может, не надо сжигать? Спрятать, отдать?

— Нет. От них не спрячешь. Да и вообще ее не спрячешь. Видите же.

На лестнице я наткнулся на Галю с Николаем Николаевичем на руках.

— Вы уезжаете?

— Да. Сложные вы люди, но пока не спятили. Все даже очень здоровые. Эмоционально адекватные. Способные, даже слишком. Пошли-ка!

Мы стали спускаться по лестнице. Николай Николаевич висел у Гали на локте кольцом — здоровенный, как автопокрышка.

— Вы уезжаете. А как же ужинать?

— Нет. Внизу не до меня. Наверху — и подавно.

— Вы уезжаете… а как мне быть?

Она приостановилась.

И вдруг провела рукой по волосам и отряхнула пальцы. Свет падал на ее лицо сверху и сбоку, делая черты резче и «взрослее».

Я не понимал теперь, как раньше не догадался, чья она дочь. И заодно получил сейчас еще одно доказательство давнего наблюдения, что по наследству передаются не только черты лица, но и «моторика», то есть жесты, мимика…

— Эмоционально здоровые, — повторил я зачем-то, — в этом критерий!

— Это я знаю, — кивнула Галя, — просто художникам всех жалко, да? А… моя мама все равно самая лучшая!..

Мы спустились в сени. Мои куртка и шапка оказались тут: нижние не слишком хотели меня видеть.

— Петр Васильевич пусть себе работает. Он без этого жить не сможет, не надо ему мешать. Никому он не сделает вреда.

— Я знаю.

— А у тебя есть способности. Рисуй! Все подряд, с натуры, честно! Не выпендривайся, не манерничай! Это, все такое, слишком легкое — пыль в глаза. Помни еще, что надо очень любить то, что ты пишешь. Пусть это хоть вилка, хоть чашка, хоть дерево. И всегда будь доброй к тем, для кого пишешь. Ты помогаешь им любить мир и самих себя…

— Это все я знаю.

— Конечно. Но… вот я сегодня нашел в этом критерий. Вроде тоже знал, а заново нашел. Вот такие дела получились…

Николай Николаевич, едва я сунул ноги в башмаки, стал рваться из Галиных рук.

— Да это же его ботинки! Ты что? Ладно тебе! Он их, может, когда-нибудь еще тебе привезет?

Я открыл дверь.

Загорались первые огни далеко внизу, в сумрачной долине. Долетали тонкие крики с катка. Цепочка следов, налитых темной водой, осталась за оградой. Там, где были недавно «Охотники на снегу»?

— Надо проводить вас. Мне только сапоги и пальто…

— Я знаю, как идти. Дойду.

В глазах у Гали — белый двор и черные деревья.

— Вы к нам летом приезжайте. У нас тут грибы. И… ягоды. И… жарко. У нас речка есть!

— Я видел.

Я представил себе, кого она ждет.

Тот придет из полей весь в цветочной пыльце, в искрах водяной пыли, хлопая разбухшими босоножками. Принесет мятые, холодные цветы…

— Ты только не думай, что уж все так и должны быть Че Геварами, Врубелями… кто-то вот дома должен строить.

— Да. Вон в Зыкееве, говорили, один парень дом себе построил. С солнечными батареями. Топить не надо. Электроэнергию подключать.

— Да-а! Это он молодчик.

— Да, я понимаю. Конечно. Если самому что-то свое, любимое не делать, какой интерес? Но у нас так сложно все вообще. Вы даже не представляете, как мне жалко отца.

— Юрия Васильевича? А что с ним?

— Нет. Отца. Он ту картину обязательно сожжет. Из-за нас. Из-за брата. А она у него самая лучшая.

— Ты что же? Все знала?

— Знала. А у Юрия Васильевича в прошлом году был инфаркт. Мать боится, что он узнает… не только же за себя! Она не такая.

— И давно ты все знаешь?

— Нет. Недавно догадалась. Я бы им все равно не дала его сумасшедшим объявить. Я сама рисую. Что ж мы, все тогда сумасшедшие? Вам спасибо. Все мы здоровые. Картины не будет. Зато все эмоционально здоровые?.. Ничего. Все у нас будет хорошо? Все тихо? Спокойно?

— Да! Конечно!

— А вы… приедете летом?

— Приеду, — сказал я.

РАССКАЗЫ

ДОБРЫЙ ЛЕТЧИК

Они шли по лугу к огородам, когда из-за рощи выскочил черный истребитель и, почти коснувшись верхушек берез, упал на них. Только у Петьки и еще у кого-то сработал инстинкт, и они бросились ничком, да, кажется, Вовка прыгнул в крапиву, а вот Толик так и остался стоять зажмурившись. Их обдало свистом и ревом, накрыло тенью. Петька обхватил голову и весь стянулся в комок, но рев улетел за поселок, и опять стало слышно, как над ухом трещат кузнечики…

— А в меня… не попало? — спросил Толик.

— И… в меня.

— Тикайте! Заворачивает! — заорал Вовка.

Петька кинулся куда-то, завяз, перевернулся через голову и сел. Истребитель несся над той стороной луга, кабина была открыта, и Петька на миг увидел, как смотрит на них и смеется летчик. Черная пилотка исчезла с его головы, и он, оборачиваясь, показал пальцем на свою голову и вниз. Истребитель провалился в небо над рощей.

Витька поднял голову:

— Он не стрелял.

— Он не стрелял, — повторил Толик.

— Э-э-э! — показал пальцем Толик. Юрка сам удивленно, подобрав живот, разглядывал свои трусы.

— Упи́сался! Э-э-э!

Толик наконец сел там, где стоял:

— Он смеялся!

— Фриц?!

— На нас смотрел и смеялся!

Из-за рощи долетел близкий стук пулеметов.

— Слышь? По нему, видать.

— Он уже далеко.

— Он мог нас всех прошить, а он не стрелял!

— А пилотка у него упала!

— А говорили, — все еще озирался и таращился Толик, — у них каски с глазами.

Валька, заплетая ослабевшими ногами, пошел на другую сторону луга…

— С глазами! У них каски не с глазами, у них рожи толстые! Я одному нечаянно на сапог плюнул, так он за мной по садам с автоматом… домой я потом и не пошел, а Феньку-дурочку, она на их секретный провод белье повесила, они ее саму повесили! Всех они убивают! — Серега сплюнул и забросил мяч в крапиву.

— Да не всех, — махнул на него Вовка, — кто кланяется, тех не трогают, а вон у нас дед Мерзликин свою бердану жаканами зарядил, хоть двоих, мол, да порешу, вот его тогда они точно повесят.

— Двоих? — удивился Серега. — Хренота! Одного бы успел!

— Это был, значит, добрый летчик? — опять спросил Толик.

Толстый, серьезный увалень, он всегда помогал матери по хозяйству, важно ходил с сумкой в магазин, и его прозвали Хозяин.

— Добрый?! Ты, Хозяин, совсем дурак!

Красное небо над рощей задрожало, и из-за вершин вдруг высунулась черная «пятерня», расплылась и спряталась, а гул взрыва прошел где-то справа, за лугом, отразившись от дальней опушки.

— Вот она! — крикнул Валька. Он подходил, размахивая черной пилоткой. — Видать, суконная! Как у людей!

— Сапоги возьми чистить, Хозяин! — усмехнулся Вовка.

— А найдут они ее у тебя — висеть, — опять сплюнул Серега.

— Дай мне ее, — попросил Хозяин.

— Добрый летчик, — Вовка глядел на бубнящий, дрожащий закат, — а мотаем, ребя, отсюда, пока он опять…

Они пошли к домам, перешли по отмели речку и с бугра увидели, как в рощу на руках заталкивают зенитку.

— Как раз поспели, — сказал Вовка, — когда фрица след простыл.

— Еще прилетит — врежут!

— А Толику будет жалко! — показал на Хозяина Вовка. — Добрый летчик! Да, Хозяин!

Хозяин, толстощекий, серьезный, важно нес перед собой черную пилотку, рассматривал ее и спотыкался.

Небо темнело, но ярчел и все шире раскрывался веером закат и со стороны железной дороги и станции все увесистей и чаще бухало.

— Вы б к нам, что ли, перебрались, — сказал Вовка Петьке, — ваш-то дом первый. Вас, точно, всех перестреляют сгоряча, добрые-то, а до нашего конца дойдут мож остынут.

— Мы ночью уйдем.

Проскакал конный.

Булыжное шоссе блестело, как стальное, отражая зарево, а там, где оно сворачивало за рощу, мигал отражениями и будто бы шевелился и пытался выползти на шоссе разбитый автобус.

— Я пойду собираться, — сказал Петька.

— Сегодня не уйдете, — решил Вовка, — моя мать сказала, что мы все завтра вместе уйдем.

— А если они ночью?

— Нет. Наши еще два дня, точно, продержатся, мне один говорил.

— Кто?

— Не важно кто. Он знает.

Из-за угла рощи стало выдвигаться, выползать что то темное и длинное, низкое и словно мохнатое.

Оно приближалось и словно обрастало суетящимися силуэтами.

— Опять везут, — сказал Вовка.

Сквозь гул канонады стал слышен вой.

По шоссе приближалась телега и идущие вокруг нее колышущейся кучкой люди.

— От, собаки! — прошел, шаркая валенками, дел Мерзликин.

— В кого попало? — спросил Вовка. — Андрей Ильич?

Дед не ответил.

На телеге лежали три тела. Жидко тряслись животы и груди, торчали пальцы босых ног. У крайней женщины усохшей кожей обтянуло лицо и красным поблескивали обнаженные зубы. Ее рука то и дело скатывалась с телеги, и идущий рядом подхватывал руку и клал ее снова ей на живот.

— На станции, — говорил кто-то в полусвете, — отсюда летел. Истребитель. А бабы стояли. Как стеганет из пулемета. И смеется. Низко летел…

— Ма-а-ма! — закричал Толик. Он узнал мать в крайней женщине и заплясал на булыжнике, прижимая к груди черную пилотку.

— Заткнись ты! — крикнул Вовка. — Это теть Нюра! Не видишь?! Где твоя мать?! А?!

— Мать?! Она… да-да, — сказал Толик, — да! Тетя Нюра, а мать — она дома сидит?! Да?! Она же, наверное, не поехала на станцию?!

— Дома твоя мать!

Короткими, частыми воплями зашлась сирена.

— Граждане! В укрытие! — гаркнул верховой. — Все с дороги!

Шоссе опустело. Осталась только телега с длинной тенью.

— А мамка дома, конечно, — говорил Толик, спотыкаясь и спеша, — она дома… побежали?! А?! Это же был добрый летчик?!

БЕЛАЯ ПИХТА

Рудик велел срочно жечь книжки со звездами, флагами, даже просто — с красной обложкой. Он был на год старше, через час уезжал, поэтому, наверное, и командовал, выхватывая книжки с Петькиной полки:

— И за эту расстреляют тебя, а уж за эту — точно! И мать расстреляют!

— Это «Плюх и Плих»!

— А зачем звезду нарисовал?! Дурак, что ли?!

— Да мы уйдем вечером!

— Да, а может, не успеете, а тогда соседей расстреляют!

Рудикова мать вопила (в окно было слышно), увязывая вещи:

— Сволочи! Пропадаем! Столько наживали!

Глуховатый дед Мерзликин спрашивал пробегавших из своего окна:

— Чо? Чего она? Взошел уж немец-то?

— Да нету еще! — отвечали ему. — Это она со страху блажит!

— Тогда, — удивлялся дед, — чего ж вожжами-то ее? Надо!

Мимо окон по шоссе стремительно проходили короткие, пыльные колонны бойцов, каждая со своей песней, только иногда дурной командир кричал: «Отставить песню!» — чаще же так, с песней и уходили под гору, за черную рощу, на закат, который стоял теперь всю ночь бестолково бубня, а на дымной его полосе иногда проползали черные крестики, оставляя грязный след, — падали сбитые самолеты. Закат бубнил и дрожал на западе, а с юга в осеннем небе ползли, прерывисто пыхтя, зловеще-знакомые бомбардировщики со срезанными кончиками крыльев. Часто-часто взвизгивала сирена, катились по дворам и дорогам клочки бумаги и тряпки, неслись на восток тощие, с выпученными глазами коровы, дымился, смотрел вслед глазами-фарами, оседал разбитый грузовик на обочине.

У Петьки к утру разболелась голова от керосина и могильной сырости бомбоубежища, но Вовка, уже где-то подцепивший две обгорелые, дырявые бомбы-зажигалки, позвал срочно смотреть чудо-дом — дом Гришки Ярылкина…

Сквозь дом было видно не только небо, но и речку и рощу — фугасная бомба попала в огород под стену дома, а у этой стены в доме спали: сам Гришка, его брат и их мать. Мать выскочила в окно, прямо в горячую воронку, но все остались живы, только Гришкин брат начисто оглох, а дом, весь прошитый осколками, весело сверкал резными, в мае крашенными ставнями.

— Наш батька строил-то, — говорила Гришкина мать, затыкая дырки тряпками, — ничего не берет!

Обломало ветки у пихты, росшей против Петькиного окна, и Петька, вернувшись домой, думал, что теперь лучше будет видно шоссе, но пихта все равно мешала, и он даже пожалел, что ночью она не сгорела. Белая пихта с гигантским горизонтальным суком, показывавшим на запад. Она вообще была живучей — южанка, белая пихта с бледно-серой, шелковистой корой, на которой так хотелось что-нибудь написать или вырезать и на которой, на горизонтальном суку, недавно вырезали свои имена Ваня, Димка и Сергей. Они только что ушли по шоссе на закат.

Ваня — спокойный, всегда от чего-то смущенно улыбавшийся толстяк, сделавший Петьке авиамодель на резиновом ходу и огромный «максим» с трещоткой, всегда даже с каким-то изумлением смотревший на свои круглые, с короткими пальцами, но удивительно ловкие руки и даривший «просто так» все, что эти руки делали чудесного… «Сергей, у которого велосипед», — катавший Петьку на раме (так жестко и больно прыгать на корнях, но так здорово, что все несется навстречу и все время хочется успеть отвернуть от дерева или пенька, потому что этот чудак за спиной все время кому-то кричит, машет и не смотрит на дорогу)… Димка — хитроватый насмешливый, но тот Димка, который однажды, когда малек Петька прополз сквозь поседевшую от злости крапиву и взорвал гранатой штаб «синих», посмотрел на раскисшую, в волдырях Петькину рожу, а потом сказал галдевшим и врущим «штабистам»:

— Не врет! Удостоверяю, как начальник штаба. Взорвал он меня!..

Закат теперь принял их всех в себя и разгорался и дрожал и бубнил, пожирая их короткие колонны.

Утром дед Мерзликин высунулся, хрипя и кашляя из окна:

— Ну?! Нету?!

И забинтованный боец, сидящий на обочине, усмехнулся и помотал головой, а дед закашлялся, заплевался и снова закрыл раму, утаскивая с подоконника двустволку.

Петька было договорился с матерью, что сегодня они вместе уйдут в партизанский отряд. Надо было только успеть, и Петька вглядывался в угол рощи и снова жалел, что не упала, не сгорела белая пихта.

— Тебя — младшим разведчиком? — спрашивала мать, улыбаясь одними губами и роняя узлы.

Но ушли они не в партизанский отряд, а вечером — по шоссе: Петька, его мать, Вовка, младшая Вовкина сестра и Вовкина мать. Белая пихта стояла на самом высоком месте в поселке, и уже за лесом Петька, оглядываясь, видел ее вершину-маковку, и, значит, мог видеть, где они все жили только что, а теперь почти бегом уходят от этого места.

Они шли долго, а потом, когда осталось только зарево и тени от него и сумрачные, пустые поля вокруг, Петька все-таки разглядел позади над зубчатой кромкой леса вершину пихты.

— Я больше не могу идти, — сказала Вовкина мать, — до Ивина мы все равно не дойдем. Надо ночевать.

Вовкина сестра семенила изо всех сил, но стала все останавливаться и поправлять сандалию, и рот у нее все время был открыт и под глазами стало черно и блестели красные от зарева слезы.

— Вон туда! Еще чуть-чуть! Оля!

В поле стояла скирда.

В прошлогодней, колкой соломе у Петьки еще хватило сил сделать себе мелкую нору, и он лег в нее лицом к шоссе и зареву. Все вокруг стало темно и исчезло только красной ниткой, спиралью блестело шоссе, исчезая тоже у зазубренной полоски леса, над которым стоял неподвижный уже, багровый свет.

Шоссе блестело, и Петьке стало казаться, что там, совсем далеко, на нем появилась черная точка. Он хотел сказать остальным, что их кто-то догоняет, что это могут быть немцы, но побоялся, что разбудит Олю, а она начнет реветь от страха, и понадеялся, что с шоссе их, может быть, не заметно. Черная точка все ползла по спирали шоссе, увеличивалась, и скоро стало понятно, что едет мотоциклист — одинокий всадник на красной дороге, наверное, военный, потому что был он, кажется, в сапогах и что-то сверкало на петлицах. Потом он поравнялся со скирдой, и Петька увидел, как бегут красные блики по хромированным частям машины, увидел белое лицо с широко раскрытыми, удивленными глазами и почти узнал его. Потом стало видно, что у всадника есть лицо, а затылка, головы нет совсем. Петьке все казалось, что он может вспомнить имя всадника, но до рассвета он так и не вспомнил.

Рассвет наступил, стало тепло и ясно, без тумана и дымки, и вскоре стало видно над лесами маковку пихты.

Они опять шли, но больше уж Петька не оглядывался, хоть и много лет потом помнил очень ясно свой сон только не мог вспомнить лица мертвого мотоциклиста.

Они встретились через много лет.

Неподвижно стояли облака, и белая пихта стояла все такая же, и все так же была выше всех других деревьев, а могучий сук показывал на запад.

Петьке показалось, что дерево шепчет.

Это были птицы. Он увидел их, когда подошел. Увидел на горизонтальном суку, на бледно-серой коре заплывший столбик имен.

Он знал, что уже умерли и матери тех, чьи имена остались здесь.

— Ну живи! Может, только мы с тобой их помним.

Он разобрал три имени на коре. Но там были и другие имена, которые он не сумел разобрать.

ПЕСНЯ

К середине зимы канонада стихла и стали учиться в школе. В класс попали и восьмилетние и девятилетние, а Битый — тот вообще только что «вышел из леса», где целый год прятался от немцев. Ему, говорили, скоро десять лет, но сам он не знал точно… Были детдомовские — все одинаковые — серые скелеты, но в крепких защитного цвета куртках на вате, и Петька им завидовал, потому что сам-то носил холодный прорезиненный плащ с подшитой байковой безрукавкой.

Быстро темнело в тот год, и с третьего урока зажигали коптилки и самодельные свечки из воска. Садились ближе друг к другу: Петька — Петух, Женька — Хлобысть (часто падавший в обмороки от голода), Витька — Контуженый. Великовозрастный Битый подпирал всех со стороны печки и грелся, значит, с двух сторон. Если печка не совсем остывала, то на переменах все толклись у теплой ее стенки, с тихими криками отпихивая друг друга, и когда-то беленная печка стала от их спин и боков темно-серой и блестящей, словно натертая графитом.

И пошли настоящие уроки, с которых за дерзости и матерщину часто выгоняли Битого или иногда выносили Хлобыстя. И вдруг появилось в расписании последним уроком — «пение». Девчонки стали тут же сочинять, что придет летчик с баяном из госпиталя, что приехала новая учительница — певица из театра. Таня — Сыпняк и Валька — Береженая тут же попробовали и петь — «Ну-ка, чайка», за что получили по шее от Битого.

Прошлась по коридору техничка Дуся, шаркая валенками и брякая колокольчиком, все сбились в кучки, спрятались в воротники и рукава, на стенах и потолке заметались лохматые тени от шапок, а тень от руки Сашки — «Пушкина», изображавшая «собаку», стала опять ожесточенно «кусать» единственное учебное пособие карту мира, из которой Битый недавно вырезал и сжег Германию.

Вошла опять Мария Николаевна. Никаких артистов не оказалось.

— Да! Будет пение!

— Это кто ж нам петь будет? — засмеялся Битый. — Вы, что ли?

— И я! И вы со мной!

— Я? Я те спою! Мировецкую песню!

И Битый громко запел на ухо Контуженому.

— Мари Николавна родила недавно..

— Шатов! Прекрати!

— Ну? Пою! А что?! Частушка! Вона, вчера дед Каплей частушки офигенные пел! Усохнешь!

— Каплей вчера похоронку получил, — сказала Таня.

— Ну?! Значит, не он. Может, сосед? Пели у них вроде.

— Это не пели.

Мария Николаевна постучала по столу:

— Давайте тихо! Уроки пения развивают музыкальный слух и вообще вкус к искусству..

Тут она отвернулась и замолчала, и видно было сбоку, что она словно что-то быстро глотает и часто моргает. Сашкина «собака» продолжала упорно грызть Австралию — ее «поджаренный», коричневый бок.

Мария Николаевна повернулась и, заслоняя глаза от свечки, всмотрелась:

— Кто… например, знает украинские народные песни?

— Я, — пожал плечами детдомовский Шкелет, — мы до фрицев под Харьковом жили.

— Знаешь «За гаем-гаем»?

— Ну?

— Ну вот. Мы с тобой споем, мы запоем сначала. А потом девочки, — и Мария Николаевна вдруг громко и весело запела: — Ай, за гаем, гаем, гаем зелененьким…

Шкелет и Таня неловко подхватили, а Береженая только раскрывала рот, но потом сбилась и спросила:

— Это вы потому, что вы с Украины? Да, Мария Николаевна?

Петьке стало скучно, и он стал думать о пшеничном супе, что ждал его дома в кастрюльке, и о своих ста пятидесяти граммах ржаного, до которого, дай бог, никто не добрался.

Битый два раза стукнул крышкой парты и уронил «непроливайку», а потом шепнул Хлобыстю:

— А ну, вались в угол! Чего в угол?

— А вона туда! Обморок будто! Не понял? Пока тебя оттирать-то будут, эта ихняя пения кончится! Ну? Да давай не трухай, мож, тебе как в тот раз, настоящего сахара дадут! Ну!

— У меня уже прошло все! Я пять дней не падал!

— Во придурок! Тогда промеж ушей счас! Обратно будет хлобысть!

— Шатов!

— А я чего? Я хотел спросить вот, я руку поднимал! А этот… я хотел спросить, что это за гаем-гаем-то?

— Это за лесом.

— Это когда из-за леса леса темного привезли его огромного?

— Шатов!

— Ну?! А орала — это чего?

— Орала — это пахала.

— Ну и… пускай она пашет, а чего орать-то тут? Разорались! У меня аж весь музыкальный слух засох. Один вкус остался!

Сашина «собака» по-прежнему объедалась румяной Австралией, и Петьке показалось, что и Береженая что-то жует, потихоньку доставая из парты. У них — конечно! Они себе мешок муки наменяли, говорят.

Мария Николаевна ежилась, куталась в пальто. Наконец тень от ее закутанной головы сместилась на боковую стену и нос стал пересекая карту, приближаться к пасти Сашкиной «собаки». Контуженый хихикнул и толкнул Петьку, кивнул на карту. Сашка же словно спал или, может, и правда спал, шевеля во сне пальцами.

— Ну… тогда, — от маскировочной шторы лицо Марии Николаевны было синим (свечу она поставила ближе к шторе) — мы тогда споем песню, которую все знают. Какую, Таня?

— Чайку-выручайку уже спели, — проворчал Битый, — ничего вы спеть не можете!

— Давайте споем «Широка страна моя родная», — серьезная Таня оглянулась на Битого. — А что? Вить! Хорошая песня!

— Да. Все эту песню хорошо знают, — и Мария Николаевна повернулась к карте, на которой от красной линии фронта (кое-как вчера проведенной огрызком последнего Петькиного карандаша) до черного провала на месте Германии оставалось еще полстраны.

Битый криво усмехнулся:

— Эту можно! — и подмигнул Хлобыстю.

Мария Николаевна, Таня и Береженая запели, а потом к ним присоединился Битый:

— Широка кровать моя стальная..

— Шатов! Выгнать?!

— А за что выгнать?! Ну и выгоняйте! А что вы поете? Вы поете, а мы?!

— Может, ты споешь?! Ты же никаких песен не знаешь, кроме хулиганских!

— Одну знаю. Споем, что ли?

— Я ведь тебя сейчас выгоню.

— Не-ка! Не выгоните! Сейчас вот все как запоют! Вот посмотрите! — Битый встал, усмехаясь, и запел сипло и горестно:

— Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой!..

Хлобысть, наморщив лоб, смотрел на Битого снизу из-под развалившейся шапки. Битый мотнул головой и ткнул его в бок. Хлобысть усмехнулся и запел тоже. Не все еще знали слова. Битый широко распахивал беззубый рот и размахивал варежкой. Таня глянула на него и запела тоже. Запели детдомовские, глядя в стену перед собой сухими, мудрыми глазами. Запели уже почти все девчонки и неожиданно для себя — Петька. Поднял голову и запел — зашипел потерявший от простуды голос Сашка, старательно и громко, оглядываясь на Марию Николаевну запела Береженая. Мария Николаевна кивала, отворачивалась, подпевала шепотом…

И неожиданно стал слышен колокольчик Дуси, а они еще пели, допевали, разбирая сумки и хлопая крышками парт. И пели еще и в коридоре и, кажется, даже на улице, а Мария Николаевна осталась у свечки одна, все кутаясь в пальто, кивая. А над нею краснел и выступал из мрака короткий злой лозунг на бумажной ленте, перечеркнувшей закоптелую стену

САД

С утра забивает Ефимов гвозди — поправляет обивку двери, потому что Ефимов-сын вчера привел друга. Друг, уходя, понял наконец, что ему не нравится — обивка ему не нравится, — и отодрал кусок. Остальную полезную площадь двери не тронул, учел, добрый человек, вкусы проживающих.

Потом надо чинить кран, свернутый деятельным другом, и мыть за собой (да и за всеми заодно) посуду, идти, как в старину говорили, «на магазин» за теми продуктами, которые доверяет брать невестка — девица ворчливая, как старая бабка. Да и почему не ворчать? Муж-то, то бишь Ефимов-сын, весь в грехах. Хужей, что у невестки мода ходить черт-те как: в ночной рубашке, сквозь которую (невольно же глядишь) все просвечивает. За мужика, значит, Ефимова-отца более не считает. Считает соседа, хотя с ним пока ведет переговоры с намеками через порог и накидывает вроде халат враспашку Пока. До поры. А пора, видать, подойдет, когда Ефимов-сын от запоев с передыхами перейдет к ежедневной битве, и уже насмерть, со своим стойким организмом. Только карточки в альбоме от сына остались. Внучка Дашка Ефимова-сына не любит: «папка-пьяница, папаш-алкаш, папка-тряпка». Это мать учит. А тот — хохочет, восхищается дочкиным поэтическим талантом. Как он хоть работает? Бог знает, да помалкивает. Но зарплату вроде пока дают. Так что сына Ефимов-отец, считай, вырастил до отказа, до самой точки. Осталось теперь деревья сажать. Сад. В саду внучка Дашка будет гулять.

В первую весну Ефимову-отцу больше всего попадало от какой-то семенящей, решительной кубышки с высоко задранной головой, называвшей себя «представителем жекео», и более никак.

— Зачем ямы?

— Для деревьев, дочк.

— Забор не будешь городить?

— Нет.

— То-то! Это называется: озеленение сквера в междудворовом промежутке!

— Под моими окнами-то?

— Ну? Ты же пользуешься общим для населения междудворовым участком вне проезжей части? А ты как думал?

Ефимов думал так: сад заложу под своим балконом, что свисает со второго этажа. Дашка будет гулять. Хотел сначала посадить как все: березы, тополя, клен, может. А потом вспомнил свою далекую-далекую, будто в дымку отлетевшую деревню и решил сажать вишни.

Он вырыл весной восемьдесят две ямы. На каждую уходило двадцать минут с такими же перерывами.

Соли! Соли откладываются, доктора говорят, после сорока лет в суставах, а к семидесяти-то аж колют и рвут изнутри, и пухнут суставы-то, костенеют. А то…

Смерть недалеко — вон за тем углом. Эвон показалась. «Представитель жекео» выкатилась из-за угла, часто перебирая ножками и задрав голову — в небо вроде глядит, может, дождика опасается или молнии?

— Копаешь? Ямы? То-то!

Длинный костлявый Ефимов, расставив жилистые ноги, возвышался деревом над коротышкой «представителем», словно заглядывал поверх ее прически-короны, что, мол, там? Нет кого запрятанного? Узловатыми пальцами поглаживал зашлифованную ручку лопаты.

— То-то!

Сын ржал, ржал с балкона, но на второй вечер пришел:

— Дай-ка! — отобрал лопату и так копнул, что хрястнула лопата, как спичка.

— Иди спать, — тихо сказал Ефимов-отец.

— Кто так делает?! — заорал сын. — Это что за инструмент!

— Иди. От соседей стыдоба. Вон по окнам-то.

— У-ди! Мы — рабочие люди!

— Ты-то когда работал? Ну что? Ремня?

Сын умолк. Крепко въелось в задницу Ефимова-сына то законное действие, которым сопровождалось это слово в детстве. Кое-что отложилось.

Ефимов-отец рассматривал его как-то даже с интересом: сорока нет, а морщинистый. Розовая лысина светится сквозь редкие волосики, глаза без зрачков — капельки ртути катаются в красных веках. Ефимов-сын плюнул в яму, попытался одним движением прикурить от зажигалки — подпалил себе ухо. Посмотрел на зажигалку с глубоким презрением, видно, и этот инструмент уважать перестал. Пошел к подъездам.

Правда, имея в виду предстоящий «сухой сезон» перед авансом, сын на следующий вечер поднатужился, принял душ и граммов четыреста черного чая пополам с кофе и прибыл под балкон, где с маху выкопал четыре огромные ямины.

— Как?! А?! Во! А ты тут ковыряисси! — он бросил лопату. Весь в мыле. Ефимов-отец не впервые уже увидел, как трясутся у сына руки. Привычно скорбным взором проводил его.

Три дня Ефимов-отец таскал удобрения. Подковылявшим от подъездов бабулям объяснял:

— Вот сюда перегнойчику, листочков бы прелых… пойдет!

Длинные пальцы его, окрашенные, увлажненные землей, словно ваяли комья прели и почвы.

— А эти! Господи! Это сын мне ямищи-то копанул! И куда наворотил?!

— Помогает сын-то! Конечно, помощник, — кивали старухи.

Сами вишни Ефимов приволок в шесть приемов из заброшенных садов. Брал молоденькие. Начинал все сначала. Сызнова. Ко времени посадил. Все чаще берег силы — сам садился. Соли. И дыхалка, значит, уже не та. Сидел на своей маленькой тележке.

Над крышами неестественно быстро, зловеще неслись облака, будто грозились — мало времени-то, почти нету. Двор весь жил в закатном солнце, бежали по нему тени птиц и облаков, вспыхивали осколки стекла, окна, розовые платки старух.

Сдать, что ли, правда Ефимова-сына в профилакторий? Только толку, говорят, мало. Может, раньше надо было? Что-то упустил, что-то нет. Как все.

Он приспособил резиновый шланг. Из кухонного окна — в будущий сад. Невестка ворчала, колола черными глазками. Даше понравилось:

— Водичка текет! И все деревца будут пить! Они пить хотят? Да? Дедуль?

— Да уж, — сказала невестка, вытирая тряпкой руки и свешиваясь с подоконника полуголая, — ну и развел! Сколько же здесь черенков?

— Много. Косу куплю к лету. Летом надо окашивать.

— Делать тебе нечего!

Летом не то чтобы делать было нечего. И окашивать, и траву под комли класть, и гонять охламонов, которым каждый прутик во дворе почему-то мешает все, что слабее, тоньше, беззащитнее… а еще «на магазин»?..

— Во, дед! — говорили бабки. — Вкалывает-то!

Сын тоже раз косил траву. Странно получалось. Вроде на человека был похож: с блестящим торсом, играющими мышцами, и, если отстранить из глаз серые девятиэтажки, а видеть только этот кипящий травой склон, эти хрупкие ростки вишен и вспышки косы… вроде и Ефимов-сын — родственник. Сын.

Осенью Ефимов как-то раз вовремя вернулся. Он, правда, уже дней пять с тревогой наблюдал, как по стене, все ближе к будущему саду, подъезжает люлька с баками — заделывали швы в стенах.

— Не! Не переживай, дед, не капнем, — смеялись в люльке, — да и далеко от стены-то твой сад-виноград!

Беда пришла с другой стороны.

Вернувшись из магазина, Ефимов увидел, что на сад деловито наезжает кран-самоходка, а за ним — грузовик.

— Куда?!

С балкона он спрыгнуть не решился побежал по лестницам.

Три черенка уже смяли.

— А что? — жирный амбал в заляпанном комбинезоне упер руки в бока. — Я тебе этот бак на себе должен переть?!

Пустой бак из-под краски стоял у стены под балконом.

— У тебя их тут сто прутков, ну, поломаем с десяток-два?

— Этот бак грузить?! Да я…

Ефимов бросился к баку и поднял его.

— Ну давай, ну давай! — хохотал амбал. — Шкелет бегающий! Потаскай четыре пуда!

Ефимов качнулся, но устоял и потрусил к грузовику.

— Эй! — опешил амбал. — Ты что?!

Ефимов пронес шагов десять и лег на бак грудью.

— Ну-ка, слезь-ка! — водитель крана поднял бак и понес к грузовику.

— Во дает дед! — амбал крутил завитой башкой. — Чего ты здесь? Сады развели, понял! Это хоть что? Вишня? На рынке, что ли, торговать пойдешь? Ну, мне, само собой, скинешь копеек двадцать? А?

Водитель завалил бак в кузов. Он посмотрел на поломанные черенки, ногой поставил один, но тот опять свалился. Махнул рукой и залез в машину.

Ефимов сидел и дышал.

— Какой дед-то у нас! — говорили бабки. — Отвоевал!

— Дедулька! Как наш садик? — спрашивала из окна Дашка, только что отпущенная из яслей.

— Живой, — сказал старик.

Следующей весной сад зацвел. Белые холмики вишен усыпали двор. Возле них по тропе гуляли бабки, говорили, кивали друг дружке:

— А дед-то! А хорошо догадался!

— И чтобы алкаши потом в заросшем междудворовом промежутке не валялись! — объявилась «представитель». Этот чей тут! — показала она на Ефимова-сына, ковырявшего лопатой.

— Наш, — сказал Ефимов-отец.

— Правильно! Все они наши, и мы несем за них ответственность! Поэтому нахождение их в кустах…

— У-ди! — сказал сын. — Не мешай людям сажать сады!

Сад вырос.

Вон — его видно в окно.

Летом в его тени мелькают детские головы, крадутся кошки, шарахаются воробьи.

Гуляет Дашка, как хотел дед. Сад доверху полон жизнью. Как лес. Дашкина мать, свешиваясь с подоконника, кричит в теплые сумерки:

— Да-ша!

— Здесь я, здесь, — отвечает Дашка, — мы тут с девчонками еще немного погуляем. Мы же в нашем саду!

ПОСЛЕДНИЙ ФРОЛОВ

В то лето мы ловили рыбу на Оке километра на два ниже Зиброва. Была жаркая погода — конец июня. Когда мы просыпались от холода на рассвете и выползали из палаток, песок на пляже был отвратительно ледяным, а вода в Оке казалась теплее, и только через час, когда проходил первый, мокрый от росы, сверкающий буксир и берега покрывались частоколом теней, песок раскалялся, и теперь возвращаться к палаткам приходилось прыгая с кочки на кочку — только трава на кочках оставалась холодной.

Нас приехало пятеро: я с Тюпой, Фролов и Катя с младшим братом. Мы с Тюпой жили в своей палатке. Фролов с Катей захватили другую, а младшему брату в такой семейной ситуации пришлось ночевать, закутавшись в плащ, в «мать-и-мачехе».

Я не помню, чтобы кто-нибудь ловил рыбу, кроме младшего брата. Он уходил утром с удочками, Фролов нырял с обрыва, а мы с Тюпой плавали и лежали потом на пляже против палаток. Катя по утрам вставала туго, часто только к восьми приходила к завтраку у костра, да и то жаловалась, что совсем не успела причесаться. Розовая, пухлая, сияя голубыми глазами и оглядываясь, словно не узнавая местности, она спрашивала кого-то:

— А чем нас нынче кормят?

И усаживалась, предварительно покачав, ногой попробовав лавку, которую для нее в первый же вечер сколотил Фролов.

— Стоит! Значит, мне посидеть-то можно? — каждое утро спрашивала она и медленно, вкусно ела, выбирая кусочки и отставив мизинцы, а Фролову делала шепотом «замечания», которые мы знали со второго дня наизусть. Ведь это только тем, кто в палатке, кажется, что они наедине, на самом же деле все слышно, даже шепот. После еды Катя рассказывала анекдоты, всегда очень длинные, но не обижалась, если их не слушали. Иногда она соглашалась сходить с Тюпой в деревню за молоком: Тюпа часто при этом останавливалась посреди поля, упершись руками в бока (этакая длинноногая статуэтка!), и дожидалась, пока Катя, сидя на корточках, устанет восторгаться каким-нибудь чертополохом или завяжет наконец шнурки своих темно-синих в горошек (последний «крик») кроссовок. Никто на нее не обижался, только младший брат возненавидел их палатку, он даже ни разу туда не заглянул, а все свои вещи держал в виде жалкой кучки посреди поля с «мать-и-мачехой» и отсыпался после лова на этой куче.

— Ну, Катюха! Дома все жа поговорим! — обещал он шепотом.

— Поговорим, — соглашалась Катя, причесываясь на своей лавке, вся в синих кляксах от японского халатика, сквозь который просвечивали темные соски и лоно, — хотя лучше б ты промолчал, убогий!

Мы с Фроловым сделали общий стол из гнилых досок и обрубков ольхи, а Кате он еще сделал личный столик, на котором в тени за палаткой стояли зеркало, транзистор и коробка с бигуди. Там она и проводила время, утешая нас тем, что стережет наше добро от сороки, пытавшейся нас обворовать и на рассвете часто гремевшей пустыми кастрюлями под столом.

Так получалось, что купались мы почти всегда втроем: мы с Тюпой — на пляже, а Фролов метрах в тридцати — сорока ниже по течению раза два нырял с обрыва и бежал к Кате. После обеда Катя всегда «отсыпалась», а мы с великаном Фроловым прятались за куст, укрепив в рогатине двадцатикратную трубу. В это время спускались к воде девушки, с утра работавшие в поле за Окой. Они появлялись из темных проходов в кустарнике и выходили, как на сцену, на пяточки песка и раздевались почти все догола, а потом стояли подбоченившись и смеясь и глядя в нашу сторону — все в живых пятнах от солнца и в льющихся по ним отражениях от волн. Даже от лодок и буксиров они не очень прятались, и оттуда никто вроде бы ни разу не свистнул и не крикнул. Все смотрели, как смотрят в тихом музее — молча.

— Во девки! — восхищался Фролов. — Такая красотища пропадает! На следующий год с фоторужьем приеду!

— Ну как сегодня? Та, рыжая, купалась? — спрашивала сонная Катя, протирая детским кулачком глаза, и они становились темно-синими от неба. — Может, сплаваешь?

— Он-то? — усмехался щуплый младший брат, снизу заглядывая в лицо Фролову и расхаживая вокруг него, как вокруг башни. — Да он как в том анекдоте: «Зачем плавать, и так все видно!»

— Ну ты, рыбак! — посмеивалась Катя. — Понимал бы! Фролов хоть сейчас сплавает! Правда, Фролов?

— А что? — говорил Фролов. — Пойдем, врежем!

«Пойдем, врежем!» — он говорил часто. Хлопал по плечу (человек приседал) и говорил: «Ну что?! Чего прижмурился? Пойдем, врежем!» «Врежем» у него означало и «нырнем», и «выпьем», и просто — «выспимся», или, скажем, после этого надо было галопом скакать до дальней синей опушки и обратно… он был огромен, белозуб и ухитрялся получать больше, чем две моих зарплаты.

На второй же вечер он стал с хохотом предлагать мне «врезать до магазина», кивал на Катю и подмигивал.

— Бабник и пьяница! — шептала она.

В то утро мы с Тюпой проплыли до середины и тут же вернулись. Вода была необычно холодной и мутной, а течение пронесло нас почти до обрыва, с которого нырял Фролов. Может быть, где-то за Алексином прошли дожди?

Мы выскочили на еще прохладный песок и залегли. Я видел у самых глаз локоть Тюпы с приставшими песчинками, ее спина под моей ладонью была гладкой и холодной от воды, я чувствовал ладонью, как Тюпа дышит (еще часто и неровно), а потом она стала дышать спокойно, спина ее стала горячей; сквозь веки уже просвечивало красное, все вокруг запылало.

— Пойдем, — решил я, — молока нет, яйца кончились, дров и то нет.

— Катьку надо заставить сходить, — Тюпа села отбросила со лба прядь, обхватила колени, — опять сегодня жарища будет.

— Пора заставить. А то ей скоро французский купальничек-то мал будет.

— Это само собой, — с намеком сказала Тюпа.

— На работу не пора, Фролов?! — крикнул я в сторону обрыва.

— Он небось при Катюхе давно. Обслуживает.

В это время все уже случилось, а мы еще минут десять лежали, и все вокруг словно выгорало и выцветало от солнца, а потом мы поплелись к палаткам, вдыхая раскаленный воздух и обжигая подошвы.

Катя же сидела в тени за своим личным столиком и укладывала бледно-золотые кудряшки. Молочно-розовые, так и не загоревшие груди выпирали из жесткого лифчика, на нежной коже между лопатками шевелились тени от листьев — играли палевые и прозрачно-зеленые оттенки. На плече сидела бабочка.

— За каким молочком?! Такое пекло! По полю, по колючкам! Раньше надо ходить, с утра надо… Фролов сходит.

— Двух взял все жа! — похвалился младший брат, как всегда неизвестно откуда явившись. — Сцапал! Во какие!

Он вымок, длинные трусы облепили тощие ноги, с тонкого носика свисала капля.

— Пескари, что ли?

— Все жа нет! — он поднял рыб за хвосты.

Посеребренные тушки вздрагивали в последних попытках жить.

— Найдите мне Фролова, Фролова! — пела Катя, держа зеркальце над собой и крутя головой. — Надо бы ему давно мне воды нагреть. Черт-те что на башке!

Ничто ее не тревожило.

Фролова не было. Мы стали вспоминать, когда его видели.

— Он нырял! — уверенно показала Тюпа на обрыв. — Я еще подумала, что вода холоднющая и он второй раз нырять не станет. Это когда мы плыли вон там.

— Если он до магазина… — начала Катя.

— Одежда вся — вон. Денег у него нет.

— Пошли! — сказал младший брат и бросил своих рыбин в ведро. — Если эта скотина пошутила, все жа морду набью!

Катя осталась за своим столиком. Она испуганно улыбалась нам вслед, а зеркальце держала все так же над головой, и оно было ослепительно синим.

Под обрывом неслась мутная вода.

— Посмотри вон в кустах, — попросил я Тюпу.

Она неуверенно пошла к кустам, оглядываясь на нас.

— Еще не было печали! — сказал я. — Куда он заплыл? Может, на тот берег. Врезал?!

— Надо нырять! — холодно распорядился младший брат.

Тут я впервые понял, что дело совсем плохо, что все уже случилось.

Вода слоями холодела и холодела, а у самого дна была ледяной. Приблизилось, побежало у самых глаз дно — волнистый, темный песок, усыпанный мелкими тенями от ряби на поверхности.

Я выскочил перевести дух.

— Ниже! — тыкал в воду пальцем младший брат. Его белая, гладкая голова торчала над рябью.

Опять побежал навстречу подводный песок.

Мы увидели его метрах в пятидесяти ниже того места, где он нырял.

Желтое тело, пересеченное черной полоской плавок, светилось в мути. Он лежал на дне лицом вниз, раскинув руки, как крылья, и вцепившись в песок.

В воде он оказался не очень тяжелым, а потом нам помогала плачущая Тюпа, и мы выволокли его на траву. Он был совершенно ледяной, голова, ноги, руки болтались. С меня стекал пот ему на живот. Я качал как автомат. Помню вздутую, неподатливую грудь, похрустывание ребер, которые я не боялся поломать, раскрытый его рот, послушно кивавшую в такт моим толчкам голову, черный его взгляд из-под полуоткрытых век. Потом младший брат сказал, что хватит:

— Он же больше часа там пролежал.

Я сел возле трупа.

Это был тот же огромный, загорелый Фролов, но с неподвижным, тупым лицом. С нечеловеческим взглядом. Иногда мне вдруг казалось, что его грудь поднимается от дыхания…

— Где все? — спросил я.

— Твоя в деревню побежала. Катька — не знаю.

Когда мы вернулись к палаткам, то Катю застали там.

Она сидела за своим столиком. Я не знал, что сказать, но тут она стала орать:

— Идиот! Сволочь! Сучий ныряльщик! Издох!

Она ревела как корова. Мы молча стояли, только Тюпа шепнула мне:

— Она на третьем месяце от него.

Я говорил с врачом. В просторной, прохладной выкрашенной «слоновой костью» прихожей морга.

— Да, помню, он же ударился… — врач листал тетрадь. От тетради, от врача пахло чем-то так, что щипало в носу, — вот… может, бревно плыло? Как называется? Топляк? Вот: ушибленная рана теменной области. Но кровоизлияния в мозг не было. Вообще-то чепуха! Он сознание-то потерял, может, на секунды, но в этот момент вдохнул воду. В легких песок. Часто бывает! Я вам расскажу, не поверите!.. А так — здоровый парень! В смысле по органам.

У себя я застал мать Фролова. Она осторожно доставала из сумки фотографии и раскладывала их на столе перед Тюпой. Десять, двадцать фотографий: Фролов в два года, Фролов в семь лет, Фролов прошлогодний. На всех фотографиях Фролов улыбался. Мать его была растрепана, в домашнем халате и в тапочках.

— У меня нет никого, — сказала она, — только был Паша.

Тюпа стояла бледная, скрестив руки на груди.

Я не знал, что делать, и стал наливать им чаю.

— Он ударился, я знаю, никто не виноват. Только надо было поскорее его вытащить…

Она прыгающей рукой надела очки и стала показывать:

— Вот. Вот здесь он так на своего отца похож! Правда?

Мы никогда не видели отца Фролова.

Во дворе орали дети и матери на них:

— Валера, не лезь! Я кому сказала?! Не прыгай! Убьешься!

— А Катя, я узнала, она хочет делать аборт. Я говорила, но она не понимает. Он же был вам друг. Я прошу вас!..

Она весь стол усыпала фотографиями.

— Я прошу… у меня никого нет, а там у Кати внук. Пусть она родит. Я возьму его. Я сама его выращу. Я успею.

— Когда она на аборт ложится?

— Завтра.

Я сказал:

— Тогда мы пойдем сейчас.

Но Катя нас в свою комнату не пустила.

Младший брат усмехался:

— Ну понятно! А Катюхе куда? А если она родит этого Фролова, а потом отдать не захочет? Она блажная дура все жа. И куда она с ним? Папаня с квартиры тут же сгонит. Не, не пойдет! Завтра — в больницу!

В этот момент Катя все-таки открыла Тюпе. Мелькнуло в дверях ее красное, мокрое лицо.

Я смотрел в окно. И в этом дворе гомонили. Все окна напротив отражали закат, и дом казался прозрачным. Белели полуголые фигуры на балконах. Я вспомнил наш куст на пляже…

— Нет, — сказала Тюпа, — говорит, что у нее родительские чувства могут вспыхнуть.

— У нее?!

Катина мать поглядывала на дверь — боялась прихода мужа.

— Может, ей уехать? Или кто-нибудь…

— Вот-вот! — сразу поняла Катина мать. — Это выход из такого щекотливого положения.

— Кого же уговаривать-то?

— Может, Юрку? А? Он за ней два года бегает. И квартира есть.

На улице мы встали у штакетника. На другой стороне, против Катиных окон, стояла мать Фролова.

— Значит, теперь Юрку, что ли, уговаривать?! — спросила Тюпа и обозлилась. — Чертовня какая-то!

— Пойдем домой, — сказал я.

— Все стоите? — из подъезда высунул белую голову младший брат. — Да идите! Идите, я уговорил! А то эта, — он кивнул, — всю ночь здесь простояла.

— Как же?

— Осенью в деревню уедет. К бабке Груше. Папаня за дом переживает. После бабки дом должен остаться. Сам не поедет — вкалывает. И мне там ни к чему. А Катька пропишется и родит втихаря. А вот уж отдаст ли? Это вопрос. Это смотря почем покупать будут. Вот. А вы ей все жа жениха-то поищите, коль такие добрые.

— Ну, ты молодчик, — сказала Тюпа.

— Сказал — все! Бестолковый он был мужик, Фролов, да в роду, видишь, последний. И мать его еще побегать может, если что. Вообще-то при первой беременности аборт вредно, я слыхал…

Мы пошли домой. Мне стало казаться, что чудо случится. Случайность, вроде «бабки в деревне», могла удержать на земле человека, как та случайность убила его отца. Мне стало казаться, что ничего не кончено, что можно повторить эту жизнь, уже отрепетированную Фроловым, как «смертельный номер» в цирке. Чтобы сын перешагнул то утро у Оки.

АНТИПЫЧ

Его детское, старое личико было украшено редкими усиками, что, как он говорил, прибавляло «мужественности» ему. Он весь был игрушечный — старое, одышливое дитя.

— Антипыч семенит! — смеялись санитарки. — Сейчас начнет: «Привет, привет, кому пирамидону?»

— Привет, привет, привет! — задыхался после лестницы Антипыч. — Кому, красавицы, кусочек пирамидону?

И тут же рассказывал те же, что и в прошлом году, анекдоты на втором этаже, потом — эти же — на третьем… но на четвертом ничего не рассказывал — очень был обижен на заведующего четвертым отделением:

— Я ему рассказал, ну вы помните, про… ну как отвалился-то, а он: «Вы подрываете у больных доверие к врачам!» А?! Ну ротация! И я, мол, он говорит, даже собственной жене стесняюсь пересказывать ваши анекдоты. Детский сад! У него и жена такая же?

Антипыч был терапевт-консультант, и больные поначалу поглядывали на него с насмешкой и недоверием — слышно же было, как хохочут над ним в коридоре. Кто-то из хирургов написал на спине его халата шариковой ручкой, огромными печатными буквами: «Не уверен — не обгоняй!», а он так и ходил целый день и сам смеялся. Конечно, по сравнению с молчаливыми, почему-то всегда озабоченными хирургами — одинаковыми в своих зеленых халатах и колпаках, Антипыч был слишком уж суетлив, смешлив и даже несерьезен.

Хирурги перед обедом начинали все сразу расхаживать по коридорам взад-вперед, заложив руки за спину и обиженно глядя в пол, как заключенные на прогулке, Антипыч же возникал среди них, их расталкивая, двигаясь, сразу не поймешь куда — старый коротышка с детским голоском и жидкими, нелепыми усиками. Но больные жаловались, он их смотрел, слушал, согревая сначала в мягкой ладони тяжелую, стальную пуговицу стетоскопа, а потом небрежно прижимая ее, теплую, к бокам и спинам. Тыкал кулачком в животы, заглядывал (сбоку как-то) в горло и убегал. «Черт-те что, а не доктор!» — ворчали больные, правда узнавая тут же у санитарки Еронихи, что это Антипыч «вытащил» ее внучку, что это Антипыч обнаружил без всяких анализов у кого-то «гной в почке», а у вовсе на вид здорового детины из второй палаты «запросто выявил» пропущенное воспаление легких. Антипыч любил пить чай на втором этаже, с «экстремальными» хирургами, явно не спешил домой, в который раз выкрикивая: «А он сам отвалился, а они все: оперировать, оперировать!..»

«…а вот подхожу вчера к автобусной остановке, а там два бухих обнимаются. Тут автобус подошел, один бухой уехал, вместо него совсем другой сошел, а первый не заметил — вот обнимаются!..»

«…а у нас во дворе стол для «козла» взорвали бабы! Я серьезно! Взорвали! Мы с Диком идем — нету! Ну дела! Ну ротация!..»

Антипыч и жил-то недалеко от больницы и, как говорил, делал вечерний обход, прогуливая сеттера Дика вдоль больничного забора.

— Вот где я работаю-то, чуешь? — говорил он Дику, и тот хмурился и кивал, делая вид, что очень уважает учреждение… Так и бегал Антипыч по этажам, уже на пенсии, когда пришла беда.

Новый главный врач, мужчина крупный, с золотыми зубами и перстнем, шагавший широко и говоривший громко, заметил в первые же дни одышливого смешного человечка на лестницах и спросил:

— Есть и помоложе, наверное? Зачем мне такой? На пенсии — так и сидел бы себе дома. По существу вопрос?

Главный в этот момент шел по двору, неожиданно останавливаясь в задумчивости или внезапно сворачивая под прямым углом, и его свита из пяти или шести, жаждавших аудиенции, внезапно шарахалась или растерянно останавливалась, как гусеница, потерявшая голову.

— У меня есть на примете! — сразу нашелся кто-то из свиты. — Есть молодой, очень способный терапевт!

— Мысль! — кивнул главный. — А то, что это еще за старикашка, — портит пейзаж!

Свита засмеялась.

— А это он про своего зятя, — ехидно зашептались в хвосте, — нашел способного, молодого!

Антипычу тут же доложили об этом разговоре, но стали уверять со всех сторон, что в обиду не дадут:

— Вы же опытнейший врач! Как можно так?! Как мы без вас? Вы что?

Но Антипыч померк, съежился:

— Ах ты черт! Вот ротация! Ну кому помешал?!

— А пенсия-то маленькая! — кивали сочувствующие.

— Да нет! Так-то… веселей! Я все — со всеми! Дома-то Дик у меня все никак не разговаривает! А я все — со всеми!

Главный тут же, естественно, узнал, что его отношением к Антипычу недовольны рядовые массы, но решил лица не терять:

— До первого нарушения! Небось опаздывает этот старикашка!

И об этих словах узнал Антипыч и стал вставать на десять минут раньше, хотя никогда не опаздывал.

— Дик! — говорил он сеттеру. — Они кто?! А мы? Мы с тобой простые, честные люди! Так? А что они про нас думают — их кошачье дело! Мы не к этому с перстнем, мы к людям ходим. А у нас с тобой тоже все есть: портфель у нас кожаный, мебель, хоть не финская, да новая. И посуда вон у нас есть. И серебряный портсигар, хоть мы с тобой и курить бросили. И питаемся мы — ни в чем вроде бы себе не отказываем! Скажи, Дик!

Он сильно уставал и часто, приходя с работы, ложился на час-два. Летом он гулял с Диком по вечерам долго, благо было светло и встречались знакомые.

Но однажды он так крепко уснул, что, когда проснулся, на часах оказалось девять, а Дик метался по квартире.

— Опоздал!

Он сумел собраться за минуту, крикнул Дику:

— Прости, брат! Терпи! — И бегом бросился по переулку.

Его, правда, тут же удивило безлюдье в больничном дворе, странная тишь и гладь, «рафик», по прозвищу «броневичок» (для развоза обедов), стоящий поперек тротуара. В окнах то здесь, то там вспыхивали лампы.

— Вы и по ночам? — спросил дежурный врач. — Вызвали куда?

— Ай-ай-ай! — с облегчением рассмеялся Антипыч. — Так ведь это вечер! А я думал — утро! Думал — опоздал! Вот ротация!

Он долго смеялся над собой:

— Вот ротация! Склероз! Надо же!

А потом пошел домой к ошеломленному его бегством Дику.

Главному в первые недели доставалось. Он вызывал к себе в кабинет заведующих и предлагал вместе покурить. Иногда курили с ним и те, кто давно бросил..

Бородатый, седой заведующий вторым отделением курить отказался, а на просьбу рассказать о трудностях с кадрами, кто, мол, на что годен, какие недостатки, среагировал неожиданно:

— Сплетничать не будем! Разбирайтесь! Санитарок нет. Как везде…

Зато лоснящийся, лысый и добродушнейший заведующий четвертым отделением крайне откровенно, с интимнейшими подробностями рассказал и про заведующего вторым и даже про патанатома. Курил. Пытался подарить целый блок «забугорных» сигарет, вернее, долго и недоуменно запихивал коробку главному под стол, а потом одинокую пачку — ему же в карман, пока главный, хохоча, не вызвал секретаршу.

Про дурацкий пробег Антипыча главный узнал на другое же утро.

— Надо же! Во запугал старикашку! — хохотал он.

— Да нет, — сказал бородатый заведующий, — он не поэтому. У него просто в натуре нет — опаздывать. Он из старых. И в армии был столько лет…

— Да? Начинает мне этот старикан где-то нравиться, — решил главный, — как думаете, может, мне ему индивидуальный график? Хороший, мол, терапевт?

— Да, — сказал бородатый, — и человек прекрасный.

— Сделаем тогда, — решил главный, — наплюем на ревизоров.

Но уже поздно было плевать. Дурацкий пробег не прошел даром. Как раз в то утро Антипыч не смог сразу встать с постели. Распирающая, невиданная боль в затылке опрокинула его на спину, и он не мог уже наклонить голову вперед.

— Что такое, Дик?

Он нащупал тонометр, благо тот лежал близко, ухитрился померить себе давление, ужаснулся, дотянулся до коробки с лекарствами, но не нашел в ней нужного, да и понимал, что нужны-то уже не таблетки.

— Мы не пойдем сейчас гулять, Дик. Извини. Мне… надо отлежаться…

Голову запрокидывало, и комната вращалась.

— Нет! Болеть же нам нельзя Дик! Еще чего не хватало!.. Сейчас, наверное, пройдет?

Но не проходило, и он, уже все понимая, не хотел верить:

— Неужели это?! Некогда же! Вот оно! Дик… — он сумел упасть с постели, пополз к двери, но успел только отпереть ее, перевернулся за спину и захрипел. Шерсть на Дике поднялась дыбом. Он выскочил на лестницу и завыл.

За гробом Антипыча несли ордена и медали. Наши, польские. Главный стал говорить речь. Он повторил с чьих-то слов, что Антипыч, видишь ли, никогда не носил орденов. Главный сказал, что иногда все-таки нужно носить их, так как это сразу «отличает данного человека».

Главный читал по бумажке, но при этом думал. И в этот момент почему-то вспомнил смешные наказы одного своего друга по прежней работе: «Врач должен ходить в шляпе, медбрат в берете, санитар в кепке, а то не поймешь ничего».

Он прочитал, что, конечно, скромность украшает, что, конечно, Антипыч говорил о войне редко. Говорил, что он воевал как все. Вроде так: «Все воевали и я со всеми». Главный перевернул листок, но тут встретился с глазами бородатого, смял листок и сказал своими словами, что Антипыча он хотел бы сравнить с корнями дерева, даже со стволом, который, мол, и держит ветви и вершину, а вершиной, мол, дерево прирастает… но тут он вспомнил (это мешало ему говорить) почему-то новогоднюю елку с игрушками. С блестящими, пустыми шариками, которые держатся только, пока стоит елка, пока нет ветра…

Главный остановился, посмотрел поверх голов в суровый, ветреный простор, уставленный коробками домов, расправил опять свой смятый листок, морщась и запинаясь, пытаясь разобрать искалеченные слова, дочитал его до конца.

СВОИ

Я прошел верст семь по чаще, по гнилой хвое, по прели, палкой разрывая паутину перед собой. Кое-где почва чавкала и тряслась как студень, но — только местами. Лес сначала раздражал своей неухоженностью. Попадалось много мертвых стволов на земле (в них проваливалась нога), от некоторых были видны только слабые контуры в почве — отпечатки некогда живых и звонких тел. Безголовые березы попадались то и дело, и стоявших на пути я отталкивал, их кора рвалась и стволы разламывались словно бумажные трубы, наполненные трухой табачного цвета. Тут все давило друг дружку, но хотело жить и жило, украшая на миг землю и исчезая в ней, и я проталкивался сквозь все это и постепенно привыкал к лесу, к его жизни и смерти. Вот слева пошел просвет — длинная, наполненная туманом поляна, по которой почти бесшумно, оставляя за собой прозрачный коридор, пробежал иноходью молодой, голенастый лось. Остальные большие звери прятались от меня, чуть слышно шуршали, выглядывали, иногда кричали в тумане, но в избытке попадались клещи и похожие на пауков с крыльями лосиные «вши», и я давно уже затянул капюшон: закупоренный теперь в брезент, шерсть и кожу, шел словно в скафандре.

В термосе оставался еще горячий кофе, еще было с десяток папирос, и до вечера было так далеко, что казалось, вся жизнь впереди и лесу нет конца, а за каждым туманным занавесом, того и гляди, могло открыться нечто прекрасное: просека, обрамленная темно-золотыми стволами и уходящая в бесконечность, но в бесконечности этой вдруг завершающаяся солнечной аллеей с неподвижными ветвями и тенями, с пустым теремом в конце аллеи… или вдруг откроется тропа-колодец, накрытая серебристым орешником, а на дне колодца — озеро, где так просто, сами по себе, никого не боясь, живут у берега темно-рябые дикие утки, плавают, стремительные в своей стройной стати с неподвижной головой, когда работают только лапки под водой, или вдруг переворачиваются головой вниз, превращаясь в смешной треугольник с белой подпушкой… а за ними, туда, дальше, за выпуклым зеркалом воды, торчат вершины ветел и неподвижный, как свеча, дым от костра…

Все это лес будто бы держал про запас и намекал на свои тайны, и необычное ждало рядом в этих краях под опустившимся на вершины небом, под шуршащим дождиком.

На большую просеку я вышел все-таки неожиданно, обнаружил на ней усыпанную щебенкой дорогу и услышал за поворотом прерывистый звук мотора, который будто бы приближался. Где-то верстах в десяти, в той стороне, куда вела просека, могла быть, судя по карте, большая река, с которой я мог бы познакомиться, но до вечера не успел бы пешком.

Я встал под мокрую стену из сосен, ступенями уходящую в небо. Грузовик наконец показался из-за поворота, переваливаясь на выбоинах. В кабине был только водитель, и я поднял руку. Какой-то темнолицый, усатый, большего я в тот момент не разглядел, он остановился и ждал, пока я забирался в кабину.

— До реки доедем?

Он кивнул, мы тронулись, стало качать и подбрасывать, по стеклу поплыли размытые силуэты. Я достал платок и попытался протереть стекло.

— Ну как наши дебри? Грибки?

— Красивые места. Глухие! Никого не встретишь. Тишина. Лоси.

— Да, чуть не крокодилы. Мокресть. А мы все по этой дорожке щебенку уж пять лет возим. Таскаем по четыре рейса в день. Каждое дерево — свое. А ты не наш.

На это нечего было возразить. Теперь я разглядел его: темнолицый, усатый, с горбатым носом и выпяченной брезгливо нижней губой. Одна рука небрежно лежит на баранке, другая — в кармане. В морщинах левой ладони — въевшаяся мазутная грязь.

Деревья, обвисшие, словно белые палки с дырявыми тряпками, березы, дрожали, плавали вверх-вниз на стеклах. Иногда я замечал уходившие в глубину таинственные тропинки, по которым не успеть пройти уже… уплывали от меня лесные чудеса и тайны. А когда вернешься-то! Не успеть.

— С карьера на пристань возите?

— Ну.

Встречный грузовик закачался впереди, как катер в бурю, он двоился и оставлял след на стекле, как импульс на экране кинескопа.

Мой водитель вынул руку из кармана и положил тяжелую кисть на клапан.

Один длинный гудок, второй, третий. Он ревел как пароход, пока не разминулись. В ответ встречный только коротко «мыкнул». В боковое окно, над усами и носом моего водителя я успел увидеть в кабине встречного двоих: водитель сидел как-то боком к ветровому стеклу, а за ним улыбалась женщина с раскосыми глазами и яркими губами.

— Как ты его! Встречаешь, как генерала! Салютом!

— А как же? Наш Василий Темный! Пошел в третий заход.

— Генерал?

— Да нет. Он слепой.

— Кто?!

— Водитель. Васька наш. Почти совсем слепой. Ну? Тут как-то одному сказал… попутчику. А он на меня враз уставился, мол, и я тоже… что-нибудь. А я ничего. Не слепой, не глухой, с усами. А вот Васька слепой.

— Как же… он водит?

— Во! Вот по этому вопросику-то человек вылазит! Как водит! А тот-то попутчик не так спросил. Спросил, мол, это кто ж ему разрешил?! Вот я ему и… разрешил. Выкинул вон у той березки. Мы разрешили! Понял? Всей базой. Ну?

— Рассказывай.

— Тебе-то? Тебе могу. За правильный вопрос.

Он протянул широкую, исчерканную морщинами ладонь, и я положил в нее папиросу. Он закурил от моей «непромокаемой» (сам готовил в дорогу) спички, а я уже послушно понимал и принимал эту паузу, эту неторопливость, это вступление с огоньком в зубах и все следующие паузы с небрежным плевком (табак попал на язык) через плечо, с многозначительным прищуром, принимал, как необходимое и важное нам обоим. А пока смотрел, как ползут по экрану окна уже сейчас почти бесцветные призраки и намеки, оставшиеся от просеки и леса.

— Васька этот наш. Рожден тут. Кличка у него с детства — «мастер». Движение он любил. Всякие там велосипеды. Я помню, у него велосипед был — на колесо дунешь — крутится. Любил это. А уж когда до машины добрался после армии… понятно. Вот есть такие. Я тоже люблю там покопаться, а он — не сравнить! Все в руках горело. И что главное, никому не отказывал. Да ему счастье доставляло, если какой движок дадут чинить! Зайдешь, помню, сидит: тут у него керосин — мыть, тут масло — как слеза, и все инструменты, поверишь, будто только купил… да таких не купишь. Для него обида была, если у кого отвертка паршивая не так заточена! Ну и машина, сам понимаешь, когда он на щебенку сюда встал, он пять рейсов давал по этой самой проклятой дороге. Он же ее всю перебрал, машину. «Кулибиным» стали звать. Ну он талант! Ну ясно! Завидовали ему, я не скажу, что нет. Но зла не держал никто — свои. И девки — это конечно! Он, правда, все выбирал. Искал небось такую же, затейную! Да судьба ему выбрала. Правда, врать не буду, Галина и тогда к нему не ровно дышала. Деревня! Все известно. Может, все бы не так сложилось. Да нашелся один…

Он выкинул в окно окурок, и наступила эта пауза-абзац перед кульминацией.

Впереди светлело. Определялся, обретал границы выход из туманного коридора.

— Нашелся один. О нем я тебе много не скажу. Не наш. После отсидки прислали. Нет, не стал он человеком. И не станет. Злой, подлый парень. Приставал к Галине, а как узнал, что она к Василию не ровно дышит, прямо у него на глазах ее и завалил, а она-то отбивается. По-серьезному. Василий ему и влепил. А тот затаил, взял с собой, вроде случайно, отвертку, вроде она за оружие-то не идет — случайный предмет, и по-подлому придрался. Василий ему — по ушам, а тот вроде упал. Василий-то подымать, думал, никак, зашиб человека, а тот ему, когда нагнулся — отвертку в глаз! Да так засадил, что и второй глаз начал гнить. И все. Лечили мы его, в Москву вон возили. А! Дело, врачи говорят, следующего века, чтобы зрение полностью восстановить. А Василию в этом жить…

Мы выезжали из просеки. Стены ее разбегались и потом совсем исчезли, и мы выкатились в пасмурный и чистый простор с сырым ветром, от которого высохло стекло, и я увидел равнину, воронкой стекавшую к реке, кое-где размеченную цепочками ольхи по оврагам. Река же была обозначена прерывистым кантом из ветел и мелькала матово-стальной полоской с черточками барж.

— …а теперь так они и ездят. Машину и дорогу он знает. Нет, он не навовсе слепой, он как-то боком, что ли, видит чуть-чуть… он тут даже мотор перебирал… с Галиной. У него еще руки, ну… золотые — мало сказать. А Галина с ним. Мало ли. Дерево упадет, животная какая… нет! Конечно, наш зав шумел! Ну а как же?! Слепой шофер, мол, что слепой художник! Ну я тебе скажу, мы ему все хорошо разъяснили! Понял? Один тут тоже. Разъяснили и этому. Потому что Васька без машины не жилец. Хотя он, между прочим, на аккордеоне враз научился, на всех свадьбах играет, чтобы свою безработную Галину оправдать. А то ведь давился. Участковый у нас тоже свой. А так за год у Темного ни одной аварии, получают они не хужей нас, с глазами…

Мы спускались к реке. Показалась пристань — светлая ладонь со склоненными над нею клювами кранов. Запахло рекой.

— Ну, а с этим-то? Который его?..

— А не надо этого вопроса. Отлежался он, и там же, где до нас был. Мы так считаем: напоролся Василий на гнилой сучок, мы считаем, что если человек из-за амбиции по-серьезному на брата руку поднял — не человек! Это тебе мораль сей басни. Есть вопросы?

— Нет вопросов.

— Ну вот. Видишь, как все по-человечески у нас. И доехали до реки-матушки. Ты к нам весной загляни. Это она сейчас смирная, а весной — во-о-о-на, до того оврага! Сейчас мы с тобой еще курнем, пока меня опрастывать будут… тебе вверх или вниз? А то нашим скажу — подбросят.

КОСТРЫ

По осыпающемуся оврагу, где не слышны голоса и шаги — их гасят рыхлые осыпи и пыльная паутина в вымоинах, они вышли, легко и быстро шагая под гору, к просторной и медленной реке, на топкий и низкий берег.

— Тут дров, кажется, нет? — спросил Звездочет.

— Да? Наберем! Ивняк есть сухой. А! Вон эти висят, — показал Блинов.

На кустах висели какие-то серые тряпки.

— Гнезда диких птиц? — спросил Звездочет.

Ирка засмеялась, махнула на него:

— Иди ты! Скажет тоже! Это же мусор! Это уровень реки весной, когда разлив. Она до этой высоты разливается. Никогда не видел, что ли?

— Я… может быть, видел, но — как это?.. — не обращал внимания.

— Обрати! — сказал Блинов. — Ирка ставит палатку, я иду по нужде и за настоящими дровами, а Звездочет пусть эти… вон уровни собирает. Гнезда птиц. Вопросы есть?

Солнце садилось. Навстречу летели тени от обрывистого противоположного берега, от редких деревьев на нем. Тот берег быстро чернел, только небо и его отражение в реке сияли, как двойное окно или даже как одно окно, но разбитое в середине черным берегом.

— Будет чистое небо, — сказал Звездочет и хлопнул себя по лысинке (эхо отскочило от берегов), — вот в такую ночь нет ветра и все видно.

— А вам там и ветер мешает?

— Да-а! Это самое страшное! Колебания воздуха. Поэтому же все обсерватории строят в горах.

— Надо же! А мы-то думали, что с гор ближе к небу, да, Ир? — Блинов засмеялся, открыв свои длинные зубы — крепкий, желтый частокол. — Давайте вкалывать! Светлого времени — тридцать минут, даже меньше! Ужинать и спать!

— И купаться! — зажмурилась Ирка.

— Палатку ставьте… звездодуи! — Блинов уже шел, разгребая тяжелыми башмаками острую, жестяную траву, к тесной кучке ив и верб на дальнем мысу.

Звездочет скинул рюкзак (что-то в нем разбилось), оступился в яму, оцарапал ногу, ударил себя по голове (опять комар!) и явно собирался наделать еще много всяких талантливых глупостей, но Ирка махнула на него:

— Да сиди!

— Я должен идти за «уровнями».

— Да брось! Он же пошутил! Они плохо горят. Принесет он дров, давай палатку ставить.

Она вытряхнула из мешка палатку.

— Надо поставить вот здесь, — показал Звездочет и хлопнул себя по шее, — тут ровнее. И тут имеется старое кострище. Судя по рельефу, это была жилая долина. Река отступает туда, на юг, как раз здесь они могли жить.

— Кто?

— Первобытные люди.

Ирка хлопнула себя по бедрам:

— Ну что с тобой делать! Сам ты люди первобытные! Ставь! Втыкай вон там! Темнеет!

Звездочет схватил алюминиевые шпильки и стал быстро вталкивать их в мягкую землю.

— А ведь тогда все было так. Племя устраивалось на ночлег… у тебя… как это?.. первобытная фигура…

— Чего-чего?

— Ну… тогда женщины были наверняка сильные, стройные, с мощными ногами и… ловкие.

— Спасибочки! А я-то все думаю, что тоненькая я, как березка!

Палатку перекосило.

— Я же никогда не ставил… как это?.. такую, кажется, польскую?

— Ладно, иди отсюда! Я переколю. Открывай пока консервы, постели клеенку, хлеба нарежь. Фонарь достань заранее, потом не найдем. А я пойду купнусь. Пятнадцать километров же по пыли! Еще, да, миски сходи вымой!

Ирка сошла к реке. Она взяла с собой теплый и чистый халат. Проникла осторожно во мрак, под крышу из ветвей, на вязкую полоску меж водой и осокой. Стащила с себя липкую от пота одежду, торопясь освободиться от нее и чувствуя, как охватывает ее тело словно сразу весь свежий воздух долины. От ее ног пошла пологая волна, и небо изогнулось и снова выпрямилось. Ирка провела ладонями по напрягшимся от холода грудям, по животу и бедрам, вздохнула, развела руки и шагнула в реку. Звездочет видел ее. Он стоял с мисками шагах в тридцати. «Как у Коро! Светлая, мощная женщина в сумерках под деревьями. Вся такая ладная… таким… как это?.. и одежда вообще противопоказана!»

Ирка шагнула и бросилась в гигантское окно, в небо, легла на воду, тихо ойкнув. Ее охватило огнем, но боль тут же исчезла, и вода обняла ее. Она медленно поплыла, перевернулась на спину и увидела звезды.

— Какое же счастье! — тихо сказала она.

Звездочет услышал. Звук ее голоса пришел по воде.

Она подняла голову, увидела его, улыбнулась и поплыла к середине реки.

В алюминиевой миске в руке у Звездочета вдруг замигал красный огонек, и он обернулся. У палатки уже зачинался костер. Окунув миски в воду, Звездочет пошел к огню. Встал у костра, ударил себя миской по затылку, посмотрел на ее дно:

— Есть один!

— Ну от тебя и звук, — сказал, не глядя, Блинов, — хорошо звучишь, Звездозвон! На тебе можно что-нибудь исполнять. Ирка плавает?

— Да. Кажется.

Костер еще с минуту шипел и зря дымился, а потом ухнул и, окутав дрова, запел, загудел, заработал, раскидывая по лугу блики и тени.

Ирка вышла из воды, постояла, закрыв глаза и переживая все это, надела теплый, легкий халат, подобрала ком одежды и пошла к огню, оглядываясь на реку, уже опять ставшую зеркалом. Только в самой середине реки трепетало, жило узкой полосой течение. Блинов ставил миски. Банки были открыты, хлеб нарезан. Звездочет пошел с чайником по воду.

Блинов похлопал Ирку по спине:

— Сходим потом вон туда? Когда этот заснет.

— Не надо, Роман. Комары зажрут. И спать я хочу.

— И про звезды поговорить?

— Брось ты! Лучше тебя мужика нету.

— Когда ты купалась, он чего-то рядом болтался.

— Он неравнодушен к красоте.

— Ирк!

— Да ладно тебе! Нигде он не болтался, да и темно давно.

— К сожалению?

— Я сложена, между прочим, как классическая… Венера. Жаль, что ты до сих пор не заметил. А ему — все до звезд, между прочим.

— Зря так получилось, что Ерасовы не смогли с нами.

Бледно-розовый от огня и колышущийся, как привидение, Звездочет возник в суетящихся тенях:

— Повесьте чайник. Я набрал в реке воды.

— Да? А я думал, ты за лягушками ходил.

Звездочет надел кое-как чайник на палку, и они с Блиновым поставили ее на рогатки.

Ирке было тепло и легко в халате на голое тело.

— Ребята! Давайте жрать! Ой, как хочется!

Блинов разложил по мискам тушенку.

— Ложки-то? Неужто догадались достать? Растете!

Вокруг легла ночь. Стихли робкие, редкие голоса птиц. Снова стояла неподвижно река, и звезды проникали из бездны и замирали над ними.

— Хорошо! — сказал Звездочет. — Как же естественнее… как это?.. так, без инструмента смотреть на них. По-человечески, что ли.

— Вот так бы и смотрели, — стучал ложкой Блинов, — а то сто́ите вы этому человечеству в копеечку со своими телескопами.

— А какая луна вблизи? — спросила Ирка.

— Слепяще-белая, если без фильтра! Кажется… слитком из пористого, белого металла. Я люблю со вторым красным фильтром, так теплее…

— Следы этих… луноходов, американцев видно?

— Следов не видно, конечно, но однажды я видел на склоне кратера отражение от металла.

— А чего на нее смотреть? — Блинов вытер ложку. — По ней вон ножками ходят.

— А на звезды? — кивнула в небо Ирка.

— Сначала страшно! Когда я в первый раз увидел это… в четырехдюймовый всего-навсего… бездна! Жуткая бесконечность и плывущие в ней миры! И видишь, какая в этом мощь, сила!

— Вроде и не пили, а Звездобой размахался, того гляди, «Камыш» запоет!

— Да нет… а вот если в масштабах все сократить… ну, как это?.. вот до размеров этой речной долины, и время — соответственно, то получится: вспышка и летящие искорки. Вот и вся Вселенная наша. Вся!

— Вспышки, искры! Кто чай будет?

— Ты говоришь, что это так просто? Но это правда. Я понимаю.

— Ох-ох! Держи кружку! Все они знают, забывают только обувь просушить. Дармоедская ваша специальность, Звездожор!

— Мне кажется, мы объясняем мир. Если все это ближе к земле… то вот… тут пятьдесят тысяч лет назад горел костер! И они, те, сидя тут, они же думали. О нас! А через пятьдесят тысяч лет? И тогда будут люди ходить по земле, сберегут эту реку, будут жечь костер. Костер — символ. Маяк. Жизнь…

— Вот распелся… Звездоплет!

— Даже хочется им знак оставить, — сказала Ирка, — на серебряной бы монете написать: «Мы жили на Земле». И здесь закопать.

— Правда! И имена, — закивал Звездочет, — наши имена! И «привет из двадцатого века»! А тогда уж и таких имен не будет! И что-то от нас останется!

— У вас монета ваша уже до блюдца доросла. Еще там от меня напишите: «Жду ответа, как соловей лета!» Спать-то будем, Звездобрех?

— Да-да! Да, я… как это? Я уйду.

— Куда это?

— Ну… вы люди семейные, а у меня спальник же есть. Нет, правда, я хочу один. Один со звездами. Когда в инструмент — одно, а так…

— Замерзнешь же!

— Нет-нет! Увольте, братцы! Очень хочется! Привык. Мы как отшельники… Я пойду, а?

— Да пускай идет, — сказал Блинов, — Звездопоп. Молись там!

— Нет, правда, правда! Я пойду, сейчас уже поздно, а мне бы подумать, — он сгреб мешок в охапку, — а утром я рано приду! Ка-ак потащу за ноги!

И он вдруг ушел в темноту, как за занавес, и быстро смолкли шаги на лугу.

— Обиделся? Или вправду? Они, все эти астрономы, завернутые, видать.

— Ушел. Нет, не обиделся. Они такие: мысль какая завелась — бегут. Зачем ему монету оставлять. Этот что-нибудь оставит понадежнее.

— Да? Я вот боюсь, проснусь ночью, похлопаю возле — ан пусто!

— Ну-ну! Я тебе похлопаю! Вон ручища-то!

— А вот я про звезды — ничего. Вот уж не философ!

— А при чем тут? Он просто видит как-то все вместе, только главное. Взрыв, вспышка…

Ночь стояла прочно и безгранично. Звезды пылали. Неслась Земля в созвездье Геркулеса. Кажется, туда, но кто знает?

Вдали сквозь редкую рощу просвечивали звезды, и одна из них, красная и низкая, вдруг набухла и нервно замигала, и оттуда, чуть слышно, вроде бы по воде, донеслось тихое завывание:

— «И звезда с звездою говорит…»

— Во дает! — Блинов плюнул в костер. — И комаров не боится. Ухитрился сам костерок зажечь. Тебя завлекает. А утром-то обкашляется. Звездопой! Утро ледяное будет, видать.

— Не пропадет.

— Ты хочешь сказать, что, мол, костер-то зажигать легче научиться, а вот про звезды обобщать не всякому дано?

— Брось, Роман! Тут скорее запаса слов, что ли, не хватает. Душой-то понимаешь…

— И даже я? Душой?

— Надеюсь.

— Ну подумаем. Давай задраиваться. Пикировщики летают.

Их костер лежал кучкой легких прозрачных углей под куполом Вселенной, а слева мигала красная звезда, и долетало по реке:

— «В небесах торжественно и чудно…»

— Ты говоришь, слова? Слова найди. Тут не слова, тут этот…

— Образ?

— Вот! Как поэты.

— Один звездочет, Роман, сказал о своей смерти: «Все равно, я знаю, где бы я ни лег навек — окрест каждый вечер будет небо зажигать лампады звезд» Представляешь? Как-то тепло! И как-то объединяет.. Вот и образ!

Ишь ты! А гаснет костер-то. Одни звезды остаются.

— Ладно, спи. Ноги ноют — ужас!

Ночь стояла. Звезды пылали над спящими. Неслась Земля в созвездье Геркулеса…

— Слышь?! Я понял!

— Ты что?!

— Ирк! Вот — наш костер!

— Господи! Что с ним?!

— Да нет! Вот наш костер! А вон — их костры! Не понимаешь? Все звезды — костры! Мы все одно! Образ?! И наш огонь и их! Они огнями нам отвечают!

— Роман, спи! Не городи!

— Ладно. Я не додумал. Но что-то здесь есть. Один огонь, одно пламя. Мой костер, и тысячи огней там. Надо же! Прав этот Звездодум! Завтра ужо поспорим! — И, засыпая, Блинов вдруг увидел это: искры летели от костра в небо и становились звездами, как те костры, что горели тут тысячи лет назад, и те, что будут гореть через тысячи лет. Он сам летел во мраке среди них и к ним, и он и все должны были пробить эту стену изо льда и страха, чтобы сказать… чтобы говорить друг с другом на равных.

ИЗ ОКНА

На кухне они почти не встречались. Она вставала на час раньше и, когда он выходил из своей комнаты, уже была затянута, подкрашена, с нечаянной кудряшкой на лбу.

Он просыпался в шесть и слышал, как она (вздрагивал пол) снует мимо его двери. Долетал запах чего-то жарящегося, наверное, вкусного, иногда — краткий звон какой-нибудь крышки, тут же придушенный ее рукой. Иногда возникал шум водопада в ванной, но умело укрощенный поток превращался тут же в шелестящий ручей, стекавший по пологому берегу. Потом оставался прерывистый шорох одежды, а еще через минуту начинал ехидно пищать его будильник. Он заставал ее в прихожей уже окончательно одетой, они здоровались чуть излишне церемонно, с неким ироническим оттенком в интонации, и он, оставшись теперь один, выходил на кухню, сохраняя еще это корректно-ироническое выражение на усатом, заспанном лице, словно и тут ему предстояло здороваться то ли с возможным соперником, то ли с будущей тещей. Но на кухне все оставалось вчерашним, вечерним, разве что под другим углом освещенным, только ее чайник был еще горячим, ее сковородка сохраняла тепло как раз на том уровне, как если бы ее согревали за пазухой, да держался, несмотря на распахнутую-форточку, запах-призрак чего-то восхитительно съедобного.

И по воскресеньям он уходил с утра и возвращался поздно, когда, судя по вибрации пола и отдаленным воплям, она досматривала телепередачу.

На ее столе на кухне каждый воскресный вечер появлялся букет, от которого возникало все-таки тоже не очень определенное, но ожидание праздника, несмотря на треснувшие стены и потолок, продавленный линолеум — приметы совсем иного грядущего…

Ссориться и мириться им было не из-за чего; как-то молча повелось, что он раз в неделю безрезультатно чистил ванну, похожую на весенний овраг с остатками снега и черными кратерами отлетевшей эмали, иногда чистил раковину на кухне (повторявшую ванну в миниатюре) и раза два сменил прокладки в кранах. Она мыла пол на кухне и как-то — кухонное окно, от чего сразу стало светло, но и грустно — выпятилась вся жестокая правда тотального разрушения, а самое главное, стало вдруг видно жуткую, невесть каким злым человеком придуманную пакость — вилку в переднем углу прихожей, ржавую и вколоченную в штукатурку насмерть. Они тогда постояли рядом впервые и молча, с минуту, смотрели.

— Трогать нельзя, — сказал он, — все беды свои приткнул.

— Куда уж мне, — сказала она, — мне уж хуже не будет.

Но он ее ни о чем не спросил.

Он был высок, сутул, носат, черен. Что-то кавказское. Косая челка на лбу. Густые усы, когда он улыбался, растягивались по верхней губе, превращаясь в сапожную щетку с редкой щетиной. Правда, этой как раз улыбки-то она и не видела никогда.

Она — маленькая, скорее полная, нос вздернутый, глаза — круглые. Кажется, каждая из черт ее лица: овальный рот, крупные глаза, не широкий нос могли бы нравиться сами по себе, но вместе смотрелись странно, и хорошего лица не получалось, особенно когда она хмурилась, но, как очень часто бывает, она расцветала, когда улыбалась. Ее улыбки он тоже никогда не видел или — не замечал.

Он знал и запоминал ее только по-звукам и запаху ее блюд и ее букетов, по следам призрачным, как след птицы в тумане, как след легких ног на песке после удара волны… Когда он впервые увидел ее лицо, то тут же не запомнил его, потом машинально, как всегда, оценил ее фигуру, ее ноги (она выходила в дверь), запомнил где-то окраиной души и схоронил там.

Однажды она услышала, как он ходит по своей комнате и ругает себя вслух, называет себя «психом». В то лето он становился все мрачнее (хотя дальше некуда) и как-то спросил не то у нее, не то у себя:

— Вы вообще-то, бабы, можете понять человека?

И как-то он вернулся в воскресенье необычно рано, прошел к себе, не заходя на кухню, и она услышала, как взвизгнула кроватная сетка.

Потом целый час она не слышала ничего, хотя часто подходила к его двери, а потом уже стояла возле нее. Потом ей показалось, что он плачет.

Когда она вошла, он резко повернулся (лежал лицом к стене) и было взглянул так изумленно и радостно, что ей захотелось оглянуться.

А он уже опустил голову:

— Что случилось?

— Вам надо помочь?

— Мне? Нет.

— У вас есть чай? Я хотела занять щепотку.

— На кухне.

Она вернулась почти тут же:

— Вам тоже нужно выпить чаю! Хотите гренок по моему рецепту?

— Это те, что пахнут утром? Нет.

Теперь он уже немного ждал ее. Без интереса, но как нечто перебивающее, выталкивающее на поверхность из тьмы, в которой он с трудом существовал в последние часы.

Она вошла с тарелкой:

— Я пойду?

— Останьтесь… посидите.

— Запомните: ничего не может случиться, чтобы совсем не было выхода.

— Это все я слышал. Хорошо говорить…

— Это кажется только сегодня. После самого страшного горя — смерти ребенка, люди живут. Дальше… живут. Хотя ничего страшнее памяти…

— Значит, я псих… сочувствую, если вы о себе.

— Вы свалились от неожиданности… рухнул дворец из всяких мечтаний. Но этот ваш дворец… вы плохо знаете женщин.

— Уходите отсюда!

— А вот эти таблетки — вон, это не по-мужски. Ничего и не будет, кроме рвоты и поноса. Гадость! Тарелку потом поставите на мой стол…

— Погодите! Откуда вы?..

— Может, интуиция говорит…

— А… еще что вам интуиция говорит? Подойдите-ка сюда! Да иди! — Он гладил шершавой, негибкой ладонью ее бедро, и в комнате осталось только ее дыхание и шелест этой ладони. Она молчала и ждала, и стало нарастать его дыхание, а потом она помогала ему, и он уснул, уткнувшись в ее плечо.

На рассвете она высвободилась и подошла к окну.

Эту часть двора она никогда не видела отсюда. А скоро никто уже не сможет увидеть — дома шли на слом.

Это было сейчас, когда только забрезжило, а все лишнее прикрывали сумерки, как набросок, позволявший самой создавать: три-четыре розовых полоски наверху (антенны, конек крыши), пять-шесть мутных пятен внизу (окна или лужи). Стены, плоскости и обрывы, фонарь — вполглаза из-за угла. Слева, вверху — почти растворившаяся луна и медленное парение возле самой луны крошечной вороны, отороченной розовым. Последней вороны над этим двором. Вон у той двери только что стояли двое, и можно еще различить ее небрежную (похищенную из журнала «Лада») позу и движение руки, стряхивающей с подола несуществующие пылинки, и взгляд ее — украдкой по окнам, и его угловатый, хищный силуэт, и еще можно услышать эхо от его шагов, а слева, на желтом платке, брошенном во двор тем, далеким уже утренним солнцем, застыл задумчивый синий рыцарь-дворник в рваном халате, с копьем-метлой, и молочное кольцо дыма от сигареты всплывает из колодца двора, а справа встретились два экипажа, и обе, смеясь и не слушая друг друга, склоняются над снежными свертками в своих колясках, и по дуге через двор грозно и почти бесшумно плывет гроб с белым лицом в нем и с важными, сосредоточенными лицами вокруг него, с неровным клином, составленным из черных платков и лысин — следом, а в тишине, оставшейся после шороха подошв, — сиплый крик:

— Иваныч! Приходи помянуть! Чего ты?! Слышь?!

Помянуть? Все, что было здесь, исчезнет с ее памятью, как исчезло с памятью тех, кто десятками лет по очереди подходили к этому окну, а через две-три недели здесь пробьют новую улицу, и по всему тому, что она видит сейчас, ляжет широкая, гладкая полоса асфальта с тяжелыми троллейбусами и автобусами на ней…

— Как всегда рано встала? Чего ты смотришь?

— Двор. Скоро его не будет.

— Грязь. Пустые дома. Слава богу, что не будет, — он зажмурился, вспомнив, но вчерашнее отпустило? Так просто?

— Я пойду.

— Ты… придешь?

— Да. Я только гренки свои поджарю. Понравились?

— Да! Еще бы!

— Это по особому рецепту. Никто так не умеет. Но если каждый день, то и приедятся тоже…

— Ты о чем?

— Ты меня когда-нибудь вспомнишь?

— Я?! Я тебе благодарен навечно!

— Навечно?

Через две недели они получили комнаты в разных районах. Очень далеко друг от друга им предстояло жить. Дом уже крушили, из окон выбрасывали все, и весь двор наполнился пылью. Они увязывали вещи. Ее перевозили первой — она уходила первой, как всегда.

— А там, может, телефоны получим, — сказал он.

— Может, — кивнула она, — вот мой последний чемодан… и все тогда, — сказала она водителю, — пошли. Все!

— Ну, — обернулась она, — не кисни зря! Давай в новую жизнь!

— Что ж. Прощай?

Одиночество остающихся предстояло ему. Ненадолго. А тем, кто уходит первыми, конечно, легче, поэтому, наверное, она уже не расслышала его последнего вопроса и улыбалась в ожидании всего нового, что маячило за порогом.

ПАЛЕЦ БАНГОПЫ[1]

Дауане оказался с бородой. Морис сразу вспомнил ту его фотографию в «Гранме». Тогда он был без бороды и обезьяний подбородок вызывал недоверие. И не напрасно. И зубы у Дауане теперь были дорогие, нейлоновые.

— Ты действительно хочешь узнать, где они?

Морис не ответил.

— Хочешь! Ты для того и приполз! А я их тебе покажу! Их всех! — Дауане посмотрел на часы (золотые «SEIKO» на грязной, черной руке). — Через час, если сегодня будет бензин.

— Уведи, — махнул он негру в новеньком маскировочном комбинезоне.

Морис встал, не дожидаясь тычка. Вышел в коридор.

В бетонном каземате, где Морис уже провел два часа до приезда Дауане, негр кивнул на лавку. Связанные руки напомнили о себе — заныли. Морис встал у стены с наспех нацарапанными лозунгами: «Смерть СВАПО!»[2] и «Смерть Умконто!»[3]

— Быстро вы, подонки, расправились с нами, — усмехнулся Морис, — написать все можно…

— Еще ударить тебя? — перебил негр.

— Пить хочу! — сказал Морис.

— Зачем? — удивился негр, но снял с полки миску, поставил ее на лавку и налил воды. — Лакай!

Морис опустился на колени и стал пить из миски, как из реки.

— Еще!

— Зачем? — опять удивился негр. — Зачем пить покойнику? — пошутил он.

Негр вышел, а Морис лег на связанные руки, прижал их спиной, чтобы как-нибудь сместить и ослабить жгучие петли.

За бойницей снова стал слышен тонкий звук трущихся о стену песчинок. По вельду несло песок.

Морис не любил терять времени и всегда спешил. Время надо ловить и любить. Морис сместился к краю лавки и стал тереть веревку о край. Он уже тер ее так полчаса назад и знал место на веревке, где капрон чуть-чуть истерся…

Забухали башмаки.

— Поехали! — Дауане блеснул нейлоновыми зубами. — Есть бензин! Тебе повезло. Зря ты не прихватил парочку дружков. Жалко тратить, на тебя одного. Только по старой дружбе!

Он поднял Мориса за шиворот и вытолкнул в коридор.

Они вышли на белый от солнца двор. За оградой стоял вертолет.

— Во какой! — сказал Дауане.

Они пересекли двор и тонкие тени от изгороди.

Охранник втащил Мориса в люк, раскровенив ему плечо. Морис сел на сиденье. Влезли Дауане и второй охранник. Винт уже вращался, по стеклам неслись тени.

— Недалеко! — кричал Дауане сквозь гул.

Мориса вдавило в сиденье и повело вправо. Двор провалился и уплыл в сторону. За пыльным стеклом потек вельд и синий пунктир гор на горизонте. В вельде — стадо, словно дырявый платок с прозрачной тенью сбоку. По дороге на Кивимбу пылил автомобиль — блестящая точка с дымком.

— Там они все! — кричал Дауане. — Все твои бомби![4] Только они уже так много не говорят! Думают и молчат! — Охранник смеялся. — …хотя у них теперь хорошая трибуна, народные массы видят их издалека!..

Мелькнуло сухое русло и еще одно стадо. Дальше вельд превращался в пустыню. Черные пески и камни блестели, словно покрытые слюдой.

«На северо-восток, в горы», — понял Морис. Он не хотел терять времени и, чуть сместившись влево, стал искать скрученными пальцами штангу или металлическую окантовку сиденья. Один охранник сидел слева второй — впереди, рядом с пилотом и Дауане.

— Божьи коровки! — кричал Дауане. — Они улетают! Их души улетают с пальца в небо! — он поднял грязный палец. — Все ползут на кончик и улетают!

Прямо по курсу горы росли, и синева сходила с них.

«С пальца?» — Морис понял, куда они летят…

Это в самом деле было недалеко — километров сто от бункера…

С тех пор прошло пятнадцать или шестнадцать лет. Они были подростками. Летом ходили туда. Последняя деревня в предгорьях. Там жили коса и зулу вместе. А коса из их компании был из этой деревни. Они тогда прошли километров двадцать пять по безводному вельду и к вечеру на фоне заката увидели Палец. Ночевали у костра, а утром ходили смотреть на Палец вблизи. Коса называли его «Палец Бангопы», но по-зулусски, а тот парень рассказывал, что еще его называют «Палец Нтомбияпанси» — палец подземной девушки, а зулу — «Званиде», и одни говорят, что это палец девушки, спящей под землей, а другие, что это палец той самой ведьмы Званиде, которая преследовала людей в вельде, но длинный палец на ноге выдавал ее — он поднимал тучу пыли, видной издалека, и все прятались. Поэтому Званиде умерла от голода и окаменела. Только палец людоедки торчит из песка…

— Как божьи коровки! — кричал Дауане.

Тогда, на фоне заката, это было совсем не похоже на палец Званиде. На горизонте торчала из вельда каменная рука — три пологих бугра слева и длинная, тонкая, прямая скала метров в тридцать пять высотой. Обточенная песчаным ветром, гладкая, круглая…

Сейчас он увидел эту скалу тоже не похожей на палец — чуть кривая каменная палка среди гранитных останцев предгорья. Справа начинались могучие лапы главного хребта.

Морису показалось, что они летят в промежуток — между Пальцем и хребтом, но они свернули к скале.

— Видишь, как быстро! — Дауане привстал. — Смотри! Сейчас ты их всех увидишь!

Морис видел Палец. Скала проплывала справа и под ними. Сверху она показалась короткой. На вершине — бугристая площадка.

— Вон твои бомби!

Во впадинах площадки белели какие-то волокна, палки и черепки, — как обломки рухнувшей хижины.

Вертолет проскочил, зашел слева и опустился.

Морис увидел кучи ребер и черепа.

— Никого не узнаешь? Они тебя ждут второй год! Поздоровайся, сикулуми![5]

Морис яростно тер веревку о подлокотник.

Вертолет завис. Охранник открыл люк.

Морис подтянул колени к животу, но не успел ударить пятками в спину Дауане — второй охранник хлестнул Мориса по животу.

Они перевалили его через спинку сиденья, просунули под мышки канат. Морис лягнул Дауане в бедро.

— Нет! — крикнул тот. — Не выйдет! Не бейте по голове, он должен еще подумать!

Ноги Мориса столкнули с краев люка. Глаза и уши ему забил ветер. Грудью и коленями Морис ударился о камни, а канат, раздирая рубашку, выскользнул из-под него.

Перевернувшись на спину, Морис увидел в черноте люка улыбку Дауане.

Вертолет взмыл. Морис сел и стал кричать вслед исчезающей в просторе стрекозе, пока она не стала точкой…

На самой вершине скалы, на кончике Пальца Бангопы, на круглой, изрытой площадке диаметром шагов в десять, лежали останки дюжины людей. У подножия скалы, на откосе белели кости еще двух или трех.

Морис перетер веревку о камень и пополз вдоль края. Гладкая, вертикальная стена. Метров тридцать пять гладкой стены. Без виды, на солнце он проживет двое суток, потом можно, как те трое, броситься вниз или лежать и умирать, как эти. Он понюхал свои руки. Запах окутывал площадку, несмотря на ветер. Над лапами хребта висели черные точки. Птицы соберутся сюда послезавтра, когда он не сможет шевелиться.

Несколько скелетов лежали рядом, остальные — беспорядочно, поперек. Часть костей оттащили и перепутали птицы. Кое-где шевелились клочья одежды. Видно, их сбрасывали сюда почти голыми. Шевелились волосы на черепах, куски выдубленной ветром кожи. Нити изодранных сухожилий оплетали кости.

Кто где? Джон, Генри, Кунгулило?

И есть ли такой бог, Дауане, чтобы сбросил и тебя на скалу? Или существует только этот Палец, указующий в небо?

Морис поднял кусок веревки. Ее все-таки щедро потратили, связывая ему руки. Больше метра. Тонкая веревка из капрона. Есть еще ремень — метр и сорок сантиметров с пряжкой. Из брюк и рубашки получится еще метра два.

Если падать на камни с десяти метров и выше — верная смерть на месте или в вельде, по которому нужно еще, искалеченному, проползти те двадцать пять километров до деревни коса.

Он сможет двигаться только до послезавтра. У него есть больше половины сегодняшнего дня, ночь и завтрашний день.

Время летело и сокращалось.

Ветер летел вокруг него. Солнце давило, и Морис сел в тень под острый камень на краю площадки — под обломанный Ноготь Бангопы. Через час или два короткая тень от Ногтя соскочит в пропасть. Морис снял рубашку и обмотал голову. Поднял истлевшую тряпку и проткнул в ней пальцем дыру.

Возле одного из черепов лежали очки. Морис их узнал. Один из черепов был прострелен. Им тоже связывали руки, но не всем.

Он стал ходить по останкам, оступаясь на них, и его тень, уже короткая, кривлялась на костях. Пустой вельд сиял вокруг, небо, только с одной стороны надрезанное хребтом, ждало всей необъятностью его отлетающую душу.

Он выпростал из-под тлена короткий кусок такой же, но желтой и жесткой веревки — сантиметров семьдесят. Подергал ее — пластмасса не тлеет так быстро. Стал разгребать и нашел еще пять почти таких же кусков и два маленьких.

Тогда они, сбившись в кучу, толклись на этом пятачке, голые и беспомощные, кричали, спорили, махали черными руками под бездонным небом — капля жизни, свисающая в небо с Пальца Бангопы. И всех их тряпок и веревок не могло хватить даже на треть высоты. Зеркальные стены скалы падали к подножию, и туда, до земли обетованной, было так же далеко, как до неба, куда улетали их души… оставались ноги, руки, позвоночники… кости…

Морис поднял бедренную кость Джона и измерил ее своим пальцем — сорок пять сантиметров. Короткие ноги были у Джона.

Конечно, они боялись смерти, хотя люди «Умконто» знают, на что идут. Но больше всего, может быть, они боялись, что никто на юге не узнает теперь о предательстве Дауане? И как же им хотелось вернуться на землю!..

Морис снял сандалию и стал грызть зубами подошву.

Это были довольно дорогие сандалии, купленные давно, но в хорошем магазине, у белого хозяина.

Он расковырял край, просунул палец в щель и расслоил подошву. Стальной супинатор оказался раз в пять шире, чем было нужно.

Но теперь Морис не сидел без дела.

Через час из ладони потекла кровь, но он сточил почти половину стальной пластинки.

Он уже хотел пить и старался двигаться мало, чтобы сильно не потеть. Решил не мочиться. Говорят, что если задерживать мочу, то она может всосаться обратно.

С одного конца супинатор стал теперь узким, как отвертка, другую сторону Морис обернул истлевшей тряпкой.

Джон смотрел на свои очки и иногда — на Мориса. Тени смещались в глазницах.

— Я тебе клянусь, — сказал Морис, — не жалей свою кость! Дауане будет здесь, с вами! И все узнают о нем на юге!

Он облизал кровь с ладоней, поднял бедренную кость Джона и своей «отверткой» стал сверлить ее возле утолщения на конце. Таких костей, наверное, штук двадцать. И обрывков, которыми их можно связать, тоже, может быть, пятнадцать. Канат из костей и веревочек. Ремень можно разрезать вдоль, но он не выдержит.

Ветер уносил коричневые опилки из-под «отвертки». Потом, после полудня, ветер станет дуть из вельда, принося песок и жар.

Время терялось в пустом вельде.

Морис скрепил две кости. Он пропихнул обрывок веревки в дырки и завязал его «тройным морским».

Тень от Ногтя ушла на край пропасти, и ветер задул из вельда. Может быть, их вообще сбрасывали сюда по два, по три? Теперь они все вместе, но без душ, улетевших в небо.

Время улетало.

Морис просверлил двенадцатую дыру. Теперь ладони были у него в кровавых пузырях, они лопались, и Морис облизывал руки. Точил «отвертку» о камень.

Всего костей оказалось двадцать. Остальные сбросил ветер или птицы — черные точки над хребтом. За хребтом лежал широкий и глубокий океан. Морис помнил валы, падавшие на скалы, и стекавшие струйки воды, прозрачную пленку воды на скалах. Джон показывал глазницами в ту сторону.

Морис разгреб песчаный нанос и нашел еще обрывок веревки. Он связал теперь десять костей, потом еще четыре.

Когда он очнулся, над вельдом стоял закат. Морис обмочился во сне, и влага ушла в камни.

— Не выйдет? — спросил он Джона. Череп Джона стал грязно-розовым от заката.

Пальцы не гнулись, ладони распухли. Морис, завывая от боли, сжал рукоять «отвертки».

— Вы мне подарили кости, — сказал он им всем.

Он связал двадцать костей, но уже ничего не видел и лег. Стащил с головы рубашку и накрыл ею плечи.

Всю ночь он пил, а на рассвете проснулся мокрым.

Рассвет стоял прямо перед ним. Камни вокруг блестели. Морис перевалился на бок и стал слизывать росу с камней. В одном месте она стояла в углублении лужицей.

Когда из-за вельда выглянуло солнце, он успел облизать все камни, и только внешняя сторона Ногтя высохла сама.

Морис заставил раздувшиеся ладони собраться в складки и смог взять «отвертку». Остался кусок веревки и тонкие короткие плечевые кости. Таких он связал еще пять.

Он нечаянно столкнул с края одну голову и бессмысленно проследил, как череп, уменьшившись до размеров фасолины, бесшумно раскололся на камнях.

Горизонт был пуст. Черные точки висели над хребтом. День повторялся. Ему стало казаться, что они ошиблись тогда — в скале было не тридцать пять, а двадцать пять метров.

Он распорол брюки и стал сплетать из них веревку. Два метра веревки или чуть больше. Он так поверил, что в скале меньше тридцати метров, что истратил рукава рубашки на укрепление ненадежных связок.

Тень от Ногтя легла на край и соскочила в пропасть. Морис измерил свой «канат», прикладывая звенья к левому плечу и до следующего звена доставая концами пальцев правой руки. Получилось восемнадцать метров. Больше не было ничего.

Морис лежал на животе и смотрел в вельд. Черные камни пустыни шевелились и растекались. Рядом грустно улыбался Джон. Дауане избежал скалы.

Морис лежал, а время летело вокруг вместе с ветром. Солнце шло к закату.

Может быть, надо было сплести из костей и тряпок что-то вроде дрянного дельтоплана? Арифметика подвела. Двадцать костей плюс пять костей… Время улетало. Он ничего не мог успеть, остановился. Ждал, когда пройдет вечер, ночь, роса ляжет на кости и камни, и он, если переживет ночь, будет лизать росу.

Пятнадцать лет назад они пришли из вельда к этому месту. Та деревня за горизонтом, чуть левее точки, где солнце скоро коснется вельда.

Морис перевернулся на спину и стал смотреть в небо. Так же лежали и те пять или шесть скелетов — мордой к небу. Только Джон смотрел, умирая, в пустыню. Он всегда не хотел быть в стаде. Где тот коса из этой деревни, что тоже не хотел быть в стаде? Почему? Небо становилось розовым.

Тот коса и тогда спорил со всеми. Он говорил, что если бы у него были окошки», крюки и тальк, он влез бы на Палец. Где он сейчас и на какой Палец он влез? Тогда был спор и повторялось какое-то важное слово.

Морис смотрел в небо. Слова уходили, душа улетала с Пальца. Потом он перевернулся, оперся на ладони, оставившие на камне куски кожи и кровь, и встал.

Солнце шло к вельду. Тень от скалы протянулась к хребту.

Откуда они тогда подошли?

Морис подполз к обрыву.

Уступ. То забытое слово. Уступ — гладкий камень, отполированный песком рожок в гладкой стене.

До него было от края метров десять.

Морис осмотрел край площадки. Один из выступов на краю, величиной с футбольный мяч, имел что-то вроде желоба у основания.

Морис вдруг понял, что сделает это.

Он ни во что не верил, но сказал:

— Господи! Я хочу вернуться на землю!

Время летело. Он подобрал обломок камня и стал углублять желоб у подножия выступа. Оба камня крошились одинаково. Почти не видно было результатов. Он уронил «отвертку» в пропасть, и она бесшумно исчезла там. Он метался, ползал и сбил еще несколько бугорков у основания выступа.

Солнце висело в двух ладонях от горизонта.

Морис лег на краю и по одной стал спускать вниз звенья своей костяной цепи. Он спустил четырнадцать звеньев, а затем стал спускать другие десять с другой стороны выступа. К ним была привязана веревка из тряпок и ремня. Середину своего «каната» он уложил в желоб. Концы «каната» свисали и немного не доходили до уступа.

Морис вытер ободранные ладони о бока, сел на край площадки, взялся за кости, как за веревки качелей, вскрикнул и скользнул вниз.

Он не чувствовал боли в ладонях, в них побежали гладкие кости, их утолщения, потрескивающие петли связок. Глядя перед собой в вельд, Морис соскользнул до уступа, сел на него верхом, до отказа вытянувшись, чтобы не выпустить из левой руки конец последней кости, а из правой — кончик «веревки». Он сидел на роге верхом, и у него между ног торчал гладкий остаток уступа — сантиметров двадцать камня.

Морис сдвинулся вправо, прилипая лопатками к скале, и дернул левой рукой кость. Цепь поддалась на одно звено, а Морис снова вернулся в прежнее положение. Он отдохнул несколько секунд и снова качнулся и дернул. Второе звено сползло с края площадки. Он стал укладывать звенья себе под живот, одно на другое, прижимая их локтями. Сверху, с недосягаемого уже края, свешивались еще три звена и «веревка», когда в желобе, там, на площадке, что-то зацепилось.

Он дергал и дергал, качаясь на уступе, слабел, но очередное звено не сползало и веревочный хвост не шевелился. Солнце коснулось вельда, и оттуда к подножию скалы примчалась серая тень.

Морис дергал и дергал.

Потом он закричал, вытянулся всем телом, перехватил цепь повыше и рванул всей своей тяжестью.

Цепь сорвалась. Крича, Морис кидал себе на грудь пролетавшие мимо звенья, и через секунду его и всю груду костей дернул вниз пролетевший мимо остаток цепи…

Он открыл глаза. Солнце наполовину ушло в вельд. Тень ползла по скале.

Прижимая звенья к груди, он стал кость за костью поднимать к себе на уступ свисающую часть «каната», чтобы добраться до «веревки». Последнюю кость он прижал подбородком, нащупал и подтянул свою «веревку» и зубами и левой рукой стал делать удавку-петлю с тройным морским.

Тень коснулась ног. Выступ был так мал, что он смог только придавить к нему удавку.

Он качнулся, и костяная лестница с клекотом посыпалась по стене. В ту долю секунды, пока она разворачивалась вдоль скалы, Морис успел надеть удавку на рог и вцепиться в нее.

Холодная тень обняла его. Он видел только самый край солнца.

Вершина скалы над его головой пылала.

Морис взялся за веревку, соскользнул с уступа и съехал по веревке до первой кости. Удавка затрещала. Рвались волокна, лопались нити петель. Гладкая, сырая кость пробежала в ладонях, протиснулась связка. Коленями и локтями он скреб по скале и сжимал канат, не допуская толчков — толчок оборвал бы гнилую цепь.

Он считал кости:

— Господи, третья!

— Четвертая!

— Пятая…

Горящий край площадки уходил в небо.

Он все еще был жив.

— Восьмая!..

После двенадцатой он заплакал:

— Господи, тринадцатая!

— Четырнадцатая…

Костяная лестница потянулась и вся затрещала, по ней пошла судорога. Рвались последние нити.

— Двадцать три! — крикнул Морис.

Ноги его повисли в пустоте.

Лестница лопнула.

Он сжался в комок и закувыркался по камням подножия, а лестница с бормотаньем и хрипом обрушилась рядом, окатив его обломками. Морис вскочил и побежал, оглядываясь.

Палец Бангопы показывал в небо.

— Нет, — говорил Морис, — туда — нет… мне рано…

Он был сейчас черен, гол и тверд, как камни вельда, и мчался так легко по просторной пустыне…

ТОЛЬКО СЛУЧАЙ

На базарную площадь в Ургенче первыми входят маленькие ишаки, увешанные мягкими корзинами. Из корзин выкатывают на столы медные ядра дынь, разваливают по столам виноград светящимися холмами, строят пирамиды из теплых персиков.

Сливы тихо лопаются под подошвой, ломаются воздушные яблоки, на железных подносах плавится, искрит нежная клубника, все течет, преет и пахнет. И тут же свисает ядовито-зеленый флаг модной рубашки, надевают на тебя капитанскую фуражку Аму-Дарьинского флота, поят чем-то карминно-прозрачным из зеленоузорной пиалы, легкой, пористой и мелкой.

Потом ты перебегаешь (одуревший от солнца, которое раскаленным столбом в километр высоты давит на темя) от тополя к айве, из круглой, густой тени под тополем — к длинной, дырявой тени под айвой, прячешься в кафе с кондиционерами на другом краю оазиса, где подают ледяные пиво и воду и насмешливо смотрят жестокими восточными очами, или, если совсем повезет, — спускаешься во мрак чайханы, что по дороге на Самарканд.

Он лег на ковер.

Шептал, изредка всхлипывая, серебряный фонтан среди черных роз, стеклянным криком пугали перепелки в прозрачных клетках, в двери иногда проникал безжизненный дух пустыни.

Она легла рядом и чокнулась с его пиалой:

— Вот ты где?

Боже мой, он ее совсем не забывал!

Тюбетейка, жгуче-красное платье… а там? Тонкие пестрые штаны по щиколотку.

— Совсем сюда вернулась?

— Не знаю. Я была там, на базаре, — кивнула она, угадав вопрос, — и в кафе. Ты выглядишь так одиноко. Мне показалось — ты один.

— Я не думал, что нужно оглядываться.

— Теперь будешь оглядываться. Понравилось здесь?

— Здесь. А там наверху — жарко. Чай вкусный.

— Закажу тебе еще, бедный странник.

— Закажи.

Принесли новый чайник. Он видел опять очень близко ее глаза, касался холодных пальцев, и ему казалось, что их руки вспомнили друг друга. По предплечью, по темному пушку скитался золотой браслет с едким зеленым узором, брякали грубые монеты, перекатываясь по черноватой коже…

— По-вашему — судьба, кисмет — по-нашему. Никуда не уйдешь, странник.

— Я приехал сюда случайно.

— Существует только случай. Как сегодня.

— Да-а! Все сказки! — он махнул рукой и опрокинул пиалу.

— Если ты не ребенок, то ты уже умер.

— Угадай тогда, где я теперь живу. Тогда поверю. Чего же ты хочешь?

— Того же, что и ты. Ты злой, обиженный странник. Если меня не будет — совсем умрешь. Так зачем ты приехал сюда?

— Командировка. У вашего чайханщика грязный халат.

— Он постирает. Будет опять чистый халат. А ты все равно будешь теперь ждать. И оглядываться.

— Может быть. Но не долго. А теперь я уйду.

В Ургенче луна белая. Она покрывает город бесцветным прахом, удаляет из плодов кровяной сок, растворяет бледные тела домов и оставляет только тени.

Воздух пустыни так легок, что его словно нет.

Под луной полуголые люди играют в нарды. У открытого окна просторно, как в полете. Виден плоский город до окраин, где дымки тополей стоят уже на самом краю пропасти-пустыни…

Кажется, что это она прошла внизу по желтым клавишам, которыми выложили двор окна первого этажа.

Но дверь гостиницы не спела, не вскрикнула половица в коридоре, и командированный из Пензы на соседней койке не закрутился во сне от их шепота, от шороха их одежд, от их дыхания. Да и могло ли быть?

Утром он подхватил сумку с плодами Хорезма и не стал ждать никого, не искал ее взглядом на улицах, на берегу, где уже явился мутный знак солнца среди подвесок-отражений, и где остались на песке следы босых и обутых — всех, кто когда-то покинул этот берег, и где сам он оставил свои следы (вечные, как облака?). Уже на самолетном трапе оглянулся все-таки, но в цветной толпе у решетки ее не увидел.

В Риге, в замшелых переулках или среди хрустальных граней и каллиграфии проспектов зеленоглазые феи осторожно улыбались кому-то, откидывая с глаз белокурые космы, а петухи и кошки на шпилях мчались своей дорогой среди серых ветров осенней Балтики. Электропоезд шел в соседний Амстердам, был кожано-полированным внутри, с окном, за которым свисал в неподвижные воды вечный силуэт Дордрехта с киркой и парусами, а дальше — море, как оловянная бумага, сминалось о подножия сосен. Парки Юрмалы даже днем были окрашены закатом, наверное, от постаревшего до золотых оттенков лака старых мастеров (или оттого, что уже осень?), а улицы Юрмалы (корица и серебро) сменились чинным Тукумсом с одиноким велосипедистом на круглой, выпуклой площади и копьем кирки в брюхе провисшей тучи.

В кафе (темно-коричневой шкатулке с оранжевой веткой в стакане) хозяйка подала ему кофе и пирожное не глядя, не спрашивая (как «своему», что ли?) и опять, положив тяжелую грудь на скрещенные на стойке руки, все улыбалась и кивала сидящему у стойки старику с бледно-голубыми глазами и морщинистой шеей, изредка что-то говорившему ей, коротко, боком наклоняя к ней голову, но глядя все время в окно, в небо, качая тощей ногой в лаковом ботинке и белом носке, и все казалось — они вспоминают, что было сто или тысячу лет назад…

— Здесь ее нет, — сказала хозяйка по-латышски, но он почему-то понял.

И немного погодя вышел на сыпкий обрыв над ярким пространством и увидел, что пляж, пустой и узкий, со следами динозавров и редкими голыми соснами, убегает и вправо и влево, светлой нитью охватывая озеро, к натянутому, как стальная струна, горизонту. Ладога была блекло-синей, со снежными барашками, со стаей птиц, облачком пылинок, висевших над горизонтом, а потом он увидел на пляже тонкую фигурку. Платье, как флажок, трепал ветер…

Словно из серых, источенных льдин был сложен мост над Невой, над снеговой, черной водой, пересеченной золотым зигзагом отраженного шпиля. У перил кто-то гибкий, крылатый от ветра, с летящими над высоким лбом волосами, говорил ей, склоненной и покорной, нечто изысканное и сокровенное и метал в мир нечто чудное, иногда прижимая платок к бледным губам, и платок вдруг краснел. Говоривший (Пушкин ли, Блок ли?) был, наверное, смертельно ранен — так зловеще краснел платок. Тучи несло над Исакием к Петергофу, к беседкам и аллеям, к скамейкам с выпуклыми, как яблоки, румяными листьями на них, к надменно-голым жеманницам на пьедесталах, а аллеи, стремительно темнея от сумерек и дождя, разлетались от круглой площади, с круглым же и, как торт, резным фонтаном в центре, от площади, где будто бы только что, как опрокинутые рюмки на бархатной скатерти, застывали в паузах танца дамы в кринолине, где как раз случайно прилип к мраморному бедру мокрый бумажный листок, принесенный ветром с Невы:

И долго жить хочу, чтоб долго образ милый

Таился и пылал в душе моей унылой.

Только зимой он вернулся в Ярославль.

От театра прошел на Стрелку, оставляя темные следы на изморози. По набережной, на полу беседки торчал сугроб, чьи-то следы вдруг обрывались на откосе среди снежных обелисков, а равнину мертвой Волги пересекали «осетровые» хребты наносов. Текли струйки снега у ног, и ветер разворачивал в руке портфель, отнимая его вкрадчиво, но упрямо.

Ему хотелось вернуться к себе, в пахнущее летней пылью, покинутое жилье, когда уже весь дом будет гудеть кранами, хлопать дверями и «вздыхать» лифтными коробками…

Она стояла у его дверей.

Смотрела из-под козырька лихой меховой шапки.

— Да ладно тебе! — сказал он. — Сгинь! Я пока не сумасшедший.

— Я случайно, как договорились.

— Сгинь! Я не верю!

— Ты устал. Я тоже в третий раз прихожу. Ты опоздал на два дня. Отпирай дверь. У меня же нет ключа. Я замерзла и есть хочу.

Утром все было обычно. Ее юбка висела на спинке стула, сапоги (голенища врозь) сидели в прихожей безголовой птицей, пыль на столе «протаяла» там, где ее коснулись их руки и стаканы.

Из ее раскрытой сумки торчала пожелтевшая газета со знакомым словом в заголовке.

Эту газету он оставил в номере гостиницы в Ургенче. На полях (для пензенца?) был тогда написан его новый адрес и срок командировки.

Он посмотрел, как она спит, и, засмеявшись, смял газету и забросил ее на шкаф. Она тут же (судя по звуку) провалилась между шкафом и стеной, навеки исчезнув там. Случайно.

ВАСИЛЬКИ И РОМАШКИ

Доктор Жучкин бросил у койки стопку старых «Огоньков», стащил жаркие носки и лег поверх одеяла. На потолке оказалось сразу четыре комара. Потолки в кабинете были ненормально высокие — даже со спинки койки доктор до комаров не дотягивался. Он подумал, что через час, отлежавшись, «переведет» комаров, швыряясь полотенцем, на стены и на стенах прихлопнет. А! Вон и пятый! Мечется между стеной и потолком, словно вынюхивает там что-то. Целых пять на ночь никак оставлять нельзя — зажрут!

— И что за жарища в августе! — сказал доктор Жучкин.

Он взял верхний «Огонек» и полистал в поисках репродукций, потому что читать никаких сил уже не было. Наткнулся на брюлловскую «Обнаженную».

— Хороший животик! Аппендикс цел! Что-то у них все они неоперированные? Хотя у Ленки Фаурмент пальцы-то на ногах… честно Рубенс писал, однако!..

Загремел телефон на тумбочке:

— Дедулю алкоголика привезли с горячкой. Плохой. Синий.

— Отчего синий?

— Битый. И почти не дышит. Семьдесят на сорок давление.

— Сейчас… огромнейшее вам спасибо!

Он снова натянул носки, повозил по полу тапочками, попадая в них, и пошел этажом ниже.

Дед был синий и сам по себе и от синяков. Били его не меньше двух раз с промежутками. Под свежими синяками проступали радужные — старые. Дед почти не дышал и, как раз когда Жучкин наклонился над ним, совсем перестал. Доктор Жучкин перевел дух и стал нажимать покойнику на грудь, а реакровать завизжала, и ее головная часть с шипением-спустилась.

— Эти… пневмокойки… щит лучше! Сколько говорить?!

— Колька-столяр не успел опять… просили уж так… — сестра втыкала в покойника иголки.

— Дверь!.. снять!.. тогда!.. хотя бы!.. значит!

Дед задышал, но губы остались синими.

— Запах перегара свежий. Интубируем.

— Лариса! — закричала сестра. — Серегу давай и ларингоскоп!

— Вы что в него льете?

— Преднизолон.

— С вами не пропадешь… атропином еще сейчас посушим… а то отек легких верный…

Доктор Жучкин схватил прибор-«гусь», на конце тонкой «шеи» которого вспыхнула белая точка микролампы.

— Вот все думаю, когда у вас эти батарейки сядут… слизи-то! Губа вон рваная, язык, — он успел взглянуть на колбу капельницы, — можно струйно, терять нечего… сколько?

— Есть давление. Восемьдесят на… вообще-то нижнего нет.

— Чего тут? Щас мы его! — под шлангами появился Серега. — Давай, Аркадич, я качать буду, что ли?

— Погоди. Дышит сам. Экран не засти.

— Дед. Ишь борода! Прохфессор!

— Пасечник, — сказала сестра, — да тут не успели написать толком, где и работает.

— Да где он работает! Небось глушит!

— Лет ему сколько? — Жучкин грохнул ларингоскоп на лоток, обтер руки и заглянул в историю болезни. — Пятьдесят восемь? Глядится-то на все сто.

— Пить надо меньше, — сказал Серега.

— Сто на семьдесят.

Дед порозовел и дышал вольно.

— А лазикс я в третьей колбе пущу?

— Да. Давление если опять не свалится. На аппарате-то хорошо идет пока.

— Идите отдыхать, Андрей Аркадич! Если что…

— Комаров у меня — кошмар!

— В это лето — спасу нет!

— Духотища, а форточку не откроешь. Опять же говорил сто раз: сделайте сетку!

— А где ее взять? Марлю они прогрызают, что ли? Раньше железные сетки продавали. А сейчас — эти вонючие пластмассовые…

Доктор Жучкин стянул жаркие носки и лег поверх одеяла. Комаров стало шесть.

— Ладно-ладно, — сказал Жучкин, — сейчас отлежусь! Мне что вас пять, что шесть — всех пришибу!

Телефон отвратительно громко загремел минут через десять:

— Он опять. Пятьдесят на нуль.

Дед опять не дышал.

— А лазикса еще не было.

— Вон у него ригидность наросла. Бороду до груди не пригнешь… иголки пункционные?

— Три штуки. Серега!

— А что делать? У него сдавление идет. Надо рисковать.

— У него родичей небось до черта, Андрей Аркадич.

— Кто-то ж бил. Само собой.

— Как пьет, так кричат: хоть бы ты сдох! А попробуй не спаси!

— Рискнем, так он не потянет. Губа драная. Припадок был, скорее всего. Давай, Серега!

— Продышится, он нас пошлет! По-всякому! — по длинной, в багровых грубых складках физиономии Сереги хлестнула гофрированная труба воздуховода, он отбросил ее, перевалил деда на бок и свернул его «баранкой». Прямо перед глазами Жучкина висели капли пота на носу и подбородке Сереги.

— Сережк! А и тебя скоро так будем! Смотри, запей только у меня!

— Меня-то? А меня крутить некому! Митька в отпуске. Ты, что ль, крутить меня будешь? Лариска! Один не удержу!

Доктор Жучкин встал на колени, нащупал бугорок пятого позвонка.

— Главное, сагитальность соблюсти! Да? Серега?

— Худой! Все у него видать без рентгена.

Жучкин нащупал теперь верхний край бугорка и по краю ввел иглу. Она вошла легко и, дрогнув, провалилась.

— Давай пробирку. Как он там?

— Дышит.

— Все как надо. Не опалесцирует, крови нет. Давление адское! Вовремя мы.

— Вы думали, гематома?

— А его вон два раза били. Эхограф-то у нас пошутить любит… — Жучкин бросил иголку и встал. — Клавдия Васильевна, а что-то… вкати и мне кофеину, что ли…

— Что-то вы совсем… идите отдыхать. Мы его потянем.

— Жару с детства не переношу. Меня бы куда на север загнать.

— Загонют как-нибудь, — кивнул Серега, — по этапу.

Дед был снова розовый и вольно дышал.

Жучкин уже не надеялся, что придется поспать. Но все-таки влез у себя в кабинете на спинку койки и согнал комаров с потолка. Одного он потом журналом приплюснул к стене, другого — к дверце шкафа…

— Опять давления нет, — сказала трубка.

На рассвете Жучкин сидел в реанимационной и писал. Дед дышал глубоко, даже изредка двигался и что-то бормотал. От него почти все отключили. На стенах розовели косые призраки окон. Жучкин описал ночь на одной странице. Единственное, что было положительным на этом дежурстве — оставшиеся голодными комары.

— А фиг вам! — грустно сказал им Жучкин, когда его вызвали в пятый раз.

— Как наш пасечник? — палатная сестра только что умылась и пахла «Нефертити». — Ишь, как огурчик!

— Будет жить, — сказал Жучкин, — фирма веников не вяжет.

— Андрей Аркадич, а там родственники его прилетели. У крыльца стоят. Еще пяти не было.

— И что надо?

— Вас хотят.

— Пошли их…

— Может, они с бутылкой? Дед-то уже дома покойником стал. Небось не чаяли.

— Кто ему, ты думаешь, на бутылку-то давал? А бил его кто? Тут пишут, что он лет десять по семьсот граммов в день вводил в себя. Еже-дне-вно!

— Первая горячка?

— Вроде первая.

— Все ж выйдите, Андрей Аркадьевич. С полпятого стоят.

Жучкин вышел на крыльцо. От бессонницы все вокруг блестело, казалось излишне четким и ярким.

Кто тут? Какой-то вроде бы перепуганный гражданин, женщина в черном платке, загодя скорбная и кивающая согласно и уже умиротворенно (и наверное, подсчитавшая уже, что выставит на стол и кого пригласит на поминки), какой-то малец, почти перепоясанный собственной загипсованной рукой, бабуля…

Жучкин (в пропотевших портках и безрукавке) стоял и дышал. За забором кричала ворона.

— Жив ваш дед. Откачали.

Гражданин приблизился, странно пригнувшись, будто подкрадываясь. В нем было что-то от муравьеда. Нос, что ли, такой?

— Так. И правда, что ли, жив? Как это жив?! Вы что?!

— Миш, — сказала женщина, — ну и что? Пускай уж.

— Что пускай?! Доктора тут! Ты посмотри, — показал он на мальца в гипсе, — изувечил ведь! Он весь дом пропил! Кто мою кожанку загнал?! — подкрался гражданин к женщине.

— А кто ему позавчера красного купил?!

— А кто…

Одна старуха не кричала, не плакала, а если и плакала тихо, то, как показалось Жучкину, благодарно. Он улыбнулся ей, кивнул и ушел к себе в кабинет.

Стаскивая жирные от пота портки, он злорадно поглядывал на четырех голодных комаров:

— Сидите?! Ишь пасечники! Дармоеды шестиногие! Пить меньше надо!

Он швырнул в комаров полотенцем, а потом деловито, споро, умело прихлопнул на стенах трех. В последнего снова швырнул полотенцем.

— Андрей Аркадия! Вы чего?

— Да вон, последний! Гад! Сейчас…

— А тут эта… жена. Бабуля пасечника нашего.

— Ну? Свидание дадите, когда совсем очухается. К обеду переведете в общую палату и пустите ее к нему.

— Да нет. Она за забором в пшенице, что ли, нарвала… вот. Вам. Букет.

Лариса держала букет. Васильки и ромашки.

— Да?

Жучкин спрыгнул с койки:

— Готов последний! Ну и что? Чем не букет? А я люблю васильки и ромашки. Вон в ту вазу поставьте. Кто меня меняет? Юрка Царев? Скажите наконец этому Николаю, чтобы сетку сделал! Тут же спать нельзя от комарья. А васильки и ромашки? Через двое суток мне заступать. Доживут?

— Доживут. А чего не дожить?

МУЖСКОЕ НАЧАЛО

Будущий композитор Малюскин, хилый юноша-очкарик (так стремительно выросший, что сейчас видно было: до старости ему не придется бороться с лишним весом и придется носить пиджаки с подкладными плечами), нес домой мелодию.

Возникла мелодия сегодня, прямо на полу в музыкальном классе училища, где в ожидании славы преподавал композитор. Возникла в результате ученого спора с ученицей Наташей — девушкой тоже очень поспешно выросшей (длинная шея, острые локти, впалые щеки, глаза навыкате). Кстати, похоже было, что оба они только что сбежали из какой-то нелепой страны длинноногих и суетливых очкариков, которые еще от бега не успокоились, не остыли, и потому Наташа то вскакивает, то садится, то захлопывает (и воробьи срываются с подоконника) крышку пианино, то откидывает ее, и пианино ослепительно улыбается щербатой улыбкой (а воробьи возвращаются на подоконник), то берет поспешный «крайне-правый» аккорд — что-то вроде чириканья, от чего воробьи подпрыгивают и переглядываются, композитор же, в своих обвисших на коленях и не поспевающих за его ростом и шагами джинсах, устремляется внезапно в дальний угол класса явно с намерением вернуться в ту страну, откуда сбежал, причем вернуться невзирая на мелкие препятствия вроде стен и углов.

— Первичная мелодия, сто тысяч лет назад, — кричала Наташа, уверенно ориентируясь в хронологии, — возникла естественнейшим образом из шума дождя, из плеска воды, от ударов по бревну! Барабаны в первобытном лесу! Тра-та-та! (Это по крышке.) Ура-а! Это вкусный бегемот! Мы его победили! А потом три бегемота, в смысле три бревна! Четыре! Танцы! А потом пять бревен, семь! Музыка!

— Наташа! Вы калечите Евтерпу! — кричал Малюскин. — Недаром же она богиня музыки и поэзии в одном лице! Где голос, слово?! Сначала они запели: «А-а-а»! Не всякий же удар по бревну эстетическая ценность! Он должен быть превращен в музыкальный образ мелодией, музыкальным мышлением!

— А как же?! Опираемся на звуковые, вызываем любые ассоциации, даже зрительные представления! Вот я стучу все тише, тише (воробьи стали подпрыгивать в такт) — объект удаляется, удаляется… но главное-то! Трах! Аффект! Естественность чувств, откровенность, искренность — в ритме!..

— Нет! В основе мелодии, музыки — логика! Логический цикл! Проще всего — корус, если хотите! Начиная первой строкой, вы даете повод для последней! На этом построена вся поэзия, вся архитектура, смысл ее в том, что за поворотом события вы ожидаете логический вывод! А то, что вы городите, пардон…

— Пардон?! Вот именно! Вы, видно, не поймете. Потому что… да просто потому, что я говорю о мужском начале! — Малюскин резко повернулся в дальнем углу и наклонил голову по-бычьи (но бодаться ему пока было нечем).

— Что?! (Удар крышки.) Что же вы там, в углу, головой стенку-то не прошибли? Может, за нею-то… А?! Вот то-то! Все, что чего-то стоит, нанизано на стержень темперамента, страсти, движется, летит! У Баха — откровенно: та, та, та! Помчались! В джазе грубо, прочно — Блентон, Уэбб! У Бетховена — внутренняя пружина, но все — риск, всегда риск! Самоотдача! Пусть я сгорю, но я отдаю тебе все, все, все!

— Вы представляете себе музыку, по-моему, как конную атаку с завязанными глазами… а у меня сложное к этому отношение.

— Конечно. У вас эта ваша лирика — вроде жирных юношей с арфами, которые осторожно выбирают из чего-то рыхлого вкусные кусочки на десерт. А Бетховен, значит, не лирик? В роке и то… а негры… Нет, не могу больше! Урок окончен! До свидания, Александр Иванович!

Она мотнула своей сложнопричесанной головкой, неловко, неуверенно еще (из-за высоких каблуков) зашагала к двери.

— До завтра? — испугался композитор.

— Посмотрим, — в дверях она обернулась…

И вот тут композитор услышал мелодию. Как они возникают в головах настоящих композиторов, он, правда, не знал. Предполагал, что галлюцинируют небось, слышат это «внутри». Сам Малюскин до этого, кажется, не галлюцинировал. Подбирал кое-что, так, что-то вялое и знакомое. Но сейчас! Это была она! Откуда? Кажется, ее родили неловкие шаги Наташи? Или озаренный дождливым небом класс? Шло это, скорее, так: раз-два-три… вальс?

Малюскин осторожно поднял крышку и под напряженными взглядами воробьев подобрал, что услышал. При этом он оглядывался на дверь, но Наташа давно скрылась в коридорах и на лестницах в путаных внутренностях старого дома.

— Вот это я! — удивился Малюскин и стал тут же придумывать название. Основной темой, скажем, сонаты, это могло и не стать, слишком бедно, коротко, тут возможны, ну… три, четыре, может, вариации. Скорее, это весна, таяние, капель. Пусть «Капель», — решил он, но, подойдя к окну, обнаружил совсем позднюю осень, а заглянув сверху в улицу, в безглазые лица зонтиков, плывущие по тротуарам, сказал воробьям:

— Дома! Надо отгородиться от всего. Выбрать главное!

«На десерт?» — наверное подумали воробьи.

Но, представляя себе завтра усмешку Наташи, он знал уже, что не сыграет (даже как чужое) это в классе, и мрачно несся, быстро и ритмично мелькая длинными и тонкими, как у комара «караморы», ногами под редкую дробь дождя (по зонтику), следуя изгибам тротуара, похожего сейчас на бесконечную крышку палехской шкатулки с красно-золотым узором из опавших листьев.

Но он сразу услышал голоса и различил сквозь муть запотевших очков плавающие в углу между мусорными баками спины. Оттуда доносилось пыхтение и жалкие стоны:

— Пустите, сволочи!

«Смазанная» стеклами очков собачка, опутанная поводком, скакала на ножках-пружинках и сипела от ярости. Один из парней отшвырнул ее ногой.

— Ах ты…

— Вали ее!

Могучие спины разрешали все сомнения в исходе схватки.

— Как же так? — Малюскин снял очки и пытался протереть их, поднося близко к глазам и видя в них отражение схватки в совершенно жутком, сюрреалистическом варианте. — У меня же от ударов сетчатка отслоится!

А хрупкое вместилище гениальной мелодии — его голова, которая сейчас будет разбита?!

— А им-то что? Они же кто?! На улице — никого.

— Помогите! — крикнул Малюскин и спрятался за фонарь. Пошарил по карманам, ничего тяжелого не нашел. Зонтик вообще исчез. Из кучки возившихся донеслось торжествующее хихиканье и девичий писк.

— Ай-ай! — крикнул Малюскин. А потом вышел из-за столба, подбежал и стал тыкать ногой в могучие спины:

— Помогите!

— Ты что?! — обернулся один из парней.

Подошла и девушка:

— Ты что?! Очкарик?! Очумел?! Дези! Взять!

Дези подскочила на ножках-пружинках и тявкнула на Малюскина.

— Вы же… кричали: «Помогите»!

— Кто кричал?! Ты же и кричал! Веньк, врежь ему!

Венька подошел враскачку.

— Ты слепой, что ли? Шутили мы! Ну?! Доходит? Она у меня десятку хотела махануть и билеты… вон в киношку. А ты чего?

— Я… не понял.

— А ты… неужели бы полез всерьез?

— Полез! Он и полез! — отряхивалась девушка. — Вон ногой мне засадил! Совсем чокнулись. Вень, врежь ему! Ну?!

— Цыц! — топнул на Дези второй парень. Тоже подошел: — Ленк! А ты на этого очкарика погляди все ж! Может, дашь десятку взаймы, хипарь? Да… таким двадцать копеек на пирожок дают. Слышь, дай пять!

Малюскин протянул руку.

— Молодчик! Долго ты такой не проживешь, само собой, но… уважаю! Не, ребя, не знал, что такие бывают! Ты — чудо! Понял?

— Тогда я пойду?

— Иди. Зонтик вон подбери. Не провожать же. Да ты куда хочешь дойдешь! Нет, Ленк, ты на него внимательно глянь!

— Да пошел он!.. Всю юбку вон…

Малюскин пошел.

Он не сразу опять услышал ту мелодию. Он вернулся сначала на большую улицу, где до неба были уже развешаны по чеканке стен золотые картины, изображавшие люстры и потолки, голые плечи и лысины. Отражения этих картин сбегали ему навстречу по тротуарам, а он, наступая на них, шагал все шире, иногда снимая очки, чтобы сделать этот мир единым цветным пятном, начиная тут понимать, как ему казалось, что за неведомая сила заставляет всех жить вместе среди красок и грома, в тесноте и давке и дыме…

Где-то возле дома у него уже был почти готов и ответ, пожалуй, его первая часть. Он был уверен, что завтра, не позже, отдаст свою новорожденную мелодию Наташе, и будет защищать ее, и найдет слова… и задаст напрямик тот, другой вопрос, как бы ни было страшно услышать ответ. Потому что его очкастая башка, оказывается, хрупка и не вечна, и он, оказывается, не сумеет видно, долго беречь ее, да и нельзя слишком беречь, потому что только риск, «лезвие бритвы» решают все…

Он еще не был уверен, поступит ли так, но тут его крепко толкнули возле троллейбусной остановки, и он, вместо того чтобы машинально пробормотать «извините» обернулся к угрюмому, явно «бухому» амбалу.

— Что?! В улицу не поместился?! Котелок закружился?! — И Малюскин не удивился, что как раз амбал пробормотал кивая:

— Извиняюсь, браток! Чего-то, правда, повело — ничего, спокойно! Будет полный порядок! Понял?!

СЛЕДУЮЩАЯ СТАНЦИЯ

1

На рассвете, когда еще очень пусто, сыро и холодно, Семенов поднялся на гребень насыпи в том месте, где перекрещиваются, ныряя одна под другую, железные дороги.

Гребень насыпи, на котором как струны были натянуты рельсы, возвышался над туманной долиной. Слева висел утренний полумесяц с прозрачным, дырявым краем, а справа проступали алые тона зари. Ежедневно в этот час Семенов проходил по насыпи к станции и знал, что через несколько минут туман совсем истает и справа всплывет окраина города.

Розовая точка в размытом кружке тоннеля возникла минута в минуту — электричка первая, пятичасовая неслась навстречу.

Семенов привычно свернул на тропку у края насыпи и тут заметил бегущего человека.

Тот бежал не по тропе, а напрямик, по долине, легко перескакивая через низкие изгороди, пересекая огороды. Бежал он к насыпи. Именно к насыпи, к электричке, которую за кущами не мог видеть, но мог уже слышать. Светлая фигурка мчалась целеустремленно, и те, может быть, триста метров, что оставались до насыпи, не могли отнять у него более минуты. Как раз столько времени, как наверняка знал Семенов, требовалось и электричке, чтобы пути поезда и человека пересеклись. И точка их встречи получалась как раз метрах в трехстах и от Семенова, вон у того столба, у куста бузины.

Туман исчезал, появлялись детали. Семенов видел теперь, что бегущий в нижнем белье, что он босиком, а его плечо в крови.

Психиатрическая больница была тут рядом, вон за теми многоэтажками, и лет пять назад заявила о себе безголовым трупом на насыпи. Измятое тело с торчащим из ворота обугленным обрубком вместо головы так с тех пор и осталось в памяти. Сколько таких картинок у каждого в памяти? Пять? Шесть? За всю-то жизнь! Та, душная, наполненная стрекотом, жужжанием и блеском травы поляна твоего детства, те утренние занавески первого дня каникул с криком петуха и утренним тем счастьем, от которого перехватывает дыхание. Первая человеческая смерть на твоих глазах… И все, что происходило сейчас, было Семенову до мелочей понятно. Он четко видел лицо самоубийцы, — трагическую маску. И понятно было, что не успеют никак за бегущим те двое в белых халатах, что выскочили из машины, вставшей возле многоэтажек.

Все это Семенов осознавал уже на бегу. Для его сорока он бежал довольно резво, но явно не успевал к смертельной точке, где через полминуты должны были скреститься пути человека и машины. Красная морда электрички с пустыми окнами-глазами была уже хорошо видна. Семенов несколько раз для чего-то взмахнул на бегу рукой, зная, что машинист хорошо видит сейчас его, но не видит за кущами самоубийцу.

— Стой! — закричал Семенов. — Стой, дурак чокнутый!

На ходу Семенов стащил куртку и скинул ботинки.

2

Первого из них Лобов увидел еще у проходной. Необычно бледный, с ярко-черными усами малый. Правая рука в кармане. Малый пошел по другой стороне улицы, но потом пересек ее, ускорив шаг. Лобов стал часто (стараясь делать это естественно) оглядываться, поворачивать голову так, чтобы боковым зрением засекать темную фигуру с белым лицом шагах в двадцати позади.

В метро у турникета Лобову сказали:

— Вы что, гражданин?! Не видите, куда идете?!

Бледнолицый вроде бы исчез, но на перроне, за секунду до того как раскрылись двери вагонов, Лобов поймал на себе взгляд. Этот был в необычных квадратных очках. Лобов направился в угол вагона, втискиваясь в упругие щели меж животов и спин, цепляя пиджаком за пуговицы и сумки. В молчании, обрамленном грохотом тоннеля, он уверенно пробирался в угол, и ему привычно уступали, будто все понимали, что там, в углу, ему только и следует быть.

Поезд погрузился в сумерки станции. Возник и исчез шорох дверей и подошв.

— Осторожно! Двери закрываются. Следующая станция «Павелецкая».

На следующей Лобов намеревался выскочить и по переходу уйти на Кольцо. Исподлобья, незаметно оглядывал соседей: прямо — пожилая. Смотрит на свое почерневшее изображение в стекле. Справа — спина с самодельной черной готикой — «Марлборо». Слева — стереотипный бородач и прижатая к нему Лобовым кудлатая девушка, отворачивающая лицо от выпуклой груди бородача. Появились две лысины. Растянутая по груди, промокшая рубашка, подбородок с каплей пота. Грохот сменил тон. За окнами, разлинованными проносящейся мимо арматурой тоннеля, посерело.

— Вы сходите! — Лобов проник между лысинами. Показался белокурый затылок с неожиданным черным локоном. Такой затылок (уродство такое, что ли?) Лобов уже где-то видел. Он тут же раздумал сходить, но его вынесло в двери. Надо было тут же вернуться в вагон (старый трюк), но там оставался затылок с черной метиной. Главное, в такой тесноте убить очень просто. Шило в сердце. И его труп останется стоять, глядя кукольными глазами, до следующей станции, когда убийца как раз выйдет, а тело, осев внутри сместившейся массы живых, под возмущенный шепот, в механических поисках пространства среди сумок и колен будет сползать, пока не свернется на полу, сопровождаемое брезгливо-вопросительными взглядами и жалостливыми окликами…

— Куда теперь? — спросил Лобов, и ему кто-то ответил, пока его беспомощный взор метался по плечам и спинам.

Он не ожидал, что окажется на противоположной платформе, где его тут же втиснули в обратный поезд.

Теперь слева висел комочек серебра в розовом ушке смеющейся блондинки, справа ездила по поручню кисть с длинными, как щупальца, пальцами — рука верзилы-африканца, из-за шерстяной головы которого еще одна рука, белая, спускалась к пиджаку с поперечной складкой. Такая складка возникает, если долго сидеть в тесной кабине, в автомобиле…

— Следующая станция «Каширская»…

…зачем же понадобилось долго сидеть в автомобиле, чтобы потом — на метро в час пик?

Лобов пятился.

— Смотрите, куда наступаете! — Голос «придушен» остались высокие ноты. Пиджак со складкой исчез.

Лобов вспомнил, что перегоном раньше рыжий свет плафонов смешался с черноватым светом из окон. Значит, почти стемнело. Он все-таки опять попал в угол. Соседка слева — кудлатая девушка, впереди — те лысины. Над ним повисли рукава, мигнул шафраном крупный камень в перстне.

— Цвет измены, — сказал Лобов.

Цвет измены ударил в окна, желтая полоса зазмеилась по плечам. По платформе засеменила вразрез с движением, по косой к вагону хромая девушка. Она испуганно и торжествующе улыбалась: я хрома, я хрома… — Яхрома!

Лобов повторил:

— Яхрома.

В Яхроме вчера все и случилось.

Повернулись к нему побледневшие личики Веруни и Светы, перекрестилась уборщица Инна.

— Весь отдел?! И мы покрываем?! — встал Вахрамчук. — И ты написал?! Вот мы с кем работаем! — Вахрамчук взлетел над своим столом. Ноздри раздулись, приподнялась верхняя губа, обнажив два крупных зуба.

— Ты один здесь честный?! Ты один?! А я?! А они вон?!

— Я написал, что я думаю, — сказал Лобов, ни на кого не глядя.

— Ты написал бред! Да! Но пока разберутся… господи! Ты выбрал момент! Ишь писака! Но я в долгу-то не останусь! Не боись!

Лобов боялся временами до такой степени, что появлялось ощущение, как он это называл, «потерянной реальности».

Хромая девушка на платформе была реальностью. И пиджак со складкой, и черный локон в клубке белокурых волос, и телефонные звонки с многозначительным молчанием в трубке.

Какой же сказочной, колоссальной оперативностью обладал Вахрамчук (или уже Яхрамчук?), чтобы успеть развернуть всю банду и кинуть ее в обратном направлении и даже успеть предварить появление Лобова на «Кантемировской», пустив по платформе хромую девушку — символ.

Девушка впереди не хромала. Она шла шагах в пяти. Вместо неустойчивого вагонного пола Лобов затопал по толстому бетону платформы. Хлестнули двери. Поезд, деловито пробормотав «следующая станция», провалился в туннель.

Оглянулся: ступени, турникет. Милиционер у стеклянных дверей. Одна нога короче? Усатое, бледное (опять!) лицо перечеркнула рама. Пространство вокруг то сокращалось, то растягивалось, тени кидались от идущих в стороны, но затеем дружно воткнулись в ступени, спрятались под ноги. Лобова вынесло на простор, в прохладу, в железнодорожную гарь, под насыпь, по которой вилась электричка с железным голосом внутри: «Станция «Царицыно».

Выход из метро очистился, и лестница стихла. В бетонном коробе вестибюля гулко шел кто-то один. Тень выскочила на лестницу. Поднимался последний, неровно идущий.

Лобов нерешительно поплелся вслед за толпой, быстро оторвавшейся от входа в метро. Часть ее пристала к автобусам, часть — двинулась вверх по переулку к Севанской. Он ускорял шаг. Кучка спешивших к Севанской таяла, теряя людей у входов во дворы. Обступили огни девятиэтажек, и показались из-за лип окна квартиры на седьмом этаже. В одном из окон его квартиры мелькнуло пламя. Это могло быть отражением. Створку мог качнуть ветер. Но это могло быть движением створки вслед за белеющей во мраке чужой рукой. Ветер и вправду взмахнул липами, прижал кусты вдоль переулка, желтые круги под фонарями отбежали к подъездам. Он был уверен теперь, что его ждут в подъезде. Но пересек двор и понял, что его ждут в квартире. Оглядел почтовые ящики и стену под ними. То, что он приметил утром, но не стал поднимать — было. Кусок толстой трубы сантиметров в сорок. Лобов поднял трубу и нажал кнопку лифта. Двери закрылись. В кабинке, где-то в центре ее мельтешил стеклянный голосок: «Следующая станция…»

— Седьмой этаж! — громко обманул голосок Лобов, но вышел на восьмом. Протопал по площадке, нарочно задел трубой за перила, стукнул ею в стену. Эта была имитация «для них». Тут он вроде бы «вошел в квартиру».

Заглянул вниз. Его дверь выглядывала из-за угла. Тихо сошел на свою площадку, стоя боком и не выпуская площадки из поля зрения, достал ключи. Дверной «глазок» щурился, за ним шевелились тени. Теперь Лобов не сомневался, что все это уже было: черная дверь с хитрым «глазком», шершавая труба в ладони, пение повисших на брелке ключей.

— Тогда я знаю и что будет. Там никого нет!

Ключ повернулся бесшумно. Он еще не решился нажать на дверь, но тут, ухнув, покатился вниз лифт. Лобов толкнул дверь. Свет проник в глубь прихожей, как прожекторный луч в мутную глубь колодца. В мути заколебалось зеркало с силуэтом Лобова, с красным огнем у входа в напряженно работающий лифт. Лобов шагнул в прихожую с поднятой трубой и закрыл дверь. Опустил кнопку замка.

— Ну?!

Темнота кипела пятнами. Из кухни долетали стоны — как и утром, капала вода из крана на край блюдца. За спиной лифт вздохнул и пошел обратно. Лобов включил свет, проследив за убегающими тенями. Лицо его в зеркале выцвело. Вместо лица к прежним плечам прилепился небрежно бледный овал с черными дырками. Овал шевелился, поспешно стараясь придать себе сходство с живым лицом, старательно симулировал. Лобов нарочно перестал улыбаться, но маска в зеркале еще только начинала растягивать резиновый рот. Лобов сел, соскользнув по двери, маска не успела за ним — задержалась в верху зеркала.

— Ты смотри, как могут! — сказал Лобов.

Садясь, он ударился затылком о дверную ручку и, кажется, стал яснее соображать: зеркало, лифт, стеклянный голосок внутри лифта… Теперь он твердо знал, что лифт раскроется только на седьмом этаже.

Человек, вышедший на седьмом (действительно на седьмом) этаже, не мог знать и не узнал, что в этот момент за обитой черным дерматином дверью, за которую две минуты назад проник Лобов, уже не было живой души.

Занавески вздрагивали от сквозняка, капала вода на блюдце, двигался, проваливался мрак. На месте белого овала в зеркале, так страшно минуту назад притворявшегося Лобовым, отражалась звездочка дверного «глазка». Но никого живого в квартире не было.

3

Их передовая, их окоп начинался с высокого крыльца, с оббитой двери, выдержавшей и удары кованых сапог и даже бомбардировку кирпичами. Далее шла прихожая с прошлогодним санбюллетенем и плакатом, пугающим лохматыми микробами на немытых овощах. Под каждым микробом кто-то шариковой ручкой подписал: «Туркевич», «Есаулов», «Деревянкина», а под пьяницей, хулиганившим в санбюллетене — «Быстроструева А. Ю.».

Из прихожей можно было попасть налево, в комнату, обставленную скользкими диванами (здесь ожидали тихие сумасшедшие или их родственники), направо — в большую комнату, на основное поле боя. Здесь опять были диваны, кресла, два стола; вдоль стены шли полки с картотекой. Отсюда — в следующую дверь, в предбанник, где раздевали больных, а их вещи, открывая дверцы фальшивой тумбочки, сбрасывали по желобу в подвал. Из предбанника попадали в ванную, потом мимо уборной можно было пройти в коридорчик, куда открывались двери двух кабинетов — спален для врача и сестры и дверь в столовую, где спала кастелянша.

В плане окоп был большой квартирой, хоть и без кухни, и с полем боя вместо гостиной. На этом поле почти каждые сутки всерьез воевали, иногда каблуками; здесь связывали и кричали, пели, плакали и ругались. Руганью, невероятными глупостями и философскими откровениями можно было исписать целые тома или — тонкую тетрадь, так как все всегда повторялось.

Эти крики и удары разбивались о смену, которая ежедневно в десять утра спускалась в окоп на двадцать пять часов и состояла из дежурного врача, дежурной сестры, кастелянши и двух санитаров. Один из санитаров мог становиться еще и водителем санитарной машины, или в окопе ночевал шофер — шестой в смене. Но шофер в боях участвовал редко. Вообще, водить машину умели все в окопе, а кроме того, все мужчины и почти все женщины знали по пять-шесть приемов сопровождения и удерживания, знали по пять-шесть новых анекдотов, накопленных за трое-четверо суток перерыва между сменами. Все приносили с собой бутерброды, чай и сахар, имели на вооружении чайник, репродуктор с музыкой, авторучки и «вязки» — широкие ремни из одеял.

С утра до шести вечера привозили десять — двадцать сравнительно спокойных помешанных; многие приходили сами. Каждого записывали в тетради, раздевали, дежурный врач осматривал его или ее в голом виде, отмечая в карте синяки, следы от уколов, рубцы и раны от попыток убить себя. Задавал несколько вопросов, делал запись, начиная ею длинную цепочку слов, которые затем днями или иногда годами станут сопровождать больного на его пути в мире сумасшедших. Иногда и днем приходилось кого-то удерживать «физически», но чаще главная работа начиналась после шести вечера до утра, почти без перерывов. Ночью «скорая» или милиция привозили чаще всего «буйных». Изредка — несколько сразу. Шел гром по окопу. Из-под катающихся по полу санитаров кастелянша выгребала шваброй осколки какой-нибудь подвернувшейся пепельницы, дежурный врач, если был мужчиной, тоже прыгал в схватку аки зверь лесной, а кончался гром тишиной и миром и безболезненно для больного, а для санитаров — синяками и царапинами. Больного уводили в машину, увозили в больничные корпуса. В перерывах между схватками окопное братство делилось едой и анекдотами. Санитары и кастелянша играли в карты. Сестра отвечала на звонки по телефону, чаще всего объясняя, что надо вызывать «скорую» или милицию, иногда звонили со «скорой», просили найти в картотеке данные на больного, которого в текущий решительный момент «брали» где-то на другом конце города. Звонили сумасшедшие, зверски ругаясь и наслаждаясь своей недосягаемостью. Иногда, если дежурный врач отказывался принять доставленного сердобольными родственниками пьяного, предлагая «вместо» вытрезвитель, родственники и их пьяница начинали ломать дверь, бить в нее ногами, кидаться в окна шапками и ботинками, и приходилось их уговаривать или выносить со двора, или вызывать «на себя» милицию.

Утром, серые от недосыпа, но облегченные свалившимся грузом, окопники стояли на крыльце среди розовых пятен от встающего солнца, слушали, как кричат вороны и совсем рядом начинает ворочаться просыпающийся город. И прощались небрежно до следующего дежурства.

Николай Максимович днем принял уже человек пятнадцать. «Окоп» работал с нормальной нагрузкой.

Привезли из аэропорта приисковика в белой горячке, настойчиво пояснявшего, что мыши и тараканы, ползающие по нему и по стенам, действительно «бывают», и снисходительно посмеивавшегося над близорукостью Николая Максимовича, который их даже у себя на столе никак не мог заметить.

— Во дурак-та! — хохотал приисковик. — Да вон-та, мыши-та! Во сидит-та! Совсем ты, врач, чокнутый-та!

Привезли неговорящую бабушку в теплом платье, из которого кастелянша долго выпарывала десяти- и двадцатипятирублевки, и стол покрыл сиреневый слой денег, которые все пришлось считать и записывать.

Привезли наркомана, очень просившего оставить ему с собой «маленькую сумочку», в ремень которой, как оказалось, он зашил кусок свинца «для проделывания дыр в головах».

Привезли ревнивца, просившего с жалкой улыбкой на часок отпустить домой.

— Я вернусь, — уверял ревнивец, — поговорю с Милой и приду.

— Поговорите вон по телефону, — ворчал Николай Максимович.

— Но мне хочется ее зарезать, — признался ревнивец, внезапно вскочил и помчался к двери, и маленький, лохматый, на щенка похожий санитар Игорь Владимирович отшвырнул «Смену» и повис у ревнивца на плечах.

Привезли девушку в плаще. Под плащом на ней оказались только черные чулки с бантами. Скинув плащ, она защелкала каблуками по полю боя, подбоченившись и куря воображаемую сигарету.

— Ничего! — восхитился Игорь Владимирович. — Вспоминается Гамбург, портовый квартал!

Игорь Владимирович раньше лет пять работал при тиграх и много раз ездил при них за границу. Кельн, Гамбург, Лима были для него, кажется, настолько же своими городами, как Подольск или Москва. Костлявый, угрюмый санитар Боря, по прозвищу Шекелет, дальше Перловки так пока и не ездил, хотя и владел красным «жигуленком» — своей первой и, наверное, последней любовью. Шекелет не оценил «гамбургской» походки красотки и увел ее мыться в ванную, благо раздевать ее не требовалось.

Уже отпили вечерний чай и прослушали прогноз погоды. За окнами загорались контуры лип от фар автобусов. Красный полумесяц высунулся из-за пылающих всеми окнами пятиэтажек, и стала, как всегда в этот последний час перед боевой ночью, делать прогнозы Нина Петровна — сменная сестра — полная невозмутимая блондинка:

— К рассвету, к солнышку, думаю, тридцать пять юнушев и девушков наберем. А вот с двенадцати до пяти ляжем спать, и пусть хоть лбы бьют о дверь — не откроем! Да? Николай Максимыч?

— Мы не встанем! — согласился Игорь Владимирович. — Я завтра, например, на даче вкалываю! Что после бессонной ночи?!

— Да-а! — шмыгнула курносым носиком Нина Петровна. — Насшибаешь фиников, юнуша! Тебе по ночам спать надо. Чего ты тогда из Гамбурга-то смылся? Из кварталов?

— Это сложная история, — опустил в журнал ресницы Игорь Владимирович, — кстати, знаете ли, я не жалею. Я учусь.

— Потом врач будешь, завотделением. Главным врачом.

— Игорек — главный врач! — засмеялся Боря-Шекелет. — Ты скажи лучше, где мне вот такие стеклоочистители достать?

— Опять со своим драндулетом?

— А я читал, — с трудом перешел на другую тему Боря, — такой американцы пистолет сделали, выстреливает семьсот пуль в минуту!

— Это, Боря, извините, какой-то понос, а не пистолет. Его вместо циркулярной пилы хорошо, дорого только.

— А вот если этот ключ, гранник, порохом набить.

— Вероятно, Николай Максимович, — Игорь Владимирович вскинул ресницы, — проституция частично формируется из наших больных? Например, из нимфоманок?

— Очень может быть, — раздраженно отозвался Николай Максимович, розоволицый и ослепительно седой от потолочного плафона, — нужно все-таки иметь значительную степень эмоциональной тупости, чтобы в настоящих социальных условиях заниматься этим профессионально. Вы на каком курсе?

— На третьем же! — удивился Игорь Владимирович, которому его успехи в институте представлялись общеизвестными.

— Вот дотянете до психиатрии и многое начнете иначе воспринимать. Знание патологии мозга позволяет понять множество социального.

— Конечно, — рассуждала в предбаннике Тоня, шлепая стопками белья, — если бы жрать нечего, а то — с жиру на панель. Индивидуалы!

— Погоди! — Нина Петровна прислушалась. — На крыльце топчутся. Деушка с бантиками?

— Привет, привет! — вошла Алла Ибрагимовна, дежурный врач по больничным корпусам. — А я уже в ночной обход! Как дела-то? Работаете? Вкалываете? Треплетесь? Много насшибали? — Алла Ибрагимовна вертелась, сверкала серьгами, казалось, во все стороны торчат острый носик, красные ногти, топорщится крахмальный халат.

— Игорек, я угадала, — сказала Нина Петровна.

— Чего угадала?! Чего, Игорек! А чего все такие?! Этот читает, этот молчит? Устали?! Бедные! Давайте за вас приму кого? А мне бы посоветоваться с вами, Николай Максимыч!

— Выйти, что ли? — спросила Нина Петровна. — Небось большой секрет?

— От тебя, Нин?! Ты что?!

— Едва ли я вам чего насоветую.

Алла Ибрагимовна заглянула в записную книжку:

— Вот у вас два дня назад поступил такой Макаров! Есть?

— Есть. Он у Аронсона.

— Ну?! А вы вообще-то знаете, что он редчайший специалист?!

— Алмазы стругает, — сказал Игорь Владимирович.

— Ну?! Почти! Он продавец в магазине «Сантехника»! Ну?! Дошло?!

— Вы хотите установить на даче чешский унитаз?

— Ну?! Только не чешский, Игорек! Финский! Сам сиди на чешском! И «тюльпан»! И ванну, как у людей! Вы знаете, какая ванна у одной очень-очень известной певицы?! Сказать у кого?! Да вы чокнетесь! Я у нее была! Ну, она меня пригласила через одного писателя. У нее ванна в форме цветка!

— Бывает, — кивнул Игорь Владимирович, — у одной профессорши унитаз золотой. Я на нем сидел. Через одного с писателем.

— Ну?! Это же вещь! Приятно сесть! А ванна из небьющегося стекла. Лежишь и все видишь!

— Чего же видишь-то? — подняла голову Нина Петровна.

— Ну, кому есть, что показать! Представляете, Николай Максимыч: прозрачная ванна с французской водой, зеленая раковина, черный кафель! И живое тело!

— В чулках, — сказал Игорь Владимирович.

— Ну?! Все — фирма! В зале досточками обшито, камин с медным набором, одна певица подарила, люстра бронзовая, а на камине — череп!

— Чей? — оживился Боря.

— Человека!

— Все! Как в Гамбурге, — вздохнула Нина Петровна.

— А спальня! Кружева! Пух! Воздух! Я вас всех приглашаю! Все поехали на мою дачу! Поехали!

— Везут, — кивнул на окна Боря.

Урчал мотор под окнами. Хлопнула дверца.

— Как же мне этого Макарова к себе в отделение?! А?!

В прихожую ввалились. Затопали. В кабинет вошли трое: знакомый врач «скорой» — бородач; элегантный, в золотых очках санитар и широкоплечий, высокий, с напряженным взглядом. Больной был Николаю Максимовичу незнаком. Глаза дикие, но еще чистые. И молод и мимика не вычурная. Значит, «первичный»: заболел впервые в жизни. Все остро, все страшно…

Алла Ибрагимовна перехватила у бородача направление:

— Ну?! Да это же мне! Мне!

— Садитесь, юнуша, — Нина Петровна приняла бумаги.

Широкоплечий одет опрятно. Ненавидит, боится, ждет момента.

— Мне! Мне!

— Вам, вам, — Нина Петровна переписывала адрес из направления на обложку истории болезни, — юнуша ваш по району. Можете прямо с собой взять. Завернем. Николай Максимыч, тут прямое отношение к унитазам. Смотрите, где работает.

— Нин, получи, — бородач черкал пером, — мы его взяли из милиции. Проба пятьсот восемьдесят третья…

— Раздевайте же! Ко мне! Борьк, раздевай его! Ему повезло! К такой бабе идет!

4

Лобов любил вещи: чистил серебро окисью хрома, и оно начинало отражать нашу действительность идеально, смазывал облепиховым кремом кожу итальянских туфель, словно ухаживая за живым телом. Полировал сервант и зеркало, привычно подбирал соринки с пола и пылесосил диван и кресла через день. Расхаживал ежевечерне по балкону, протирая тряпкой перила и капая грязной водой на соседей.

Руки все оттопыривал, ходил сильно раскачиваясь. Лицо свое не любил. Римский, твердый и узкий нос еще как-то уважал; тонкогубый, маленький, как у кошки рот всегда старался прикрыть рукой, и говорить с ним было трудно — слова застревали в ладони. Был блондином, носил пробор — розовая полоска кожи сияла сквозь льняные волосы. Говорить с ним было трудно еще и потому, что своего мнения он держался раз и навсегда. Говорил с ним чаще других Митя — улыбчивый, миловидный юноша лет тридцати — единственный приятель. Двое других приятелей давно женились.

Мите Лобов и высказывал свои решительные мысли. Выяснялось, что Лобов представляет себе большую часть людей в виде персонажей Босха. Меньшая же их часть вызывала некоторые надежды, но часто разочаровывала. Из-за этого Лобов не женился.

— Ну чего она, — говорил он Мите, — придет. Кричать будет. Сорить.

— Чего тебя из «Вымпела»-то выперли? Опять не ужился?

— Жулики! Я им показал и доказал! — Лобов заметил крошку, упавшую с Митиного бутерброда, и отнес ее в помойное ведро.

— Так чего же ты хочешь? Люди есть люди.

— Честно надо! Вот теперь, в эти времена, всех — на чистую воду!

— По-моему, педантизм свидетельствует об умственной недостаточности. Попытка компенсации. Тебя опять выпрут. Что? Тоже воруют?

— Приму меры!

— Уж ты примешь! Люди есть люди. Гибкости в тебе нет. Адаптации.

За полминуты до того как раскрылись двери лифта на седьмом этаже, Лобов собирался поджечь свою чистую квартирку вместе с плавающей в зеркале маской, но не успел, а быстро прошел на балкон, в просторную, ветреную ночь, увешанную гирляндами огней, заткнул трубу за пояс и влез на балконные перила.

Однажды он уже перелезал так, забыв ключ, со смежного балкона, чтобы не ломать замок в двери.

Он не знал, дома ли соседи, открыта ли их балконная дверь, но не мог остаться у себя, как не смог прошлой ночью.

Лобов раздавил цветы в ящиках (их стебли полопались под подошвой), двор с пятаками света под фонарями мелькнул в бездне. В гостиной соседей — темно. Дверь — приоткрыта. Слева блестели стекла книжного шкафа, справа — кривое отражение окон на какой-то выпуклой поверхности. Лобов прошел по ковру и заглянул за угол. Светились щели вокруг двери, шумела вода в ванной. Его, конечно, могли ждать и здесь, но, скорее, ждали бы уже на балконе. Он шагнул в прихожую, слабо задев локтем что-то и ощутив тихое движение за спиной. Сжался, зажмурился, присел. Через секунду с плеском рассыпалось, разлетелось, и осколки мягко задели его по спине. Обжег красный свет торшера.

— Здравствуйте, — сказал Лобов, — я заплачу.

— Вы… как тут?!

— Через балкон. Достали они меня. Я пойду на лестницу.

Из-за приоткрытой двери, из ванной смотрела мокрая голова.

— Вот тут рублей двадцать. Остальное потом.

По полу все растекались, покачиваясь, выпуклые осколки.

— Он опять забыл ключ? — спросила голова из ванной.

— Нет. Я пойду? Заприте балконную дверь. Они перепутают и убьют.

— Кто?!

Лобов прошел в прихожую, зашарил по двери.

— Погоди! Куда?!

Лобов вытянул из-за ремня обрезок трубы.

— Ты что?!

Заревели дети в спальне.

— Коля! Не лезь! Отойди от него! Коля! — голая соседка приплясывала.

Лобов наконец открыл дверь и стал спускаться по лестнице — так будет безопаснее, чем в лифте, он увидит их загодя. Крики соседей перестали быть слышными где-то на четвертом этаже. По площадке третьего прошла женщина к мусоропроводу.

Это был незнакомый подъезд, но выкрашенный такой же «салатово-зеленой», и все двери — в черном дерматине.

За ним никто не бежал. Подъездная дверь была приоткрыта, и черная щель держала в себе горящее окно, звезду и красный полумесяц над крышей. Он уловил девичий смех у двери и решил, что здесь его не тронут. Сунул трубу под пиджак.

Плавали пятна под жгучими точками фонарей. К метро спешили женщины, наверное, с вечерней смены. Лобов приблизился. Крайняя на него посматривала. Переулок, жестко освещенный люминесцентными трубками, кончался входом в метро, и перед входом суетились бесплотные, просвечивающие фигурки, а их тени на стенах оставались и тогда, когда исчезали они сами.

— А чего он у тебя так пыхтит-то? — спрашивали у женщины товарки.

— Видать, переживает.

— А ты тоже до «Павелецкой»? — спросила она.

— Я? Я бы поехал к тебе, — сказал Лобов.

Хохот:

— Ну, Иветка! Ну, подцепила!

— Да я бы ничего, — сказала Иветка, — да у меня дома муж с дитем.

На ступеньках женщины снова стали смеяться:

— А твой-то! С бутыльбродом, глянь! При козырях!

Их лица повисли на стеклах дверей, потом их отнесло в сторону, остались только улыбки. Вокруг цокали каблуки, отделилась знакомая «хромая нота». Хромом блеснул турникет.

— Пятак-то! Ты что? Температура?

— Иветк! Он бухой!

— Нет-нет, — помотал головой Лобов, — я устал. Не бросайте меня.

— Ты хоть домой? — она касалась его грудью и всматривалась.

— Я? Вы же… они же выгнали меня.

— Иветк!

— Тебе надо выспаться. От него не пахнет, девки! Тебя бы чайком с малиной и спать на мягкое.

Перед Лобовым опять раскрылись двери, и отраженные в них лица ушли, как тараканы в щели. Пол снова стал жидким и тряским.

— Сажай! Чего ты с ним связалась?!

— Тебя, может, отвезти, куда? Ну?!

— Я здесь ехал… два раза. Вы уходите все!

— Ну? Мы же выйдем на следующей. Доедешь хоть?

— Следующая станция «Павелецкая»…

— Иветк!

— Уходите! Я еду до конца! — твердо сказал Лобов. — Я доеду!

— Да доедет! Пашка-то! — Это был другой голос. Квадратное лицо с голубыми глазками. Глазки проваливались внутрь глазниц и оттуда глядели злобно, как пауки из колодцев. Хромовая куртка.

— Вы его знаете?

— А как же! Пашка! Правда, Пашк? Загудел?

— Вы довезете его? Мне выходить. Я пойду?

— Иди, иди!

— Идите, — сказал Лобов, — я все сделаю сам. А вам опасно здесь.

Он в последний раз увидел ее лицо. Тревожный взгляд остался внутри вагона.

— Ты где приложился-то? Может, зайдем?

— Некуда.

— Тогда подвинься! — его сильно толкнули, и он ударился виском о стойку.

— Вы чего же делаете?! Хулиганы!

— Цыц, бабулька!

— Нет, — сказал Лобов, — это не хулиганы. Это мелкая провокация.

— Что сказал, вонючка?! — квадратное лицо приблизилось, и пауки всплыли и засверкали. — Нет чтобы бутылку поставить! Пятерик же должен, сука!

Второй (курчавый) присел перед Лобовым:

— Посмотри-ка у него за пазухой! Сиди!

— Хулиганы!

— Это провокация, я сейчас… — Лобов откинулся на спинку сиденья и достал трубу.

— Эй! Ты что?!

Лобов ударил трубой по паукам. Два раза. Квадратное лицо исчезло, курчавый полз к двери.

— Так их! Всем бы такие трубочки дать!

— Я никогда не бил человека, — сказал Лобов старухе, — но это не люди.

— Правильно!

Открылась мраморная пасть за распавшимися дверями, и те оба выпали из вагона.

Вагон пустел. Побежали уже почти пустые платформы. Происходившее уже было и повторялось.

— Следующая станция «Маяковская»!

Он сел в середине вагона.

— Следующая станция «Маяковская»!

Он сел в середине вагона.

— Следующая станция «Маяковская»…

Тот пиджак с поперечной складкой и та голова с черным локоном. Оба встали у двери. Их лица с провалами вместо глаз видны были в стекле. Они наблюдали не оборачиваясь.

Следующая станция «Речной вокзал».

Дальше, кажется, поезд не шел.

Здесь. Лобов встал, поднял трубу и пошел к ним. Он задел трубой поручень, и лязг покатился по вагону. «Пиджака» это спасло. Он выпрыгнул в раскрывшиеся двери, а «клок» проскочил под локтем у Лобова и побежал вдоль вагона, закрывая голову руками. Теперь «пиджак» был уже далеко на платформе. Мимо бледной, стоящей навытяжку дежурной Лобов прошел к следующему вагону, но он был пуст. Лобова взяли за локти, завернули руки, больно выдернули из ладони трубу.

— А я? Я при чем?!

— Я его не знаю! Я ехал!

— Гражданин! У вас есть с собой документы?

Лобов достал паспорт.

«Пиджак» и «клок» следили за его руками издали. Голова у «клока» уже вся стала темно-каштановая.

Стулья, стол, плакат.

Но это была не комната милиции.

— Можете убивать! — крикнул Лобов. — Я понял!

— Порядок, — кивнул милиционер, — мы тоже поняли. Сиди спокойно!

5

Лобов сел у стола. Розоволицый, седой человек привычным движением задрал ему рукав, замкнул на его руке манжетку тонометра, вставил себе в уши блестящие крючки слуховых трубок.

— Волнуетесь? — спросил он. — Что-то давление подскочило.

Лобов молчал. Это был «специалист», надевший белый халат и научившийся измерять давление. Люди, топавшие и смеявшиеся у Лобова за спиной, имитировали медицинский персонал. Шумела вода в ванной.

— Ну? Чего вы боитесь?

— А вы не знаете? — усмехнулся Лобов.

— Юнуши! — кивнула на него Нина Петровна. — Ведите вдвоем. Плохой.

— Откуда и что я могу знать? — розовый доктор вертел листок бумаги. — Вот тут пишут, что вы от кого-то убегали, влезли к соседям.

— И это уже известно?

— Соседи звонили в милицию. А когда насчет вас стали из метро выяснять, то уж и это узнали. От кого же вы прячетесь?

— Бросьте валять дурака! Вы такой же доктор, как я архиерей!

— Ты не похож на архиерея, Азазелло! — процитировал Булгакова Игорь Владимирович.

— Это я читал, читал, представьте! — обернулся к нему Лобов.

Боря, оценивший богатырские плечи Лобова, стоял у него за спиной.

— Я все понимаю! Так ясно я не понимал никогда!

— То есть все инсценировано? — спросил Николай Максимович. — Приемпокой? Мы, грешные? Переодеты? Вы все-таки расскажите тогда о своей высочайшей миссии. Что же надо натворить, чтобы поднять такие силы?

— То, что я натворил… вы знаете. Я натравил на себя кучку жуликов!

— Когда они стали вас преследовать?

— Мне надоело! Я устал! Делайте, что хотите! Следующая станция!

Николай Максимович между тем исписал уже пол-листа и отодвинул бумажки:

— Слушайте меня! Бывает. Бывает в особой ситуации, вот как у вас, судя по всему, бывает этакая парадоксальная реакция: все принимает особый смысл, значение, все кажется подстроенным, инсценированным, поддельным. Вся голова забита тревогой и страхом. Я не сомневаюсь, — тут Николай Максимович врал во спасение, — что ваши страхи имели какую-то почву. Но затем тревога оглушила вас, и то, что происходит с вами сейчас, — болезнь! Психическое заболевание…

Боря сел на диван, Игорь Владимирович развернул «Смену». Обычно Николай Максимович так долго не беседовал с больными.

В прихожей затопали.

Совсем другой, хотя тоже бородатый врач и санитары ввели женщину в рваном халате. У санитара халат тоже был разорван.

— Ты бушь за халат платить? — смеялся санитар.

— Девушка! Вы, правда, не хочите ему за халат платить? — равнодушно удивлялась Нина Петровна. — Какая девушка хулиганка, она листала бумажки, писала быстро и крупно, — какая девушка хулиганка…

Женщина громко дышала и озиралась.

— Тюрьма! — крикнула она. — Сейчас убьют!

— Вот, пожалуйста, тот же синдром, — кивнул на нее Николай Максимович, — для нее ведь это тоже не больница.

— Это больная, — сказал Лобов.

— Представьте, что то же самое она думает о вас. Да ладно! Бог с вами. Думайте, что хотите. В таком состоянии вас никто не сможет убедить. Проходите в ванную.

Николай Максимович, словно и вправду утратив всякий интерес к Лобову, смотрел теперь на женщину.

Лобов ладонью прикрыл маленький рот, смотрел прищурившись.

— Что-то еще хотите спросить?

— Да. Разве не имеет значения, что я… одинокий человек?

— Одинокий? Имеет! Определенные особенности личности имеют значение. Такая личность и ушибается чаще. Я имею в виду малую способность к адаптации. Социальной, естественно… давайте сюда ее!

— Погодите! Откуда вы знаете, что я за личность? Вы знаете, например, что я люблю дождливую погоду? Люблю, когда моросит и никого нет на улицах, а люди прикрыты зонтиками, капюшонами…

— Лирическое отступление? — спросил Игорь Владимирович.

Николай Максимович погрозил ему пальцем и ответил:

— Вы одинокий человек, правильно. И считаете себя некрасивым, вон вы прикрываете рот. Вы любите быть неузнанным, погруженным в дождь, в этот ваш капюшон. Вообще предпочли бы сидеть дома. У вас нет друзей.

— Верно, — кивнул Лобов, — я начинаю чуть-чуть верить, что вы похожи на врача. Во всяком случае, очень умелая имитация.

— Только похож? И на том спасибо.

— Не знаю! Очень трудно последовательно думать и все время очень страшно!

— Они, эти жулики с вашей работы, они не пытались воздействовать на ваш мозг? Телепатически? Искусственными голосами?

— Угадали опять. Что-то было. В лифте.

— С вами ясно. Переставайте верить в эту чепуху! Идите мыться, я назначу успокаивающее. Выспитесь. Утром все станет проще.

Женщина уже стояла над Лобовым озираясь и вскрикивая…

— Верю… почти. Спасибо! Жалею, что вам было некогда еще говорить со мной.

Его провели в предбанник. Он сел на кушетку и стал стаскивать с себя пропотевшие тряпки. Тоня записывала вещи в квитанцию.

Дверь в кабинет чуть приоткрылась (случайно), и Лобов увидел в щель, что Николай Максимович говорит что-то сумасшедшей женщине, кивает белой головой, доставая из ушей крючки слуховой трубки. Врач не мог сейчас знать, что Лобов наблюдает за ним — дверь могла и не приоткрыться. Это что-то значило. Это было важно. Только сев в ванну, под теплую струю, Лобов понял: если он продолжал прием, не зная, что Лобов наблюдает за ним, значит, он в самом деле врач. Настоящий. И прием настоящий. И больница. Он вылез из ванны. Боря подал ему белье.

— Чего смеешься? Отмок?

— Да я сумасшедший! Ей-богу! А? Вот, в больницу попал!

— Давай быстрей! Вон гудят — еще везут.

— Много нас, сумасшедших?

— Хватает! А у тебя, гляжу, появляется критика. От ванны, не иначе!

— Появляется! — засмеялся Лобов.

Он натягивал прилипающие к сырым ногам кальсоны:

— Действительность страшней, может, снов и сумасшествия!

Ну? Вот и поехали в отделение. А то вас много. Действительно!

Нина Петровна сняла трубку:

— Приемпокой. Да. Поступил. В девятом отделении. А кто спрашивает? Хорошо, я передаю трубку дежурному врачу.

Николай Максимович вопросительно взглянул на Нину Петровну и взял трубку. Правой рукой он давил на грушу, накачивая воздух в манжету на руке очередного привезенного — старика в шляпе и при галстуке, но в подштанниках и одном ботинке.

— Да? Никаких таких сведений мы по телефону не даем. А вы ему кто? Ага. Посещения по понедельникам и субботам. — Он положил трубку и посмотрел на дверь, за которой недавно исчез Лобов.

— Очень интересно. Звонил брат этого Лобова, но у него, насколько известно, нет братьев. Вообще, как я понял, у него родственников нет.

— Это был брат по разуму, — сострил Игорь Владимирович.

— Да нет, — Николай Максимович махнул в сторону предбанника, и старика повели мыться, — это был… унитазный работник? Кто-нибудь из «левых» сантехников? А что? Может быть. Что-то он в силу своей гиперсоциальности, этот Лобов, заметил. Он там не без греха. Вполне может быть, что они и звонили ему и угрожали.

— Вы хотите сказать, что это был больной генетический, — задумался Игорь Владимирович, — но это не реактивный психоз? На ситуацию?

— Конечно, генетический! По структуре! Но я уже давно заметил, что какой угодно психоз, если еще не потерян контакт, частично можно коррегировать словом. Для этого не обязательно «входить в бред». Вы потом будете проходить это. Есть и такая методика. Я считаю, что обычное доброе слово даже в таких случаях играет роль. Мы же люди. Ждем доброты.

6

Лобов поднялся впереди санитара по казенной лестнице, по грубым ступеням мимо стеклянных закрашенных дверей с выскобленными в краске окошками-«глазками», мимо огнетушителей на площадках, на головах которых черные ручки были похожи на уснувших ласточек.

Трудно, даже, пожалуй, невозможно, взять да в обыкновенном здании наставить по большим комнатам койки, уложить на них несколько десятков храпящих, но только притворяющихся спящими мужиков, пустить по коридору голого, улыбающегося гражданина… вернее, все это возможно, но… только ради того, чтобы некий Лобов позволил себя тихо убить? Такое придет же в башку!

Лобов шлепал теперь по пахнущему сырым деревом, промытому коридору. Он недаром подсмотрел в приемпокое в приоткрывшуюся дверь, что и без него, и не зная, что он подсматривает, говорит с какой-то сумасшедшей розовый, седой доктор, меряет ей тоже давление… добрые глаза у этого седого. Но опасность не ушла. Теперь Лобов думал, что сильно обалдел от страха, от тревоги и много лишнего приплел… но основания для страха конечно же были. Здесь, в больнице, его не найдут, не достанут. Пока, по крайней мере на сегодняшнюю ночь, он от них спрятан.

Лобов стер подошвы, саднило в паху, болели пятки. Вспомнил ту женщину в метро. И ее совет лечь на мягкое…

Шустрая дамочка появилась в коридоре. Вся топорщилась, мигала ноготками, зубами, серьгами, черной, словно лаком покрытой, головкой:

— Ага! Этого привели!

— Тут три укола, строгий надзор, — медбрат встряхивал, раскрывая одной рукой историю болезни, другой — показывая на дверь в палату, — сюда!

— Потом! Потом! Потом! Давай его ко мне!

В маленьком кабинете, под зеленым абажуром сияла черная с серым отливом икра на бутербродах, распластались полированные, просвечивающие ломти красной рыбы, стояли зеленые банки с голландским пивом, красный чай в высоких стаканах.

— Садись-ка! Вон! Оголодал?! Выпей, закуси! Рыбка хороша!

Алла Ибрагимовна запрыгнула в кресло напротив. От нее скакали искры — от камней, перстней. Отразившись в полированном столике, она превратилась в пиковую даму. Красное, черное. Вся в огнях.

— Так вот ты где работаешь?! Ну?! Слушай меня! Так ты же мне нужен, как черт! Чего там у тебя? — она пробежала направление и запись седого доктора. — Да ты инженер! Это дело! Пей! Чего глядишь?!

— Я хочу спать. Я устал. Я целый день, даже больше, бегал.

— Все! Прибежал! Да ночь-то еще! До утра-то! А как же мы! врачи?! Так вот и бегаем до утра! Хужей тебя, что ли? Хлопай пивка! Ешь! Что там у тебя? Бегаешь от кого, что ли? Это что? Серьезно?

— Да.

— А что натворил? Налево небось пихал «тюльпанчики»-то?!

— Я?

— Ну?! А чего ж?

— Я? Они же воруют. Я не стал подписывать, во-первых. Вы не поняли.

— Ну?! Ну-да, ну-да, конечно! Они в новые дома вместо «тюльпанов» могут списанную технику? Так? А ты? А ты не можешь?

— Я?

— «Я», «я»! Ты что?! На них написал?! Ну, ты даешь! А сам-то? Дотащить не смог? Не загнал налево ни одного? На унитазах сидел и ничего? Заперло? Да ты врешь! Смеешься! Я же вижу! Ну?!

Лобов смотрел на нее поверх ядовито-зеленого абажура.

— И на них написал? Сам не смог, так на них написал? Да-а! Бывает!

Лобов смотрел на нее поверх абажура.

— А ведь, и правда, видать! Чего же ты теперь ждешь?!

— Следующей станции.

— Ты смотри! А ведь это неизлечимо! Вон ты из каких!

Она потемнела, погасла.

— Значит, договариваться с тобой… ну, смотри, коли так!

— А что?

— Да так. Вот придут за тобой обиженные-то, а я им двери открою… Да шучу, шучу! Никто не придет. Подлечим кое-как!

— Я не хочу больше с вами говорить!

— И банкой по балде сейчас врежешь? А чего? Ты можешь! Интеллигент! Мишка!

Вошел медбрат.

— В надзорную. Сделай, что Николай Максимыч там назначил. Ну, кладут! Черт-те кого! Не люди, обезьяны!

Лобов вышел впереди медбрата в коридор.

— Вон туда.

— Вы, — обернулся Лобов, — передайте этому врачу в приемпокое…

— Николаю Максимычу? Вроде он дежурит?

— Передайте ему от меня, что он подонок.

— Ну? А его чего-то все уважают. Такое я передавать не буду, а ты очухаешься, сам передумаешь… заходи. Есть будешь? Как хочешь.

В надзорной палате — человек десять. Все вроде спят. Открыта форточка. Дыхание, сопение. Вялый, синий свет от ночника.

— Вот на эту. Сразу не спи, сделаю укол.

Лобов сел на койку. В дверном проеме (без двери) дремал на стуле санитар. На его лысине и плечах лежали синие пятна от ночника. Лица больных казались ледяными, белье — сугробами, со спинок коек свисали сосульки.

По коридору из бесконечной пустыни приближались шаги. Пришел медбрат со шприцем:

— Ложись на живот.

Сугробы. Синий свет.

Это и был девятый круг ада. Бездна для предателей. Белая пустыня под черным небом. Толща льда и тьмы.

Может, он просто боялся влипнуть вместе с теми? Или был лучше?..

Из сугроба поднялась синяя рука. Хватала, искала, чиркнула по решетке кроватной спинки, как по струнам. И бессмысленный, жалкий аккорд улетел в пустыню. Застывали в снегах синие лица…

Честный как карикатура. Карикатура на девятый круг.

Вдали постучали в дверь. Или был звонок? Медбрат мелькнул в проеме. Бесшумно улетел по коридору. Значит, нашли. На краю пустыни повторяли его имя.

Он помнил — это третий этаж. Значит, до земли не больше десяти метров. Рядом пустые койки. Три простыни — пять метров. С пяти можно прыгнуть. Можно прыгнуть и без простыней, но есть риск остаться живым. Тогда они будут глумиться еще дольше. Он не позволит…

Лобов нашарил и потянул с соседней койки простыню. Санитар совсем уронил голову, пуская от лысины синий блик на косяк. Шаги медбрата замерли.

Лобов вытянул еще пододеяльник. Медбрат возник в дверном проеме. Лобов лежал на спине и смотрел на него прикрыв глаза.

Можно еще было попытаться повеситься, но он может громко захрипеть и разбудить. Спасут.

Лобов вытянул третью простыню. Для этого пришлось встать. Его качнуло, и пол просел. В очередной раз мелькнул в дверях медбрат.

Под одеялом Лобов связал пять простыней.

Теперь у него было около трех минут.

Он встал, прошел к окну, волоча за собой толстый хвост из простыней. Влез на подоконник. Колени мягко колотили по стеклу. Пропихнул «канат» в форточку, кое-как привязал конец за шпингалет. Сам полез в форточку. Протиснулся и повис в пространстве снаружи окна. Палата исчезла за отражениями фонарей.

Он соскользнул с подоконника и поехал по простыне до первого узла. Потом — до следующего. Проплыло окно второго этажа. Потом Лобов повис в невесомости, ударился подбородком о подоконник, и все его тело охватили шуршащие когти…

Он вывалился из куста сирени.

Из окон над его головой столбами ударил свет.

Левую руку Лобов поднять не смог, но ноги шли и даже бежали. Впереди были еще кусты сирени, ветки рвали сломанную руку. Лобов подвывал от боли, но перевалился через штакетник, прорвался сквозь яблони к высокому забору, обрезавшему свет фонарей. На забор он смог залезть только потому, что кто-то забыл у забора железную бочку. Сел на заборе.

За садом пробежала белая тень. Горели уже три ряда окон. Лобов свалился на сторону, повис на целой руке и шлепнулся на асфальт.

Пустая улица была перед ним. Фонари горели с левого края, по правому шли кусты и заборы. Справа было темно. Лобов перебежал туда и понесся вдоль забора. Топот босых ног сначала отскакивал от заборов и стен, но потом Лобов вырвался куда-то на простор, под небо, светлевшее слева, и эхо исчезло.

Сзади все было пустынно. Провал улицы со слабыми звездочками огней над горизонтом. Лобов свернул в парк. Или на кладбище. Он, кажется, остался совсем один среди сырых веток, среди стволов, вблизи черных и словно облитых стеклом, а в нескольких шагах — уже серых и размытых туманом.

Кое-где шевелились птицы, вдруг падал лист. Или свинцовая капля отрывалась, летела и бесшумно уходила в землю.

Спокойно светлело слева над парком.

Лобов еще бежал, но неспешно. Он не сразу заметил, что туман местами исчезает, образуя дыры, что и в тишину, укрывшую его, проникают звуки: свисток вдали, прерывистый стрекот мотора, злое жужжание. На прогалине Лобов оглянулся. Отсюда был виден двор последнего из многоэтажных зданий. Двор, освещенный неуместным среди тонких сумерек грязным светом фонаря. Во дворе стоял человек. Лобов сразу понял, что человек видит его на прогалине. Точки глаз светились из-под шляпы. И стали сползаться тени. Всюду — ослепительные взоры соглядатаев. В омутах меж корней, в сердцевинах прозрачных кустов, из-за надгробий и решеток. За кладбищем появился и стал нарастать ритмичный перестук. За спиной оборвалось жужжание. Мигнула крыша автомобиля.

— Вот они меня и в лесу нашли, — по-детски вздохнул Лобов.

Железнодорожная насыпь поднималась над туманом впереди, гребень ее светлел.

Лобов несся, перескакивая через изгороди к насыпи.

7

Семенов кинул в Лобова кусок щебенки и попал ему в окровавленное плечо.

Лобов обернулся. Он, наверное, боялся умирать и кричал, но за визгом тормозившей электрички не было слышно. Семенов был уже шагах в десяти и несся вытянув вперед руки, падая вперед. Краем глаза он видел красную и огромную, как ворота, морду налетающей электрички.

Лобов повернул к нему белое лицо, на секунду задержав последний прыжок, и Семенов швырнул ему под ноги куртку.

Лобов заплел ногами и встал на четвереньки головой в серые ножи колес. Семенов свалился на него, перекувырнулся через голову и сел. Самоубийца от толчка тоже кувырнулся вдоль рельсы и тоже сел. Сверху матерно ругались. Семенов из последних сил вцепился Лобову в рубашку и вместе с ним скатился по откосу.

По огородам прыгали двое в белых халатах.

— Зачем? — спросил Лобов. Высморкал кровь из носа и посмотрел на пальцы.

Семенов совсем задохнулся и только махал на него и крутил пальцем у своего виска.

— Почему ты бежал?! — крикнул Лобов.

Семенов не отвечал, ему все еще не хватало дыхания.

Электричка снова набирала скорость. Постукивали колеса. Занималось зарево. Халаты подбегавших санитаров отливали желто-розовым.

— Ты меня спасал, — кивал Лобов, — разве это нужно?

— Нужно, болван! — наконец выдохнул Семенов.

От вершин проступили тени. Стал теплым и розовым весь откос.

— Спасибо! — крикнул один из подбежавших, — спасибо!

— А ну! Вставай! — приказал Лобову второй.

— Пошли, бегун! Весь окровавился!

— А меня можно теперь в другое отделение? — спросил Лобов, оглядываясь на Семенова.

— Само собой, пойдешь в другое! А как же?!

— Я хочу к тому, что в приемпокое принимал.

— К Николаю Максимычу? Да за-ради бога!

Лобов пятился, уже взятый под руку, оглядывался, старался не сводить ошеломленных глаз с Семенова.

Из открытых окон улетающей электрички шелестел механический (записанный на пленку) голос:

— Следующая станция…

Примечания

1

По мотивам подлинного случая.

2

СВАПО — Народная организация Юго-Западной Африки.

3

«Умконто ве сизве» — отряды Народной армии АНК.

4

Уроды (зулусск.).

5

Болтун (зулусск.).

Content

Желтый караван

НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ Повесть

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ЖЕЛТЫЙ КАРАВАН Повесть

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ПЛЕННИК Повесть

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

РАССКАЗЫ

ДОБРЫЙ ЛЕТЧИК

БЕЛАЯ ПИХТА

ПЕСНЯ

САД

ПОСЛЕДНИЙ ФРОЛОВ

АНТИПЫЧ

СВОИ

КОСТРЫ

ИЗ ОКНА

ПАЛЕЦ БАНГОПЫ

ТОЛЬКО СЛУЧАЙ

ВАСИЛЬКИ И РОМАШКИ

МУЖСКОЕ НАЧАЛО

СЛЕДУЮЩАЯ СТАНЦИЯ

Примечания