Елена Вихрева, Людмила Скрипник

НЕВЕСТА СМЕРТИ

Глава 1

Караульное помещение преторианской гвардии было заполнено двумя десятками молодых офицеров-преторианцев, которых инструктировал префект по случаю предстоящего праздника во дворце императора Октавиана.

Среди них, несмотря на одинаковую форму с белыми туниками из-под чеканных доспехов, алые плащи и покоящиеся на сгибе руки шлемы с красными конскими хвостами, выделялась девушка, что было вообще необычно для римской армии, тем более — для преторианской гвардии. Но, если откровенно, то и выделялась она только прической — светло-рыжеватые, слегка вьющиеся волосы, собранные в высокий хвост на затылке. Что касается внешности, сказать было бы трудно, что она обладала какой-то особой красотой — при отборе в преторианскую гвардию обращали внимание не только на послужной список и происхождение претендента, но и на его внешние данные. В императорском дорце молодого красивого Октавиана Августа, лишь недавно прочно занявшего позиции после междоусобицы, последовавшей за смертью Юлия Цезаря, все должно было быть гармонично и красиво. Так что основу его личной охраны составляли молодые, сильные и красивые воины, но успевшие покрыть себя славой еще в легионах Цезаря.

Но все же она была красива — большие, выразительные глаза под пушистыми ресницами, изящный точеный нос, твердые линии скул и подбородка. И еще — губы. Ровно очерченные, в меру объемные — про такие говорят, что они созданы для поцелуев, тем более нижняя губа девушки была чуть более выступающей, как будто давала определенные обещания. Но все это великолепие для непосвященного глаза было скрыто жестким взглядом ее умных глаз и каким-то непередаваемым выражением лица, которое характерно для опытных, закаленных в боях и походах воинов. И, конечно, разворот плеч, особая стать воина, привыкшего носить тяжелые доспехи и закрывать голову римским шлемом, в котором не получится ее робко склонять.

Закончив, префект отпустил их, негромко окликнув:

— Гайя, останься.

Девушка что-то торопливо сказала на прощание высокому, темноволосому красавцу с чувственными губами и знаками различия центуриона, такими же, что украшали на груди и ее доспех.

— Девочка моя, — вздохнул префект. — У тебя будет сегодня вечером особое задание. Думаю, оно не покажется тебе сложным.

— Я всегда готова к заданиям, — она приложила руку к груди в воинском приветствии, вытянувшись в струнку, но префект, улыбнувшись ей краешками глаз, кивнул на скамью. Разговор предстоял долгий.

— Итак, девочка…

Префект имел полное право так обращаться к Гайе, хотя и допускал это только в таких случаях, когда разговор шел с глазу на глаз. Он помнил ее еще восемнадцатилетней девочкой, случайно как-то обнаружившейся в обозе его легиона, причем уже так далеко, что возвращать ее в Рим пришлось бы снаряжать целый отряд, а еще лучше, разворачивать легион. Что было исключено — они шли быстрым маршем к Германии, где непокорные племена батавов снова жгли римские крепости.

Как эта девочка, которая после недолгих разбирательств оказалась дочерью уважаемого сенатора, стоящая перед ним в его палатке в мужской одежде, коротко стриженая, с обветренными и загоревшими дочерна лицом и руками, смогла пройти с маршевым легионом два месяца? Он тогда устроил серьезное расследование и узнал, что все это время Гайя шла с обозом, пользуясь тем, что обслуживающие его ветераны приняли ее как дочку, а она платила им той же монетой, стараясь сделать повкуснее их скудный обед, состоявший из обычного пайка римского солдата — зерна, копченого сала и чеснока. Она собирала по дороге съедобные травы, стреляла из лука мелкую дичь, готовила на стоянках. Всегда веселая, внимательная, готовая выслушать их ворчание или рассказы о былых сражениях — она покорила ветеранов, и они молчали, не желая с ней расставаться.

Префект помнил, что, соединив в одну картину рассказы ее и ее невольных соучастников, ошалело смог спросить у девушки только одно:

— А когда ты всему этому научилась?

На что она, тряхнув головой, не задумываясь и глядя ему в глаза, ответила:

— У меня были хорошие воспитатели. Отец покупал мне замечательных учителей.

— А как ты явишься теперь к отцу в таком виде?

— А я и не собираюсь к нему возвращаться. Я решила последовать за своим любимым на край света! — и она гордо вздернула шелушащийся от солнца и ветра точеный носик.

— Вот как? И он тоже в этом замешан? — и был потрясен испугом, разлившимся в ее глазах впервые за эту нелегкую беседу.

— Нет. Он вообще ничего не знает! Честно! Он уверен, что оставил меня в Риме, простившись перед походом.

— А что тебя погнало следом за ним? Ты же из хорошей семьи, и твою мать я тоже встречал на официальных приемах у Цезаря, она красивая и благовоспитанная женщина. Как они тебя отпустили?

— Отпустили? Ну, я им кодикиллус оставила, где все написала. Что люблю и не могу допустить, чтобы он рисковал жизнь в дальнем походе, а я ничем не смогу ему помочь.

— А чем ты собиралась ему помочь?! Петь, аккомпанируя на арфе?! Или плести венки?

— Вообще-то, — глаза девушки снова стали бесстрашны и спокойны. — Я уже сказала, что у меня были очень хорошие воспитатели. Так что я умею и раны перевязывать, и из лука стрелять.

— Ценные для невесты качества, что ни говори, — старший центурион, которым тогда был префект, потер внезапно занывшее плечо, простреленное когда-то галльской стрелой. — Ну, а твой жених, как думаешь, оценит твои подвиги?

Она вздохнула:

— Теперь не знаю. Мне пришлось отрезать волосы. Да и бани в походе нет, хорошо хоть, тепло еще, я в речках купаюсь на стоянках. Так что и не стремлюсь ему сейчас на глаза показываться.

— Наверное, это и правильно. Делать с тобой все равно нечего, так что оставайся уже, где есть, — он чувствовал, что решение принимает странное, но правильное, хотя и попадет ему за него. — А когда начнутся стычки, пойдешь помогать медикам. В легионе четыре врача и крепкие солдаты-капсарии, которые выносят раненых с поля боя. Но лишние руки там лишними не будут. Ты хоть себе представляешь, что это?

— Да, — снова потрясла его спокойствием девушка. — Я помогала своей воспитательнице, которая оказалась галльской ведуньей, лечить рабов в эргастуле.

Старший центурион вздохнул с облегчением. И приготовился ждать новых проблем.

А они не замедлили явиться.

Продвижение легиона вглубь земель, населенных батавами и другими германскими племенами, шло все труднее. Заметно похолодало, и здешняя зима обещала резко отличаться от италийской. Все чаще им на пути встречались болота и непроходимые чащи. Ломались колеса обозных повозок. Люди начали простужаться, и по ночам над лагерем раздавался лающий кашель нескольких сотен воспаленных глоток. И в довершение всего начались мелкие ночные и дневные вылазки варваров, нападавших в своих родных краях, умело используя каждую кочку и пещеру.

Старший центурион, не спавший несколько суток, с обметанными лихорадкой губами, обремененный тяжелыми мыслями, все же изредка замечал эту девушку, брошенную фактически на произвол судьбы среди монотонной и тяжелой легионной жизни. Все такая же легонькая, тоненькая, с тихой улыбкой, она оказывалась там, где была нужна — помогала врачам, разносила горячее питье, крепила оперение к стрелам и чинила солдатам одежду.

Он тогда все мучительно пытался вычислить, за кем же из его молодых офицеров увязалась это очаровательная крошка, которую даже такие трудности не сломили и даже не особо испортили внешне. Пусть ее коротко остриженные ноготки, с въевшейся костровой сажей, не были больше розовыми миндалинками, но задорная и нежная улыбка скрашивала абсолютно все.

Никто из его воинов не посмел обидеть ее нескромным взглядом или словом — она напоминала всем оставленных в Риме дочерей, невест и сестер… А утешить плоть можно было и с грубыми, рослыми местными пленницами, норовившими кинуться на легионеров с ножом, а то и мечом, подобно их мужьям и братьям.

Старший центурион и не удивился, когда увидел, что воины сами стали учить крепкую и выносливую девочку обращаться с мечом и копьем — у нее должна была быть возможность защитить себя при внезапной стычке с врагами.

Гайя оказалась на редкость талантлива в воинском искусстве — и, когда дело все же дошло до крупных стычек, доказала это на деле с мечом в руке.

И он приказал выдать ей доспехи из обозных запасов — благо, и переделывать не пришлось, только в талии ремни подтянули.

Но все тайное становится явью, и однажды он стал свидетелем неприятного разговора. Несимпатичный ему, хотя и красивый, рослый, умеющий подать себя юноша, выходец из хорошей семьи, но так и не усвоивший представлений о чести и достоинстве римского воина, старающийся ловко обойти все трудности, поберечь себя и больше озабоченный тем, как он выглядит в первой линии строя на торжественных построениях, даже на учениях норовил оказаться в задних рядах, кого-то отчитывал за палаткой.

Старшего центуриона его слова заставили остановиться и прислушаться:

— И что ты все время за мной ходишь? Думаешь, я сразу тебя не узнал, когда ты начала тут везде мелькать, откуда ни возьмись? Но на что ты мне сдалась, такая убогая? Да и приведи тебя домой, стыда перед родней и всем Римом не оберешься. Надо же, девушка, прошедшая с маршевым легионом! Могу догадаться, как тебе удалось прятаться. Да и сейчас… Вот как ты греешься холодными ночами в продуваемой ветром палатке? Вот, то-то и оно.

Старший центурион незаметно выглянул, чтобы удостовериться в том, что ему не показалось. Но нет… Не показалось, и плечи девушки были опущены, они вздрагивали, что было заметно не смотря на доспехи и прикрывающую их сверху грубо выделанную волчью шкуру — они все стремились добыть себе такую, отняв у водившихся в окрестных лесах в изобилии этих серых хищников. Или медвежью, как сделал он сам, принимая в расчет свои размеры.

Валерий, как видно, еще не добыл, и зябко кутался в два обычных зимних плаща, мало спасавших в этом пронизывающем климате. И, видимо, поэтому обратил внимание на мех, закрывающий девушку:

— И эта твоя вонючая шкура… Просто верх изящества для дочери патриция…

— Зато добыла я ее сама, — голос Гайи был совершенно ровным, и ее командир в очередной раз подумал, что не зря оставил ее, еще и дав звание легионера.

Ему хотелось вмешаться, надавать кулаком по надменному лицу молодого патриция, отправленного родителями в этот поход только потому, что надоели его кутежи с гетерами, бессмысленные скачки на колесницах и проигрыши в кости. Но как его смогла полюбить Гайя, причем настолько, что последовала за ним? Ответ нашелся быстро — в мирной жизни в Риме Валерий производил неизгладимое впечатление своей выправкой, щегольской манерой носить форму, умением поддержать разговор на любую тему — от выборов Сената до комедий Плавта.

Как бы то ни было, но спустя полгода он лично отдал приказ обезглавить Валерия перед строем — из-за его трусости попал в засаду и погиб передовой разъезд.

А Гайя в двадцать два года стала командиром разведывательной декурии. В двадцать пять — центурионом.

И, когда ему предложили должность префекта преторианской гвардии, то он, не раздумывая, пригласил ее с собой.

— Итак, девочка, сегодня вечером прием у Октавиана. Но тебе будет отведена другая роль. Стоять с копьем и мечом наготове у его трона тебе сегодня не придется. Будешь его племянницей, внезапно приехавшей из Путеол.

Гайя внимательно слушала и думала, что, наверное, так и надо, что она одна оказалась в родном городе. Когда легион вернулся из похода, выяснилось, что ее родители уже умерли, что не удивительно — она была младшим ребенком в семье. В просторном родительском доме обитали дальние родственники, оказавшиеся владельцами по завещанию — братья разъехались служить во все уголки империи, а старший брат и вовсе был комендантом форта в Лондинуме, на далеком Британском континенте. Сестры нашли свое мирное счастье в домах мужей, и тоже проследовали за ними — кто в Парфию, кто в Испанию. А троюродные тетка с дядей посмотрели на нее совсем не так, как смотрели на триумфально проходивший только что по улицам Рима легион горожане. И целомудренные весталки, и вольноотпущенники, и пестрые дети, и знатные матроны — все приветствовали неспешно шагающих воинов, несущих захваченные у врагов знамена и ведущих в цепях знатных пленников.

Ночь они стояли у знаменитых горячих источников возле стен Рима, и теперь явили городу не пыль дорог и пот сражений, а блеск парадных доспехов и идеально выбритые лица.

Офицеры ехали впереди верхом, и Гайя, чьи доспехи за год до этого украсили фалеры центуриона, тоже. Под шлемом легионера, закрывающим лоб и щеки, не было видно ее золотистых длинных волос, а обветренное лицо с суровым взглядом немного усталых глаз резко отличалось от личик римлянок, подкрашенных, обрамленных завитыми щипцами умелых кипасисов локонами.

А вот встреча с родней — она не походила на триумф. Тетка поджала губы:

— Ну не знаю, тебя вообще-то уже оплакали. Столько лет без известий. Доходили слухи, что ты в армию подалась. Так мы надеялись, что лучше бы это были слухи. И где вот тебе теперь место тут найти? Конечно, можешь, пока пожить тут, или…

— Или, тетушка. Или. В лагере мне будет привычнее и спокойнее. Прощайте.

Она тогда прошагала размашисто через такой родной и знакомый атриум, борясь с детскими воспоминаниями, сбежала по ступенькам, взлетела на коня и больше не обернулась.

А через несколько дней вместе с командиром и лучшим другом, тоже центурионом, Марсиусом Гортензием, которого товарищи звали просто Марс, они перебрались из временного лагеря своего легиона в казармы лагеря преторианской гвардии, располагавшегося за пределами города, недалеко от Соляных ворот.

— Командир, я конечно, готова быть и племянницей, и двоюродной бабушкой императора, но как ты себе это представляешь?

— Легко. Не мне тебя учить. Деньги вот, казенные, — он протянул ей увесистый мешочек с сестерциями. — Купи, что найдешь нужным. Поярче, тебе надо привлекать к себе внимание. Но только…

Префект оглядел с ласковой усмешкой одного из своих лучших офицеров:

— Ты только паллий выбери такой, чтоб руки твои прикрывал.

— Руки?

— Гайя, ты сколько раз отжимаешься?

— Сколько положено, — пожала плечами девушка. — Сто влегкую.

— Вот и ответ. А красавицы, которых ты должна если не затмить, то уж быть не хуже, разве что чашу цекубского сами ко рту подносят. Им даже брови рабыни подводят. Все понятно?

— Так точно! — сдерживая смех, отчеканила Гайя, резко вскакивая на ноги. — Разрешите приступить к выполнению?

— Да иди уже, — махнул префект, пряча отеческую улыбку, потому что знал, что за дверями томится и вышагивает Марс, поджидая свою подругу. Впрочем, подругой Гайю он бы сам не назвал — скорее, товарищ. Хотя в глубине души Марс и не возражал бы, если бы Гайя обратила на него внимание не только как прошагавший бок о бок с боями старый друг, но и любимая девушка.

Что удивительного, внешне суровый, как и положено центуриону, Марс был без памяти влюблен в Гайю. Сказать, когда это произошло, он не мог — может, тогда, когда они несколько суток провели в укрытии из снега и еловых лап, лежа в засаде без костра и пищи, почти неподвижно, только ритмично напрягая мускулы, борясь с неподвижностью и холодом. Они тогда стали согревать друг друга своими телами, чтобы сберечь остатки теплоты, и он впервые почувствовал, какая у нее большая и упругая грудь, чаще всего затянутая доспехами.

Или тогда, когда он угодил с двумя товарищами в засаду, и друзья были сбиты наповал стрелами батавов, а по ним убили коня. Его самого ранили в плечо и уже готовились уволочь в свою лесную деревню, чтобы запытать насмерть, но вылетел из-за поваленных елок на лесную дорогу отряд Гайи, разложил батавов мертвыми на снегу. А после — она сама вытащила зазубренную стрелу, довершив начатое ею дело: обломила древко с оперением над самой раной и с силой пробила стрелу дальше.

А затем, уже теряя сознание, он блаженно ощутил на своем теле ее руки, бинтующие его рану, неожиданно нежно-невесомые, хотя он не раз видел в них и двуручный германский топор.

Так что им обоим было что вспомнить.

* * *

— Разрешите?

Дверь в таблиний префекта приоткрылась, и на пороге возникла ослепительная красавица. Тончайшего полотна нежно-голубая стола облегала ее гибкую талию изящными складками, а паллий из шерсти того же цвета, но более глубокого оттенка из-за фактуры ткани вился вокруг стройной шеи, спускаясь к небольшим ступням, обутым в сандалии со слегка возвышающейся к пятке подошвой, ремешки которых охватывали ее аристократические щиколотки.

Глаза, и без того большие, были умело оттенены и от этого казались еще больше и ярче, а отблески ткани заставляли их сверкать всеми оттенками голубого и синего.

Ее и без того слегка вьющиеся волосы теплого пшеничного оттенка были собраны высоко на макушке, а спереди укорочены и падали на лоб и виски живописными кольцами.

— Центурион… Гайя… Девочка моя… — потрясенно вымолвил префект. — И когда успела?

— Выполняла приказ.

— Хорошо. А теперь давай ближе к делу. Постарайся запомнить как следует, потому что не известно, когда удастся еще раз поговорить вот так с глазу на глаз. Ты понимаешь, почему ты сегодня предстанешь перед всем цветом Вечного города в таком образе? Ты помнишь, кто ты теперь?

— Да, племянница многоюродная нашего императора, сидевшая до поры до времени тихо в Путеолах, а теперь решившая использовать потенциал великого родственника для новых возможностей красивой жизни.

— Именно так, — префект в очередной раз порадовался, как мгновенно схватывает верную линию его ученица. — Но учти. Разведка войсковая, к которой ты привыкла, это одно. А тут надо все так же тихо, исподволь, но вот где свои, где чужие, оно посложнее будет.

— Разберемся, — она посмотрела своему командиру, с которым рядом прошла эти восемь лет. — А ты не сможешь мне подсказать? Значит…

— Операция под прикрытием. Мы с тобой об этом много говорили, когда возвращались в Рим из Германии. Да и многое ты уже умеешь, те же переговоры как мне помогала вести?

— Помню. Но там был враг. Коварный, жестокий. А тут?

— И я тебе об этом. Разбираться придется на ходу. Но суть в том, что против Октавиана продолжают плестись заговоры. И их корни не только в недовольных провинциях, той же Сирии и Испании, но и в Сенате, и на самом Палатине.

— Я должна попытаться найти заговорщиков?

— Скорее, расшевелить это осиное гнездо, а заодно показать, что император справедлив и умеет быть жестким даже к своей родне, если она идет против отечества.

— Тогда я все же не до конца поняла, — в голосе девушки интерес, внимание, но никак не страх, что снова теплым лучиком поглаживает сердце старого воина. — Лучше давайте все разберем детально, тем более, если мне придется дальше действовать в одиночку.

— Ну не совсем в одиночку, — префект раскрыл кодикиллус, на котором его торопливым стилом были сделаны пометки на греческом языке, причем старым, почти вышедшим из употребления шрифтом. Он знал, что Гайя легко справляется с его манерой делать записи. А вот случайно зашедший в таблиний скриба или даже его контубернал не разберутся. Как и враг, прорвись он в самое сердце дворцовых покоев через бесконечные посты и караулы преторианцев.

— Марс? — девушка подняла на него удивленные глаза. — Но он так родовит, так горд. И вдруг в гладиаторы? Он не переживет позора.

— При чем тут гордость? Это задание. Ничуть не хуже тех, к которым вы привыкли, а так… Так оно еще и опаснее. И прошу вас обоих, постарайтесь там все же не погибнуть оба. Мне же трудно будет объяснить тогда погребальный обряд с воинскими почестями.

— Отлично. Там мы уцелеем! — засмеялась Гайя. — И погибнем в бою с поганцами. И будем рассчитывать на похоронную процессию, впереди которой понесут наши фалеры. Хорошо?

— Коза ты иногда бываешь… В хорошем смысле, но коза…, - префект покачал головой, украшенной седым ежиком. — Так что веселись сегодня, знакомься, флиртуй. И завтра, и еще декаду. А там готовься, что на одном их пиров тебя наши же ребята и примут. Надеюсь, мы избежим даже пары часов в Маммертинской тюрьме. Сразу скорый и справедливый суд императора, конфискация украшений и ты в цепях окажешься в Лудус магнус.

— А Марс?

— Марс там окажется уже завтра. Причем сам запродастся ланисте. Якобы ему скучно без войны, сил нерастраченных много и хочется острых ощущений.

— Что, вот так и клятву принесет, что разрешает себя бить плетьми и жечь огнем?!

Префект развел руками:

— Ну да. А других вариантов нет. У него там должно там быть все же побольше свободы. Они и в город сможет выходить. Это ты у нас будешь особо опасна.

— А так не опасна еще? — она откинула назад непослушный локон с виска.

— Честно говоря, очень. Центурион, ты же понимаешь, что у меня еще две сотни крепких мужчин, причем в большинстве офицеров. И послать на арену можно хоть декурию. Но толку? А ты сможешь еще и нити заговора, ведущие через Лудус Магнус поймать.

— А Марс?

— Марс отважный и сильный воин. Но он солдат до мозга костей. А ты… Ты все же женщина.

— Девушка.

— Знаю. Но сейчас не об этом. А об особом взгляде на мир. Взгляде умной женщины. И одновременно центуриона.

Гайя вздохнула.

Марсиус был ей дорог. В первый год в легионе они именно выживали — самовольно оказавшаяся там восемнадцатилетняя девочка и отправленный родителями на перевоспитание семнадцатилетний взбалмошный мальчишка, мало к чему приспособленный делать руками. Они вместе учились быть воинами, и гордого, честолюбивого и порядком избалованного Марсиуса во многом постегивало к усердию то, что упрямая девчонка была во многом лучше его. Гайя без особого надрыва бегала в доспехах, купалась в ледяных речках, ночевала на снегу, завернувшись в плащ. Еще и успевала ему помочь подтянуть ремешок щита. И он сам не заметил, как все чаще его стал хвалить командир.

За последующие годы они стали неразлучными друзьями. Не раз прикрывали друг друга в бою, делились последним куском. Так случилось, чо Марсиус получил звание центуриона чуть позже Гайи, и то по ее настоянию — он не хотел уходить из ее разведотряда. А когда префект предложил им вместе служить в особой когорте преторианской гвардии, он не раздумывая согласился.

И вот теперь над головой красавца Марса нависла смертельная угроза. Гайя понимала, что это ей придется прикрывать его — у Марса вспыльчивый характер, и он не стерпит обид и насмешек.

А Марс… А он совершенно беззаботно ждал ее снова.

— И как оно, без меча и без доспехов?

— Без доспехов, — она повела плечами. — Непривычная легкость.

— А меч?

Она приподняла, нисколько не стесняясь, подол столы, так как знала, что ее бедро Марса не удивит, ведь форменная туника была намного короче, не достигая колен. К длинному, стройному бедру девушки были прикреплены легкие ножны, в которые лесенкой были вложены два узких метательных ножа. Марс хохотнул и по-дружески шлепнул ее по плечу:

— Точно, подготовилась!

— А то! — она вернула ему шлепок.

В свои двадцать шесть Гайя не была наивной девочкой, и, даже проведя восемь лет вдали от Рима, его храмов, бань и увеселений, там, где из цивилизации были только свежепроложенные дороги и возводимые самими же легионерами с помощью местных пленников крепости, не забыла уроков, полученных в родном доме.

Как вести себя в триклинии, она прекрасно помнила еще с юности, присутствуя на праздниках в родительском доме или с ними в гостях, в семье того же печальнопамятного жениха. К тому же есть люди, которые даже в самых нечеловеческих условиях умеют сохранить усвоенные с детства хорошие манеры — очевидно, Гайя по природе своей относилась к такому сорту людей. И даже на привалах где-то на опушке леса, она умудрялась есть обычную солдатскую похлебку — не чавкая и не пачкая подбородок от голодной торопливости, чем грешили многие ее товарищи.

Дослужившись до центуриона, она приобрела и новые обязанности — например, присутствовать при переговорах с вождями покоренных племен или принимать высоких гостей, пожаловавших из самого Рима с депешами и проверками.

На таких, с позволения сказать, пирах ей было интересно услышать что-то новое о жизни Рима или попытаться выведать у оробевших при виде обилия парадных фалер варварских вождей то, что они не планировали рассказывать римским захватчикам. Обаяние Гайи делало свое дело — в купе с тем, что девушка сразу научилась только делать вид, что пьет и слегка хмелеет, а на самом деле ее глаза горели не хмелем, а любопытством.

Однажды дело чуть не кончилось бедой. Когда девушка выскользнула из палатки командира легиона, где проходил праздник, то следом за ней покинул прием и молодой германский военный вождь, незадолго до этого выдавший спьяну все планы на год вперед этой удивительной девушке с большими удивленными и теплыми глазами. Ему польстило ее внимание к нему, одетому только в волчью шкуру и холщовые штаны. Она даже попросила разрешения потрогать своими тоненькими пальчиками его оберег из рунного камня в окружении волчьих клыков. Вульфрик с гордостью рассказал ей, как сам добыл с помощью ножа этого матерого крупного хищника и удивился, когда она не стала ахать от восхищения, а с живейшим интересом поддержала разговор об охоте на волков. И уж когда он понял, что и сама римская воительница заставила расстаться с теплой шкурой даже нескольких волков из германских лесов — то решил, что такое сокровище должно принадлежать ему.

А протрезвев от мысли, что сказал этой валькирии слишком много, он побежал за ней следом в непроницаемую осеннюю ночь, надеясь своим любовным пылом затуманить ей память.

Но не тут-то было — едва догнав «валькирию» возле палаток ее центурии и схватив за руку повыше локтя, гордый германец улетел в лужу. Сам и не понял, что произошло, потому что часовые как стояли на посту у центральной палатки, так и продолжали недвижно и невозмутимо оставаться на своих местах.

Вульфрик Безжалостный не смог сразу поверить, что его сбила с ног девчонка — и не особо высокая, и не слишком плечистая рядом с ним и на фоне остальных мужчин. Да и усилий много ей не понадобилось — они же не сходились в поединке на вытоптанной площадке. Она просто повела рукой…

* * *

Марс стоял перед ланистой Лудус Магнус, с ленивым видом разглядывая то место, где ему предстояло прожить ближайшие несколько месяцев. И именно прожить, а не бесславно пропасть, и поэтому он старался запомнить каждый поворот, каждую дверь или нишу, что попадались ему на пути.

Ланиста изучающее рассматривал этого парня, который обещал стать находкой сезона и укрепить пошатнувшееся благополучие его гладиаторской школы — еще бы, не каждый день добровольно хочет продаться в гладиаторы легионер с боевым опытом. Чаще ланисте приходилось или сразу отказывать, или браться на свой страх и риск за обучение проигравшихся в кости молодых мужчин из числа граждан, зачастую и родовитых, всаднического, а то и патрицианского сословий. Но чаще это были разорившиеся плебеи-ремесленники или же вольноотпущенники, не сумевшие найти себе места в бурной жизни Вечного Города. Встречались, к радости ланисты, и такие подарки судьбы, как крепкие сыновья свободных крестьян, не надеющиеся на получение своей доли при дележе наследства.

Но в основном ему, конечно, работать приходилось с пленниками — оно и проще, так как раб есть раб, орудие говорящее. Но и обучить варвара не просто убивать, а делать это красиво — сложно, потому что если уж захвачен человек в плен в бою, значит, как-то убивать уже приспособился. К тому же язык — большинство варваров не особо желали сразу вот так взять и начать говорить на латыни. И язык гладиаторской школы представлял собой дикую смесь слов и произношений, которые пачкали и перемешивали чеканный язык почтеннейших квиритов, но странным образом был понятен всем обитателям лудуса.

— Итак, ты хорошо подумал, прежде чем подписать документ? Ты понимаешь, что это не армия, и свободу ты теряешь? Ты не будешь распоряжаться собой, своим временем, у тебя не будет собственности? — уточнил ланиста вкрадчивым голосом, не особо желая иметь дело с судом, куда может обратиться этот вояка, проспавшись и увидев себя в казарме лудуса.

— Не привыкать, — небрежно усмехнулся стоящий перед ним высокий мужчина с покрывающей его четкие скулы и волевой подбородок двухдневной темной щетиной.

— И развлечений здесь тоже особо нет, — хохотнул ланиста, боясь спугнуть драгоценную добычу, но и стараясь прощупать незнакомца как следует. — Гладиаторы сами развлечение для толпы. А ты, я вижу, еще и выпить любитель?

— Да нет, — мужчина пожал широкими плечами, обтянутыми форменной изрядно поношенной легионерской туникой. — Так, со скуки. А что тут еще делать? Куда бежать? Кого бить? Это вы тут сидите, пригрелись, едите с соусом.

Все более распаляясь и распространяя запах перегара, мужчина осыпал ланисту и спрятавшегося за него скрибу попреками, сводившимися к тому, что жители Рима ведут сытую и праздную жизнь, в то время как легионеры спят на голой земле и ежемоментно рискуют жизнью во славу Империи.

Опытного владельца гладиаторской школы трудно было чем-то выбить из колеи, да и доводилось ему уже видеть такие надрывные выплески души у отслуживших свое легионеров, оказавшихся вмиг не у дел.

— Не довоевал? — он спокойно посмотрел в горящие яростью, темные глаза мужчины. — Что ж, тут у тебя будет такая возможность. И не где-то в лесу, где твою доблесть видят варвары да твои товарищи, а на глазах у всего Рима покажешь, как умеют сражаться его защитники. Согласен?

Марс кивнул, мысленно похвалив себя за удачно выбранный тон. Единственное, что раздражало молодого центуриона, это отвратительный привкус во рту от выпитой с утра половины чаши неразбавленного фалерна, который в таком количестве не затуманил голову, но дал столь необходимый ему сейчас запах, дополняющий тщательно продуманный им образ заскучавшего без постоянного риска солдата, привыкшего жить исключительно войной и на войне.

— Раздевайся. Я должен знать, за что плачу деньги, — ланиста, которому стали ясны все мотивы этого молодого ветерана, без промедления приступил к делу.

И понял, что не ошибся: тело добровольца было идеально — с ровными ногами, что удивительно для конника, а то, что мужчина прекрасный наездник, показывали загрубевшие колени, привыкли сжимать бока коня. Несколько шрамов, в которых ланиста безошибочно распознал следы стрел и меча, а также руку умелого врача, залечившего эти раны, только подтвердили биографию претендента в гладиаторы — отличить боевые раны от полученных в драке скамейками в таберне было не сложно. Лепная грудь и широко развернутые плечи напомнили даже видавшему виды ланисте о греческих статуях.

— Что ж, понятно, что с мечом ты управляешься легко. Хотя вот эти два следа говорят о том, что не всегда…

— Их было больше, — небрежно кивнул на свое бедро Марс, и его слова были чистой правдой.

— Еще какое оружие?

— Копье, лук, нож.

— Глупо было бы, если у тебя восемь лет в легионе за плечами. А что поинтереснее?

— Могу и кулаком врезать.

— Не дерзи! — поморщился ланиста. — Хотя, если дать тебе кастеты с длинными шипами и выпустить против двуручного топора…

— Было бы даже интересно, — не моргнув глазом, согласился Марс, а в уме прикинул, что если сделать ставку на скорость и успеть поднырнуть под неповоротливый двуручный топор тогда, когда он только уходит вверх, то шансы на выживание существенно увеличиваются.

— А вообще-то, — размышлял вслух ланиста. — Такое тело даже жаль прятать под доспехами. Так что быть тебе ретиарием.

Марс пожал плечами — мол, не мне выбирать, и отправился вслед за скрибой туда, где ему предстояло продержаться сначала десять дней до прихода Гайи и успеть сделать все, что бы его отважному товарищу не грозили лишние опасности. А затем — вместе с ней не просто выжить, но и раскрыть путь, по которому заговорщики в дальних провинциях получают ценную информацию о всех передвижениях молодого императора не только по стране, но и по городу и даже по дворцу.

Наемные убийцы, едва только не плюющие ядом — мечи, копья и стрелы как способ покушения стали бесполезны с тех пор, как личную охрану Октавиана возглавил вновь назначенный префект, недавно вернувшийся из длительного похода. Умный, мыслящий, не обремененный лишними дружескими и родственными связями, растерявшимися за годы вынужденного отсутствия, он свежим взглядом сумел увидеть доставшуюся Августу атмосферу императорского дворца, приведшую к преждевременной гибели его же дяди Гая Юлия Цезаря. Цезарь, под началом которого сам префект еще начинал службу, погиб от рук заговорщиков, в числе которых были его родственники — вот и решил умудренный опытом воин эту же ситуацию ускорить, довести до абсурда и тем самым заставить нынешних заговорщиков выдать себя с головой.

Ограниченная с двух сторон высоким каменным забором с закрепленными по верху заточенными железными прутами, а с двух оставшихся — строениями лудуса, учебная арена была достаточно велика, чтобы создать у гладиаторов реальные ощущения того пространства, которое их ожидает в Большом цирке, не говоря уж об амфитеатрах или частных вечеринках, включая похороны. Сейчас, в разгар утра, она была заполнена упражняющимися гладиаторами, практически полностью обнаженными — посторонних глаз тут не было, а рабыни, занятые обслуживанием отлаженного механизма лудуса, трудившиеся на кухне и в фуллонике, а по приказу ланисты исполнявшие и некоторые другие, для многих из них менее обременительные задания, сюда не заходили.

Собственно, ничего необычного для себя или неожиданного Марс не увидел — такие же упражнения, как и на тренировках легионеров. Удивило только разнообразие оружия, которое было в руках сражающихся и в стойках под навесом портика. Не только обычный короткий римский меч, но и более длинные, узкие галльские мечи, испанские загнутые фалькаты, греческие кописы с односторонней заточкой по внутренней грани лезвия, предназначенное в первую очередь для рубящих ударов, боевые топоры германцев… У Марса разбежались глаза и он сразу подумал о Гайе — вот такое изобилие ее точно обрадует и скрасит все неприятные стороны пребывания здесь.

Но пока что самое важное, что было в его силах сделать для нее — это занять здесь такие позиции, которые позволили бы сразу заявить свои «права» на нее — при планировании операции они все предусмотрели, что появление молодой красивой женщины неизбежно спровоцирует внимание к ней среди гладиаторов.

Он оглянулся на наставника:

— И что ты мне предложишь?

— Для начала закопаться в песок, — мощный, почти идеально кубической формы негр с бычьей шеей и смотрел на этого надменного красавчика с неприкрытым презрением.

— Не понял, — поднял бровь Марс. — Может, покажешь?

— Что?! — взревел негр, пытаясь сбить его ногой на песок, но это оказалось трудноразрешимой задачей, он и сам устоял на ногах только за счет того, что раза в два с лишним был тяжелее стройного, хоть и мускулистого новичка.

Марс, конечно, помнил строжайший приказ префекта держать себя в руках, не давать волю своей горячности и особенно не наглеть, чтобы не внести в свою «карьеру» гладиатора неожиданные повороты вроде перепродажи, отправки в каменоломни или даже просто в подвал лудуса, в карцер на цепь. Все это поставило бы под угрозу как саму спецоперацию, так и безопасность Гайи, ради которой ему все это и предстояло пройти. Но и дать себя сломать — хотя бы внешне — тоже не входило в планы. И Марс балансировал на лезвии ножа.

— Упал! — рявкнул негр, и Марс предпочел подчиниться, более того, не дожидаясь еще каких-то распоряжений, которые могли бы ему и не понравиться, и начал отжиматься, легко подбрасывая свое послушное тело над ровным слоем мелкого чистого песка и хлопая себя по груди. Негр сначала считал вслух с презрительной гримасой, а затем только шевелил толстыми губами.

И начались бесконечные тренировки, составляющие весь день гладиаторов с короткими перерывами на то, чтобы съесть миску ячменной или чечевичной каши, щедро заправленной вареной рыбой, чесноком и сельдереем.

Все это тоже не стало для Марса ударом судьбы — горячая свежая еда три раза в день была гораздо большим, чем то, на что приходилось рассчитывать им на войне. А тренировки — так легион, пробирающийся вместе с обозом и оружием через непроходимую чащу или сквозь размокшие по осени болота давал физической усталости во много раз больше.

Интересной оказалась и возможность овладеть новым видом оружия — трезубцем и сетью. И если трезубец во многом был схож с коротким копьем, но с еще большей площадью поражения за счет трех острых лезвий, а не одного, то с сетью пришлось попотеть гораздо дольше. Полукруглая плетенка так и норовила не полететь вперед, чтоб раскрыться над головой чучела смертельным покрывалом, а запутаться вокруг ног, причем еще и ударить по щиколоткам привязанным по краям каменными шариками-грузилами. Его голени к вечеру покрылись синяками и ссадинами, и он добрым словом вспомнил привычные поножи, спросил о них у наставника, давно сменившего гнев на милость после более подробного знакомства с новичком.

— Нет, их не будет еще долго, ты должен привыкнуть к сети, почувствовать ее всем телом в полном смысле слова. Оберни ее вокруг пояса, когда идешь обедать, бегаешь, отжимаешься. Пусть она пропитается твоим потом, а ты прочувствуешь каждую ее ячейку, будешь знать, где она слабее натянута при вязке, где перетянута и может треснуть.

Как ни странно, совет наставника сработал. Марс постепенно отрешился от мысли, что у него, воина, в руках какая-то рыболовная снасть, и перестал злиться «еще б мешок дали». И дело пошло на лад. Через три дня он уже успевал одновременно действовать и сетью, и трезубцем, выбрасывая ее и тут же пронзая соломенного пока что противника трезубцем, не давая ему возможности встать или разрезать сеть ножом — если бы солома могла отвечать на его удары.

— Сегодня я дам тебе возможность почувствовать, каково это, когда тебя лишают и сети, и трезубца. Учти, у ретиария есть еще нож, но он слишком мал, чтобы противостоять мечу мирмиллона. Нож понадобиться для того, чтоб перерезать мирмиллону глотку, если тебе удастся поймать эту серебряную рыбку.

Несмотря на кряжистость и кажущуюся тяжесть, негр-наставник, выйдя на учебную арену в качестве мирмиллона, оказался проворным и сильным противником, загоняв даже выносливого Марса, которому отсутствие панциря и шлема с нащечниками придавало дополнительную легкость.

В конце занятия, утирая обильный пот со своего лица с перебитым когда-то носом, негр заявил:

— Ну наконец-то у меня такой ученик, с которым и самому интересно.

— Рад доставить тебе удовольствие. Я и сам доволен таким учителем.

Но не все оказались рады проворному новичку. Когда Марс, ополоснувшись у водоразборника с львиной мордой, специально устроенного на стене казармы, выходящей к арене, пошел за своей миской каши и уже предвкушал, как наконец-то усядется на лавку перед длинным деревянным столом и вытянет свои ноющие от мелких, но многочисленных ушибов, почти сплошь синие спереди ноги, как навстречу ему поднялись двое парней примерно его возраста, одинаково коротко стриженые, в таких же сублигакулюмах из простой грубой ткани на мускулистых бедрах. Словом, друг о друга они все трое мало отличались, как мало отличались и от остальных гладиаторов Лудус Магнус.

— И как? Думаешь, что заслужил жрачку?

— А что, это определяет кто-то из вас? — Марс был закален первыми месяцами пребывания в легионе, и теперь мог только с улыбкой вспоминать, как давали отпор его замашкам избалованного юного патриция суровые легионеры.

Он учился огрызаться, но это рождало только более жесткое сопротивление всем его попыткам. И только дружба с Гайей помогла разорвать замкнутый круг:

— А ты попробуй, — сказала она ему тогда, понаблюдав его мучительные попытки настоять на своем, что-то отстоять для себя. — Попробуй сделать так, чтобы не пришлось выпрашивать, а сами предложили.

— Предложат они, как же, — пробурчал тогда обиженный черноглазый мальчишка.

— А ты если требуешь равного со всеми к тебе уважения, то будь равным во всем. Никто не обязан пускать тебя к костру обсушиться, если ты не помогал вытягивать из болота увязшую повозку.

— Можно подумать, ты помогала, — он взглянул искоса на нее, забрызганную до болотной жижей самой соломенной челки, которую она сейчас отбросила назад измазанной в торфе ладошкой, совершенно не заботясь о том, что оставила на лбу и щеке полосы грязи.

А она вовсе не обиделась:

— Да, конечно. И, кстати, нужны руки поставить на место чеку в колесе. Ты сможешь приподнять край телеги?

— Я? А эти? Они вон какие здоровые! — он кивнул на легионеров, тянущихся ближе к едва теплющемуся костру из влажных болотных коряг.

— А им еще вставать в боевое охранение. Мы с тобой туда еще бесполезно, толку от нас немного будет, от тебя в особенности.

— Можно подумать, — снова фыркнул заносчивый юнец. — А от тебя такой толк тут! Женщина нужна только в женских покоях или как украшения триклиния.

Она пожала плечами, несколько широковатыми для девушки:

— Здесь, в этом болоте, нет триклиния и покоев. Есть застрявшие телеги и всегда готовые прилететь из леса германские стрелы. И если мы не поторопимся до наступления темноты, то рискуем влипнуть все, — и она решительно направилась к перекосившейся на бок повозке, возле которой суетились два усталых донельзя немолодых легионера. — Ну? Идешь? Согреемся за работой, а затем обсушимся у костра, когда те, кто там сейчас, уйдут охранять нашу стоянку.

Марс подумал тогда и бросился за ней.

Смешно сказать, это произошло лет восемь назад, а помнилось ему так отчетливо, как будто вчера — и запах жирного влажного болотного торфа, облепившего колеса телеги, их руки и ноги, и ледяную прозрачную воду бочага, в котором бесстрашно искупалась после этого рыжая девчонка и загнала туда и его, не рисковавшего помыться на таком холоде уже много дней.

Марс мог бы припомнить сотни таких моментов, от смешных до страшных, прожитых им вместе с Гайей. Но ни разу он не рискнул признаться ей в любви — из боязни причинить боль. Что он мог ей предложить? Они оба не вольны были бросить службу и вернуться в Рим, а пытаться жить вместе в походных условиях было бы дико и нелепо. О том, чтобы просто склонить Гайю стать его любовницей, он даже не помышлял, потому что слишком уважал ее. Да и не представить невозможно было бы гордую красавицу в такой унизительной роли. К тому же. Они все время все были друг у друга на виду, и рискни он проявлять к ней повышенные знаки внимания, как это послужило бы разрешительным сигналом и для всех остальных — и тогда уже Гайе пришлось бы не сладко, разгоняя непрошенных женихов. Так что Марс держал себя в руках.

Пришлось ему держаться и в Риме, где они обосновались совсем недавно. Лагерь преторианской гвардии под стенами и казарма личной охраны императора тоже оказались совершенно неподходящими для проявления чувств местами. А родительского дома, на который так рассчитывал Марс — не оказалось. К сожалению, в круговерти гражданской войны, вспыхнувшей после гибели Цезаря, его отец встал на сторону Марка Красса, и этим все было сказано. Он уже испугался было и за свою судьбу сына предателя, но префект только пожал плечами:

— У тебя давно собственные заслуги перед отечеством. И за отца, которого восемь лет не видел, отвечать не можешь. Но чтоб не дразнить мелких шавок, пока не особо на всех углах свой номен выкрикивай. Будь какое-то время поскромнее….

Так что для Марса участие в этой смертельно рискованной операции было еще и шансом восстановить доброе имя свое древнего патрицианского рода, вернуть конфискованные дома и земли. И получить право надеяться на благосклонность недосягаемой пока Гайи.

…Но пока что на него с наглыми усмешками надвигались два его новых собрата по лудусу:

— А ты еще не понял, что ты тут еще никто? И пока арены не отведал, будешь спрашивать разрешение на каждый глоток.

— Глоток? — Марс поднял бровь и посмотрел на явно нарывающихся наглецов, прикидывая, как удобнее обезопасить себя от их нелепой выходки. — Ну, если вы тут кашу через край миски хлебаете, то я вам не помощник.

Ввязываться в драку не хотелось, чтоб не осложнять ситуацию, но все шло к тому, что драки было не избежать — когда до его невольных собеседников не сразу, но дошел смысл шутки, а Марс сумел оценить скорость их соображения, то они перешли к активным действиям.

Один из парней преградил ему путь, а второй был наготове сбить с ног — и их дальнейшие действия легко читались в их глазах. Поэтому Марс предпочел просто продолжить свой путь, отодвину в сторону плечом того, что стоял у него на пути. Парень отлетел, едва не перевернув собой стол — тот был вкопан в землю толстыми ножками и не шелохнулся, зато задира ощутимо приложился бедром и от ярости бросился в атаку. Марс легко сбил его с ног, не причинив особого вреда, но одновременно услышал за спиной звон разбиваемого глиняного сосуда — это второй, схватив со стола узкогорлый кувшин с водой, разбил его о край стола и занес получившие острые неровные края, чтобы ударить возле ключицы. И с разворота ногой выбил глиняный обломок из руки у второго, подломив ему руку в запястье. Гладиаторы, естественно, не кричали криком, но скрыть боль не смогли и молча корчились на утоптанной до каменного состояния земле, катаясь между столом и лавками.

Все произошло достаточно быстро и, очевидно, не было чем-то сверхъестественным вначале для остальных, потому что собравшиеся обедать гладиаторы только в этот момент обратили на них внимание. К ним подбежали, и уже спешил один их дежурных наставников в сопровождении надсмотрщика с плеткой:

— Мерзавцы, даже пожрать спокойно не могут! Что вам опять неймется? — и, оглядев поле битвы, забрызганное кровью из ладони того, что был с обломком кувшина, сжавшейся в момент удара и напоровшейся на окончательно сломавшееся глиняное горлышко. — Этих к Рените. Или ее сюда позовите, хотя… Да не связывайтесь, проще их отволочь.

И, убедившись, что пострадавших товарищи подняли и увели, наставник обратился к Марсу:

— А ты что ищешь с первых же дней на свою голову приключений?

Марс, не успевший даже запыхаться во время этой короткой схватки, спокойно глянул ему в глаза:

— Миска каши еще не приключение.

Надсмотрщик предусмотрительно распустил плеть и расправил ее в воздухе щелчком. Наставник остановил его движением ладони:

— Погоди, тут разобраться надо. Ему и правда тут бузить смысла нет, он же доброволец, — и обратился к Марсу. — Так что здесь было?

— Ничего не было, — Марс снова посмотрел ему в глаза, и наставник поежился от прямого и жесткого взгляда «бывшего» легионера.

— Ну раз не было, то не было. И смотрите у меня, — рявкнул наставник в сторону остальных. — Лопайте давайте и на тренировку.

Марс, несмотря на плохие предчувствия, заставил себя поесть — силы были нужны и, судя по всему, в том числе на незапланированные схватки в неожиданных местах.

Но на этом происшествие в кухне не завершилось.

На следующий день во время тренировки он обратил внимание на какие-то пререкания, возникшие в сумраке портика, составляющую одну из границ учебной арены — там располагался проход во внутренний двор лудуса, где располагалась кухня и другие многочисленные строения, связанные единой крышей из красной глиняной черепицы: оружейный склад, баня, валентрудий и другие службы, делающие жизнь лудуса отлаженным механизмом.

Что-то бубнил вчерашний дежурный наставник, возмущался и махал руками ланиста и к их возбужденным голосам примешивался женский голос, но не мелодичный, как у Гайи, и даже не щебечущее-приторный, как разговаривали римские матроны, считая это проявлением хорошего тона. Женщина говорила как делала одолжение, с нескрываемым раздражением, срываясь иногда на визгливые, резкие нотки:

— А я что вам всем, Подалирий?

— Ренита, и неужели ничего нельзя сделать?

— Можно. В зубы ему меч дать. Ну или в левую руку.

— Но ты можешь хоть что-то сделать? За него же заплачено вперед!

— Да какая разница, — махнула рукой женщина, и Марс краем глаза за столбом портика разглядел ее, невысокую, невзрачную, закутанную полностью с головой в выцветшую столу из холстины, когда-то подкрашенной луковой шелухой.

— Ну, знаешь, ты уже забываться начала! — вспылил ланиста. — Пары я тут подбираю и клиенты. Он сегодня должен был выйти с Таранисом, и что? Смотри, договоришься тут, я тебя отправлю. А что? Свадьба, вот и будет красивое зрелище.

Вот тут Марс обратил внимание, что разговор слышал не только он, но и другие гладиаторы на учебной арене — ланиста уже не стесняясь, кричал и брызгал слюной. И при его крайних словах многие не потрудились скрыть усмешку, а стоявший с ним в паре галл на ломаной латыни фыркнул:

— Ренита и красивое зрелище… Да ею можно ворон в Эсквилине отгонять…

— Кто это? — быстро спросил Марс, не переставая кружить вместе с галлом, пользуясь тем, что удары их мечей заглушали разговор.

— Врач здешний.

Марса не особо удивило, что врачом в лудусе является женщина — Римское право не запрещало женщинам приобретать профессию и самостоятельно работать. Вот только решались на это немногие, чья жизнь складывалась совсем безнадежно — все же приятнее выйти замуж и вручить свою безопасность мужу, а не зарабатывать каждый квадрант своим трудом. И тут же подумал, что вот как раз квадрант-то почему то чаще женщины решались зарабатывать в прямом смысле слова — он подумал о квадрантариях, торгующих любовью. Его самого миновала необходимость, да и возможность ближе знакомиться с этими несчастными — Рим он покинул рано, а на войне ему доводилось согревать свою постель красавицами-девственницами, захваченными в плен, причем ему ни разу не пришлось применить к ним принуждение. Завидев красавца-легионера, белокурые дочери Германии еще и устраивали драки меж собой за право принадлежать именно ему. Сказывался германский практицизм — раз уж в плен попались, значит, их мужчин оказались слабее и не смогли защитить, а теперь надо искать наиболее приятной доли.

Слышал Марс и о женщинах, занимающихся вполне достойными делами — те же торговки, повитухи. Видел он как-то и женщину-врача, что пользовала его мать, помогая ей подбирать притирания для того, чтоб избежать рано ставших появляться морщин. Но тут… Он вспомнил, во что после крупных стычек превращались палатки легионного госпиталя, где четыре полагающихся врача со своими помощниками безостановочно сшивали разрубленные мышцы и вправляли сломанные кости. И что тут может сделать женщина? И подходит ли ей зрелище воющих сквозь зубы окровавленных мужчин? Но тут же опроверг себя: Гайя прекрасно справлялась и лично с ним, и не гнушалась помогать в госпитале в первые годы своей службы, пока еще не заняла прочных позиций в легионной разведке.

— А, так это к ней вчера этих двоих наставник велел отнести? — Марс вспомнил, где уже слышал это имя, и тогда наставник сказал про «не связываться», но он как-то не обратил внимания, не поняв, с кем это не связываться. И решил, речь идет о задирах.

— Ну да.

Марс, болтая с галлом, не забывал прислушиваться и к спору в портике, набиравшему обороты.

— А я тут при чем?! Вот кто ему руку ломал, тот пусть его и заменяет на свадьбе почтеннейшего Квинта Марониса.

— Ренита, иногда ты изрекаешь здравые мысли, — как-то сразу успокоился ланиста и вышел на песок. — Эй, ты, горе-легионер! Бегом сюда!

Марс предпочел повиноваться и предстал перед ланистой, переводя дыхание после схватки с галлом — они сражались настоящими мечами, только чуть притупленными, и это требовало большего напряжения сил, чем деревянные тренировочные мечи, но наставник счел подготовку Марса достаточной, чтобы миновать период первоначального обучения гладиаторскому ремеслу.

— А что? — удовлетворенно хмыкнул ланиста, успев разглядеть своего нового бойца в нескольких учебных схватках и порадоваться его силе и выучке. — Вот ты и пойдешь. Ты свадебный обряд же представляешь? Ты ж римлянин?

Марс молча кивнул.

— Так что главное, чтоб твоя кровь забрызгала подол платья невесты. На счастье. Ну, и может, кто из почтенных старцев-родичей, приглашенных на свадьбу, захочет выпить чашу свежей крови гладиатора. Это, говорят, омолаживает. Ну, и с падучей если кто окажется…., - ланиста задумался, что-то подсчитывая толстыми губами. — В общем, мы в деньгах-то не особо потеряем, тебе же даже вознаграждения пока не полагается. А убьют, то и контрактные выплачивать не придется. Да, решено! Готовьте его.

Надсмотрщик отвел его в баню, в которой гладиаторы и так мылись каждый вечер после дня валяния потным телом по песку. Грек-массажист размял его тело, а еще один хмурый немолодой мужчина из числа обслуги лудуса принес свежий сублигакулюм и голубую льняную эксомиду и открытые сандалии с удобно охватывающими голень ремешками.

Пришел, прихрамывая, еще более хмурый, темнолицый оружейник и вручил наставнику два обычных гладиуса и такие же привычные Марсу армейские небольшие щиты. Марс вздохнул с облегчением — достойного зрелища с трезубцем и сетью он пока не был готов показать.

Одно его беспокоило — кто же противник? Он еще не успел познакомиться толком ни с кем, и это его угнетало — послан-то он был именно для того, чтоб к появлению Гайи понимать о всех, что они значат. Но жизнь лудуса била ключом и в том числе с целью не давать гладиаторам общаться меж собой. И когда в клетку, установленную на повозке, запряженной двумя мулами, к нему втолкнули мужчину примерно его же лет, с длинными черными волосами, спускающимися ниже лопаток и черно-синей татуировкой на левой щеке, он безошибочно определил в нем кельта и шепнул на одном из усвоенных в походах наречий:

— Тебя как зовут?

— Таранис, — без охоты ответил мужчина, опускаясь на солому повозки, вытянув перед собой связанные в запястьях сыромятным ремешком руки и лишь скользнул по собеседнику настороженным взглядом глубоких синих глаз.

— А я Марс, — но, похоже, кельта это не заинтересовало, зато его имя удивило центуриона, потому что обозначало «гром», а кельты просто так имен не давали, их жрецы-друиды хорошо знали и умели уловить связь между именем и будущим характером нарекаемого младенца.

В триклинии богатого дома царило оживление, звенели голоса и чаши. Юная невеста в белоснежной столе тончайшей шерсти и оранжевой фате сидела, робея от всеобщего внимания и прячась за своего жениха, намного старше ее, но все же относительно молодого, лет тридцати с небольшим, патриция.

Распоряжающийся на свадьбе родственник выскочил им навстречу:

— Ну, наконец-то!

Их вывели на середину зала, развязали Таранису руки, дали мечи, наставник специальным жезлом подал сигнал к началу боя, пригласив жениха с невестой подойти поближе.

Об обычае забрызгать подол свадебного платья кровью гладиатора, Марс, конечно, знал, но впервые ему пришлось сражаться в такой близости от безоружных людей и пытался оттеснить Тараниса в сторону, чтобы не попала под взмах меча невеста, но наставник каждый раз ударом жезла по спине и окриком возвращал их на место. Он заметил, что удары Тарниса не рассчитаны на короткий гладиус, и явно парень привык обращаться с более длинным и узким мечом. Трудно ему было защитить себя и небольшим круглым щитом, и Марс понял, что движения его левой руки открывают нижнюю часть ребер — видимо, привычный щит кельта был больше, такой, который и сам по себе мог быть использован как оружие. И он резанул по открывшимся в выпаде ребрам — легко, самым кончиком клинка, вдоль мышцы, но улучив именно тот момент, когда кельт был ближе всего к невесте.

Алые капли пролетели, запятнав платье и заставив девушку взвизгнуть и счастливо засмеяться.

Синие глаза Тараниса, удивительно спокойные для такого случая, встретились с его взглядом, и Марс успел глазами показать ему, чтоб упал. Умница кельт все понял, схватился рукой за бок, теряя меч, со звоном упавший на мраморный пол, тоже усеянный каплями его крови, а затем медленно опустился рядом и сам.

Довольные, смеющиеся гости захлопали в ладоши, радуясь удачному и красивому зрелищу — все же корчащиеся тела с отрубленными руками или вываливающимися трепещущими кишками не совсем подходили для свадебного пиршества.

Распоряжающийся тут родственник звякнул в колокольчик и поднял руку, призывая к вниманию:

— Дорогие гости, а теперь мы приглашаем всех к свадебному пирогу с приятной неожиданностью! Вас ждет удивительное зрелище живых голубей, которые вылетят оттуда, желая нашим новобрачным счастья.

Зал мгновенно опустел, его покидали последние гости, торопящиеся отведать свадебного пирога и насладиться еще один изысканным зрелищем…

Марс склонился на одно колено возле Тараниса:

— Эй, дружище, ты как? Я вроде осторожно постарался.

— Все хорошо. Можно уже не притворяться дальше?

— Погоди, уже уходят, — и тут Марс спохватился, что рана, хоть и не глубокая, но все же кровоточит, а из-за сильных мышц Тараниса раскрылась очень широко, и даже прикосновение ветра по дороге будет причинять страдания, не говоря уже о соломе в повозке. Он оглянулся в поисках наставника — но того, видимо, в благодарность за удачное зрелище, пригласили тоже к пирогу. Марс перевел взгляд на их эксомиды — но они не очень-то теперь годились для перевязки, так как пропитались потом насквозь.

Он догнал уже в дверях молодую женщину с мягкими каштановыми локонами, собранными высоко на затылке жемчужной диадемой:

— Мне бы полотенце какое чистое…

Она подняла на него большие темные глаза, обрамленные пушистыми короткими ресницами:

— Я же не кухонная рабыня…

— Да я бы и не подумал… Ты так прекрасна, матрона… Я просто принял тебя за юную нимфу, способную исцелять раненых воинов.

— А ты нуждаешься в исцелении? — она качнула длинными серьгами-жемчужинами, спускающимися к ее плечам на причудливых цепочках.

— Я нет, если только ты не ранила мне сердце своими глазами. Но во моему другу нужен просто кусок чистой ткани.

Неожиданно, вместо того, что б позвать рабыню и велеть ей принести тряпку, женщина стянула чувственным жестом с плеч узкое покрывало из индийского хлопка нежно-зеленого цвета:

— Это подойдет?

Марс не стал раздумывать, хотя и понимал, сколько стоит такое покрывало, но в данный момент Таранис был ему дороже — чем-то зацепили преторианца эти спокойные синие глаза.

— Благодарю тебя, милосердная матрона…

— Будешь должен…

И он поспешил к кельту, уже потихоньку присевшему на полу, держась рукой за бок — кровь по-прежнему не хотела останавливаться, хотя и не лилась ручьем.

— Давай-ка перевязываться, — Марс сноровисто обернул его торс аккуратно сложенным в широкую плотную ленту покрывалом, издающим тонкий запах сирийских духов.

По дороге в лудус Марс постарался по возможности облегчить страдания Тараниса — то, что ему больно, для Марса было очевидно, но гордый кельт предпочитал об этом не распространяться. Тем не менее, Марс счел возможным ему заметить:

— Не ложись, а то на таком булыжнике еще и голову растрясет, а на такой жаре от потери крови рвать начнет, — и усадил кельта так, чтобы он опирался на его спину и плечо.

По дороге им удалось немного переговорить, и Марс убедился в своем предположении — с такими глазами сами в плен не сдаются. На его вопрос:

— Как ты сюда попал-то?

Кельт спокойно ответил:

— Сам не знаю, как вышло. Я уже в цепях после битвы очнулся. А дальше все просто было, шли за обозом. За это время и раны затянулись. А на рынке уже этот хмырь купил. А ты?

Марсу пришлось, хоть и неприятно было начинать дружбу с вранья, максимально искренним тоном изложить Таранису официальную версию о судьбе легионера, привыкшего жить войной и чувствующего себя выброшенной на берег рыбой в мирной обстановке. Тот проникся сочувствием:

— Понимаю. Бой захватывает, а ощущение победы пьянит, — уже более мрачным тоном прибавил. — Вот только я тогда переоценил свои силы. Слишком привык побеждать.

— Ты еще молод, дерешься неплохо, и есть шанс получить свободу.

— Да? — с горькой иронией переспросил Таранис. — Но сегодня-то я снова проиграл.

— Дураку было ясно, что гладиус ты первый раз в руках держал.

Кельт кивнул:

— У нас мечи длиннее. И щиты больше, я потому под щитом твой удар и пропустил. А здесь тренировался с трезубцем и сетью.

— Да? — обрадовался Марс, и на этот раз абсолютно искренне. — То есть мы будем вместе теперь тренироваться?

— Ну да, возможно. Ты хороший противник, сильный и честный. Только вот заштопаться надо, и попросим наставник нас чаще вместе ставить упражняться.

В лудусе Марс сразу обхватил своего нового товарища за талию и помог ему выбраться из клетки. Надсмотрщик предпочел не вмешиваться — а зачем подставлять свои плечи под то, что согласились сделать другие? И просто указал, куда идти.

После жары, яркого солнца и шума города помещение, куда они зашли, показалось Марсу оглушающе тихим, сумрачным, зато освежающе прохладным. С успокаивающим звуком, не раздражая, струилась вода в небольшом разборнике водопровода, устроенном прямо внутри помещения.

У окна за большим письменным столом с аккуратно разложенными восковыми табличками и свитками в футлярах сидела давешняя женщина, все в таком же линялом покрывале, на этот раз открывающем ее темные, гладко затянутые в узел на затылке волосы. Ни одна прядь не выбивалась на ее высокий лоб, и Марсу сразу вспомнились золотистые кудряшки Гайи, разлохматившиеся под шлемом и в беспорядке спадающие на стройную сильную шею и на ее аккуратные ушки.

Женщина неохотно отвлеклась от чтения какого-то толстого свитка, обошла стоящий посередине большой высокий мраморный стол, слегка оперевшись на него кончиками пальцев, и он обратил внимание, какие они темные, с коротко, но аккуратно остриженными ногтями.

— Оба? — она скользнула равнодушным взглядом темных глаз по вошедшим мужчинам.

— Нет, — ответил Марс, пытаясь понять, что же представляет из себя эта Ренита. — Только он.

— Да? Ну, клади его на стол…

Она с ничего не выражающим лицом срезала намотанное им покрывало, даже не взглянув, что оно сделано из дорогой ткани, и бросила окровавленную тряпку в корзину, стоящую у входной двери:

— Ты можешь идти.

Марс поколебался, оставляя Тараниса в руках этой странной женщины — врачи в легионе так равнодушно себя не вели, но спорить не стал — в конце концов, эта Ренита здесь не первый день, и уж если бы наносила бы вред своим лечением, вряд ли бы ее стали тут держать.

Ренита отошла от Тараниса, лежащего на столе, приятно охлаждающем его ноющее тело, и он наблюдал за ней из-под приопущенных от усталости ресниц.

Она отошла к небольшой жаровне и стала вздувать угли.

— Будешь прижигать? — вспомнил он жесткие, но дающие результат в болотистом климате его родины способы лечения глубоких и загрязнённых ран.

— Нет, — неохотно ответила женщина, как от комара отмахнулась, но, видя, что он приподнимается, рискуя снова вызвать кровотечение из лишенной повязки раны, пояснила. — Отвар приготовлю. Выпьешь, и не будешь чувствовать, как зашиваю.

— Не надо. Никакого ведьминского зелья пить не стану.

Она пожала плечами:

— Да мне все равно. Мне же проще, — она подошла к нему с глиняной миской в руках, в которую только что, тщательно ополоснув под струей водоразборника, налила свежую воду, и стала обмывать рану.

Таранис внутренне сжался, ожидая ощутить на себе движения, подобные тем, как чистят скребницей лошадь. Но, несмотря на хмуро-обиженное лицо женщины, прикосновения ее были мягкими и осторожными, и он расслабился, вытянувшись на столе. Закончив промывать рану, она сорвала несколько веток какого-то растения, в изобилии произрастающего на широком подоконнике в невысоких ящичках из плотно пригнанных досок, бросила их в ступку, размяла и, вытряхнув получившуюся зеленую кашу на кусок полотна, пальцами отжала пряно и свежо пахнущий сок на его порез. Таранис сжал зубы от жгучей боли и, чтобы отвлечься, стал смотреть на ее тонкие пальцы, по которым струился ярко-зеленый сок, еще больше окрашивая ее кожу темно-коричневыми неровными потеками.

— Зря отказался от отвара, — она начала сводить края раны, и он не сдержал тихого рычания. — Может, все же дать?

— Не надо, — негромко простонал он, чувствуя, как и без оглушающего зелья все вокруг густеет и наваливается на него.

Черно-красный туман рассеялся, только когда она положила завершающий стежок и покрыла шов мазью, сразу унявшей жжение.

— Ну и терпение у тебя, — она с удивлением взглянула в его глаза, такие бездонно-синие, что Ренита невольно сморгнула.

Она уже давно не смотрела в глаза своим пациентам — чтобы не пускать в свою душу их страдание. Все равно она мало чем могла помочь — она лечила гладиаторов не для того, чтобы они смогли жить дольше, а для того, чтобы как можно скорее вернулись на арену и продолжили приносить доход ланисте.

А ведь так все хорошо начиналось! Она же помнила очень хорошо, как долгое время ее жизнь катилась беззаботно, выполняя все ее желания. Мать, выйдя замуж второй раз, неожиданно поддержала желание своей рассудительной, спокойной и не особо красивой старшей дочери не обременять отчима, владельца небольшой мастерской по переписыванию книг, необходимостью собирать ей приданое, а пойти учиться в медицинскую школу при храме Эскулапа на острове посреди Тибра.

Это устроило всех — смышленную, безотказную и аккуратную девушку быстро заметили жрецы-медики, и предложили ей в качестве платы за обучение помогать в лечебнице при храме, на что Ренита с радостью согласилась. Так началась ее совершенно самостоятельная жизнь — она и жила теперь на острове Эскулапа, и имела собственные деньги на карманные расходы, не унижаясь перед отчимом. Конечно, на те жалкие оболы было не разгуляться, да ей и не надо было — крыша над головой есть, миска похлебки тоже, особых нарядов для ухода за множеством больных женщин-вольноотпущенниц и простолюдинок, их детей, а также умирающих от старости или тяжелых травм рабов, свезенных сюда сердобольными надсмотрщиками, а не сброшенными сразу заживо в эсквилинские ямы тоже не требовалось. Единственное, что она покупала, изредка между лекциями в роще, которые читали лучшие врачи Рима, и работой в лечебнице, выбираясь в город — это свитки по лекарственным растениям, списки с трудов Гиппократа и других великих врачей.

И вот, она, двадцатитрехлетняя женщина, завернутая в темные, приличествующие врачу одежды без единого намека на женские украшения, вместе с теми семью молодыми людьми, которые выдержали нелегкие годы обучения, приносит клятву Гиппократа в храме, перед лицом коллегии жрецов и самим верховным понификом, Гаем Юлием Цезарем, и не узнает собственный голос, отражающийся от верхних балок:

— Клянусь Аполлоном-врачом, Асклепием, Гигией и Панакеей и всеми богами и богинями, беря их в свидетели, исполнять честно, соответственно моим силам и моему разумению, следующую присягу… Я не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла; точно так же я не вручу никакой женщине абортивного пессария. Чисто и непорочно буду я проводить свою жизнь и свое искусство.

В том, что выполнить эту клятву ей будет легко, Ренита не сомневалась. Замуж она не собиралась, будучи твердо уверенной, что не сможет заставить себя подчиниться в каждой мелочи какому-нибудь фуллону вроде ее отчима, а рассчитывать на человека, который будет ее искренне любить, при ее внешности не приходилось. Собственно, молодой врач Ренита и не задумывалась о своей внешности теперь, стремясь просто быть подтянутой и аккуратной, чтобы внушать своим будущим собственным пациентам уверенность в ее мастерстве — «врач, излечись сам!». А насчет красоты она как-то сразу и мирно приняла уверения матери о том, что той хотелось доченьку-куколку, а не такую уточку. Уточка она или голубица, Ренита не переживала — в этом мире было столько гораздо более интересного и важного.

Она не была в своей профессии одинока — встречалась на симпозиумах с Реститутой, отпущенницей Клавдия Алкима, врача Цезаря, успешно практиковавшей при императорском дворе среди многочисленных рабынь и служанок, неустанно воздавая хвалы своему патрону и доброму достойному учителю.

Что же пошло не так? Она теперь и не смогла бы точно ответить на вопрос, в чем именно она ошиблась. Наверное, тогда, когда не смогла обманывать своих пациенток, стремящихся за умеренную плату стать моложе на двадцать лет. Или тогда, когда категорически отказалась нарушить данную совсем недавно клятву — и отказалась помочь жене сенатора избавиться от ребенка, случайно ставшего результатом любви скучающей матроны к рудиарию, покорившему в том сезоне умы и сердца всех женщин города.

Произошло страшное — она фактически лишилась частной практики, ее просто перестали приглашать горожанки, прилепив ярлык грубой и язвительной, хотя она просто старалась быть с ними честной. А вот на службу государственным врачом, как выяснилось, Римское государство женщин не брало. И когда подвернулась случайная возможность через хороших знакомых получить место врача в небольшом частном лудусе — она не стала раздумывать — не самое плохое место для отличной хирургической практики, а Элий Асклепиад и Евтих работали в лудусе, носившем название Утренней школы, не забывая писать научные труды. Так что будущее представилось ей вновь радостным. И было бы все хорошо, если бы ланиста не стал жертвой интриг, неизбежных там, где крутятся большие и шальные деньги. Маленькая гладиаторская школа перешла в другие руки, влившись в Лудус магнус, а в списках, что легли на стол новому владельцу, оказалось, что врач Ренита лишилась номена и стала рабыней.

Впрочем, ее это не особо расстроило — злобные козни скрибы были для нее так понятны, что она не сомневалась в том, что новый ланиста разберется и хотя бы предоставит ей статус вольноотпущенницы. Но время шло, и все оставалось на своих местах, не затрагивая ни ее положения в лудусе, ни образа жизни. Разве что в свои двадцать семь она научилась выглядеть гораздо старше — это ограждало ее от ненужного внимания со стороны молодых и сильных мужчин, окружавших ее со всех сторон. Постепенно гладиаторы, сменяющие друг друга в этих стенах, и вовсе перестали догадываться о ее возрасте, считая, что она годится им в матери.

Но вот сейчас этот красивый синеглазый воин с татуировкой, замысловатой вязью покрывающей его левую щеку, смотрел на нее так, что заставил мурашки пробежать по спине. Ренита взяла его руку, подсчитывая пульс — сердце мужчины билось ровно, несмотря на перенесенную только что боль от зашивания раны по живому. Она еще раз покачала головой:

— Только бы к ночи горячка не началась. Сейчас я повязку сделаю, и все же придется тебе дать лекарство. Не бойся, не обезболивающий отвар, голову дурной не сделает. Но воспаление предотвратит. Ты же не хочешь, чтобы тебя пришлось добить?

Он покачал головой:

— Нет, не хочу.

— Тогда пей.

Он послушно взял из ее рук чашку и одним махом проглотил горячую горькую жидкость, закашлялся, и она неожиданно ласково погладила его по спине, помогая справиться с кашлем, вызвавшим боль в ране так, что он невольно схватился за поврежденный бок.

— Вдохни ровно и выдохни. Постарайся успокоить горло. Если будешь кашлять, у тебя сильные мышцы и они могут разорвать швы, — женщина мягкими массирующими движениями гладила его грудь и спину, и это странным образом волновало Тараниса, несмотря на то, что в целом ему было довольно паршиво.

Ренита почему-то поймала себя на том, что ей не хочется убирать руки с его рельефной груди, обтянутой ровной загорелой кожей и пересеченной несколькими давно зажившими шрамами, причем не все раны были в свое время зашиты, и некоторые срослись некрасивыми рубцами.

Но вот все закончилось, и он неожиданно поймал ее руку своей, поцеловал, глядя в глаза:

— Спасибо.

Она отдернула руку, покрытую свежими и застарелыми пятнами травяного сока:

— Это моя работа. Сейчас я прикажу рабыне помыть тебя и уложить в постель. До завтра ты здесь, а там посмотрим, — и она вышла на улицу из валентрудия, оставив его на попечение тут же появившейся из внутренних помещений миловидно девушки с тонким ошейником рабыни. Судя по цвету кожи, девушка была рабыней по рождению, потому что в ней смешалась белая и черная кровь.

Как ни странно, все, что проделала с ним эта мулаточка, на Тараниса не произвело впечатления — его тело упорно молчало, хотя, как он понял, девушка была бы не против, если бы он, одетый только в повязку на ребрах, занялся с ней любовью прямо в небольшой бане, расположенной тут же, рядом с основным помещением валентрудия. И, когда хорошенькая рабыня, вытерев его насухо полотенцем, отвела к одному из расположенных унылой вереницей топчанов и сама помогла укрыться чистой простыней, поправила соломенную подстилку — ничто не заставило взволноваться его кровь. Сочтя это признаком того, что крови мало осталось, Таранис улегся поудобнее и погрузился в сон.

Утром, собравшись осмотреть своего пациента, Ренита впервые ощутила себя как-то неуверенно. Нельзя сказать, что ей было особо сложно общаться с подопечными — в конце концов, здесь каждый понимал последствия любого проявления неповиновения. И если уж и попадался какой буян, раздружившийся с головой, или парня трепала настолько жестокая горячка, что он порывался вскочить и отбиваться от примерещившихся ему врагов, то всегда можно было позвать на помощь крепких надсмотрщиков, умеющих без особых забот усмирить кого угодно, а способы выбрать по ситуации — могли и совсем бережно, не причиняя дополнительных мучений тому, кому и так не повезло на это раз.

Она провела руками по щекам, ощущая, как они вспыхнули при мысли об этом кельте с татуировкой. Его глубокий синий взгляд, похожий на теплое июльское небо, преследовал Рениту всю ночь во сне, она даже вскакивала несколько раз, накидывала покрывало и бегала из своей комнаты туда, где совершенно спокойно спал до самого утра Таранис.

Стоило ей переступить порог валентрудия, как эти яркие глаза, подчеркнутые темной вязью татуировки, встретились с ее испуганными: мужчина выбрался из постели и стоял перед ней во всей красе своего хорошо сложенного обнаженного тела, причем еще и в свежих каплях воды.

— Что за новости? — она постаралась быть сдержаннее, потому что могла и прикрикнуть в подобной ситуации.

— А я не могу перед красивой женщиной валяться неумытым, — ответил он ей, глядя весело и беззаботно и едва спохватившись, что надо обернуть простыню вокруг бедер.

— Я бы прислала бы рабыню тебе помочь. А так ты сведешь все мои усилия насмарку, — она уже не скрывала в голосе раздражения, и Таранис предпочел юркнуть на место.

Она быстро, но осторожно сменила повязку и ушла, ничего даже не сказав на прощание, и на ее месте тут же появилась вчерашняя мулатка с миской дымящейся каши:

— Тебя покормить?

— Руки у меня целы, а кувыркаться через эту миску я не собираюсь.

Девушка обиженно фыркнула, сунула ему миску и ложку и убежала вслед за своей начальницей.

А Таранис остался наедине с кашей и мыслями об этой женщине-враче, явно старающейся казаться вовсе не такой, какая она на самом деле. От внимания мужчины не ускользнул ее утренний румянец и блеск в глазах, с которым она зашла к нему. А он все испортил, нарушив какие-то ею установленные правила, о которых его не предупредили. Наверное, если бы его сейчас спросили, почему от все более склоняется сделать свой выбор в пользу ершистой Рениты, а не милой и податливой девочки-мулатки, Таранис бы не смог. Но, увидев Рениту в ярком свете утра, он еще раз убедился, что под всем слоем ее прилизанных волос и старого, хотя и безупречно чистого покрывала, за нарочитой грубостью — скрывается нерастраченная попусту красота.

Марс раз за разом набрасывал сеть на чучело, мысленно вознося мольбы Аполлону, чтобы способствовал скорейшему выздоровлению Тараниса — ему не терпелось снова встретиться с ним в поединке, но уже в тренировочном. А еще ему хотелось забежать навестить нового друга — но он не знал, разрешено ли здесь такое.

Это в легионе было принято навещать своих товарищей, попавших «в лапы эскулапа», вселяя в них уверенность в том, что они нужны и не забыты. Он по себе помнил, как сразу оживлялась санитарная палатка, когда туда ненадолго забегала Гайя, принося ему и остальным его собратьям по несчастью то кулек из огромного лопуха с душистыми ягодами земляники, то полный шлем ежевики.

— Неужели в охранении ягоды собираешь? — недоумевали легионеры, удивляясь тому, что она находила время на такие приятные и полезные знаки внимания и немного жалели ее, лишающую себя даже кратких мгновений отдыха.

— Нет, они сами ко мне приползают! Я умею уговаривать, — смеялась в ответ Гайя, тогда уже декурион-разведчик.

А Марс, напоровшийся тогда боком на германский меч, после ее ухода думал, что его бы и не пришлось особо уговаривать, вздумай она предложить ему нечто большее, чем просто войсковая дружба.

На песок вышел дежурный наставник:

— Эй, ты, горе-ретиарий, иди-ка сюда!

Марс повесил сеть на чучело и мысленно прокрутил в голове события крайних суток — где он мог проштрафиться? Вроде после удачного свадебного выступления его даже сдержанно похвалил тот наставник, что сопровождал на выступление в дом Квинта Марониса.

— Живо обмойся, а то вонь от тебя, как от мула в упряжке. И идем со мной.

Марс не стал спорить, нырнул под ледяную струю водоразборника, с удовольствием смывая слой пота и песка, налипший на все его тело за несколько часов неустанной тренировки.

К его удивлению, перед центральной частью лудуса, где располагался таблиний ланисты, стояла та самая женщина, что столь безропотно отдала ему свое хлопковое покрывало.

— Красавчик, а ты не забыл свой должок? — она лукаво посмотрела на него, качнув тяжелыми золотыми серьгами в виде пчелок, видящих на ажурных цветках троянды, украшенных множеством крошечными рубиновых искр.

Он оторопел — а ведь и правда, покрывало стоило прилично. Конечно, его месячного жалования преторианского центуриона хватило бы и на несколько таких кусков заморской ткани, но вот стоя перед ней в образе начинающего гладиатора, он пытался найти выход из создавшейся ситуации. Но, как оказалось, у женщины в уме уже сложился свой план:

— Что же ты оробел? Или говорить можешь только с мечом в руке? — она провела рукой по его плечу, сбегая пальцами к груди, успев попутно нежно погладить шрам у него на груди. — Знаешь, я бы хотела взглянуть на твой меч поближе.

До Марса дошло, что же именно хотела от него странная визитерша, но он не мог сообразить, как все это будет выглядеть. Ясность внес ланиста, присутствующий беззастенчиво при этой встрече:

— Почтеннейшая госпожа Луцилла, позволь проводить тебя туда, где тебе будет удобно расспросить моего подающего весьма большие надежды гладиатора о чем тебе будет угодно.

Женщина кивнула, милостиво принимая его предложение, и ланиста провел ее, а следом наставник подтолкнул и Марса — во внутренние покои за атриумом. И за ними закрылась тяжелая резная дверь с медной ручкой в виде львиной морды.

Марс оглядел широкую кровать, заправленную тонким бельем и заваленную множеством подушек разного размера, перевел взгляд на Луциллу — и увидел, как она развязывает пояс столы.

— Ты оробел? Впервые видишь знатную женщину? — она поставила обнаженную коленку на край постели. — Иди ко мне. И убедишься, что тело патрицианки может быть даже горячее, чем у какой-то юной, но неумытой девчонки из зеленной лавки.

И Марс не заставил упрашивать себя дальше — нарочито медленно, давая Луцилле возможность остановить его, развязал сублигакулюм и положил ладони на ее полные, округлые груди. Женщина глубоко и прерывисто вздохнула — и скользнула по его груди и животу ладонями, спуская губами все ниже. Марс оторопел, потому что хоть и знал женщин, но такое видел в первый раз. И счел, что для центуриона-разведчика это тоже полезный опыт — а раз так, то следует воспользоваться моментом и изучить его до мелочей…

Расставаясь, Луцилла шепнула:

— Я в восторге от тебя… Ты занимаешься любовью, как будто идешь в свой последний бой, — чем оставила Марса в глубоком недоумении.

Нет, все же Гайя была понятнее и приятнее, при мысли о ней его сердце сжималось и начинало биться чаще. Он знал, что каждый прожитый день приближает их встречу, но впервые страстно не хотел этого — этот удушливый мир Лудус Магнус пугал его и сулил опасности для любимой.

Он даже не ожидал, что, находясь фактически в сердце города, может сталкиваться с ежеминутными угрозами своей жизни — и вовсе не на арене.

* * *

Таранис только вышел из валентрудия, пролежав там трое суток, еще бледный, с перевязанными ребрами, но уже полный решимости вернуться к тренировкам. Наставник ретиариев, тот самый склепоподобный негр, не возражал — только попросил быть осторожнее, чтобы вместо ускорения выздоровления не достичь вовсе обратного эффекта. Кельт кивнул — мол, не маленький и не впервые. Наставник, видевший его старые шрамы на груди, не стал спорить, и оставил их вдвоем с Марсом отрабатывать удары трезубца, пока он сам передохнет после длительного фехтования со своим любимым учеником, которому он, в отсутвии Тараниса, уделял вообще все свое время.

Но ни позаниматься, ни поговорить им толком не дали — четверо гладиаторов-гоплитов, сражающихся в тяжелом вооружении и поэтому кряжистых, широкоплечих, с длинными руками и бычьими шеями, направились прямиком к ним.

— Ну что, Таранис, побил тебя новичок? И сейчас забивает в песок. И ты это терпишь? Вроде раньше гордым был? Или это большая любовь? Видели-видели, в какой позе вы вернулись с той свадьбы. Не вас ли там заодно поженили, что так обнимались?

Кельт побледнел так, что татуировка стала главной чертой его лица, а чистые синие глаза стали темными, сине-черными и вплелись в общий узор на его красивом лице с точеными, жесткими чертами.

— Спокойно, — придержал друга за запястье Марс, понимая, что едва поднявшийся на ноги после ранения Таранис не сможет противостоять нападающим.

— Ну конечно, — хохотнул предводитель этой четверки. — Заступаешься за своего несчастного любовничка? Ну-ну. Думаешь, тут такого не было еще? Да было…

— А вот разговоров подобных точно не будет больше, — Марс сделал шаг вперед, закрывая собой друга и примериваясь, как удобнее нанести первым удар, чтобы с минимальными усилиями уложить всех четверых одному, не вовлекая Тараниса с его еще неснятыми швами в драку.

— И что? Нашли себе посильную добычу? Вчетвером на полтора? — к ним прыжком метнулся высокий, широкоплечий блондин, кажущийся крупнее даже Марса.

Густые волосы — пряди вперемешку светло-золотистые и платиновые — контрастировали с его необычными изумрудными глазами, а ресницы и брови были черными, красиво сочетающимися с цветом глаз, но совершенно не вяжущиеся с цветом волос, что придавало его внешности загадочный и запоминающийся вид.

Очевидно, его здесь знали и побаивались — четверка гоплитов засмущалась, смешалась и предпочла исчезнуть, как вода в песок. А блондин окинул изучающим цепким взглядом Марса и Тараниса:

— Не обижайтесь, ребята, что не дал подраться. Пользы в такой драке нет. У тебя, — он кивнул на Марса. — У тебя уже тут репутация того еще зверя, ты ж тех двоих раскидал, как котят, а вообще-то их некоторые даже слушают.

— Не знал, на кого замахнулся, — пожал плечами Марс.

— А я и не скрываюсь, так что если и правда хотел хорошей драки, то тебе лично могу предложить, — блондин протянул Марсу правую руку, покрытую черной татуировкой, захватывающей плечо и спускающейся от плеча до кончиков пальцев. — Рагнар.

Марс обменялся с ним рукопожатием, ощутив мощь этого воина всеми пальцами. А вот Таранис с ним был знаком уже, потому что Рагнар улыбнулся ему как старому открытой искренней улыбкой:

— Что ж ты опять не бережешься?

Таранис пожал плечами, давая понять, что разговор об этом бое ему неприятен, и Рагнар понял его, переключился на какие-то другие местные новости, о которых толком не знал Марс.

Когда он ушел, Таранис в двух словах поведал Марсу о том, что Рагнар в гладиаторы попал вообще случайно, вмешавшись в чужую войну — оказался не в том месте и не в то время. Его народ, живущий далеко на севере, промышляет тем, что на своих кораблях, собравшись в дружины, ходит по всему окружающему их земли холодному морю, высаживаясь на берег для того, чтобы ограбить приглянувшиеся им селения в чужих землях. И однажды надо было такому случиться, что его драккар причалил к расположенному на британском побережье городку в тот момент, когда туда же с суши подошли римские войска. И получилось так, что чувство справедливости у Рагнара и его товарищей оказалось сильнее, чем жажда наживы и даже страх за свою жизнь. Они, прибывшие сюда грабить селение, стали защищать его жителей от иноземных захватчиков. Но их было слишком мало, и вскоре отважные мореплаватели один за другим полегли под римскими копьями и мечами, лишь их предводитель продолжал сражаться огромным двуручным топором, не обращая внимания на торчащий из сердца дротик. И лишь когда его свалили еще несколькими ударами, а он все еще был жив, то римляне, с уважением относившиеся к воинской доблести, отнесли его в палатку к врачам, которые были изумлены — сердце этого воина находилось справа, поэтому не выжил он не благодаря сверхъестественным силам, а благодаря ошибке природы.

Ланиста Лудус Магнус отвалил за такого диковинного пленника приличные деньги, и очень быстро их оправдал — Рагнар был сильным бойцом, неизменно приносящим ему победы, а, следовательно, и деньги. Владея больше левой, чем правой рукой, он сразу ставил своего противника в неудобное положение, а его рост давал дополнительные преимущества. Остальные гладиаторы Рагнара уважали и побаивались — потому что было не понятно, что же у него на уме: пить он не пил, женщин в награду за победы у ланисты не требовал, а тех, которых ему все же присылали, не обижал, даря им восхитительную ночь любви, но ни разу не сказал при этом или после ласкового слова. Да и никакого вообще.

Он так бы и жил спокойно, продвигаясь постепенно к заветной мечте каждого гладиатора — получить на арене за доблесть деревянный меч, стать рудиарием. Но ланиста решил включить его, видного красавца, в ту команду, которая должна была не столько сражаться, сколько делать вид, сберегая силы и здоровье для дел совсем иного свойства. Рагнар счел для себя это оскорбительным, как ни пытался объяснить ланиста, что мастерства и физической силы там требуется не меньше — оружие все равно имеет тот же вес, да и сам «бой» получается дольше. Но упрямый скандинав стоял на своем даже после трех суток карцера.

Ланиста плюнул, и все вернулось на круги своя.

* * *

— Дорогая, твой парик куплен в Субуре? Или его тебе его кипасис делал на заказ? И сколько взял? А деньги выклянчила у своего щедрого родственника? — полная матрона средних лет сыпала вопросами, не давая Гайе открыть рот.

— Это мои волосы, — все же вставила Гайя, скромно опуская глаза.

— Ну да, конечно, — язвительно ответила матрона, как будто только и ждала этих слов. — За пару сотен сестерциев они и стали твоими. А до этого принадлежали какой-нибудь галльской рабыне.

Гайя не стала спорить, тем более, что всеобщее внимание собравшихся на очередную дружескую вечеринку приближенных Октавиана привлекло новое зрелище: в зал ввели несколько пар гладиаторов. Очень молодые, но с какой-то порочностью в слегка подведенных черной краской глазах, почти полностью обнаженные, если не считать крошечных сублигакулюмов из черной плотной материи и чеканных наручей с поножами. Вооружены они были обычными короткими римскими мечами, но без щитов.

От натренированного взгляда девушки не скрылось, что мечи практически не были заточены по всех длине лезвия, и только самая верхняя часть клинка была способна нанести рану — причем очень тонкую, потому что заточка была буквально бритвенной.

Одновременно началось несколько поединков — и они явно были тщательно продуманы, насыщены красивыми поворотами и каскадами ударов, которые в реальном бою не пригодились бы никогда. Там некогда терять силы на демонстрацию своих возможностей противника — там надо убить и двигаться дальше. Но эти парни с мечами танцевали, лишь обозначая бой и повинуясь звукам флейты, на которой играл такой же юный грек с длинными, падающими на плечи локонами темных волос, присыпанных блестками.

Но вот феерическая схватка закончилась, не принеся заметного ущерба ни одному из противников, несмотря на сопровождавшие все представление хватания за живот и грудь, падения к ногам наиболее красивых и молодых женщин. Женщины, к удивлению Гайи, принимали эту игру, нисколько не стесняя присутствующих мужчин, с которыми они и пришли на пиршество — приглашали прилечь рядом с собой, начинали кормить виноградом с рук…

Один из гладиаторов подошел к Гайе, протянув ей руку и глядя ей в глаза чувственным взором:

— Ты украшение этого праздника, и я заметил, что ты с особым интересом наблюдала за схваткой. Тебе нравятся сильные и храбрые мужчины?

— Да, сильные и храбрые, — негромко ответила она, пытаясь выстроить правильную линию поведения. — А вовсе не бродячие артисты с площади.

— О чем ты? — делано удивился гладиатор и попытался продвинуться к ней ближе, улыбаясь красивыми губами, вызвавшими завистливые взгляды словоохотливой матроны, возлежавшей на ложе триклиния рядом с Гайей, но обделенной вниманием этих мужчин, приглашенных специально, чтобы доставить удовольствие женщинам из окружения императора, пока мужчины соберутся в соседнем зале для несколько иных, но похожих увеселений.

Гайя отшатнулась, инстинктивно выставив руку — и наткнулась на громкие, еще более язвительные слова своей невольной «подруги» на этом пиру:

— Ах, дорогая, ты так убедительно изображаешь девственницу-недотрогу! Ты и сама могла бы стать лучшей в бродячей труппе.

Гладиатор, смекнув, что неприятности ему не нужны и деньги надо отрабатывать, тут же переключил свое внимание на матрону, зардевшуюся от радости даже под толстым слоем белил и румян:

— Да, пожалуй, стоит уделить все силы истинным ценительницам мужской красоты и храбрости…

Гайя содрогнулась, увидев, что весь зал заполнен обнимающимися парочками, а захмелевшие женщины смеются все более визгливо и постепенно спускают все ниже с плеч свои нарядные одежды из тонкой материи различных цветов.

Да, на войне ей было проще и понятнее…

Дни летели в таких безумных праздниках, посещениях бань с новыми приятельницами, раздражавшими ее своими бессмысленными интересами и разговорами. Да, конечно, пуховая постель в отведенных ей гостевых покоях императорского дворца была намного мягче и шире походной койки или просто брошенного на голую землю шерстяного армейского плаща — но все вокруг дышало тяжелой атмосферой заговора и недоверия.

Несмотря на то, что дворец охраняли ее же товарищи, Гайя старалась ложиться спать, не раздеваясь догола, как это было принято, а переодеваясь в привычную тунику и тонкие кожаные браки, и брала с собой оружие. Меч ей не удалось пронести во дворец, так как он мог броситься в глаза рабыням, убиравшим покои и менявшим постель, и единственной надеждой были ножи, которые она уложила в коробки, предназначенные для хранения ожерелий, сверху действительно закидав щедро выданными префектом побрякушками из дворцовой же казны.

Гайя понимала, что вся эта пестрая жизнь скоро закончится — она лишь приготовление к тяжелой и опасной операции, но то, что ожидало ее дальше, заставляло сердце девушки сжиматься в сладком предчувствии новых опасностей и головокружительного риска, придававшего ей новые силы.

Октавиан не спешил в этот день пройти в триклиний, где уже собрались в ожидании веселого ужина его приближенные.

Толстый сенатор протянул к ней даже на вид влажные и липкие руки:

— Какая же ты сладкая девочка, очаровательная племянница императора! Я б тоже хотел бы иметь такую родственницу…

Он положил таки свои мясистые, вялые руки ей на бедра и приблизил к лицу девушки все три своих подбородка:

— Так бы и съел тебя, как спелый персик. Ну-ка, дай пощупать твои упругие грудки, — и он одной рукой удерживая ее бедро, вторую положил на ее грудь, обтянутую очередным новым платьем, в этот раз нежно-фиалкового цвета.

Гайя дернулась, давая ему возможность нащупать ножны, закреплённые на бедре. Сегодня в нем были не ее любимые метательные ножи, а дешевый, но выглядящий грозно и внушительно охотничий нож. На самом деле даже на охоте им можно было бы только кровяную колбасу с сельдереем порезать, но на всех, кто увидел этот клинок издали, он произвел серьезное впечатление — на что и было рассчитано. Ей вовсе не хотелось, чтобы в этой суете потерялся бы, приобщенный навеки к материалам дела, какой-нибудь из ее боевых ножей, сбалансированных и привычных к руке.

А вот стола, оплаченная из казны, ее мало волновала — она относилась ко всей этой мишуре не более чем как к сплетенным из зеленых веток своеобразным накидкам, которыми они в разведке прикрывали себя, чтобы ползком, сливаясь с лесом и луговиной, подобраться к германским стоянкам. И сейчас она совершенно равнодушно смотрела, как сенатор, взвизгивая и похрюкивая от захлестнувшего его ужаса и праведного гнева, рванул подол ее столы, откидывая обрывки в стороны — чтобы показать всем в триклинии ножны на ее белом, перевитом мускулами бедре.

— Вот она! Заговорщица! Убийца императора!

— Как? Уже убили? Когда? Кто? Где? — раздались со всех сторон крики, и через толпу, грохая кальцеями и щитами, слаженно несся расчет дворцовой стражи.

Ребята сработали четко, как она их и учила — ни чем не выдали, что узнали ее, как старательно не узнавали все эти дни, когда их центурион расхаживала по дворцу, меняя воздушные разноцветные платья по несколько раз в день и вызывая зависть у женщин своими густыми золотыми локонами, которые она то распускала, украсив небольшой диадемой, то собирала в замысловатые прически, не прибегая к помощи специально обученных рабынь.

— Всем оставаться на своих местах! — рявкнул командир отряда, жестом останавливая ринувшегося к нему сенатора с малиновой от усердия лысиной.

Сенатор уже примерил мысленно на себя лавры спасителя императора, Сената и народа римского, поэтому и стремился зафиксировать сей достойный факт в глазах не только собравшейся в зале элиты, но и даже охраны.

— Сохраняйте спокойствие! Мы во всем разберемся. Вам ничего не угрожает, — преторианцы из личной охраны императора мгновенно и незаметно оцепили зал, ненароком прижав к стенам и углам тех, кто пытался спешно покинуть это место — невзирая на то, рабы с подносами это или почтеннейшая вдова патриция.

Двое заломили Гайе руки за спину, повалив ее на пол, и закрепили кожаным ремешком.

— Прости, командир, — успел шепнуть сероглазый красавец-декурион Дарий, затягивая ремень так, чтобы никто не заподозрил их в излишней жалости.

Она ответила ему одними глазами, напрягая мускулы на руках, и Дарий заметил ее движение, усмехнулся одним уголком губ — знал, что для командира выпутаться и из более сложной обвязки не составит труда, и она демонстрировала это не раз на тренировках такой полезный для разведчика навык.

Его напарник схватил ее за волосы, намотав их на руку, и она послушно откинула голову назад, не забыв тонко вскрикнуть, что вызвало среди притихшего было зала бурю негодования:

— Ишь, теперь визжит! А до этого только нос задирала! Строила из себя недотрогу!

Преторианец рывком поднял ее с колен:

— Выводим! Вперед! — и ощутимо рванул ее за плечо. — Пошла.

Нельзя сказать, что в позе задержанного Гайя оказалась впервые — на тренировках они все это отрабатывали до мелочей, по очереди изображая поганцев. И она прекрасно понимала сейчас, чему все-таки не успела доучить этих парней, служивших под ее началом всего пару месяцев — она сейчас могла бы сбежать от них, ударив ногой по колену того, что вел ее справа, затем выгнуться и нанести головой удар в нагрудник заднего, удерживающего ее за волосы. Будет больно волосам, в руках конвоира останутся клочья ее локонов, но он пошатнется, и это подарит ей несколько мгновений, достаточных для того, чтобы всем телом сбить с ног третьего и выпрыгнуть с балюстрады в парк, окружающий дворец. А там уже надо откатиться в кусты, выпутаться из ремешка на руках и уходить по ручью, чтобы молосские доги, охраняющие наружный периметр дворца, потеряли бы след.

Идти через огромный зал в сопровождении громких пересудов и оскорбительных выкриков было скучно. И она тихо шепнула тому из конвоиров, что был ближе всех к ней:

— Поиграем? — и тут же, не сомневаясь в утвердительном ответе своих ребят, которые тоже были не прочь пощекотать нервы себе и окружающим, резко рванулась в сторону.

Она не стала воплощать первый, наиболее правильный план — только потому, что ломать ногу своему же бойцу не видела смысла. Поэтому они разыграли более зрелищный сценарий — с погоней через зал, с укладыванием преторианцами на пол всех гостей, якобы для их же блага. И с лучниками, взявшимися, как из-под земли, с уже прилаженными стрелами.

— Ни с места! Стрелять по моей команде! Всем лежать, пока под стрелы не попали! — радостно перекликались командиры групп, а Гайя резвилась вовсю, перепрыгивая со связанными руками ложа триклиния и лежащих между ними патрициев.

Гости, уложенные на мраморный, украшенный мозаикой пол, старались разглядывать все не великолепные узоры, а поднимали головы, всхлипывая от ужаса, когда эта рыжая злодейка пролетала над ними.

Наконец, она дала себя догнать одному из парней, тоже центуриону, но воевавшему до назначения сюда в Испании и привыкшему усмирять бесконечные бунты горячего местного населения.

Она завизжала на высокой ноте, заставляя окружение императора поднять головы, как по команде, и обеспечивая себе зрителей.

— Падла ушастая, — обрушил рычание на ее голову сквозь зубы центурион Квинт, порядком запыхавшийся во время этой погони в парадных доспехах.

Гости одобрительно заворчали, а Квинт снова заломил ей связанные руки назад с такой силой, что растрепавшаяся во время бега фиалковая стола лопнула на груди до пояса, открывая тончайший вышитый строфос нежно-розового цвета. И за строфосом все, кто хотел, тоже увидели еще один нож, гораздо меньше и в плотном чехле с округлой, чтобы не мешать активным движениям, нижней частью.

— Ишь, подготовилась! — Квинт демонстративно выдернул из-под ее строфоса нож, умудрившись не коснуться роскошной, как выяснилось, груди своего командира.

И только один человек сохранял глубокое спокойствие и тщательно прятал довольную улыбку — полускрытый колоннами портика префект…

А дальше — все прошло так, как и было рассчитано до каждого слова. Вовремя явился император, задержавшийся с делами сирийского посольства, водворил в триклинии покой и порядок, поблагодарил преторианскую гвардию за доблесть и умелые действия, отдельно наградил сенатора за поимку опасной гадины, прикинувшейся под личиной милой троюродной племянницы.

А когда зашла речь о выборе наказания, что Октавиан уверенно провозгласил:

— Рим справедлив, и даже к своим врагам, как внутренним, так и внешним. Если эта моя родственница, за которую мне очень стыдно, столь воинственна, что по недомыслию своих семнадцати лет решила броситься на меня с ножами, что ж, мы предоставим ей такую возможность. В гладиаторской школе у нее будет много возможностей не только кидаться на людей с ножами, мечами и даже копьями, но и отмыть честное имя нашего рода своей кровью на арене. Все, решение принято! Префект, подготовьте постановление об отправке моей племянницы в Лудус Магнус с лишением ее всех прав, свобод и привилегий. Исполняйте.

Через час Гайя в простой полотняной тунике, в которою ее переодели, чтоб не смущать народ римский разорванной на груди столой, уже пересекала ворота Лудус Магнус в сопровождении целой декурии преторианской гвардии. Связанные за спиной в локтях руки, распущенные по плечам и спине рыжеватые волнистые волосы, задумчивые глаза — их процессия привлекала внимание жителей города, о ней говорили, передавали эту историю, обрастающую кровавыми подробностями. Она слышала в толпе возгласы:

— Да она же перерезала половину преторианцев!

— Нет, она обещала порезать горло самому префекту!

— Кто бы подумал… а такая красотка!

* * *

Наставник, уже не молодой, но все еще сохраняющий мощь и ловкость галл, отпустивший небольшую броду, в которой хорошо была заметна проседь и которая частично скрывала шрам, спускающийся от виска к подбородку, криво усмехнулся, взглянув на новую ученицу. Подошел ближе:

— Это твое главное оружие, милочка? — и попытался провести по довольно заметно оттопырившим выношенную и выцветшую тунику грудям Гайи. И тут же был сбит на спину еле заметной глазу подсечкой — как будто ничего и не произошло на учебной арене, только вот наставник рухнул, как подкошенный. Но эффект внезапности не надолго выбил из колеи опытного бойца, заслужившего свободу на арене — изогнув свое сильное полуобнаженное тело, он вскочил на обе ноги, но не ударил зарвавшуюся новенькую, а окинул с головы до ног совершенно иным взглядом, протянув с оттенком недоверия:

— Значит, хочешь по-настоящему?

И выхватил из стойки меч, покрутил в руке, второй бросил девушке. Присвистнул, когда она поймала его на лету — потому что бросал нарочно так, чтобы заставить ее наклониться, явив всем остальным гладиаторам свои ягодицы и бедра. Он протянул руку к небольшому круглому щиту, вопросительно глянув на Гайю, но, поняв ее взгляд, послал в полет второй меч.

Они кружили по песку — у нее два меча, у него один, но его правую руку закрывает манника, а у девушки из защиты разве что эта короткая, до середины бедра холщовая туника и разве что надетый поверх нее бальтеус и поножи на высоких голенях, простые кожаные наручи схватывают ее запястья.

Через несколько выпадов остальные гладиаторы, выполнявшие попарно свои упражнения, прекратили схватки и смотрели на них. Меч наставника ткнулся в песок, отлетев с такой силой, что воткнулся практически под прямым углом, а девушка только мило улыбнулась своей ослепительно и нежной улыбкой, перехватив озорной взгляд кареглазого рослого гладиатора, стоявшего в тени портика со сложенными на груди руками.

Наставник, утирая пот левой рукой и старясь не процарапать по лицу металлическими накладками украшенного чеканкой наруча, с еще большим любопытством посмотрел на новенькую и выхватил германский двуручный топор.

К удивлению присутствующих, в глазах Гайи зажегся не страх, а радость, как у ребенка, которому предложили поиграть любимой и желанной игрушкой.

Она и сражалась так, как будто играла или танцевала — с еще большей гибкостью и скоростью уходила от ударов, выгибаясь назад так, что касалась волосами песка, а после поднырнула под замах тяжелого топора, занесенного наставником сгоряча слишком высоко, и мягко скрестила оба меча под его коленями, лишь в последний момент развернув их плашмя, чтобы не нанести безнадежной раны, обрекающей на неподвижность, а просто сбить с ног.

— Сильна, — уважительно протянул наставник и принял ее руку, поднимаясь с песка.

Гладиаторы негромко, но одобрительно загудели, а один явственно произнес:

— А вот в главном облом. У нее сублигакулюм по-мужски накручен, задницу по подглядеть.

— И не пощупать, — в том ему ответил другой, не замечая, как заиграли кулаки и желваки на скулах у по-прежнему стоящего за колонной портика Марса.

Марс с Гайей встретились глазами. За годы они научились понимать друг друга с полувзгляда, потому что разведвыход — не самое удобное место для длительных рассуждений. Оба удостоверились, что все идет по плану, и приготовились к одной из самых опасных для Марса, но необходимых задач — чтобы обезопасить Гайю, он должен был заявить на ее свои права среди других гладиаторов. И не в качестве единовременной награды за победу на арене, а постараться сделать так, чтоб даже поселиться она смогла бы в его загоне — гладиаторы располагались по одному, по двое в узких клетушках, где спали на охапках соломы, покрытых плащом. Марс сначала удивился — ведь легионеры жили в больших палатках на всю декурию, и десять человек постоянно находились на глазах друг у друга. Но после понял — это не было заботой о покое бойцов лудуса, это был способ разъединить их и не дать общаться между собой.

Таранис несколько повеселил Марса, отвлек от тяжелых мыслей, возникших после того, как он увидел реакцию гладиаторов на свою невольную соратницу. Проследив взгляд друга, кельт счел необходимым предупредить:

— Понравилась? Красивая и опасная… будь осторожен, брат!

Марс задумчиво и одновременно горячо ответил ему:

— Я готов рискнуть.

Таранис только покачал головой, представив, сколько драк им обоим придется выдержать из-за упрямства Марса. Зачем ему эта рыжая девчонка, которая может и прирезать к утру? Хотя встретиться с ней на песке он бы и сам не отказался.

Целых два долгих дня стискивая зубы Марс наблюдал, как вынуждена вертеться, дерзить и раздавать удары в челюсть то кулаком, то с ноги изнемогающая от мужского внимания Гайя, и мучился по ночам, прислушиваясь к каждому шороху, готовый в любой момент броситься ей на помощь. Но его терпению пришел конец и на третий день он решил действовать напрямую.

И во время обеда постарался придти в числе первых, чтобы сесть с краю. И, когда Гайя вместе со всеми, такая же усталая, но освеженная холодной водой, с влажной после мытья косой за плечами, прекрасная даже в линялой короткой тунике, практически не скрывающей ее бедер и закаленных тасканием доспехов плеч, зашла и взяла миску, он небрежно окликнул ее:

— Эй, рыжая!

Гайя невольно обернулась, потому что женщиной в группе вошедших под навес гладиаторов была только одна, да и такой цвет волос был только у нее. Обернулись и остальные.

— Рыжая, ну-ка, иди ко мне, — он сидел к ней в полоборота, и ногой отбросил край скамьи, предлагая сесть.

Она подошла, понимая, что весь лудус наблюдает за ней и оценивает каждый шаг. Так как они заранее не сговаривались, то и действовать пришлось по своему разумению — надеясь, что Марс сумеет сориентироваться. Она подошла к нему неспешной походкой, чуть с ленцой, давая товарищу возможность просчитать каждое ее последующие движение. Чуть склонилась к нему, легко опершись одной рукой на край столешницы, мило улыбнулась — и резко скинула его на пол с лавки со словами:

— Отвали, красавчик!

Марс сумел сгруппироваться и не особо ударился, хотя и пришлось лететь спиной вперед, еще и задрав к верху ноги, поэтому, под аккомпанемент дружного смеха спружинил, выгнул тело вперед и прыжком встал на ноги. Громче всех, к его удивлению, смеялись его друзья — Рагнар и Терамис, и это свело ситуацию к шутке, не дало склоке разгореться дальше.

Гайя огляделась, изучая реакцию гладиаторов на ее выходку и размышляя, а не погубила ли она такой легкой и победой с таким трудом созданную им самим репутацию Марса — а то, что он сумел поставить себя в этом гадюшнике весьма прочно, уже не оставляло у нее сомнений — хотя бы потому, как он сидел, когда все еще стояли, как он разговаривал с ней при всех.

Ее внимание привлекли два мужчины, стоящих ближе всех к Марсу. Красивый, сухощавый и жилистый парень с длинными черными волосами в шутку, демонстративно, пытался отряхнуть Марсу спину от прилипшей пили и даже наигранным жестом якобы вытащил соломинку из его коротко, по-военному, стриженных волос, не успевших еще отрасти в лудусе. Второй, рослый даже по сравнению с Марсом и черноволосым, привлек ее внимание совершенно необычными глазами — они были похожи на первую траву весеннего луга, манили к себе прохладной свежестью. Блондин тоже заметил, как она его разглядывает, и подмигнул девушке, заставив ее сердце на мгновение ударить чуть сильнее.

Марс заметил ее заинтересованный взгляд в сторону Рагнара и почувствовал укол боли в своем сердце — неужели она не разглядела его чувств к ней за все эти годы, как и не замечала восхищенных взглядов других молодых офицеров что в легионе, что здесь, в преторианской гвардии, а вот тут, в безумном лудусе, взяла и влюбилась с первого взгляда в варвара?

Его мысль прервали появившиеся тут ланиста в сопровождении дежурного наставника, бородатого галла, а с ними почти все надсмотрщики, которые были вообще в лудусе. Они решительно направились в сторону троих друзей, и все решили, что это не замедлила последовать реакция на возникшую опять на кухне драку с участием Марса.

Гладиаторы заговорили тихо между собой — всем было интересно, кого же накажут в первую очередь — начавшего свару Марса, который уже многих стал здесь бесить своим независимым поведением и воинских мастерством, которое он демонстрировал со свойственной ему небрежной легкостью. Или эту заносчивую рыжую девку, невесть где сумевшую так овладеть всеми видами оружия и не допустившую за три дня до своего тела ни одного парня, хотя римские матроны платили бешеные деньги за то, чтобы провести ночь с любым из них — все же при отборе гладиаторов на невольничьем рынке ланиста смотрел в первую очередь на внешние данные, понимая, что всему остальному научат наставники, а плетка поможет сделать обучение быстрым и эффективным.

Но ланиста и его свита лишь мельком посмотрели на них — видимо, и заметить уже ничего не успели, Марс на ногах, Гайя стоит в сторонке с миской в руках и ждет своей очереди получить кашу. Они пролетели быстрыми шагами, рассекая плотную толпу ожидающих честно заслуженной еды оголодавших с утра мужчин и подошли к Рагнару, который при виде их презрительно поморщился.

— Рагнар, собирайся.

— Это куда? Сразу в карцер, может, чтоб не терять ваше время? — он окинул взглядом подсобравшихся и напружинившихся надсмотрщиков.

— Я тебе предлагаю все же более приятный вариант, — ланиста ответил довольно жестким тоном, не оставляющим права выбора. — Ты идешь развлекать Августа и его приближенных.

— Радоваться надо, — вмешался один из надсмотрщиков. — Риска никакого, а удовольствия получить на халяву можешь. Деньги-то деньгами, а вот как спускал, ты ланисте не отдашь!

Скабрезная шутка потонула в многоголосом хохоте, заставив Гайю опустить глаза — она не слишком хорошо понимала ее смысл, но по последовавшим шуточками и самому смеху окружающих ее мужчин прекрасно догадалась, о чем говорил надсмотрщик с мясистым красным лицом.

— Так, все, у меня нет времени на уговаривание своего же имущества. Это все равно, что я начну просить палочку с губкой в уборной подпрыгнуть и подтереть мне засранный зад, — не выдержал ланиста спокойного, насмешливого взгляда не пошевелившегося Рагнара.

— Вот ты сам во всем и признался, — веско заметил Рагнал, посмотрев в глаза ланисте, а затем быстро обведя глазами ловивших каждое слово гладиаторов. — Засранный ты и есть.

— Что? — ланиста даже подпрыгнул о возмущения, а все надсмотрщики сделал шаг вперед. — Все, лопнуло мое терпение. Учти, ты еще можешь выжить, если все же пойдешь сейчас показывать представление во дворце. Я что виноват, что именно тебя заказала жена почтеннейшего Марка Гордия!

— Да пошла она к Локи, это непочтеннейшая жена, — проронил сквозь зубы Рагнар, поигрывая мускулами под черной татуировкой. — И вы все можете ее туда проводить. И заодно отодрать по дорожке.

— Взять его! — затопал ногами ланиста. — В карцер! На цепь! Бешеный тупой пес и должен сидеть на цепи!

Надсмотрщики действовали на редкость правильно — и Гайя, успев понять расстановку сил, это оценила. От отряда надсмотрщиков отделилось две пары, прижавшие Марса и Тараниса, предварительно умелыми лаконичными движениями развернув их лицом в стене и заставив опереться на нее широко расставленными, поднятыми вверх руками, резкими пинками расставили им и ноги. Гайя только с сожалением подумала, как должно было быть больно этому симпатичному черноволосому кельту с татуировкой на щеке, с которым успел подружиться Марс — все три дня, что она здесь пробыла, кельт носил повязку на ребрах и явно только приступил к тренировкам после ранения, еще слегка сберегая поврежденную сторону.

Остальные надсмотрщики, а их оказалось не менее десятка, скрутили Рагнара и увели.

Ланиста обернулся к оставшимся, махнул рукой тем, кто удерживал Марса и Тараниса:

— Все. Надеюсь, поняли, что спорить тут бессмысленно? Давайте, жрите и на тренировку. Отдыха после обеда сегодня не будет, не заслужили. И так время потеряли.

Гладиаторы, переговариваясь, заторопились забрать свою порцию и съесть ее.

Гайя проводила взглядом блондина с татуированной рукой — игра мышц под черным причудливым узором и правда поразила ее, тем более что еще вчера она заметила этого парня на тренировке. Он работал один с огромным двуручным топором, какие она видела на войне у некоторых северных германских племен, и ей до щекотки в пальцах захотелось встать с ним в спарринг, и она была согласна с любым оружием. А мысль о том, чтобы выпросить у него топор поупражняться немного и вовсе заставляла ее улыбаться мечтательной улыбкой, делающий со стороны ее лицо юным и нежным. А вот теперь все откладывалось — а она хотела после обеда.

Марс заметил это взгляд Гайи вслед Рагнару, увидел, как она села одна за пустой стол и стала задумчиво есть, аккуратно захватывая горячее варево с края деревянной грубой ложки. Он смотрел на нее, впитывая каждое движение, наслаждаясь каждым ее жестом, а когда она быстро слизнула розовым кошачьим язычком с нижней губы непослушный листик петрушки, у него внутри пробежала тугая сладкая волна.

Он не слышал даже, как Таранис собирал все проклятия, ворча, что лучше бы Рагнар согласился…

Таранис перехватил его взгляд и прокомментировал:

— Оставь ее, она не для тебя. Да и явно заинтересовалась нашим другом.

Ревность молнией пронзила Марса — он и не думал, что от одной только мысли, что ей может понравиться другой может быть так больно.

Но тут снова объявились наставник и надсмотрщик, на этот раз безошибочно находя Тараниса:

— Пошли.

Гладиаторы загудели, а наставник пояснил:

— У него объявились персональные поклонницы. Так что можете за него порадоваться. Несравненная Луцилла так восхищена выступлением наших гладиаторов на недавней свадьбе, что решила попробовать обоих и выяснить, кого из них можно признать победителем на мечах иного рода.

Таранис не стал спорить и ушел в сопровождении надсмотрщика, искренне недоумевая, кому и зачем он мог понадобиться в таком виде, с недавно снятыми швами и еще покрытой коричневыми неровными корками раной — ему самому было неприятно смотреть туда при перевязках.

Марс успел шепнуть другу:

— Удачи!

И, поймав его невозмутимый взгляд, вернулся к созерцанию Гайи, даже забыв в про остывающую порцию. Но тут на освободившееся место подсели со своими мисками двое:

— Наблюдаешь издали, как кот за птичкой? А птичка ничего так, красивенькая…

— Да он боится подойти, получив один раз!

— Что ж, дружище, раз он такой наблюдательный, так мы с тобой доедим эту дрянь, что называют здесь обедом, и пойдем сами с ней развлечемся.

— Правильно, дружище! А он может посмотреть на это, раз уж ему так нравится наблюдать.

Гладиаторы разговаривали как будто промеж собой, не обращаясь к нему, но Марс чувствовал, как закипает. И когда они в подробностях стали обсуждать, как именно хотят позабавиться с Гайей — его Гайей, его чистой красавицей Гайей, которую мужчины тронули за все ее двадцать шесть лет только пару раз мечами в бою и ни разу она не принадлежала никому как женщина, и это он знал совершенно точно, как знал и весь легион. Даже префект как-то пошутил, что захоти они, и могли бы походный храм Весты организовать — непорочная весталка есть своя.

Марс потерял контроль над собой и резко встал, выпрыгивая сразу на стол. Те, кто поддевал его, словно и ждали этого момента — в ним подбежали еще трое, и впятером они набросились на Марса.

Гайя вскочила, обернувшись на шум, но была жестко остановлена бородатым наставником, который не ушел, а остался тоже перекусить — видимо, не брезговал общим котлом, хотя остальные наставники и другая привилегированная обслуга лудуса питались на другой кухне, вместе с ланистой, врачом, скрибой, оружейником-препозитом.

Она забарахталась в железных объятиях наставника, но тот рыкнул:

— Тихо, девочка. Не вмешивайся.

Она потеряла несколько драгоценных секунд, выкручиваясь из захвата и успев получить ощутимый пинок коленкой по ягодицам, а когда галл ее все же отпустил — то уже драка, пролетевшая как вихрь, была закончена. Марс сумел один расшвырять пятерых: от двоих он избавился сразу, схватив их за волосы и стукнув лбами так, что кожа у обоих треснула, залив лица кровью, и отшвырнул их подальше в сторону. Ну а схватка с тремя противниками не представляла для центуриона-разведчика никакой сложности, разве что пропустил удар по брови, натолкнувшись ногой под коленом на ножку поваленной лавки. И теперь он стоял посреди валяющихся пяти окровавленных тел, механически вытирая о сублигакулюм кровь с разбитых костяшек и пытаясь другой рукой стереть льющуюся из рассеченной брови на сухую утоптанную землю кровь.

Гайя уже неслась к нему, перепрыгивая лавки и лежащие тела. Один из поверженных им противников, тот, который и сумел достать Марса ребром сандалии, попытался встать, и она отшвырнула его ударом ноги, врезав в живот так, что его вырвало прямо на землю.

Она подбежала к Марсу и выдохнула:

— Зачем?

Он сплюнул загустевшую во рту слюну и утерся тыльной стороной ладони, стараясь не измазаться кровью из ссадин на пальцах. Прикрытым ненадолго рукой ртом он успел шепнуть Гайе:

— Никому не дам тебя обидеть…

Она только покачала головой и потянула его туда, куда уже поволокли тех пятерых, которых он все же попортил, и теперь думал, на какие праздники и похороны они уже распределены и где ему придется отдуваться.

Гайя обхватила его талию, и Марс слабо запротестовал, сам не зная, хочет ли он, чтобы она таки убрала руку. Но спорить с ней было все равно бесполезно, и он счел ее теплую сильную руку на своей обнаженной спине вполне достойной наградой за небольшую трепку, которая ему все же перепала. Больше всего он сожалел, что разбил руки — неприятно будет наматывать на ладонь сеть, каждый раз сдирая ссадины.

— Кто тут делами заправляет? — спросила Гайя у него тихонько, чтобы не попасть впросак.

— Ренита, — кивнул он на ворчливую врачиху, уже возившуюся с разбитыми лбами и носами его недавних противников.

— Ну хорошо, а почему кровь водой не остановили, не умылись? Вот полы мне тут все закапали, а вас тут столько, что растопчете все, — она сноровисто промывала их раны, накладывала мази, но не переставала осыпать упреками и пострадавших, и оставшегося на всякий случай в дверях надсмотрщика.

Увидев Гайю, ведущую Марса, который зажимал рукой поврежденную половину лица, потому что кровь на жаре никак не хотела остановиться и стекала по его шее и груди, она посмотрела так, что даже Гайя остановилась:

— А это еще кто? Опять этот легионер заскучавший? Он мне уже который раз лишнюю работу обеспечивает? Да что же это такое? За что мне это все Аполлон посылает?

— У него бровь рассечена, — прервала Гайя сварливый поток. — Надо бы швы наложить.

— Зачем? — не повернула в ее сторону головы врач, закрепляя повязку на лбу у одного их побитых Марсом гладиаторов и переходя к следующему, послушно ожидающему своей очереди на длинной лавке, заполненной почти полностью. — Оно и так срастется.

— Дольше и хуже! — возмутилась Гайя.

— Все равно, может, ему с этой бровью эту голову носить только до следующих игр, — невозмутимо ответила Ренита. — Так зачем еще и иголкой их мучить?

— Ты в своем уме? — Гайя уже успела сориентироваться в валентрудии, отметив про себя идеальный порядок, царивший на полках с сосудами, в которых хранились лекарства, корзинками с безупречно отстиранными бинтами и связками целебных растений над столом со ступками и другими посудинами, необходимыми для приготовления лекарств.

Ренита, донельзя раздраженная и свалившимися ниоткуда пациентами, которых она не ждала раньше намеченных через несколько дней игр, оплаченных курульным эдилом, окончательно взбеленилась при виде этой властной крупной девицы.

На решительную гладиаторшу Рените пришлось смотреть снизу вверх — разница в росте была больше, чем на голову. И даже почти полностью отрешившаяся от нормальной женской жизни Ренита прекрасно поняла, что незнакомка безумно красива, причем естественной, природной красотой. И к тому же, надсмотрщик, забежавший впереди скорбной профессии, чтобы предупредить ее о том, что ведут целую вереницу подраненных драчунов, намекнул, что драка как раз и возникла из-за этой вертихвостки, как она сразу же окрестила про себя Гайю.

Поэтому она возмущенно обернулась на резкое замечание женщины-гладиатора, лишь три дня находящейся в лудусе, а уже позволившей себе командовать тут:

— Не в своем уме вот этот, — она кивнула на Марса, которого Гайя уже усадила на другую скамью, подальше от остальных. — Устраивает драки, еще и сам тут теперь расселся. Сейчас, я не осьминог, всех по очереди перевяжу. Не смертельно. А торопиться, так можно и грязь в ране оставить, и еще после возиться с гноем. Лучше уж сразу как следует сделать. Так что то остынь.

Гайя только плечами пожала от такого подхода — она и не рассчитывала, что врач бросит всех и немедленно займется именно Марсом. Но она помогала легионным врачам в первые годы службы, и своих парней в дальних рейдах перевязывала и даже зазубренные стрелы им вырезала. Сама пару раз оказывалась на попечении врачей. И из всего этого вывод сделала несокрушимый — лечить можно и словом. Даже если нет возможности заняться сразу всеми ранеными, то хоть ободряющее слово сказать, глянуть участливо — это же такая мелочь, н так важно. А эта…

— Ладно, тогда в тинку и не квакай! — сорвалась разведчица, почувствовав себя в привычной обстановке. — Отвар календулы у тебя где?

Ренита со стуком, угрожающим целостности небольшого глиняного кувшинчика, поставила его на стол перед Гайей.

— Свежий? — понюхала на всякий случай Гайя.

— Горячий, не видишь? Только что заварен, когда прибежали предупредить про ваши тут подвиги, — обиженно ответила Ренита и развернулась к ним с Марсом спиной, продолжая заниматься остальными.

Девушка ловко промыла и зашила несколькими аккуратными стежками ему бровь, а Марс все это время, воспользовавшись ее близостью и особой обстановкой лудуса, то заглядывал в низкий вырез ее мужской туники, любуясь крепкой развитой грудью Гайи, то гладил ее по бедрам и ягодицам.

— Марс, — она укоризненно глянула на него и стряхнула локтем его ладонь, слишком уж откровенно ласкавшую ей бедро, забираясь вверх под подол.

— Тебе не нравится? — прошептал он, глядя в ее бездонные глаза и видя там свое отражение, причем весьма неприглядное, но стесняться распухшего глаза и наскоро смытых потеков крови на подбородке, груди и шее было некогда.

— Марс…, - она покрыла шов мазью и теперь осторожно втирала ее вокруг раны. — Ты переигрываешь. Кроме этой моли, нас никто не видит.

— Она насплетничает. И ты же понимаешь, что эти недоумки тоже хоть из-за ее спины, но что-то видят. И надсмотрщик в дверях.

— Да, вообще-то нам такие слухи на руку.

И он дал волю своим рукам, сомкнув их на ее тонкой гибкой талии в тот момент, когда она наклонилась к нему еще раз, чтобы забинтовать рану.

Пока она промывала, смазывала и бинтовала ему руки, он тянулся к ней губами, и, как она не отстранялась, поцеловал пару раз ее предплечья, ощутив на губах чуть солоноватый вкус ее гладкой и нежной кожи.

Они так в обнимку и вышли из валентрудия, причем Гайя даже не оглянулась на Рениту, копавшуюся на столе, наводя порядок после перевязок.

— Марс, я тебя сейчас умою как следует, а то там только размазала тонким слоем. Как же ты так весь и правда обляпался?

— Если честно, то и сам не понял, головой вертел, наверное. А помыться? — он сокрушенно повертел завязанными ладонями. — Да, затруднительно будет. И вот зачем ты все это намотала?

— К утру ссадины успокоятся под слоем мази. Так что не мочи руки, я сама все сделаю.

И он доверился ей — впрочем, уже не в первый раз. Но вот только впервые ощутил, как волнуют его ее прикосновения и заставляют замирать сердце. И это пугало молодого центуриона — им предстояла серьезная работа, и смешивать ее с чувствами было страшно. Они изначально не исключали, что на арене могут оказаться друг против друга — а там по обстановке.

Ни для Гайи, ни для Марса тренировки в лудусе не представляли особой нагрузки — в отличие от многих гладиаторов из числа пленников-варваров, у которых не было заведено специально обучать войско, а в случае необходимости все мужчины брались за оружие и шли защищать селение, в основном полагаясь на свою силу и храбрость. Но выносливость и физические силы, необходимые, чтоб корчевать вековые леса, пахать землю и охотиться на диких зверей, помогали противостоять набегам таких полудиких соседей с дубинками, а вот против обученной и дисциплинированной римской армии были бесполезны.

Все эти мужчины, захваченные в плен в самых разных уголках Римской империи — ну, или тех уголков Ойкумены, которые Империя уже заранее считала своими — по-разному относились к своей новой роли аренного бойца. Для некоторых это была реальная возможность стремиться к получению свободы за проявленную доблесть, что открывало перспективы даже дальнейшей службы во вспомогательных когортах Римской армии. Кто-то потерялся среди такой смены событий, и тихо влачил возложенное на него бремя, живя по принципу «день прошел, и хорошо». Но были и те, кому подобная жизнь претила не только большим количеством запретов и требований, постоянным пребыванием среди людей и выполнением чужой воли, но и постоянной тяжелой работой на учебной арене.

А Гайя откровенно наслаждалась отсутствием повседневных обязанностей командира серьезного подразделения, вынужденного постоянно принимать решения и отвечать за своих подчиненных. Раннее утро, начинавшееся с пробежки по внутреннему периметру лудуса, приносило ей ощущение легкости и радости в отдохнувшем за ночь теле — гладиаторскую школу не поднимали по тревоге, в отличие от боевых подразделений и вигилов.

Больше всего ей нравилось прыгать на приспособлении, которое являлось традиционным для тренировки гладиаторов, но практически не использовалось в армии — наверное, из-за своей громоздкости, хотя тащили же за собой в обозе разобранные на детали метательные и осадные орудия. Вращающиеся вокруг центральной оси расположенные на разном уровне тонкие брусья заставляли то высоко подгибать ноги, но пригибаться под пролетающей над головой деревяшкой — и все это, ни на мгновение не переставая прыгать. Многие невольно останавливались, чтобы полюбоваться грациозными прыжками девушки, которая не могла скрыть улыбку на обрамленном растрепавшимися золотистыми кудряшками лице.

Она с неохотой уступила место следующему гладиатору, а сама, повинуясь указаниям наставника, побежала к турникам.

Марс сразу заметил, что оказался на этом упражнении рядом с Гайей, и решил продолжить начатую линию поведения — пусть весь лудус видит, как он пытается завоевать ее если не сердце, то хотя бы тело. Это оправдает их общение — а иначе, как оказалось, в стенах лудуса им невозможно было бы подойти друг к другу, чтобы обсудить дела — большинству обитателей гладиаторской школы было бы слишком сложно поверить в обыкновенную дружбу между мужчиной и женщиной, даже если они оба воины хоть куда.

Он легко подпрыгнул и уцепился за отполированную годами и сотнями ладоней деревянную перекладину такой ширины, что удобно ложилась в ладони, и скосил глаз. Гайя висела лицом в другую сторону, но чуть дальше, и их разделяли еще четыре человека.

Марс подтянулся, перекинул сначала одну руку между руками висящего рядом с ним парня, а затем и вторую, оказавшись напротив него.

— Ты куда? — удивленно спросил он, едва не столкнувшись с ним коленками при движении вверх.

— Вперед, — ответил Марс тихо и весело, перебираясь по планке дальше и минуя деревянный столб опоры турника и зависая за спиной у другого гладиатора.

Наставник, украдкой не сводивший с него глаз, хохотнул в бороду — поза у парней получилась комичной. Марсу пришлось повторить этот трюк еще раз — оказавшись последовательно то лицом к лицу, то едва не ударяясь зубами о затылок товарища, пока он не повис напротив Гайи.

Она глянула на него веселыми, сразу оживившимися глазами и подмигнула. Он поймал ее темп, и они одновременно вынырнули головами над планкой. Марс напряг шею и попытался дотянуться губами до ее губ, ощутив исходящее от ее разгоряченного тела влажное тепло. Гайя тихонько хихикнула и резко ушла вниз, а он, чуть запоздав, провел губами по ее мокрому и соленому носу.

Со второй попытки ему удалось легко поцеловать ее пухлые смеющиеся губы, и на следующем рывке он закрепил результат. Марс был готов подтягиваться целую вечность, лишь бы быть рядом с любимой и вот так беспрепятственно ее целовать — он прекрасно понимал, что никто не даст ей слезть с турника без команды.

Гайя, уловив игру своего товарища, но сочтя это именно игрой, рассчитанной на посторонний глаз, ради смеха чуть сбила темп, бросив тело вверх резким рывком, но Марс не растерялся и поцеловал ее под планкой — прямо в живот через прилипшую к телу тонкую тунику, и она сразу ослабила руки от щекотки, но снова совладала с собой и дальше уже подтягивалась синхронно с ним, покорно подставляя губы для поцелуев.

На них уже смотрел не только наставник, но и многие другие гладиаторы и даже надсмотрщики — но те не торопились вмешиваться, гадая, чем же закончится такая затея. И Гайя не разочаровала — она изловчилась, подловила Марса в верхней точке и обхватила ногами его бедра. У Марса все внутри зашлось от прикосновения ее твердых, горячих бедер. Их залитые потом тела, разгоряченные и скользкие от этого, соприкоснулись и ненадолго сплелись в единое целое, а затем она резко приподняла его и сдернула с турника, послав вниз.

Он приземлился на ноги под общий хохот рядом с турником, а Гайя спокойно спрыгнула вниз и развела руками, восстанавливая дыхание и тоже довольно улыбаясь.

— Ну, ты и силен, — подошел к нему наставник. — Не считая твоих путешествий, почти пятьдесят раз. Что, так запала в душу эта рыжая?

— Эх, — демонстративно сокрушенно вздохнул Марс, махнул рукой и побежал дальше.

Ренита, стоя на крыльце валентрудия, прищурилась и посмотрела на утреннее солнце. Она тоже заметила эту игру, которую затеяли на глазах у всего лудуса нахальная рыжая девчонка и уже успевший ей досадить бывший легионер. Сколько ей лет? Семнадцать? Восемнадцать?

Глядя на них, она думала о том, что никогда бы не смогла вот так, легко и открыто наслаждаться своим телом, чувствуя, как оно послушно подчиняется любым движениям. Ренита так привыкла прятать все — и тело, и мысли, что иногда ей казалось, что она срослась с этим серо-бурым покрывалом. И она где-то в глубине сознания понимала, что что-то в ее тихом мирке начало безвозвратно ломаться — и останавливать это не хочется, и заглянуть вперед страшно. Она прижала пальцы к вискам — не потому, что голова болела, а для того, чтобы успокоить рой мыслей, распирающих ее изнутри.

И основу ее беспокойства составляла не только Гайя, хотя Ренита и почувствовала в независимой девушке тайную угрозу своему положению — целительница прекрасно видела, как все гладиаторы оживляются при виде нее, какими глазами смотрят ей вслед, и как естественно ведет себя девушка, словно ее это вовсе не волнует. На нее так не смотрели. Но ей этого и не хотелось — иначе зачем бы она спряталась бы под своим покрывалом?

Больше всего сейчас ее волновал кельт с разрисованной замысловатым синим узором щекой, хотя и обитал в этом лудусе больше года, но привлек ее внимание только сейчас. И не просто привлек, а заставил вот так стоять рано утром на крыльце валентрудия…

Ренита закрыла глаза и подставила лицо солнцу.

…Накануне вечером Таранис сам пришел к ней, держась пальцами за растрепанную повязку на боку, и сквозь сбившиеся витки бинта она увидела свежую кровь.

— И кто был прав? Не думай, что я кого-то здесь оставляла зря. А тебе слишком рано было приступать к тренировкам, — она уже раздевала его, расстегивая тяжелый и широкий пояс-бальтеус.

— Как раз тренировки мне и не вредили, — он свободной рукой сам снял бальтеус, не желая обременять ее такой тяжестью, и аккуратно положил его на лавку.

— Тогда что? Тоже подрался? Я же швы сняла только вчера! Что за наплевательское отношение к чужой работе? — в ее голосе явственно нарастало раздражение.

И он решился, исподволь наблюдая за ней:

— Почтеннейшая и ненасытнейшая матрона Луцилла, будь она неладна. Лучше б Марс не брал у нее эту тряпку.

— Тряпку? — уточнила Ренита, смутно припоминая, что и правда, какой-то странной светло-зеленой тканью, явно от праздничного женского наряда, были стянуты ребра Тараниса, когда его привел Марс после выступления на свадьбе.

— Ну да. Она ему предложила покрывало, а он, болван, взял, и вот теперь она и к нему приходила, а теперь решила и на меня вблизи полюбоваться.

— Удалось? — ее голос был совершенно равнодушен, но он уловил в нем затаенную досаду.

— Ей понравилось.

— А тебе? — она выпрямилась, отставляя в сторону миску с алой от его крови водой.

— Как видишь, — он криво усмехнулся, пытаясь заглянуть на свой бок.

— Лежи уже, — она рукой слегка прижала его грудь, заставляя снова вытянуться на столе.

Она хотела прибавить что-то еще, но встретилась с его глазами — такими синими, что захотелось заглянуть в них еще раз. А еще — под их взглядом Рените расхотелось ворчать.

— Сегодня ты никуда не пойдешь, — она решительно закрыла перед ним дверь.

— Снова вызовешь рабыню с губкой?

— Сейчас ты в состоянии и сам обмыться. Тем более, не в песке же валялся, а в постели с Луциллой.

— Не злись, — он оперся рукой в дверной косяк рядом с ее плечом, заглянул в глаза нахмуренной Рениты, решительно закрывавшей собой выход на улицу.

Посмотрел — и вдруг наклонился к ней и поцеловал. Очень осторожно и нежно, едва коснувшись ее губ, пахнущих мятой.

Она отшатнулась, но не оттолкнула.

Вообще-то Ренита никогда не смогла бы причинить боль раненому, и не стала толкать нахального кельта, опасаясь попасть по вновь открывшейся ране или рядом с ней. Но и отвечать на его заигрывания тоже не сочла нужным.

— Успокойся. На меня не действую все ваши штучки. Выздоровеешь, побегай за этой рыжей. За ней все бегают, как будто для того, чтоб получить зуботычину. Или от ее новоявленного дружка.

— Кого?

— Ах, да, — махнула она рукой. — Конечно, ты с этой Луциллой все и пропустил.

И Ренита вкратце ему поведала по драку, возникшую на кухне из-за рыжей красотки. Таранис только головой покачал — он же предупредил друга сразу, что эта девушка явно не для него. Да и понравились они с первого взгляда с Рагнаром — и он это видел. Если бы не уволокли Рагнара бы в карцер, может, ласкал бы его суровый друг эту красивую и сильную, под стать ему золотоволосую девушку.

Рагнара не били — в лудусе умели беречь хозяйское имущество. Так что, не считая нескольких подряд ударов по животу, заставивших его на мгновение ослабить сопротивление, ничего и не было. Тем не менее, благодаря усилиям десятка надсмотрщиков, Рагнар был закован по рукам и ногам в кандалы и закреплен с помощью перекинутой через блок и закрепленной в стене цепи. За надсмотрщиками захлопнулась дверь, оставив его в затхлой, пахнущей засиженной мышами прелой соломой, тишине.

Рагнар повел плечами, согнул и разогнул ноги, чтобы понять, к чему быть готовым. Собственно, как он и думал, калечить его не собирались, оставив возможность постоянно разминать тело, не давая затекать конечностям. Зато возможности лечь целиком не было — цепь позволяла лишь слегка опуститься на колени, при этом вывернув руки над головой всем весом его немаленького тела. К тому же Рагнара, уже побывавшего в этом карцере, особо и не прельщала перспектива лежать тут — не слишком приятно было бы проснуться с мышиным гнездом в волосах. Он даже подсознательно встряхнул своими густыми светлыми волосами, представив, как там могли бы копошиться своими тонкими лапками с прозрачными пальчиками эти юркие зверьки. Рагнар беззвучно собирал проклятия на головы надсмотрщиков, закрепивших его руки так, что и выпрямиться целиком во весь рост он не мог, оставаясь стоять на полусогнутых ногах, что тоже было утомительно, если не иметь возможности опираться на стену или столб.

Глаза его постепенно привыкли к темноте и стали различать шныряние юрких и гибких мышиных тел среди клочьев гнилой соломы, неприятно скользящей под его босыми ногами и коленями. Ему приходилось постоянно отгонять ногами клубки мышей, стремящихся воспользоваться теплом его тела. Каменный пол был ощутимо влажным и холодным, и его опыт плавания в далеко не ласковом северном море подсказывал, что замирать на нем надолго нельзя — иначе холод войдет в ноги и спину, сковав их надолго.

Проведя остаток дня в борьбе с холодом и мышами, стоя на склизклых комьях соломы, постепенно превращающейся от движений его ног в мерзкую кашу, он не замерз, но ощутимо устал — сказывалась несъеденная в обед каша и не предложенный ему ужин. Да и отсутствие воды постепенно начало лишать его сил.

Когда дверь приоткрылась, он увидел, что наступил глухой вечер. Надсмотрщик молча сунул ему широкую чашу с водой и с нескрываемым злорадством наблюдал, как гордый северянин вынужден склонить голову и хлебать воду, подобно животному.

Едва дав ему утолить жажду, надсмотрщик с хохотом плеснул ему остатки воды в лицо:

— Доволен? Не захотел ласкать богатеньких тетушек и их гладеньких дочек? Вот и целуйся с мышами!

И с грохотом закрыл дверь, не забыв еще туже подтянуть цепи.

Проведя сутки без сна и еды, в беспрерывном движении на мокром и скользком полу, где каждое неосторожное движение приводило к тому, что он, оскользаясь, резко вздергивался вверх на связанных вместе руках, больно выкручивая плечи, Рагнар постепенно начал терять счет времени. Он чувствовал, что временами проваливается ненадолго в забытье, а организм, воспользовавшись этим, свел на нет все его усилия держать себя в узде, и вот теперь он еще и содрогался от омерзения, ощущая на бедрах потеки собственной мочи.

Наконец, дверь открылась, его отцепили от кандалов и волоком вытащили на песок учебной арены:

— Обсохни и освежись.

Он рухнул, с наслаждением вдыхая свежий воздух и прижимаясь всем телом к прогревшемуся за день на солнце песку, надеясь заодно хоть немного им очиститься от той грязи, которая налипла на него в карцере.

* * *

Гайя стояла, наслаждаясь зрелищем ведущих поединок двух наставников — мирмиллона и ретиария. Она старалась впитать особенности движений и того, и другого, хотя ей определили для овладения роль велита, и без того ей знакомая. Она сама, конечно, настоящих велитов не застала — их упразднили еще лет за сто до того, как она пошла служить, еще Гаем Марием, сделавшим вооружение легионеров стандартным, а самих легионеров — тяжеловооруженными, защищенными доспехами воинами. В свое время велиты не носили панцирь, а вооружены были коротким мечом и несколькими дротиками «гаста велитарис», уменьшенной копией пилума, с железной частью в две ширины ладони, деревянным древком длиной в три локтя и толщиной в палец. Единственную их защиту составлял круглый легкий щит-парма — диаметром тоже три локтя. Все это делало велитов очень мобильными — в бою они быстро метали дротики и отступали за спины хорошо защищенной пехоты. Из-за того, что их снаряжение было дешево, как и жизнь такого солдата, то в велиты шли молодые парни из самых бедных семей.

Девушка, привыкшая сражаться в панцире и шлеме с налобником и нащечниками, на тренировках с удовольствием использовала возможности своего нового положения — все же тяжелое вооружение гасило скорость и не давало ей применить с пользой всю гибкость девичьего тела. Она размышляла, что было бы неплохо избавиться от щита, взяв в левую руку второй меч, но это делало велита абсолютно уязвимым в самом начале боя, когда он издалека бросает копья в ряды противника. И вот теперь она пыталась вникнуть в суть тактики мирмиллона и вынести все лучшее оттуда и отсюда — защитить себя необременительными доспехами в виде короткого поножа на левой руке и маники на правой руке. А вот щит-скутум и шлем, похожий на армейский, но утяжеленный сверху кованым изображением рыбки и широкими, загибающимися в стороны полями, ей нравились все меньше: «Лучше второй меч», — твердо решила Гайя.

Марс увидел ее, сосредоточенно наблюдающую за поединком слегка прищуренными от напряженной работы мыслей глазами. Этот взгляд своего командира он хорошо знал — и не стал ее окликать, чтобы не спугнуть ее идеи. Именно так она задумывала и в мелочах отрабатывала заранее все разведоперации — и, как правило, все они заканчивались успехом и малой кровью. А ее солдаты, зная, что Гайя не часто теряет бойцов в рейдах, соглашались тренироваться раз за разом, видя реальный толк.

Тем не менее, он не смог устоять перед соблазном — оправдываясь необходимостью продолжать изображать влюбившегося по уши. Марс подошел к ней сзади, любуясь ее сильной высокой шеей и полуоткрытой сзади спиной, облепленными белым кварцевым песком, игравшим на солнце, как будто она сама была сделана из искрящегося камня теплого розоватого оттенка. Он положил ей руки на талию, когда понял, что попал в ее поле зрения и не получит с ноги в грудь, и прошептал на ухо:

— На нас смотрят, — он склонился и поцеловал в эту гибкую шею с золотистыми колечками волос и крупинками песка, а затем стал отряхивать ее, все больше увлекаясь и начиная уже не очищать песок, а откровенно ласкать девушку.

Глава 2

Рагнар сфокусировал зрение, приоткрыв отвыкшие от солнечного света глаза. И обрадовался — на арене уже никого не было, что не удивляло, судя по остаткам солнечных лучей, едва торчащих из-за крыши двухэтажного дома ланисты, стоящего в центре маленького мирка лудуса, представлявшего собой своеобразный городок за высоким каменным забором, отгороженный от бурливших за его стенами Вечного города.

Все тело ныло от усталости, но болели разве что плечи, и то слушались. Единственное, что заставило его выругаться сквозь зубы — это сразу бросившиеся в глаза содранные в кровь запястья, там, где их раздирали кандалы во время его постоянного движения. Он подумал, что и лодыжки, наверное, выглядят точно также — сплошные лохмотья пропитанной кровью кожи и сплошная каша из засохших сгустков, свежих потеков и натертых, но еще не содранных пузырей по краям.

Рагнар полежал еще немного, постепенно возвращая себе контроль над телом и сознанием, а затем рывком заставил себя встать и тяжко, медленно, но отправился к водоразборнику. Самым его основным желанием было попить воды вдоволь, а затем смыть с себя всю эту мерзость.

Свернув за угол, он первым делом, привалившись к стене, сорвал непослушными пальцами превратившийся в омерзительную тряпку сублигакулюм, хотел бросить через ограду на радость римлянам, но, замахнувшись, понял, что может и не докинуть — плечо отозвалось болью. Он швырнул эту гадость в плотные заросли крапивы у забора и с наслаждением приник к холодной струе, стекавшей в небольшую, закрепленную на стене чашу, а затем по длинному желобу сбегавшей вниз, теряясь в канаве возле забора и уходя в куникул канализационной системы. Все это и было приспособлено для того, чтобы не тащить в баню песок, налипающий на потное тело во время тренировок, а смывать его сразу на улице по-быстрому — все равно после обеда тренировки продолжались, и топить баню два раза в день было бы непозволительной роскошью.

Вооружившись висящим на желобе ковшом, он, морщась от отвращения и унижения, отмыл от мочи и соломенной трухи бедра и ноги, а вот опрокинуть ковш себе на спину и грудь не сумел — слишком долго пробыв в задранном положении, руки отказались его слушаться. Он снова ругнулся и прислонился спиной к оштукатуренной стене рядом с водоразборником, содрогаясь от запаха, который издавало его тело.

Легкие шаги в сумраке уже охваченного наступающего вечером узкого пространства между стеной и забором — перед ним возникло то видение, которое являлось ему все часы заточения.

— Гудрун? Что ты здесь делаешь? — пробормотал он на родном языке.

Но его младшая сестренка, погибшая рядом с ним в том бою, где выяснилось, что у него сердце не слева, а справа, и пронзивший его меч не принес желанной смерти — желанной потому, что не смог сберечь собственную сестру — его сестренка Гудрун стояла перед ним. Он даже не удивился — то, что Гудрун погибла, он знал точно, но был уверен все эти годы, что она, будучи воительницей по сути, по велению Одина перевоплотилась в валькирию. И вот теперь пришла и его унести с этой бренной земли. Он попытался сделать шаг ей навстречу — но пошатнулся и снова оперся спиной о спасительную стену.

— Рагнар? — Гайя сразу по полностью татуированной руке узнала нового друга Марса, хотя и видела этого светловолосого гиганта один раз, и то мельком, тогда, на кухне, когда его уволокли надсморщики.

Позже, когда Марс, в очередной раз изображая пылкие поцелуи и объятия, вкратце рассказал ей, куда пытался отправить Рагнара ланиста, Гайя согласилась, что северянин прав — она это отвратительное зрелище успела увидеть на вечеринке у кого-то из приближенных Октавиана. Гладиаторы, лишь обозначающие поединки для того, чтобы продемонстрировать свое идеальное тело перед скучающими и пресыщенными богатыми матронами, выбирающими их, как выбирают на базаре крупного карпа для фаршировки… Нет, этого Гайя понять не могла вообще — хотя красоту настоящего поединка красивых, сильных и отважных воинов отрицать бы не стала.

Она бросилась к Рагнару и подхватила его.

— Не надо, — попросил он ее с такой мольбой в голосе, что она невольно отдернула руки.

— Ты из карцера сам сбежал? — она прищурилась, глядя на него.

— Выпустили. Долго держать не стали бы, скоро игры, и терять деньги, которые я приношу, ланиста не захочет.

Гайя окинула его взглядом еще раз и спокойно предложила:

— Давай помогу спину помыть?

— Кто ты? — он никак не мог привыкнуть к ее лицу, голосу, грациозным движениям, принадлежащим его милой и храброй сестренке, давно покоящейся на дне холодного, серого моря за тысячи миль отсюда.

— Гайя, — она протянула ему руку, но не убрала ее после рукопожатия, а с силой потянула его ближе к желобу. — Обопрись руками.

Он повиновался — сил не было не то что держаться на ногах, но и даже спорить. Хотелось лечь и заснуть, он даже был готов не есть еще несколько часов, лишь бы поспать, тем более что жадно выпитая им вода заполнила желудок и ненадолго притупила терзавшее его чувство голода.

Она мыла его тщательно и терпеливо, скользя руками по плечам, груди, забегая пальцами в подмышки — и заставляя его замирать от неловкости.

— Тебе не противно?

— С чего? — в голосе девушки сквозило искренне удивление. — Что естественно, то не безобразно. Это всего лишь пот и грязь. И к тому же, я уже почти все смыла. Потерпи чуть, ополосну еще раз тебе волосы. Они у тебя такие густые, что промыть сразу не получилось.

Гайя не знала, насколько можно доверяться этому человеку, так располагавшему к себе всем своим поведением, поэтому не стала говорить первое, что чуть не сорвалось с языка — про тяжелейшие многочасовые марш-броски в полном вооружении по выжженным летним солнцем равнинам и горным перевалам Германии, перетаскивание обоза через леса и болота и купание в попадающихся на пути водоемах украдкой, с риском получить стрелу в обнаженное тело, даже не дойдя до кромки воды.

Она домыла его, с сочувствием глядя на растертые кандалами руки и ноги мужчины:

— Тебе надо заглянуть к этой здешней «старухе Парке». Она злющая, но вроде дело свое знает. Ссадины надо закрыть повязками с мазью, и через пару дней они хорошо заживут.

Рагнар поморщился при упоминании здешнего врача, и это не укрылось от внимательного взгляда центуриона.

— Хочешь, я могу тебе сама раны обработать?

— Раны? — он с презрительной усмешкой посмотрел на свои запястья, скосил глаза на ноги, тоже невзначай, за разговором, отмытые Гайей. — Это даже не царапины, а так, смотреть противно.

— Все равно нет смысла умереть от горячки, если они воспалятся. Поверь, лучше не запускать…, - она отвернула край туники и показала ему небольшой, но глубокий и неровный шрам в верхней части бедра. — Видишь, если б я не дала бы сразу прижечь рану каленым железом, то лишилась бы не только ноги, но и жизни.

— Копье?

— Да. Им сначала пронзили брюхо моего коня. Так что сам понимаешь.

Он кивнул. И снова подумал, что теперь уже окончательно уверен, что эта девушка, конечно, не его сестра, но из той же породы прекрасных золотоволосых воительниц, а значит, есть надежда, что чистая душа Гудрун переселилась по велению Одина в тело этой Гайи.

— Сестренка, — он попытался обнять ее, и руки, как ни странно, уже гораздо послушнее поднялись к ее плечам.

Но девушка отстранилась от него неуловимым движением и снова спросила:

— Так куда?

— Знаешь, — честно признался Рагнар. — Я хочу добраться все же к себе в каморку, упасть на подстилку и спать. Ссадины ты хорошо промыла, до утра ничего с ними не будет.

— Ну, идем, провожу.

Они вместе вышли к внутреннему двору, куда выходила дверь, ведущая в длинный коридор, по обе стороны которого располагались узкие, вытянутые камеры без окон, где по одному или по двое спали гладиаторы.

И сразу же столкнулись с Марсом. И на нем, как заметила Гайя, лица не было.

— Марс! Помоги, он падает с ног.

— Рагнар, дружище, жив? — Марс заглянул в лицо друга, борясь с собой.

Он был рад видеть Рагнара живым и относительно целым, но то, что стояло перед его глазами, не могло оставить его равнодушным — он только что видел, как его Гайя домывала совершенно обнаженного северянина, а затем бережно поддержала за руку, когда вела вдоль стены. Он и сейчас стоял перед ним, бледный, покрытый каплями холодной воды, пошатывающийся, но с неукротимо горящими изумрудно-зелеными глазами.

Сердце Марса рвалось на части — он ревновал друга… Но Рагнар явно нуждался в его помощи, и он подставил плечо, мягко отстранив Гайю.

— Марс, может, я сбегаю за этой змеихой? Ну, пошипит, не укусит. Приведу ее к Рагнару, а ты его отведи уложить.

— Ты про Рениту эту? Так она же еще не вернулась. Наставник что-то говорил, она вроде в храм Эскулапа пошла слушать лекцию какого-то медицинского светила из Капуи.

— Ну, пусть развлекается. Кто-то же и на комедии Плавта ходит. Она хоть по делу.

— По делу, но рядом со мной парню сегодня на тренировке по руке крепко задели, а ее не оказалось, вот наставник сам его и перевязывал.

— Порядки тут… Надо же, незаменимая, — покачала головой Гайя. — Там открыто у нее?

— Вроде да.

— И хорошо. Даже еще лучше. Сейчас сбегаю, все принесу.

И она бегом помчалась в валентурдий, молясь про себя Аполлону-целителю, чтоб дверь не была заперта. Аполлон услышал, она ворвалась в помещение, безошибочно нашла все, что ей надо, похвалив все же мысленно Рениту за чистоту и порядок, и также стремительно побежала к Рагнару.

Его она застала одного, уже лежащего на соломенной подстилке, укрывшись плащом.

— Давай руку. Или с лодыжек начать?

— Может, я сам?

— У меня быстрее получится. А ты можешь уже засыпать, — она промывала и наносила мазь на его ссадины, а Рагнар проваливался в теплые волны сна, в котором Гудрун была еще маленькой золотоволосой девочкой, из игрушек признававшей только меч и боевые ножи старшего брата.

Или такой, какой увязалась за ним в тот проклятый поход — чтобы погибнуть на пороге семнадцатилетия в открытом бою, как мужчина, будучи пронзенной тремя мечами.

Закончив с Рагнаром и убедившись, что он, решительно отказавшись от ее предложения выпросить у кухонных рабынь хотя бы хлеб, заснул, Гайя решила забежать к Марсу и успокоить его, сообщив, что с другом все в порядке.

Марса она застала лежащим, укрывшись плащом с головой.

— Марс, — Гайя тихонько потрепала его плечу. — Спишь?

— Угу, — пробурчал он, не поворачиваясь.

— Ладно, спи. Я просто хотела сказать, что у Рагнара все хорошо, спит. Посмотрим, что завтра будет. Но так утром же эта моль прилетит на место, наверное. Ты уж его к ней отправь.

Он резко повернулся, глядя ей в глаза:

— Да? А что ж ты у него не осталась? Сама бы утром и проводила бы.

— Марс, — она укоризненно посмотрела на него, не понимая причин вспышки гнева у старого друга. — Я у тебя-то не могу остаться. Хотя неплохо было бы.

— Что так? — он приподнялся на локте, взглянув на нее уже с интересом.

— Если бы ты знал, — протянула она устало и чуть жалобно. — Как я устала спать вполглаза и вполуха. Это как будто и здесь ждешь ночной вылазки батавов.

— И?

— И лезут. Не с топорами. А с кое-чем другим наперевес, — в ее глазах он заметил отвращение, смешанное с тщательно скрытым страхом.

— Бедная моя, — он сел окончательно и обнял ее обеими руками. — Что ж у нас-то такого не было?

— У нас я такой же солдат как и все. А тут пока что просто забава, так, дрессированная обезьянка. Выйду на арену когда, то смогу прочнее поставить себя. А пока что раздаю тычки и пинки. Действует. А особо тугодумным смотрю в глаза…

Он сначала хохотнул, зная это взгляд подруги, под которым выдавали тайны германские пленники. Но тут его как пронзило:

— Гайя! А ведь скоро игры! И тебя же тоже выгонят на арену! А если…

— Что если? Арена хотя бы открытое пространство. И сразу видно, кто против тебя и сколько их. И вообще, это ж весело, это не война.

— Ох, — выдохнул он сквозь зубы. — Ну как тебе объяснить… Как ты не понимаешь, что потеряв тебя…

Он хотел сказать ей то, что рвалось наружу — что он не сможет жить без нее. И что в десять раз больнее будет потерять ее именно вот так, на арене, бесславно, а не в бою во славу Римской империи. Но с языка сорвалось совсем другое — то, что, по его мнению, она точно поймет и услышит:

— Вся операция сорвется, если тебя убьют или тяжело ранят.

— Да? До этого же не убили? Значит, и тут не убьют. А ранят, ну так я живучая.

— Знаю, — он провел рукой по ее спине, боку, спустился к бедру. — Милая моя Гайя…

— Да что с тобой? То едва не кусаешься, то гладишь, как кошку… Все, спи. Нам всем нужны силы. И спокойствие.

Она ушла, а Марс еще долго вертелся на своей подстилке из обрези виноградной лозы и соломы, прикрытой простым плащом. В нем боролись два чувства — чувство долга, диктующее необходимость поддерживать дружбу с надежными людьми лудуса, и доселе не знакомое ему чувство безумной, испепеляющей ревности. Он со стыдом осознал, что был готов поколотить и без того едва держащегося на ногах зеленоглазого великана только за то, что Гайя обратила на него внимание. Он усмирял себя, повторяя раз за разом, что обмывая Рагнара и обрабатывая его раны, Гайя не сделала ничего необычного — точно так же она и ему помогала, и сотням других легионеров за годы ее службы. И всегда с легкой улыбкой, ободряющим словом, осторожными прикосновениями… Так что его взбесило сейчас? И с этими невеселыми думами Марс заснул.

* * *

Природное обаяние, здравые доводы и виртуозная демонстрация приемов убедили наставника в ее правоте. И Гайя стала готовиться к играм, уже точно зная, с каким вооружением она выйдет.

Не давало покоя то, что они с Марсом, увлекшись врастанием в жизнь лудуса, так еще ничего не сделали своей основной задачи — поиска заговорщиков.

Лудус Магнус, расположенный центре города, недалеко от Большого Цирка, каким-то образом был связан с нитями заговора, угрожающего императору. Префект преторианской гвардии в большей степени чувствовал на уровне инстинкта, чем мог выдвинуть конкретные обвинения. А Октавиан очень дорожил тем временным, зыбким затишьем, которое удалось установить после гражданской войны, вызванной гибелью Цезаря. Да и сам Цезарь тоже не от простуды умер…

Гайя все эти дни присматривалась к тем, кто составлял элиту лудуса, то есть был свободным и выполнял определенные обязанности. Эти люди — наставники-рудиарии, скрибы, оружейный мастер и некоторые другие должностные лица — могли спокойно выходить в город, да и жить там при желании, приходя в лудус просто на работу. Насколько понимала Гайя, к ним должна была относиться и врач, пресловутая Ренита, тем более, что за те дни, что Гайя провела в лудусе, несколько раз врача не оказывалось на месте. То она слушала лекцию в храме Эскулапа, то участвовала в церемонии в храме Гигии, то ушла в Субуру приобрести ингридиенты для приготовления лекарств. Гайя напряженно думала: все причины длительных отлучек врача вполне разумны, а то, что пару раз она была нужна — об этом должен был думать ланиста, позаботившись о достойном помощнике, а не ограничить ее бестолковой и распутной мулаткой. Но насколько часто Ренита ходит в город? Как долго она там находится по делу, а сколько может потратить на встречу с поганцами? И где? В какой-нибудь термополии, перекусывая жареной рыбой, плетет заговоры хмурая врачиха?

Но уже возведя на эту невзрачную женщину все возможные обвинения, Гайя осекла сама себя — поняла, что прицепилась к обиженной судьбой и богами Рените только потому, что лично ей она не пришлась по сердцу.

Рабов, занятых на обслуживании кухни, бани, убирающихся в помещениях и во дворе, она не рассматривала всерьез. Да, они, возможно, могли что-то знать, что-то видеть. И даже помогать, передавая весточки. Но удержать в руках целую систему взаимоотношений рабу было не под силу просто в силу образа жизни. Поэтому она особо и не искала поганца среди гладиаторов — мало того, что раб. Так еще и с неопределенной продолжительностью жизни. Тоже не выгодно держать такого агента.

Тогда кто? И знает ли сам ланиста, какой гадюшник пульсирует у него под началом? Или сам умело расставляет своих людей, как для группового боя на арене?

Голова заныла, заставив вспомнить то жуткое падение с убитой лошади вниз, на каменистую дорогу горного перевала где-то в землях саксов.

Она тогда успела, несмотря на красный туман, затянувший все перед глазами после удара головой о камни, перекувырнуться и встретить длинный меч нападающего своим гладисом — а щит оказался безвозвратно потерян, у него от удара отлетели внутренние ремни, и сейчас он был бесполезен, даже если бы она смогла до него допрыгнуть. И она оказалась с коротким мечом и красным туманом перед глазами против двоих германцев, сильных и рослых мужчин, закутанных в волчьи шкуры, вооруженных длинными тяжелыми мечами.

Позже, пытаясь унять безумное головокружение в разваливающейся на части голове и не понимая, эти красные потеки, выползающие сбоку из-под доспехов — это продолжение тумана в глазах или что-то другое, она переводила закрывающиеся от боли глаза с одного трупа в волчьей окровавленной шкуре на другой и не знала, жива ли она еще… Она осознавала тогда только одно — надо идти вперед. И шла, пока не упала на руки разведдозору своей же декурии.

…На ноги она встала быстро, огорчившись только тому, что ребята не стали дожидаться, пока ее она удерет из санитарной палатки, а сами разгромили засевших в пещере у горной дороги упорно сопротивлявшихся врагов. И прибежали к ней похвастаться — тогда их вел Марс, и она искренне порадовалась серьезной победе своего друга. Гайя вспомнила, как удивленно уточнила у ребят:

— А как вы нашли эту пещеру? Как вообще поняли, что надо искать на той тропе? Я же нарочно шла напрямки, сокращая время?

— Ты же и рассказала, и даже на песке мечом начертила, — еще больше удивились ребята.

— А мне казалось, что я отрубилась, едва увидев ваши щиты.

— Нет, — покачал тогда головой Марс, не отводя от нее пристального взгляда, который заставил ее завернуться в одеяло почти с головой. — Ты сначала все в таких подробностях изложила, что мы и не сразу поняли, что ты падаешь.

С тех пор прошло несколько лет, раны давно зажили, но вот головная боль иногда накатывала на нее оглушающей черной волной, заставляя бороться с тошнотой и снова вспоминать ту каменистую дорогу, мертвого коня и красный туман. И глаза Марса, сидящего на полу у ее складной койки походного госпиталя…

— Что, девочка, не успела еще испугаться предстоящего выхода? — бородатый наставник ободряюще хлопнул ее по плечу, устало втыкая в песок меч. — Эх, если б мог, сам бы против тебя вышел!

— Я тебе так надоела? — она описала круг над ареной вытянутыми над головой руками с мечом, и галл невольно залюбовался совей ученицей.

— Наоборот, таких, как ты, давно у меня не было. Знаешь, я напьюсь, если ты не вернешься завтра с арены.

— Вот как? И часто ты пьешь? Может, дело только в поводе?

Галл взглянул на нее без тени иронии, снова вытягивая меч из песка и пристально разглядывая зазубринки на клинке:

— Вообще не пью. Потому до своих лет и до рудиса дожил.

— Вот и не пей. А я повода не дам, — засмеялась Гайя. — Скажи лучше, кто будет точить мне мечи? Можно, я сама?

— Нет, так вообще-то не делается. Есть для этого оружейник, есть у него в подчинении рабы.

— И им можно доверять такое?! — потрясению Гайи, привыкшей самостоятельно следить за своим оружием, чтобы оно не подвело в бою, не было предела.

— Оружейнику можно. Неужели ты думаешь, что тут кто-то заинтересован в гибели хоть кого-то из гладиаторов? Это ты досталась ланисте бесплатно, как опасная преступница, а остальных-то о за звонкую монету на невольничьем рынке покупает. Прибавь жалование мне, твоему наставнику, всем этим скрибам, врачу, закупку красивого оружия и нарядной одежды. Так что суди сама, надо ли ему кого подставлять.

— Вот видишь. А что тогда то пить собираешься, то сам против меня выходить? Это-то к чему?

— Девочка моя, — помрачнел наставник. — Я бы смог дать тебе то, что могу.

Она напряглась, ожидая услышать очередную скабрезность, которые ей уже набили оскомину в этом лудусе. Но наставник едва не заставил ее сесть в песок своими словами:

— Я бы дал тебе легкую и безболезненную смерть.

— Чтоб напиться?! — съязвила Гайя, провоцируя его на откровенность.

— Чтоб не видеть, как эти гады будут тебя терзать, — буркнул наставник в бороду и отвернулся.

— Какие гады? — осторожно поинтересовалась Гайя. — Ты же говорил, что меня в этот раз ждет обычный поединок.

— На арене да, — неохотно промолвил галл. — Но если ты победишь и не будешь сильно ранена, то ночь с тобой уже продана.

— Что?! — похолодела Гайя, пытаясь сообразить, а имеет ли она право в сложившейся ситуации нарочно подставиться под меч противника.

— Что слышала. А разве не знала? На парней вон очередь стоит. К тому же Таранису как повадилась эта почтеннейшая Луцилла шастать, так он еле рану зарастил, она два раза ему ее бередила.

— Как? Она что, безумна?

— Нет, горяча. Она ж не в саму рану лезла, конечно, как еж к мертвому кролику. Она так на нем елозила и прыгала.

— Какая гадость, — искренне вымолвила Гайя. — И что делать?

— Расслабиться и получить удовольствие, — наигранно хохотнул галл. — Но, если тебе будет легче знать всю правду, то твою ночь купил сам префект преторианцев. Насолила ты ему, видать. Слышал на Бычьем рынке про твои подвиги, как с ножами кидалась, пятерых вроде ранила, пока тебя скрутили. Ну, мне-то на римских солдат, а уж тем более патрициев, плевать. Мне ты нравишься. Боец.

И он еще раз ударил ее по плечу, показывая свое дружеское расположение.

Она улыбнулась в ответ — на это раз совершенно искренне и с облегчением. Командир не подвел ее.

Вот только бы ей его не разочаровать — выжить на арене, по возможности еще и уцелеть, чтоб не тратить время на валяние в бинтах, да еще и подготовить доклад о том, что удалось сделать. А удалось пока немногое.

* * *

Куникулы, подземные коридоры Большого Цирка, потрясли Гайю своим неясным гулом доносившегося сюда шума топы наверху и отражавшегося от сводчатых влажных стен, как в морской раковине.

Наставник стоял рядом с ней, невольно любуясь тем, как не поскупившись ради такого дела, велел одеть девушку ланиста, предварительно поинтересовавшись его мнением. И, получив заверения, что с третьего выпада ее точно не убьют, решил сделать выход Гайи не просто рутинной казнью преступника, приговоренного к арене, а красивым зрелищем. В душе ланисте вовсе не хотелось терять такого необыкновенного бойца — все же женщины не слишком часто становились хорошими бойцами, тем более римлянки. Сам ланиста знал пару эфиопок из капуанской школы, гибких и злобных, как черные африканские кошки — но в них мало чего было женского. А такая роскошная красавица с золотыми локонами по спине и сливочной кожей перепала ему, и он надеялся извлечь максимальную выгоду, показав Гайю в лучшем свете на играх и под шумок ее победы выпросить у Октавиана все права на нее.

И вот Гайя стояла, разминаясь спокойно и привычно, как перед обычным боем, ее давая застояться мышцам. Легкая, тонко выделанная леопардовая шкура, из которой была сделана ее туника, не стесняла движений и облегала как вторая кожа. Сандалии широкими ремешками охватывали ее голени почти до колен, давая необходимую устойчивость. По настоянию ланисты ей пришлось распустить волосы, подхватив их у головы только широкой черной лентой, слегка спускающейся на лоб, и вот эта тяжелая масса промытых и расчесанных локонов была ей немного непривычна своей свободой. Все же в бой она привыкла идти, туго заплетя на затылке косу и убрав ее под форменный шлем.

Марс, Таранис и Рагнар тоже были здесь, но они стояли среди остальных гладиаторов — мужчины болтали и смеялись, как будто никто из них не должен был погибнуть в ближайшие два часа от руки своего же товарища.

Откуда-то издали взвыли букцины, им завторила флейта, задал ритм барабан, и гладиаторов вывели на торественную процессию, во время которой, пока они обходили арену по периметру, давая разглядеть себя зрителям во всей красе, те могли делать ставки, ориентируясь на свой вкус и таблички с именами гладиаторов и их краткими характеритиками, которе за несколько медных монет можно было приобрести у мальчишек-разносчиков, шнырявших между мраморными рядами скамей.

Для Гайи и Марса такое внимание и взгляды сверху не были чем-то непривычным — Римская армия устраивала парады в захваченных крупных поселениях варваров и с своих крепостях — опять же, с приглашением варваров, что б те видели мощь Империи во всей красе.

Когда процессия вернулась к тем же воротам, из которых вышла, наставник придержал Гайю, следовавшую в общем строю:

— Ты первая.

— А узнаю об этом крайней?!

— А зачем дергаться раньше времени?

Она мысленно согласилась с его логикой. И оглянулась в поисках своего противника — еще накануне она узнала, что, во-первых, в лудусе не принято заранее сообщать о том, кто и с кем сойдется насмерть на глазах у всего города, а, во-вторых, ей лично был предназначен противник вовсе не из Лудус Магнус. Она государственная преступница, и встретиться должна тоже с преступником, но вот для нее найти не смогли среди проворовавшихся аквариев и сборщиков податей — слишком сильна оказалась «семнадцатилетняя племянница Октавиана».

И вот сейчас ей навстречу шел огромный, прикрытый только узкой полосой ткани сублигакулюма, африканец с выдвинутой вперед челюстью. На его груди, разрисованной белой краской, резко выделялось и подпрыгивало в такт его тяжелым шагам, ожерелье из когтей или зубов какого-то крупного животного. Плотно скрученные в шапку черных колец волосы были, как и Гайи, подхвачены лентой, но узкой и пестрой. И когда Гайя взглянула на его дубину, усеянную по всей широкой части теми же звериными зубами и когтями, она невольно расширила глаза: если дубину поставить рядом с ней, то до пояса бы ей она достала бы.

Африканский воин удерживал свое оружие на широкой ременной петле, охватывающей правую руку, а в левой держал нож с загнутым коротким лезвием, поблескивающим зубчатым краем.

Завидев девушку, гибкой кошкой застывшую на белом кварцевом песке залитой солнцем арены, он осклабился всеми своими белыми зубами и крутанул дубину вокруг руки, а затем провел ее за спиной и перед собой, не забывая взглянуть, как реагируют зрители и его противница.

Лорарий взмахнул, и бой начался — с взмаха дубины. Гайя понимала, что рубить даже двумя мечами кусок твердого дерева — зря терять время, и предпочла увернуться в сторону, уйдя от просвистевшей в полупальце от ее головы дубины.

Африканец шумно втянул воздух через зубы и снова наискось замахнулся, как будто принимал девушку за назойливое насекомое. Гайя, наслаждаясь огромным, принадлежащем только ей пространством арены, над которым не пролетала ни одна стрела, не свистел ни один дротик, чувствуя легкость без привычных панциря, шлема и поножей, отпрыгнула к стене арены, оттолкнулась от нее — вот она уже летит. Резкий укол между плечом и шеей застал африканца врасплох — он только вывел дубину для смертоносного удара, который должен был вогнать голову девушки между ее плеч, как рухнул на колени всей своей массой, увлекая вниз и ее, повисшую правой рукой на рукояти меча, вертикально ушедшего до половины в тело гладиатора.

Трибуны взвыли — изящная девушка уложила грозного воина с одного удара. Она подняла глаза на трибуну императора — Октавиан улыбался и приветственно махал руками ликующим зрителям. С трибун, расположенных рядом с императорской ложей, раздались недовольные крики — это возмущались праведным гневом те приближенные, кто искренне был уверен в подлых замыслах честолюбивой неблагодарной девчонки, вознамерившейся убить обласкавшего и поселившего ее во дворце августейшего дядюшку.

Она вошла в Ворота жизни, стараясь выровнять дыхание и гадая, видел ли Марс, что с ней все в порядке — от этого зависело его спокойствие на арене.

Наставник обнял ее, нисколько не заботясь, что девушка мокрая насквозь вместе с леопардовой шкурой:

— Умница!

Она благодарно кивнула ему и потянулась в струйке воды, вытекающей из небольшой чаши с львиной мордой — больше всего ей хотелось смыть с лица, шеи, рук брызги чужой крови и собственный пот, пока арену убирали после поединка, уволакивая тяжеловесный труп африканца и выгребая пропитанные его кровью комья песка, подсыпая свежий слой. Умывшись, она почувствовала себя гораздо лучше, как будто обычная водопроводная вода вернула ей силы.

— Мне можно посмотреть на остальные бои? — спросила она осторожно у наставника, приглаживая влажными руками волосы.

— Да, конечно, — бросил через плечо галл, чей взгляд был прикован к изготовившейся к схватке паре гладиаторов. Она узнала обоих — Марс в ярко-голубой тунике-эксомиде, открывавшей половину груди, и в серебристых высоких наручах, стянутый тонкой талии широким бальтеусом с серебряными украшениями, противостоял тяжеловооруженному гопломаху. Его она тоже узнала — именно он предводительствовал в той компании, с которой подрался Марс дней десять назад, но этот был сильнее всех и отделался лишь небольшими ссадинами на широкой физиономии, которые все равно не было видно под опущенным забралом полностью закрывающего голову шлема. Правую руку и обе голени гладиатора защищали массивные оплетки, состоящие не только из кольчужных колец, но и полосок толстой кожи, что делало его частично неуязвимым. Защиту довершал большой щит, за которым можно было и от дротиков укрыться, не то что принять удар трезубца, который был в руках у Марса.

— А разве противником ретиария должен быть не мирмиллон? — удивленно прошептала Гайя наставнику.

Тот кивнул:

— Все верно, мирмиллон. Но заказчики решили так для большего зрелища. Гопломах защищеннее и неповоротливее мирмиллона. Его сложнее задеть трезубцем, но проще набросить сеть. Но вообще-то это все неправильно…

Бой начался по сигналу лорария, и Марс сразу же перешел в атаку, рассчитывая просто загонять массивного, неповоротливого гладиатора, начавшего быстро задыхаться под своими доспехами на таком солнце и в таком темпе. И через какое-то время он добился своего — гопломах отбросил щит, сковывающий движения, и попытался достать его мечом. Марс, не желая пускать в ход трезубец против незащищенной щитом груди противника и понимая, что защитные обмотки не пропустят короткие острия к телу, решил накинуть сеть — ему хотелось сохранить жизнь гопломаха. Но тот не хотел сдаваться — и разрубил сеть, поймав ее мечом на излете, натянувшуюся под тяжестью грузил. Марс отскочил, замахнувшись трезубцем, но гопломах, звучно дышащий и обливающийся едко пахнущим потом, оказался опытнее — и рубанул по древку. Марс отшвырнул обломок древка, про себя проклиная тот день и час, когда согласился на эту авантюру — он, боевой офицер, скачет тут вокруг какого-то тупого громилы с рыболовной снастью, которой уже таки и лишился.

Он уже устал от представления и решил, что пора заканчивать — нанес противнику удар ногой под колено. Гопломах шмякнулся как мешок, оперевшись двумя руками о песок, и едва не распростершись, но удержался на коленях. Марс скользнул ему за спину, пока тот выравнивал на голове резко съехавший вперед шлем, и отобрал меч, уперся коленом в позвоночник и оттянул голову назад, зажав локтем шлем, горячий о солнца и тела обладателя.

Он поднял отобранный у гопломаха меч вверх и посмотрел на зрителей, надеясь, что они проявят милосердие, и они вместе уйдут через Ворота жизни. Но трибуны бесновались — они не успели насладиться в первом поединке, и теперь хотели крови. Марс оглянулся на лорария — тот кивнул. Марс вздохнул. Надо было завершить дело. Отскок назад и удар — красивый и отточенный — голова покатилась по песку арены…

Марс и Гайя, не обращая внимания на наставника и возникшую тенью за колонной куникула Рениту, обняли друг друга. Они были живы, и даже не ранены. Гайя придирчиво оглядела Марса, вырываясь осторожно из его горячих объятий:

— С тобой все в порядке?

— Абсолютно, — он зарылся носом в ее локоны. — Так что теперь можем чувствовать себя тут увереннее.

На следующий бой, к удивлению Гайи с Марсом, вышел Таранис.

— Он же едва выздоровел? — невольно поинтересовался Марс у наставника, от изумления даже перестав обнимать Гайю.

— Напросился, — пожал плечами галл.

Гайя заметила, как вздрогнула и продвинулась ближе к воротам Ренита, равнодушно стоявшая до этого, прислонясь к стене спиной и сандалией присогнутой правой ноги. Только теперь Гайя разглядела, что врач сегодня не закутана с головы до ног в серую тряпку — тряпкоподобный хитон облегал ее фигуру, оказавшуюся довольно ровной и неплохо сложенной, а обнаженные руки были неожиданно сильными. Не такими, конечно, как у самой Гайи, но все же можно было понять, что Ренита явно поднимает тяжести больше, чем стило. Гайя прикинула — когда она привела Марса зашивать бровь, то с остальными пятерыми драчунами Ренита управлялась сама, а надсмотрщик только лениво созерцал происходящее. Но в тот раз врачу никого не пришлось приводить в сознание, укладывать на стол.

Позже Гайя заметила, что все же помощница у Рениты есть — молоденькая смешливая мулаточка с открытой донельзя на груди туникой, которая не могла разумно ответить ни на один вопрос — даже такой простой, как где вообще находится ее начальница. Гайя была потрясена, когда, вызванная наставником к учебной арене, мулаточка сделала свои и без того большие глаза огромными при виде глубокой ссадины на руке одного из гладиаторов и ойкнула, закрыв лицо руками. На этом помощь в ее исполнении и закончилась — мулаточка даже не обиделась, когда Гайя оттолкнула ее плечом и сама промыла под струей воды руку парня, приложив промытые этой же водой листья подорожника, выбивавшиеся из-под забора. Что интересно, смуглая девочка в это время уже не ойкала, а вовсю пересмеивалась с другими гладиаторами.

Гайя перевела взгляд на арену — Таранис, который постоянно тренировался как ретиарий вместе с Марсом, стоял в совершенно другом вооружении. Как она поняла, в своем привычном — с длинным мечом и большим округлым, почти прямоугольным щитом. И одет он был так, как это принято у тех племен, с которыми Гайе приходилось сталкиваться на войне — обнаженный по пояс, он был одет в кожаные узкие штаны, спускавшиеся до лодыжек босых ног. Сам он отказался от шлема или не нашли подходящий — но его голова была обнажена, а длинные черные волосы собраны в хвост на затылке кожаным шнурком. Свежий шрам на боку выделялся ярко-розовой полосой на фоне загорелой, но все же довольно светлой, как у нее самой, кожи.

Она не успела спросить, кто же его противник, как на арену вылетели один за другим два всадника-эсседария.

Гайя невольно сглотнула — один, с мечом, против двух всадников? Тут лук нужен — если есть время. И копье — если они уже так близко, как сейчас. Конники окружили Тараниса, проходясь мимо него кругами, салютуя приветствующим их зрителям.

Она невольно дернулась в сторону арены — но наставник ловко перехватил ее, как будто был готов к такому повороту событий:

— Тихо, девочка. Это арена, а не война. И ты своей выходкой его только погубишь.

— При чем тут война? — спросила она тихо и оторопело, переставая сразу дергаться в его руках.

— Девочка, кого они хотели задурить? Ланисту? Да, он видит только сестерции. Но не меня… — галл развернул ее к себе, отворачивая подальше от Марса. — И то, что тебе далеко не семнадцать…

— Но как? — она поняла, что играть с ним дальше бессмысленно, и надо выпутываться, не подставив под удар операцию.

— Ты солдат, и неплохой, — шепнул ей галл, делая вид, что все еще удерживает ее от стремления бежать на арену. — Ты дерешься, как мужчина. У тебя на бедре и боку давние боевые раны. Думала, провести меня?

— Давай не будем сейчас… — она расслабила мышцы, показывая наставнику, что больше не спорит с ним.

— Как скажешь, — согласился он, и они устремили глаза на арену.

Всадники были подобраны под стать Таранису — потому что их вооружение не было одинаково: у одного топор, а у другого меч, а из защиты у обоих наручи и поножи.

Они ударили одновременно, и Таранис удар меча отразил свои мечом, а топор отбил щитом. А затем произошло неожиданное — он свистнул, что-то крикнул коротко гортанным голосом, и обе лошади встали на дыбы, сбрасывая всадников. Ошалевшие кони носились по арене, заставляя троих мужчин откатываться по песку от острых копыт, но вот лорарии сообразили открыть Ворота Либитины, через которые обычно утаскивают трупы — и умные животные, увидев путь к спасению, устремились в проход.

Таранис оказался лицом к лицу с двумя германцами, порядком обозленными инцидентом с лошадьми и унижением на глазах у всего города.

То, что едва не сбило боевой настрой с германцев, для него было просто разминкой — он не успел запыхаться, лавируя между копытами и крупами, а крики толпы его вообще не волновали. И сейчас он стоял посреди арены, почти улыбаясь — рослый, стройный красавец, состоящий из сплошных жгутов сухих мышц.

Во время всей этой кутерьмы он разве что потерял шнурок с волос, и теперь он при каждом движении разлетались по спине и обнаженным плечам.

Закрываясь от вооруженного топором противника, он сражался с мечником, надеясь избавиться от более легкого врага и затем сосредоточиться на топоре, который уже грозил занести в щепы его щит — спасала только тяжелая металлическая оковка по всему краю щита.

Отскочить назад от меча, удерживая щитом удар топора — и повторить это снова. Пот уже катился по его лицу, и глаза защипало, но он боялся зажмуриться, чтоб проморгаться — оба германца были настроены слишком серьезно. Таранис сам себе удивился — потому что помимо сосредоточенности на бое, в голову влезла неожиданная мысль, и эта мысль была о Рените. Ему хотелось, чтоб она его видела — но не лежащим без головы.

Германец занес меч в размахе — и Таранис воспользовался, нанес диагональный удар в живот. Меч ушел глубоко во внутренности, застряв в тазовой кости, и он понял, что теряет драгоценные мгновения.

Гайя услышала, как за ее спиной шумно, со всхлипом вздохнула врач — и удивилась, потому что все поведение Рениты убедило ее в том, что сострадания у этой женщины — как у мраморной морды водоразборника.

В этот момент задержала дыхание и она — раненый германец начал резко заваливаться назад, вырывая из руки Тараниса уже залитый его кровью меч — рана широко разошлась, выпуская клубок перламутровых, шевелящихся кишок, кровь брызнула ему на руки, сделав ладонь скользкой.

Отклоняясь от удара топора, Таранис ушел в кувырок, используя щит как опору, а выходя им же и прикрылся, приводнялся на одно колено и с колена ударил щитом, подныривая под следующий удар и резко выпрямляясь как пружина — прямо в незащищенное горло германца.

Таранис не успел выпрямиться, как кровь, хлынувшая вниз, залила его с головы до ног тошнотворно-сладко пахнущим потоком.

Он поднялся, широко расставив ноги и тяжело дыша, поднял меч вверх. Толпа стояла на ногах, приветствуя его — а он стоял, приветствуя их, не потому, что хотел насладиться триумфом, а просто переводя дыхание и пытаясь понять, уцелел ли. Ему предстояла встреча с Ренитой, и он, не понимая, почему, оттягивал эти желанные мгновения.

Но вот и Ворота Жизни, в которые уходят победившие гладиаторы.

И ее глаза — прищуренные и испуганные, навстречу ему.

Он видел ее прямо сквозь серо-бурую тряпку, не слишком-то и скрывавшую изгибы ее тела — и чувствовал, как горячая волна захлестывает все его существо, продолжая возбуждение боя.

Ренита подбежала к нему, заставив расступится остальных, толпящихся во внутреннем коридоре у Ворот жизни.

Гайя и остальные хорошо видели, что Таранис не ранен, и поэтому радостно стали поздравлять его с победой, пропуская к водоразборнику, что б дать ему возможность умыть и утолить жажду.

Но Ренита резко отстранила их:

— Не мешайте, видите, он в крови весь?! — и стала зажатой в руке чистой тряпкой пытаться стереть хоть часть мгновенно густеющей крови на его груди, пытаясь найти рану.

Ее руки на груди и плечах сквозь скользкую жижу — это оказалось для него слишком:

— Я в порядке, — прохрипел он пересохшим и схваченным спазмом от ее близости горлом.

— Конечно, — буркнула она, озадаченно пробегая пальцами по его плечам. — Идти можешь?

— Бежать могу, — усмехнулся он, пытаясь плечом стереть брызги германской крови с век. — А твои прикосновения любого исцелят.

Заключительную фразу он прошептал ей на ухо, когда она утаскивала его за собой. И он не стал возражать, когда она осторожно потянула его за руку:

— Эта рука не болит? Плечо не больно? — и, получив его отрицательный ответ, потащила сильнее. — Сейчас я посмотрю тебя как следует, пока ты еще не рухнул.

Далеко идти не пришлось — они тут же зашли в просторное светлое помещение, напомнившее ему уже знакомый валентрудий в лудусе. Тот же высокий мраморный стол, еще два рядом. Лавки по стенам, какие-то корзины, кувшины, струится вода в водоразборнике.

Она даже не усадила, а попыталась уложить его на лавку, состоящую из тонких досок с широкими щелями между ними. Таранис, голова которого слегка кружилась от избытка боевого задора после слишком быстро завершившейся схватки и близости Рениты, не выдержал и схватил ее обеими руками, не обращая внимания, что на ее тунике остаются кровавые отпечатки от его рук и груди. Она слабо затрепыхалась в его руках, еще больше пачкаясь об него:

— Что ты делаешь? Успокойся! Это ты еще не остыл после боя, сядь.

Он предпочел повиноваться, но только после того, как нежно и осторожно коснулся губами ее губ, не замолкающих ни на секунду. Она остановилась:

— Не надо, — но губ не отвела.

Он опустился на лавку — усталость навалилась сразу и вдруг.

Ренита всполошилась:

— Что? Плохо? Смотри на меня! Глаза подними, — она двумя руками схватила его голову, отводя назад его пропитанные чужой кровью и уже начавшие склеиваться волосы.

Он молча притянул ее к себе за талию и поцеловал еще раз, но тут она вывернулась и стала осторожно обмывать его, видимо, все еще пытаясь найти раны.

Наконец, вылив на него несколько кувшинов и более-менее отмыв, она вздохнула с облегчением:

— Цел…

— Конечно, — он отжал свои волосы, которые она промыла заодно, чем несказанно его удивила и обрадовала.

И вот тут, набросив ему на плечи кусок чистого, ветхого от многочисленных стирок серого полотна, она заметила, во что он превратил ее тунику:

— Бред какой-то. Ни одного раненого сегодня, а я вся, как будто тут полсотни андабатов вывели, — она заметалась глазами по стенам. — И переодеться не во что, только в то, в чем назад поеду. А еще два боя.

Он встал и обнял ее, шепнув:

— Раздевайся, ты так будешь гораздо красивее. Но меня ты и так не испугаешь.

Она испуганно посмотрела на него, но не успела возразить, потому что он снова стал ее целовать — целовать настойчиво, но невероятно нежно, боясь ее отпугнуть. Она замерла в его руках, теряясь от непривычных, но таких волнующих ощущений, и отпрянула только при звуке шагов.

Их прервал заглянувший легионер городской стражи, охраняющий порядок во внутренних помещениях Цирка:

— Ты Ренита? Тебя там зовут, там такой бой…

Она опрометью бросилась из сполиария, а Таранис за ней — он вспомнил, что за ним следом должен выйти Рагнар.

Когда Ренита выбежала к Воротам жизни, на арене снова носились кони, вздымая сухой мелкий песок фонтанами, норовя засыпать глаза стоящему по середине арены воину с огромным топором в руках.

Рагнара она узнала по покрытой татуировкой руке — причем для нее составляло загадку, как он смог это выдержать, если несколько проколов кожи при зашивании раны заставляют раненых шипеть и ругаться сквозь зубы, хотя она старалась напоить крепким вином и приложить к ране ненадолго тряпку, пропитанную отваром, вызывающим онемение тканей. А тут кололи иголкой, вливая краску под кожу… Она содрогнулась, подумав о щеке Тараниса, тоже покрытой замысловатым темно-синим узором. И вспомнила, что он каждый раз отказывался от вина и отвара, когда ей дважды пришлось зашивать его бок, а затем еще и бороться с воспалением, приключившимся из-за ретивости ненасытной матроны Луциллы, повадившейся являться к нему едва не каждый день, пока она не набралась храбрости и не предупредила ланисту, что дело закончится гибелью выгодного гладиатора.

Ланиста внял, внимание Луциллы перевели на кого-то другого, и она надеялась, что красавец кельт, так волновавший ей сердце своими рискованными шутками, избежит этих боев. Но вот он умудрился сам уговорить ланисту, чтоб выпустили — и она увидела его в бою, подивившись, как такой жесткий и сильный воин может быть таким нежным после боя.

Она сосредоточилась на арене — не случайно же ее вызвал легионер. Хотя на арене еще не было ни капли крови, она по опыту поняла, что сейчас ее будет море.

Не сумев порадовать зрителей поединком пешего воина с конниками, эдитор приказал повторно вывести коней на арену, но уже с другими всадниками — тяжело вооруженными, в доспехах наподобие обычных легионерских, только без знаков различия.

Рагнар развернулся навстречу несущемуся всаднику, уклонился от удара меча и ударил с разворота в спину латника топором. Тяжелое лезвие влетело в заднюю, слабо защищенную часть доспехов, куда пластины металла практически не дотягивались, закрывая спину только толстой кожей. Топор пробил небольшие накладки металла на кожаных полосках, застряв в них, всадник завалился на шею коня, кровь стекала по белой влажной лошадиной шкуре, и животное, подхлестываемое пугающим запахом человеческой крови, унеслось в распахнутые для него Ворота Либитины. Тело всадника с глубоко сидящим в спине топором глухо свалилось у самых ворот, но до него добежать Рагнар уже не успевал, чтоб вернуть себе топор.

Второй всадник практически тут же приблизился к нему с другой стороны — и Рагнар поймал удар рукой за запястье, сдернул эсседария на песок и добил его же мечом.

И в довершение своей победы взлетел на спину освободившемуся коню, вставшему на дыбы от присутствия незнакомого всадника. Рагнар удержался, сжав бока животного коленями так, что конь сразу успокоился и смирился со своей участью. Он мерно проехал по кругу, принимая восторги толпы и направил коня в Ворота жизни, где его ждали друзья. Он заметил Гайю в короткой тунике из леопардовой шкуры, с распущенными волосами в цвет шкуры — и заскрипел зубами от внутренней боли, так она была похожа на его сестру.

Рагнар не был отшельником, и, добиваясь побед на арене, всегда охотно пользовался доступной для гладиаторов наградой — мог и двоих одновременно девушек-рабынь ублажить. К тому же он был удачлив — и из валентрудия более отчетливо представлял себе хорошенькую теплую мулатку, всегда готовую прыгнуть к нему в объятия, хотя и не могла с ним объясниться ни на одном языке. А вот ее мрачную и сварливую начальницу Рагнар и видеть не хотел.

Марс переловил его восхищенный взгляд, адресованный Гайе, и невольно сжал кулаки, а она увидела игру его скул и удивилась — они же все победили и даже не получили ни царапины.

— Все? — спросила Гайя с надеждой у наставника, продолжавшего стоять с вместе с гладиаторами, хотя и мог поручить надзор за ними легионеру.

— Нет, — отозвался легионер. — Тут еще один преступник объявился.

— Опасней нее? — насмешливо поинтересовался наставник, кивнув на Гайю.

Легионер смешался:

— Ох… Жаль его, мальчишка совсем. Да еще и сын нашего же товарища. И сделать ничего не можем. Угораздило Луция Вариния сцепиться с сенатором.

— Как? — подала голос Гайя, услышав имя сенатора.

Оно было ей знакомо — тот самый жирный гад, который не раз приставал к ней на вечеринках в триклинии императора. И она не могла понять, что нужно было сенатору от сына легионера.

— Отец его, командир полуманипула, погиб. В бою, как положено. На границе с Галлией. Мать горя не вынесла, хотя ей и пенсию выплачивали. Глаза выплакала и умерла. А сенатор решил показать, как он заботится от сыновьях героев Римской Империи, и взял его в свой дом. Мы с ребятами вздохнули с облегчением, а тут и выяснилось.

— Что выяснилось? — быстро уточнила Гайя, пока арену готовили к следующему поединку.

— Сенатор его хотел… Ну ты поняла… Мальчишка-то он красивый. И в мать, и в отца сразу. И гордый, как отец. Врезал кулаком и с балкона вниз сиганул. Рабы-привратники его повязали. И вызвали городскую стражу. Сенатор орал: «К свиньям его собачьим!». Вот, исполнили…

На арене раздался рык — и они все замерли. Мимо носа Гайи, стоявшей ближе всех, пролетела сверху крепкая деревянная решетка, отсекая выход на арену.

Здровенный кабан-секач рыл пятаком песок, поднимая время о времени клыки вверх. Маленькие злобные глазки высматривали жертву.

На арене стоял юноша лет семнадцати, тоненький, но уже видно, что обещавший стать сильным воином. Коротко стриженные волосы и ровные, чуть резкие черты лица выдавали в нем аристократическое происхождение. Вооружен он был только охотничьим ножом — длинным, с локоть, заточенным с двух сторон.

— Затопчет, — пошептала Ренита, стоявшая тут все в той же измазанной кровью тунике с уже побуревшими пятнами.

Женщина закрыла лицо руками. А Гайя уловила веселый и злой блеск в темных, больших глазах юноши и даже подмигнула ему, зная, что вряд ли он ее видит. Да и некогда тому было смотреть по сторонам — зверь учуял добычу и бросился вперед.

Парень пропустил вонючую тушу мимо себя, увернулся от удара клыков и запрыгнул зверю на спину — причем нож оказался у него во рту. А дальше все произошло неуловимо — кабан полетел к стене арены, чтобы размозжить непрошенного всадника о камень, но Луций закрепился на нем, перехватил правой рукой нож изо рта и перерезал глотку зверя.

Кабан споткнулся и врезался головой в песок, а юноша перекувырнулся через него и вскочил на ноги с ножом наготове.

— Хорош, — одновременно выдохнули все.

Решетка скрипнула и взлетела вверх.

Эдитор выскочил на арену и увел ошалевшего парня, не знавшего, что делать дальше, в Ворота жизни, где им тут же завладела Ренита:

— Где больно? Голова не кружится?

Он спокойно глянул на нее:

— Я в полном порядке, — и отстранился.

Легионер подошел и хлопнул его по плечу:

— Конечно, жив. И цел. Никто не сомневался, тебя ж отец учил! Весь в отца!

Наставник покровительственно набросил на плечи подрагивающему от холода уже начавшему остывать после жаркого боя юноше свой простой коричневатый плащ и увлек за собой:

— Пошли отсюда.

— Куда? В Маммертинскую тюрьму?

— А ты туда хотел? — хохотнул наставник. — В Лудус Магнус. А куда еще? Тебя приговорили к арене, ты на ней выжил. Вот, как и наша Гайя.

Гайя приветливо улыбнулась мальчишке и снова подмигнула, весело наблюдая его окончательно обалдевшие глаза — вот уж женщину-гладиатора он не был готов встретить. И не мог скрыть восхищения ее красотой, показавшейся ему совершенной.

В лудусе царило оживление — бои закончились необыкновенной удачей для ланисты. Своих людей он почти не потерял — разве что гопломаха, бившегося с Марсом. Четверо погибших всадников были из утренней школы — в Лудус Магнус не работали с лошадьми и другими животными, отдав эту сомнительную привелегию бестиариям. Кабан вообще не в счет, как и тот африканец, с которым расправилась Гайя — их нашел сам курульный эдил, организовывавший праздник. Зато двое злостных и опасных для Империи преступника, выжив на арене, оказались в полной собственности ланисты. Особенно его радовало, что уцелела рыжая девчонка — и ланита уже знал, что выжмет из нее все возможности заработка, тем более, что и ночь ее была куплена заранее и за хорошую сумму.

А отдав убитого мальчишкой кабана на съедение своим гладиаторам, ланиста и вовсе почувствовал себя благодарным и щедрым человеком. О мальчишке он подумал так: «Сегодня он выжил. Что с нами всеми будет завтра, знают только старухи Парки. Голову сложит рано или поздно, зато зад не порвут, если сам не захочет». Ланиста не был наивным человеком — нравы Рима ему были хорошо знакомы. Противиться им в лудусе было бы глупо, он мог только упорядочить некоторые вещи — поэтому не скупился отдавать в качестве награды своим парням на ночь хорошеньких рабынь, в обычное время занимавшихся хозяйственными делами лудуса.

В бане Гайя привычно скользнула в дальний угол — для нее особых условий никто создавать не собирался здесь, как и в легионе, да ей и не требовалось. За восемь лет она научилась мыться и в зимних речках, отгоняя лед в проруби босой ногой, а мужские взоры ее мало смущали — в конце концов, в баню все ходят именно мыться. К тому же времени на особые разглядывания тут тоже не предусматривалось, а густое, зеленоватое мыло, сваренное по галльским рецептам из корня сапонарии, сдобренное мелко растертой пемзой со склонов Везувия, будучи скормленным ею по очереди двум особо рьяным любителям порассматривать, как она этим мылом растирает живот и ноги, у остальных любопытства поубавило.

К ней протиснулась бесстыдно в полутьме шныряющая среди мокрых мужских тел мулатка из валентрудия:

— Тебе срочно велено идти в гостевые покои.

— С намыленной головой? — поинтересовалась Гайя у раздражающей ее вертлявой девицы, ухитрявшейся общаться с ней, боевым офицером, снисходительным тоном, всячески демонстрируя свою обезьянью похотливость, принимаемую за женственность. Успокаивало Гайю только одно — девица не знала, кто она такая на самом деле. А вот галл-наставник, похоже, что-то почуял, и Гайя пыталась понять, как можно объяснить разумными доводами и свои шрамы, и навыки владения оружием, не свойственные племянницам цезаря.

Пока мулатка соображала, что ответить Гайе, та уже ополоснулась и накинула простыню:

— Ну? Так и идти? Или все же я зайду к себе в камеру, расчешусь и надену чистую тунику?

— Нет-нет, не нужно, — быстро проговорила мулатка и повела ее длинными переходами портиков на парадную часть дома.

Гостевые покои мало чем отличались от тех, которые занимала Гайя в короткий период своего пребывания во дворце Октавиана — та же широкая кровать со множеством подушек, кресла-клисмосы на изогнутых ножках, кушетки, низенькие столики, консоли с вазами цветов и лампионы с хорошим атоматизированным оливковым маслом, горящие ровным светом без особой копоти, как дешевое масло в помещениях лудуса.

Она присела на кушетку и стала краем простыни, в которую была завернута, просушивать свои густые, сбившиеся после мытья в тугие кольца волосы.

Дверь скрипнула — на пороге возникла Ренита, успевшая переодеть заляпанную кровью тунику, в которой она была в Цирке, на такую же безобразно-буроватую, с нерасправленными складками, но хотя бы чистую.

— Встань, я посмотрю на твое тело, — бесцветным голосом обратилась она к Гайе. — Ты точно не пострадала в схватке?

Гайя взглянула в глаза этой женщины — там царило полное безразличие ко всему происходящему. Она удивилась — почему же тогда эта Ренита так бросилась к Терамису? На остальных она взглянула лишь мельком, разве что на мальчишку Луция соблаговолила бросить на один взгляд больше.

Она встала во весь рост и с нахальной ухмылкой отпустила простыню на кушетку. И насладилась выражением лица врача — все же маску равнодушия сорвать с нее удалось.

— Тебе не семнадцать, — безаппеляционно заявила Ренита, глядя ей в глаза. — Не удивлюсь, если ты еще и старше меня.

— Мне не сорок, — Гайя не отводила взгляд, пытаясь понять, что же за птица эта врач, уж слишком много ниточек было удобно привязать к ней, чтобы обвинить в поддержке заговора.

— И мне не сорок, — Ренита привычным движением открыла ей рот и взглянула на безупречные зубы девушки, не знавшие засахаренных орешком и липких приторных фиников. Как и все легионеры, Гайя привыкла чистить зубы углем костра, пользуясь расщепленной древесной веточкой, а уж можжевельника в Германии было сколько угодно. — А вот детей у тебя нет.

— Ты это по зубам определила? — высвободилась из ее рук Гайя, испытывая брезгливое желание вымыться заново после этих бесстыдно-равнодушных взглядов невзрачной и язвительной женщины-врача.

— Нет, — спокойно ответила та. — По тазовым костям. Они по-разному стоят у рожавшей и нерожавшей женщины. Я не полезу проверять, сама признайся, ты же девственница?

— Да, — ответила Гайя, начиная уже беситься от бесстыдного допроса.

— Что ж, до сегодняшего вечера у нас много общего, — как-то грустно протянула врач, чем насторожила девушку.

— Что изменится? — Гайя решила действовать напропалую, хот в общих чертах и понимала, для чего ее сюда привели.

— А ты не знала? Твою ночь купил богатый клиент, высокопоставленный офицер преторианской гвардии. Так что девственницей ты точно не останешься.

Гайя мгновенно сложила все слова Рениты в единое целое:

— А ты свою девственность сохранила? Тебя даже не предлагают в качестве награды?

— У меня много других ценных качеств, — отрезала Ренита. — Ложись, я сделаю тебе массаж.

— Если хочешь, — предложила Гайя, борясь с желанием получить массаж и с опасениями довериться этой женщине. — Можешь идти, я сама разомнусь перед встречей с высоким гостем. И мы с тобой никому ничего не скажем.

— Нет, — отрезала Ренита. — Ложись. Ты устала после боя, и я верну мышцам гибкость и свежесть. А заодно, обещаю, если ты постараешься меня послушать, то расслаблю так, чтобы тебе не было так безумно больно, когда сюда придет префект преторианцев.

— Он что, с дубиной придет? — невольно хохотнула Гайя, представив себе в такой нелепой роли своего поседевшего в боях и походах командира, с его прищуром усталых и пронзительно-умных глаз, с аккуратным ежиком все еще густых волос, орлиным профилем и несмываемым полевым загаром.

— Своего рода с дубиной. Так сколько же тебе лет, что ты так наивна в таких делах? — удивилась врач, проводя рукой по ее шраму на боку. — Это отметине не меньше пяти лет.

— Мне двадцать шесть с небольшим, — ответила Гайя, внимательно наблюдая за реакцией врача.

— Так я и думала. Мы ровесницы, — вздохнула та. — Ложись.

Гайя растянулась на кушетке, удивившись тому, как быстро успела расправить под ней простыню Ренита. И не пожалела, что согласилась — руки Рениты, смазанные душистым лотосовым маслом, заскользили по ее телу, даря желанное расслабление. В другой раз Гайя бы погрузилась бы в сладкую полудремоту, но сейчас ей хотелось использовать возникший момент откровенности врача и вытянуть из нее побольше сведений.

— Тебе удобно стоять боком? — осторожно поинтересовалась Гайя, сама неплохо умевшая делать массаж и не стеснявшаяся забраться верхом ребятам на их твердые узкие бедра, зная, что это не будет истолковано неправильно. Обычно, если уж дело доходило до массажа, это означало, что парни вымотались настолько, что уже ни на что другое не способны, только блаженно расслабиться под ее руками и заснуть.

Ренита замялась:

— Да я так привыкла…

— Не бойся, не раздавишь. Ты же мелкая, как мышка.

— Раздавить? Да я и не боюсь. Ты тут сама мелкая, как мышка. По сравнению с ребятами-то, — и в голосе Рениты промелькнула, к радости Гайи, хоть что-то, похожее на улыбку.

— Тогда что? Ты их так и массируешь часами, стоя боком? А спина не болит?

— Врач, исцелись сам. А вообще-то я не хочу их провоцировать. Тут и без меня для других дел хватает умелиц.

Гайя, повернув голову на бок, самым краем глаза пыталась уловить выражение лица врача. Руки Рениты оказались сильными и умелыми, проходили каждый сустав и безошибочно находили каждую мышцу на ее теле — но откуда тогда такое безразличие, граничащее с ненавистью к своим пациентам?

— У тебя сегодня работы нет?

— Да, — с удовлетворением протянула Ренита. — Вы сегодня молодцы. Даже странно. Такие бои, и ни одной царапины. Еще ладно, этот Рагнар, хотя ему и противники достались серьезные, и даже Марс, драчун этот, я даже их здесь и не ждала особо. Но Терамис после раны еще не оправился… А ты и мальчик этот… Мальчика я когда увидела, сразу похоронила. Да и тебя.

— А меня за что?

— Ты все же женщина.

— И что?

— Слабее, беззащитнее.

— Да? — Гайя нарочно напрягла все мышцы, и пальцы Рениты едва не хрустнули, когда вместо того чтобы погрузиться в глубину мышцы, натолкнулись на гранит.

— Ого, — констатировала удовлетворенно Ренита. — Убедила. У тебя вообще тело не отличается от мужского наощупь. Вот только понравится ли это префекту?

— Не понравится, и хорошо, — в тон ей ответила Гайя.

Ренита только вздохнула, скорбно поджав губы. Она закончила разминать ей спину, шею и плечи и попросила перевернуться животом вверх.

Девушка послушно скользнула на спину, думая, надо ли закрыть груди краем простыни, но врач придержала ткань, словно угадав ее порыв:

— Меня не надо стесняться. Будешь ли ты закрываться от префекта, твое дело. А от меня тут никто не закрывается.

— В смысле? — на самом деле Гайя прекрасно поняла, что имела ввиду Ренита, потому что сама прошла суровую школу помощницы в полевом госпитале своего легиона, пока не встала в боевые порядки.

— Может, ты себе не представляешь, — каким-то другим, более человечным голосом проговорила Ренита. — В каком состоянии они иногда возвращаются с арены. Я вправе принять решение добить, если лечение не поможет восстановиться. На арене калеки не нужны, да и жизнь калеки незавидна.

— Согласна, — поддержала ее Гайя совершенно искренне. — Я б тоже предпочла бы быструю смерть.

— Понимаешь, — руки Рениты скользили по ее грудным мышцам и плечам, а глаза были где-то далеко. — Вот мы с тобой сейчас так разговариваем, а завтра тебя принесут с разрубленным животом, и мне придется вогнать тебе кинжал за ключицу или дать яд, если ты сможешь его проглотить.

— И ты решила ни с кем не дружить и не общаться, чтобы не было больно терять? — осенило Гайю.

— Да. И ты не представляешь, что я испытывала в начале, когда поняла, что исцеляю их только для новых мучений. Сегодня я его поставила на ноги, залечила раны, а завтра его убьют или опять изранят.

— Но и на войне так же точно. Солдат идет в бой, получает раны, и стремится вылечиться как можно скорее, чтобы продолжать бить врага во славу Империи.

— Именно что, во славу Империи. А здесь одна надежда. Мысль получить свободу на арене.

— Ты сама же свободный врач? Просто работаешь здесь, потому что в других местах не взяли?

— Нет, — глухо ответила Ренита.

А затем разрыдалась, роняя горячие слезы прямо на обнаженный живот Гайи.

— Ты что? — девушка приподнялась, обняла рыдающую Рениту и стала вытирать ей слезы краем простыни. — Ну ты даешь! Меня-то за что окатила? Придет префект, а я соленая. Непорядок.

Ренита улыбнулась сквозь слезы, глядя ей в глаза:

— Прости.

— Да ладно, что уж там. Выкладывай.

И Ренита, немного успокоившись и вернувшись к массажу, поведала ей всю свою несложную и безысходную историю.

Гайя присвистнула:

— И что? Неужели нет разумного выхода? Если ты римлянка, должны быть свидетели, родня. Ты их искала?

— Да нет как-то…, - пожала плечами врач. — Не до того было. Работы много… А после поняла, что и так неплохо. И отвечать ни за что не надо.

— Уверена, что неплохо?

Ренита снова неопределенно вздохнула:

— Ну вот, я закончила. Если хочешь, могу и волосы тебе расчесать.

— Это тоже входит в обязанности врача?!

— Нет, конечно. Разве что обрить, если рана в голову. Просто у тебя такие красивые волосы…

— А у тебя? — Гайя села на кушетке, отбросив волосы назад и отдавшись в полную власть Рениты, которая и с гребенкой обращалась на редкость осторожно и аккуратно, хотя у самой Гайи не всегда хватало терпения укротить эту буйную массу и она давно перестала отращивать их такими длинными. А вот первые месяцы в Риме, напряженная работа день и ночь по вхождению в дела преторианской гвардии и тем более, специального подразделения по личной охране Цезаря, да и расслабляющая близость водопровода с холодной и горячей водой, бань и ванн настроили ее на то, чтобы дать волосам отрасти ниже лопаток.

— А что у меня? Волосы…

— Ты их прячешь все время под какими-то платками, покрывалами. Они что, зелеными клочьями? — съязвила Гайя, не удержавшись.

— Почему? У врача все должно быть здоровым, — слегка обиделась Ренита.

— Значит, они у тебя не хуже. Тогда открой их.

— Я врач. И должна являть собой пример целомудрия и скромности. К тому же мотать волосами над ранами не пристало.

— Можно и аккуратно зачесать. Аккуратно, но красиво. Хочешь, я сама тебя причешу?

— В другой раз. Сейчас нам некогда, скоро уже придет твой клиент, — Ренита взглянула на клепсидру в углу. — И знаешь, если будет очень больно, ты ко мне забеги, я не буду спать, подожду тебя. Дам отвар. И раны промою… ну, там…

Гайя в ужасом и благодарностью взглянула на врача. С благодарностью — потому что оценила предложенную помощь. А с ужасом — потому что если врач, человек, хорошо знающий все страдания человеческого тела, опасается за нее, то стоит ли отвечать на назойливые приставания Марса и других?!

Ренита исчезла так же тихо, как и появилась. А за дверью знакомо грохнули доспехи.

Она бросилась на шею командиру в ответ на его призывно раскрытые руки, вполне удовлетворив таким поступком провожавшего высокого гостя ланисту. Префект обнял ее и прижал к себе, проводя руками по спине девушки:

— Ну, здравствуй, моя хорошая.

Дверь закрылась, они остались наедине.

— Выкладывай, — сказал префект совершенно изменившимся голосом, таким, как привыкла слышать его Гайя.

— Жаль, но удалось пока мало.

— Вам с Марсом удалось очень много, — заверил ее префект. — И вы еще живы, в чем я и не сомневался.

Она продолжала стоять передним навытяжку, прикрываясь простыней, и он кивнул на кровать:

— Они могут подглядывать. Так что придется чуть поработать на публику.

Они легли рядом, он положил свою узловатую, покрытую шрамами, но все еще сильную руку на изгиб ее бедра:

— Трудно?

— Забавно! Если бы не задание, вообще было бы весело.

Префект порадовался веселым огонькам в глазах своего центуриона. Только она могла получать удовольствие от изобилия оружия самого разного вида и бесконечных тренировок — не размениваясь на рутинные дела, неизбежные на службе.

— Марс как? Есть толк?

— Еще какой! Он и правда меня тут прикрывает. Нравы как в диком лесу.

— Справляетесь?

— А то!

— Тогда по делу. Есть зацепки?

— Была одна. Врач здешний. Женщина, рабыня. Но попала по какой-то юридической глупости, у прежнего владельца была вольнонаемной. Но правами тут пользуется большими. Вроде и в город ходит, когда ей надо, и тут диктует кое-какие порядки. Замкнутая, озлобленная.

— Вот это интересно уже. Особенно то, что ты рассказала. И возможность бывать в городе по первому желанию.

— Но все мои убеждения про эту Рениту пошатнулись только что. Она такое пассивное, потерянное существо… Ее можно пожалеть, но не подозревать.

— Смотри… Такие тихони и бывают опасны.

— Эта нет. Она в лучшем случае опасна самой себе. Забилась в какую-то скорлупу и сидит. На всех оттуда бурчит.

— Бррр, — усмехнулся префект, поражаясь точности характеристик, которые давала всегда поганцам Гайя. — А еще?

— Скорее, могу сказать, кто тут еще не сгнил. Есть несколько ребят, и Марс молодец. Сумел с ними задружиться. А большинству тут не до заговоров. Им бы день прожить, поесть, да заслужить девку в постель. А если еще и миновал валентрудий, то жизнь удалась.

— Милое место, — усмехнулся префект. — Так что давайте тут с Марсом не задерживайтесь. И да, если кого стоящего действительно тут найдете, а не расходный агентурный материал, то не сомневайся, можешь себе в отряд забирать.

— А гражданство? Они же если и могут, то только через вольноотпущенничество, и то во вспомогательные когорты.

— Сейчас не время все это обсуждать, но у любых законов, даже римских. Есть лазейки. Рудиарий тоже вольноотпущенник. Это раз. А два, это то, что все же у нас и назначение специальное, так что разберемся. Порешаем в особом порядке. Лишь бы ты не промахнулась в выборе.

— Не промахнусь.

— Не сомневаюсь. И вот что еще наши ребята нарыли. Мы же там тоже не сидим сложа руки и поедая кровяную колбасу из соседней термополии, — он наклонился к ней еще ближе, делая вид, что страстно обнимает и целует девушку, наслаждаясь каждым дигитусом ее совершенного тела.

Гайя слушала, впитывая каждое слово, каждый нюанс. Если бы ее тело не было бы обработано по римским обычаям, а было бы таким, как у германских пленниц, покрыто волосами не только на голове, то шевелились бы они от ужаса везде.

— Усвоила? — префект легонько ударил ее по носу кончиком пальца и поцеловал в этот вздернутый носик.

Она кивнула, сосредоточенно прикусив пухлую нижнюю губу и сразу став серьезной и суровой, как и положено центуриону спецотряда по охране Императора Великого Рима.

— И постарайся не дать погубить этого юношу, Вариния. Вот уж ни за что попал парень. Его отца я лично не знал, но слышал о нем. Жесткий и принципиальный был мужик, настоящий римский офицер. Есть надежда, что по всему, сын в него. Понимаю, центурион, вам с Марсом сейчас до себя и до задания, а тут еще и это. Но что поделать, служба у нас такая, — он обнял ее напоследок, крепко прижав к груди. — А теперь беги к ребятам. Насколько я понял, вам же сегодня дадут попраздновать ваши победы? Вот и пользуйся случаем. Слушай. Наблюдай.

Она вздохнула и выскользнула за дверь.

Таранис неслышными шагами подошел к окну валентрудия, выходящему во внутренний двор. Сюда почти не доносились звуки веселья — взрывы мужского хохота и визгливый смех девушек-рабынь.

— Ренита? Ты спишь? — он тихо постучал в окно и, не дождавшись ответа, заглянул туда.

Врач что-то писала в большом кодикиллусе, стило летало над слоем воска, оставляя резкие и четкие пометки. Временами она сверялась с большим свитком, лежащим перед ней поперек стола.

На его стук она подняла голову:

— Гайя?

— Гайя? — в свою очередь удивился Таранис. — Ты ее ждешь?!

Ренита замялась, но он сам ответил за нее:

— Она вроде жива и здорова. Я видел, как она бежала через портик главного здания. В простыне, правда, но бежала быстро и ровно.

И, словно, в подтверждение его слов, в дверь валентрудия постучали.

— Да, — отозвалась Ренита.

— Это я, — быстро, не заходя, засунула в дверь голову Гайя. — Все хорошо. Можешь спать спокойно.

— И…

— Без этих «и…», — весело шепнула девушка. — Он пожилой и измученный старыми ранами человек. Так что просто потешил свое самолюбие. И хватит об этом. А тебе отдельно буду благодарна, если никому об этом не будешь болтать. Поймаю, уши надеру.

Последняя фраза была сказана таким веселым тоном, что невольно улыбнулась и Ренита. Гайя уже убежала, а Таранис любовался этой тенью улыбки, вдруг осветившей хмурое и полусонное лицо врача их лудуса.

Он решился и шагнул вперед, протягивая ей полураскрывшийся бутон троянды на толстом, лишенном шипов стебле.

Она не решалась протянуть руки к цветку, предчувствуя какой-то подвох, и он подбодрил ее:

— Это тебе. Он похож на тебя. Тоже прячется в зеленых мохнатых листьях, а сам розовый и нежный.

— Он колючий.

— Я оборвал шипы.

— Он быстро завянет.

— Он еще не распустился. И что вообще для тебя быстро? Следующие бои через два дня, и я могу не вернуться. Позволь мне любить тебя сейчас, не откладывая на потом.

Она отшатнулась, глядя на него расширенными в полутьме освещенного только настольной лампой валентрудия.

— Не бойся, — он все еще протягивал ей цветок. — Это не то, что ты подумала. Любить это не значит обладать. Это значит думать о тебе перед боем, даже в бою.

Она сделала шаг навстречу к нему, чувствуя, как что-то внутри пронзает ее болью — и именно в отношении этого красивого и жесткого мужчины, не раз встречавшего боль, не раз отнимавшего чьи-то жизни. А сейчас, ей, такой ненужной и невзрачной, принес этот прекрасный цветок.

— «Я сказал тебе под розой», — она продекламировала римскую поговорку и тут же пояснила ее кельту, не знакомому с традициями ее народа. — Это означает глубокую тайну. Сказанное под розовым кустом означает, что это секрет, который должны хранить собеседники.

— Пусть так, — согласился он. — Храни этот цветок. Может, вспомнишь когда обо мне.

И он наклонился и поцеловал ее приоткрывшиеся что-то сказать губы — так нежно и невесомо, как будто провел розовым лепестком по ее лицу. Ренита закрыла глаза от непривычного ощущения — а когда открыла, то никого в валентрудии не застала, только бутон троянды лежал на кодикиллусе, своим запахом перебивая даже запахи чеснока, укропа и мяты, царившие в валентрудии.

Гайя, наскоро одевшись и собрав волосы в косу, выбежала на шум голосов. Кабана уже порядком объели. Но ей обрадовались и засуетились:

— Иди сюда, ты же сядешь рядом со мной?

— Нет, со мной!

Она, чтобы никого не обижать и не провоцировать ненужные споры, отыскала наставника, рядом с которым примостился вконец смущенный и ошарашенный такими переменами в жизни юноша. Гайя пробралась к ним, попутно отпихнув несколько ладоней, пытавшихся подержаться за ее бедра, и обвела глазом собравшихся.

Рагнар, несмотря на свою победу, был мрачен и бледен, на его скулах играли желваки, под татуировкой на плече перекатывались напряженные до крайности мускулы. Он встретился с ней глазами — в них плескались такая боль и такая ярость, что она отвела глаза.

Марс тоже сидел мрачнее тучи, с отсутствующим видом терзая зубами кусок мяса.

— Ну что ты как не родная? — спросил наставник, подвигая ей миску с бобами и зеленью. — Бери давай капустный лист, сейчас я тебе мяса отрежу как следует.

Он с сожалением взглянул на сильно зарумяненного, обтекающего жиром кабана, от которого уже оставались почти останки:

— Мы и не надеялись, что тебя до утра отпустят… Все хорошо прожаренные куски уже расхватали.

— А непрожаренные? — с интересом вытянула шею Гайя.

— Печенка есть, но она совсем живая, вот смотри, кровью даже исходит. Здоровый зверюга оказался. Даже жар в середину не прошел, — покрутил бородой галл, еще раз критично осматривая полуобглоданную тушу. — Или нет, вот хороший кусочек, самая ляжка. И жирная такая.

— Ой, нет, — позволила себе кокетливо покапризничать Гайя на правах тоже победительницы сегодняшних игр. — Можно мне печенки кусочек?

— Да хоть всю, — наставник вынул свой нож из-за пояса, прекрасно зная, что гладиаторам личного оружия не полагается, а заставлять девушку есть руками, слизывая стекающий жир с локтей, ему не хотелось. Хотя остальные ели именно так и не смущались.

Марс поднял на нее глаза, одним движением век спросил: «Как все прошло?» и, получив утвердительный ответ, вновь уткнулся глазами куда-то вниз.

Гайя не могла понять, что произошло с Марсом — он же знал прекрасно, что она встречается именно с префектом, она успела ему об этом шепнуть, как только услышала от наставника. И поводов для беспокойства у него нет. Тут уже заволновалась она — а вдруг он пропустил тупой удар, не оставляющий наружной раны, но способный разорвать внутренние органы, и сейчас мучается от боли и накатывающей слабости? Да и Рагнар внушал ей опасения своим мрачным видом. Но, вроде, на страдающих от физической боли мужчины похожи не были.

Она отбросила мрачные мысли и просто наслаждалась вкусной едой, отрезая понемногу от теплой, едва прогретой жаром огня печенки, красновато-мягкой внутри, небольшие кусочки и отправляя их с кончика ножа в рот. Марс, привыкший к ее вкусам, не удивился. Но вот многие, увидев, как она поедает полусырое мясо, едва не мурлыкая от восторга, не могли отвести от девушки удивленных и восхищенных глаз — настолько она смотрелась естественно, как гибкая степная кошка.

Смотрел на необыкновенную красавицу и юный Вариний. Он еще в Большом Цирке, войдя, задохнувшийся и измученный не столько боем, сколько его ожиданием, сразу обратил внимание на нее, стоящую в короткой леопардовой шкуре и с пушистыми золотыми волосами по плечам. А сейчас она, в простой темной тунике, с высоко на затылке заплетенной толстой косой, вытянувшая длинные стройные ноги в проход между скамьями и прикусывающая мясо душистыми травами, обнажая небольшие, похожие на клычки коренные зубы — она будоражила его юношеское воображение.

Гайя, заканчивая пробежку вместе со своим наставником, выбежала на учебную арену позже всех — потому что галл настоял на еще двух кругах по внутренней стороне лудуса. На бегу ему легче было поговорить с ней — о предстоящих боях и о том, что в этот раз ей повезло с ветераном, а в следующий ланиста может запродать ее кому угодно.

— Почему ты мне это говоришь? — поинтересовалась Гайя. — Ланиста платит тебе жалование. А ты его секреты выдаешь.

Галл утер на бегу лицо рукой — все же возраст сказывался:

— Гайя, как ты не понимаешь…

— Не понимаю.

— Вот я свободу получил на арене. Своей кровью купил. А дальше?

— А разве тебе плохо?

— Неплохо. Сыт. Но смысл? Вот тебя я выучу. А для чего? Ты принесешь ланисте новые деньги. А затем рано или поздно тебя убью. И все снова.

— Меня так просто не убьют. Ты опять торопишь события.

— Не зарекайся. Хотя твой настрой мне по нраву.

— Потому и гоняешь больше всех?

— Угадала.

— А чего бы ты хотел?

— Что-то более осмысленное.

— А что умеешь?

— Воевать.

— А во вспомогательную когорту?

— Туда нужна рекомендация патрона.

— А ланиста?

— Не дает.

— Так держится за тебя?

— Наверное.

— А в суд?

— Римский суд? Галлу-рудиарию? Против ланисты Лудус Магнус?

— Поняла, — Гайя лихорадочно на бегу соображала, насколько можно и нужно ли доверять наставнику.

— Я тоже все понял. И сказал тебе уже.

— Помню.

— Я б поверил, если б тебя открыто обвинили в убийстве командира когорты за домогательства.

— А во что не поверил?

— В бред про племянницу. С ножом.

— А нож чем не понравился?

— Нож как раз на месте. А что за маскарад?

Гайя прикусила язык. Она не была готова рассказать все. Но что-то надо было попытаться.

— Женское платье для женщины разве маскарад?

— Ты сама знаешь, о чем я.

— Нет.

— Женщина, да. Еще какая. Но ты явно не на женской половине сидела.

— А где? На крыше?

— Ты солдат. Именно. Не борьбой с греком-гимнастом занималась, есть и такие девицы. И не наскоро научилась махать ножом, чтоб кого-то убить. Ты воевала.

Она кивнула. Деваться было некуда.

Она подбирала слова, но, когда выскочила на песок учебной арены, все мысли вылетели из головы.

Окруженные на почтительном расстоянии другими гладиаторами вперемешку с наставниками и надсмотрщиками, посередине учебными деревянными мечами яростно сражались два гладиатора. Она безошибочно узнала в одном Марса по его манере фехтования, а в другом — Рагнара по его росту и татуировке.

Видимо, они уже дрались какое-то время, потому что оба тяжело дышали и были залиты потом — с Рагнара, более тяжелого по сравнению с гибким и шустрым Марсом, вообще капали на песок крупные капли. Она с облегчением подумала, что пот все же не кровь, но с ужасом заметила темные отметины кровоподтеков у обоих на груди и плечах. Гайя остановилась — вмешиваться даже в такую жестокую тренировку она не могла, так можно, набрав за один день три замечания, стать живой мишенью для обучения новичков, впервые взявших в руки боевое оружие. Или получить тридцать девять плеток, что тоже не входило в ее планы.

Но она прислушалась к их хриплым резким репликам, негромким, но наполненным такой яростью, что она содрогнулась:

— Не смей на нее смотреть так. Ты ее пожирал глазами вчера.

— Она как валькирия на пиру у Одина.

— Зато ты как похотливый пес.

У нее потемнело в глазах — они же убьют друг друга, и схватку устроили сами по себе. А остальные просто не решаются вмешаться, потому что боятся попасть под удары.

— Отставить! Тишина! — рявкнула она, как будто не в лудусе была сейчас, а застала сцепившихся из-за какой-то ерунды молодых солдат.

Марс по привычке выполнил команду — отскочил подальше и поднял меч в знак того, что прекращает поединок. Остановился и Рагнар, ошарашенный произошедшим.

На Гайю медленно оборачивались все, кто стал свидетелями этой сцены. Она проклинала себя — и надо же было наставнику затеять этот разговор, и она, пытаясь отсеять для него информацию, окунулась в свои воспоминания и в свой истинный статус — вот и рявкнула, как положено центуриону…

Но никто особо не стал обсуждать произошедшее — ну прекратили драку, и ладно. Люди разошлись по своим местам — предстоял тяжелый день, через два дня были намечены следующие игры. Рим стремился радоваться жизни и праздновать…

* * *

Гайя стояла рядом с Рагнаром, ожидая своего противника. В этот раз было известно, что все гладиаторы Лудус Магнус будут сражаться не друг с другом, а с приехавшими из Капуи воспитанниками тамошней школы.

Ей наставник оставил ее излюбленное оружие — два меча, а Рагнару его, большой двуручный топор.

Решетка противоположных ворот дрогнула — и на арену высыпала целая гроздь варваров с мечами и топорами. Гайя и Рагнар насчитали пятерых — взрослых, здоровых, бородатых мужчин. Они переглянулись:

— Не многовато? — подмигнул ей Рагнар.

— Они же без щитов, — отозвалась Гайя и тряхнула высоко собранным конским хвостом.

Она поправила маннику, закрывающую правую руку, и приготовилась встречать удар — на нее неслись сразу двое, вооруженных мечами.

Она легко расправилась с одним из них — мужчина явно не был воином по натуре, возможно, и в плен попал именно из-за неумелости и неуклюжести своей.

А второй заставил ее сосредоточиться — сильный, умелый боец, привыкший побеждать, к тому же обозленный тем, что ему противостоит женщина.

Наставник, сжав кулаки, наблюдал, как вертелась и уходила от ударов его любимица. Ему нравилось, что Гайя не разменивается на оборону, а предпочитает атаковать решительно и мощно, обрушивая на противника все еще нерастраченные силы. Даже если её удары пока не находили цели — они порядком выматывали завернутого в шкуру варвара.

Вот его меч скользнул по ее манике — но не причинил вреда, и трибуны выдохнули с облегчением. Еще удар — снизу, по ногам, чтобы подсечь ей колени, но она резко подобрала ноги и перепрыгнула отточенное лезвие, приземлившись чуть сзади противника, сделавшего в это время шаг вперед по инерции. Размах — и правая рука варвара повисла, едва удерживаясь на сухожилии.

Гайя отклонилась от фонтана крови, успевшей все же попасть на край ее лимонно-желтой туники, и от падающего тела. Варвар утробно выл, пытаясь грызть песок — наверное, у себя на родине он грыз бы густую траву корни лесных деревьев, стараясь унять дикую боль, но за песок защепиться не удавалось, он забивался ему в глотку, заставляя выкатываться глаза, и Гайя сжалилась — пронзила грудь несчастного точным ударом, не дожидаясь решения толпы. Но народ принял ее решение — все же бой еще не закончился, и противник не просил пощады, поднимая руку и отбрасывая меч.

Рагнар отбивался от троих сразу — один с мечом и двое с топорами, такими же, как у него. Ему приходилось трудно, и она окликнула мечника:

— Эй, ты, там и без тебя тесно!

Мужчина, взревев, ответил на ее вызов, едва не заставив девушку пожалеть о своей удали. Редко когда в бою на мечах ей доставался противник сильнее — она могла бы уступить только с длинным копьем. Но с такими копьями на поединок и не выходили.

Ее враг успел обзавестись вторым мечом — как она ни старалась отшвырнуть подальше меч первого зарубленного ею варвара, а этот поганец изловчился и унаследовал таки имущество собрата.

Варвар ощутимо теснил ее, а Рагнару было не до нее — управиться бы со своими. Ему наконец-то достались противники, равные оба, а не вдвоем по совокупности, ему по силе и ловкости. На его стороне было только одно преимущество — ежедневные неустанные тренировки, а эти воины владели искусством боя уверенно, но в расчете именно на реальный бой в набеге, где главное — пробить себе путь к добыче, а не одержать чистую победу над одним врагом.

Рагнар слышал, как слегка сбилось дыхание Гайи во время очередного кувырка, когда она, выворачиваясь от удара, успела еще и толкнуть ногами в живот своего противника, а затем вскочить на ноги. Его облило холодом изнутри — все это слишком напомнило тот бой, когда за его спиной упала Гудрун, не издав ни единого стона, как и положено сестре конунга.

Он обернулся — и вовремя — потому что варвар тоже не растерялся и рывком поднялся, занося меч над полуоткрытым боком девушки. Рагнару ничего не оставалось, как развернуться к ней всем корпусом, закрывая девушке бок и живот своей рукой, а ее противника разрубая почти до половины. Она улыбнулась ему одними глазами — губы плотно сжаты, скулы побелели от напряжения — и приняла один из ударов топора, предназначенных ему, на свой меч. Обломки железа выпали из ее левой руки, и она наклонилась, чтобы подхватить валяющийся на песке меч варвара, зарубленного только что Рагнаром.

Трибуны вдохнули единой глоткой — второй уцелевший, хотя и подраненный варвар в это время воспользовался неразберихой и рубанул топором по незащищенной руке Рагнара, сражавшегося без маники, только в высоких наручах. Черные полосы и изгибы татуировки пересеклись красной широкой чертой, от которой во все стороны хлынули такие же красные ручейки, перемешиваясь в узорами татуировки.

Гайя услышала, как северянин шумно вздохнул — и только перебросил топор в левую руку:

— Ну, все, гады, теперь держитесь!

Он старался расправиться с врагом, пока не потерял много крови и не начала кружиться голова. Гайя, не имея возможности вглядеться в детали, переживала за него — хоть и поссорились они с Марсом, но все же Рагнар оставался ей симпатичен просто как боевой товарищ.

Она первая уложила своего врага, обезоружив его и слегка задев по бедру, и теперь ждала решения толпы, в замиранием сердца наблюдая, как завершает бой Рагнар, пятная арену своей кровью.

Вот его топор взмахнул в последний раз, вонзившись противнику чуть наискось в основание шеи. Гайе же пришлось выполнить решение толпы…

Бой был закончен, и они победно оглянулись друг на друга. Они живы, а царапина для Рагнара не значила ничего.

В Воротах жизни их встретила, по обыкновению, растолкав всех, Ренита — зажала куском ткани рану на руке Рагнара, которому едва доставала до середины груди, и бережно повела его на перевязку. Гайя устремилась за ней — она чувствовала себя обязанной этому человеку. Но Ренита вполне справлялась сама:

— Пей, это облегчит боль. Сейчас я рану промою и сразу зашью. Она не глубокая, заживет быстро, если дашь руке покой.

— Надолго?

— Пока я не скажу.

— И долго ты способна молчать, женщина? — усмехнулся Рагнар.

— Декаду, — отрезала Ренита. — Не вообще. А именно с тобой и о тренировках. Не ты такой первый тут.

Гайя подошла к водоразборнику и с наслаждением умылась:

— Ренита, я могу тебе чем помочь?

— Нет.

— Может, подержать края раны, пока ты будешь стягивать?

— Нет, — врач отвечала спокойно, но отрывисто, готовя кривую тонкую иглу с вымоченной в крепком укусе ниткой. — Хотя да. Влей ему обезболивающее снадобье.

— Рагнар, — Гайя взяла чашу, указанную кивком головы Рениты. — Выпей. Легче будет.

— Не буду. Это для слабосильных стариков, случайно упавших ногой в кроличью нору. Мужчина терпит любую боль молча.

— Посмотрю на тебя сейчас, — буркнула Ренита и вонзила иглу в покрытую узорами кожу.

На лице Рагнара не отразилось ничего — кроме восхищения, с которым он наблюдал за Гайей, замершей неподалеку.

Марс и Таранис, вооруженные сетями и трезубцами, стояли напротив двух мирмиллонов, белокурых галльских красавцев из школы Капуи, вышедших со шлемами в руках и надевшими их только перед самым сигналом эдитора.

Марс был обозлен до крайности — он видел краем глаза, пока выходил на арену, как в Воротах жизни Гайя поддерживала раненого Рагнара, как будто там не было Рениты.

Злился и Таранис — он тоже видел, как Ренита суетилась вокруг Рагнара.

— Что они все вокруг него хоровод завели? — сквозь зубы шепнул ему кельт. — Царапина на предплечье. Он явно не умирает.

— Кто женщин поймет, — отозвался Марс, поймав себя на том, что вервые подумал о Гайе как о женщине.

Дальше думать о судьбах отвергнутых возлюбленных им было некогда — мирмиллоны перешли в атаку, стремясь спровоцировать их на удары трезубцев до того, как они выкинут сети. Но Марс и Таранисом, разделив противников, постарались загнать из на жарком солнце — в тяжелом, закрытом шлеме мирмиллона, украшенном увесистым изображением кованой рыбки, бегать было существенно тяжелее, чем полуобнаженным ретиариям.

Марс кувырками ушел о рубящих ударов, метнул сеть — его противник упал на песок, запутывась в переплетениях ячейки шлемом, наручами и поножами. Но вот мирмиллон сообразил, что проще разрубить сеть, и вот уже они стояли друг напротив друга — взмокшие от пота, покрытые прилипшим к телам песком. Мирмиллон сорвал и отбросил шлем — публике предстал совсем молодой парень, с коротко остриженными, слегка вьющимися светлыми волосами и выразительными голубыми глазами. Столкнувшись взглядом с темными, налитыми кровью и мечущими молнии глазами Марса, он оторопел и мгновенно растерял боевой пыл, почувствовав гораздо более сильного противника, чем он сам.

Марс легко обезоружил галла после нескольких его неуверенных выпадов — просто вырвал меч своим трезубцем и отбросил подальше, а затем сбил парня ударом древка под коленки и встал ногой ему на грудь, обводя глазами публику. Мирмиллон поднял руку, прося пощаду. И она была ему дарована. Марс вздохнул с облегчением, протягивая руку парню — и правда, убивать красивого юношу ему совершенно не хотелось. Но парень, как оказалось, думал совершенно по-иному: он с улыбкой принял протянутую ладонь, легко поднялся на ноги — и попытался ударить Марса в висок своим тяжелым кованым наручем. Марс увернулся под вой толпы, часть которой выражала негодование неумением проигрывать, а часть — восхищалась находчивостью молодого галла. Выхватил нож, закрепленный на поясе как раз для того, чтобы добивать поверженного противника — и поймал галла в правый бок.

Марс равнодушно и устало смотрел, как второй раз опускается у его ног это совершенное тело, которое было так жаль убивать сегодня.

Таранис тоже завершил свой бой — но он лишился трезубца, перебитого мечом, и вынужден был использовать сеть как хлыст, нещадно ударяя противника по обнаженным плечам, спине и бедрам каменными грузилами. Мирмиллон, покрытый уже полностью темными пятнами кровоподтеков и кровоточащими ссадинами, пытался отбиться от мелькающей со всех сторон сети, разрубив ее мечом — но меч запутался в пролетающей упругой сетке и отлетел на песок. Таранис сбил его с ног ударом кулака в шлем, и мужчины покатились в рукопашной схватке, залепливаясь полностью мелким белым песком. Наконец, по песку расплылось алое пятно — это Таранис перерезал мирмиллону горло и теперь медленно поднимался на ноги, отряхивая лиц от песка.

Направяясь к Воротам жизни, Марс размышлял о том, что уже может набраться наглости и попросить себе Гайю — он уже сделал достаточно, чтобы убедить всех в том, что влюблен в нее как мальчишка. Самого себя ему и убеждать не надо было.

Гайя не встретила его — зато дорогу заступила насупленная, как обычно, врач в своей серо-бурой тряпке. Она скользнула, не скрывая раздражения, по нему беглым взглядом и удостоверившись, что крови нет, она перевела глаза на Тараниса.

Марсу ее внимание и не нужно было — он искал глазами Гайю. А не найдя, безошибочно понял, что она с Рагнаром — и снова грудь сжала обида. Искать ее не стал — еще не очень ориентировался в переплетениях коридоров под ареной, а спрашивать легионеров-урбанариев не хотелось.

Таранис увидел, как она шагнула к нему, заметил тревогу в глазах и появившуюся при виде него, живого и здорового, еле заметную улыбку, сразу осветившую ее лицо и сделавшую его гораздо моложе, чем она старалась казаться.

— Не волнуйся, все хорошо, — он посмотрел еще раз в ее глаза и успокоился окончательно. — Рагнар где?

— В сполиарии. Зашить успела, Гайя его добинтовывает, отпустила тебя… вас… встретить. Прости, мне надо бежать.

Он с сожалением выпустил ее руку и побрел сдавать оружие — порядком измочаленную сеть.

Гайя, заканчивая начатую Ренитой повязку на руке Рагнара, заглянула в его изумрудно-зеленые глаза — они были чуть подернуты серой дымкой, и это ее насторожило:

— Очень больно?

— Нет, — он ответил медленно, глядя тоже в ее глаза. — Даже приятно.

— Странно…

— Я готов смотреть на тебя часами. А уж чувствовать твои прикосновения… Ради этого можно было и вовсе руки лишиться, — он почувствовал, как напряглась Гайя, и поспешил пояснить, уже не боясь, что она ответить резкостью или рассмеется ему в лицо или за глаза. — Ты похожа на мою младшую сестру…

И он рассказал ей почти все, что смог выразить словами чужого языка…

Гайя молчала, не в силах что-то ответить — ее коснулась дикая боль, рвавшая изнутри этого сильного и красивого мужчину, гордо несшего свою голову и ничем никогда не показавшего, как ему тяжело просто открывать утром глаза, понимая в который раз, что он жив, а сестру не уберег.

Она подумала о Марсе — как он? Вернулся ли целым? Гайя знала со слов наставника, успевшего шепнуть ей, что противников у Марса с Таранисом будет всего двое, то есть они просто сойдутся в поединках, а уж в Марсе она была уверена.

Марс между тем, как по желанию, столкнулся в куникуле с ланистой. Тот не ожидал увидеть своего гладиатора, потому что явно кого-то поджидал — жизнь под ареной кипела, там делались ставки, сновали какие-то темные личности, стояли наготове корзины с подготовленными на продажу терракотовыми статуэтками гладиаторов и амулетами, заключались сделки на понравившихся бойцов.

Но ланиста, узнав Марса, расплылся в улыбке:

— А ты молодец. Молодец. Заслужил награду, можешь уже думать, кого из девочек тебе дать на ночь.

— Гайю.

Ланиста вытаращился на него так, что едва не собрал в гармошку всю лысину:

— Ее? Ты себе представляешь, сколько она стоит?

— Она бесценна. И я ее не на ночь прошу. А вообще.

— Это уже нечто… — ланиста вытер платком вспотевшую лысину и посмотрел на Марса так, как будто он вырастил зеленые крылья.

— Зато я смогу сберечь ее для более ценных клиентов, чем твои мордовороты, — наклонился к ланисте с высоты своего немалого роста Марс, глядя своими выразительными темными глазами в его бегающие глазки.

— Каких мордоворотов? — прикинулся непонимающим владелец лудуса, размышляя, в чем он может получить тут выгоду.

— Ты слеп? Или слепы надсмотрщики? Она не спит ночами, чтобы отгонять непрошенных гостей. А при таких нагрузках днем она рано или поздно обессилеет, пропустит удар на арене. И не будет ни ее побед, ни выгодных клиентов на ее ночь.

Ланиста поскреб затылок — бывший легионер был прав.

— То есть ты, — ланиста взвешивал каждое слово. — Готов бесплатно стать ее телохранителем? При том, что это не избавит тебя от выходов на арену.

— Да.

— Ну что ж. Я отдам соответствующие распоряжения. Но только если она пойдет по доброй воле к тебе. Запрещать ей сделать выбор я не стану. Принужденная женщина уже не сможет стать быть настоящим воином.

Марс прижал руку к груди в воинском приветствии — в конце концов, ланиста знал о его прошлом. А других слов признательности он найти не мог.

— Гайя, — наставник подошел к ней, когда они уже собирались покидать Цирк. — Так ты мне скажешь правду?

— О чем ты хочешь услышать?

— Обо всем. И скорее даже не о том, за что тебя приговорили к арене. Все мы можем ошибиться. Мне интересно, где ты так к этому подготовилась.

— Наверное, важнее, что ты мне помог? И я тебе благодарна. Хотя сегодня Рагнар меня спас.

— Да, удар в живот шел. Но это один удар, а остальные-то ты отбила. Так где?

Она вздохнула:

— В армии…

— Так я и думал… — удовлетворенно вслед ей вздохнул наставник. — И долго?

— Восемь лет.

— Неплохо. И дослужилась до офицера? Вряд ли ты уже легат. Но рявкнула уверенно. Центурион? — наставник глянул на нее полувопросительно, как будто и не ждал отрицательного ответа.

— А ты тоже не так прост, — Гайя остановилась, заглядывая в глаза наставника. — Зачем тебе копаться в моей жизни? Вряд ли ты так любопытен. Одно могу сказать, не в Галлии воевала и твоих соотечественников не убивала. Если тебя это волнует.

— И это тоже. Но я не живу прошлым. Мы живем в Риме. А здесь есть поговорка: «Живешь в Риме — будь римлянином». Я хочу получить гражданство.

— Да, я помню, — отозвалась Гайя с сочувствием. Она действительно помнила разговор, так неудачно прерванный схваткой Марса с Рагнаром. — И могу тебе помочь.

— Как? Ты себе помоги. Как ты все же здесь оказалась? Это же смертный приговор.

Она наклонилась к самому уху наставника, улыбаясь и делая вид, что кокетничает с ним:

— Я и не попадала. Меня направили. Спецкогорта преторианской гвардии ищет врагов императора.

— Здесь?

— Везде. И здесь в том числе. Это же очень удобно. Вокруг лудуса крутится постоянно много людей с сомнительным прошлым и настоящим. Шальные деньги. Разобщенные и разноязыкие люди. В мутной воде легче ловить рыбку.

Наставник остановился, почесал бороду, как делал всегда в минуты задумчивости:

— А ведь и правда. Понимаешь, я человек простой. Делаю свое дело, ну, имею свои мечты. А вот ланиста наш не так прост. Он действительно общается с темными личностями, не брезгует и сведения слить о возможностях того или иного гладиатора. Но вот насчет предательства… Не уверен. Но за сестерций бабушку продаст. Он же недавно чуть не разорился. Но покрутился, нашел выход. Стал обслуживать праздники. На которых богатые матроны собираются тоже поразвлечься, пока их мужей ублажают гетеры.

— Ты можешь за ним проследить?

— А как? Я же не кот, чтоб ходить по его следам, заглядывать в глаза, обнюхивать сандалии.

— Нет, конечно. Я бы и не предложила бы тебе такое. Это унизительно, а я тебя уважаю и как наставника, и как честного человека. Меня интересует, с кем он моет поддерживать отношения из тех, кому будет выгодно свержение или уничтожение Октавиана.

— Да кому помешал Октавиан? — удивился галл. — Он же как раз законы все и смягчил в пользу простых людей, таких вольноотпущенников и рудиариев, как я.

— Вот давай ему и поможем удержать позиции, — она внимательно проследила реакцию наставника за ее словами.

И обрадовалась, увидев понимание в его глазах. Он незаметно пожал ей локоть:

— Не бойся, не выдам. И постараюсь помочь. А ты давай, постарайся выжить на арене, чтоб замолвить обо мне слово… о гражданстве.

Она кивнула.

Из сполиария вышел Рагнар в сопровождении Рениты. Судя по его виду, в поддержке он не нуждался, но врач не сводила с него глаз и пыталась подхватить под здоровую руку, чем его несказанно смущала.

Остальные гладиаторы поприветствовали товарища, деликатно поинтересовались, кивнув на свежую повязку:

— Досталось?

Он скосил глаз туда же, а затем сверкнул на них шальными изумрудами:

— Вы о чем?! Тут и говорить не о чем, да вот с ней не поспорить. А то еще замечание запишут за пререкание, и вот тут точно достанется, если тридцать девять плеток.

Ему ответили хохотом.

Гайя размышляла о разговоре с наставником — она сильно рисковала, и знала это. Но под подозрение попадал не только ланиста. Слишком много у нее возникло вопросов к его помощнику и к оружейнику. Смущали и пара наставников, входивших в круг самого близкого окружения ланисты. Эта компания держалась отдельно, составляя еще с несколькими должностными лицами лудуса своего местную элиту. Некоторые гладиаторы стремились с ними подружиться, приникнуть хоть как-то к этому кругу «избранных». Эти страсти местного значения и составляли внутреннюю жизнь лудуса, разделенную на бесконечные тренировки с перерывом на поедание чечевицы или ячменя, щедро приправленных зеленью, рыбой и козьи дешевым сыром.

Бои воспринимались как хоть какой-то придорожный столб на этом монотонном пути… И тоже составляли повод для страстей — своего противника по устоявшейся традиции гладиаторы узнавали только на арене. Но наставник мог шепнуть своим питомцам — а мог и смолчать. Причем не всегда смолчать по злобе или равнодушию — иногда в таком деле молчание как раз и золото. А еще боев ждали — смерть мало кого здесь могла напугать, а вот ожидание свободы, дарованной императором и толпой — это давало смысл жизни. А если не повезло со свободой, но повезло выжить — то ждала законная награда в виде веселой и нежной подружки на ночь. Но не более того — отношения не поощрялись. Д аи вряд ли бы получились — мужчины и женщины практически не встречались в одно время и в одном месте, в лудусе все было продумало.

И когда ланиста все же обмозговал сам и обсудил со своими подручными просьбу-предложение Марса насчет Гайи — она показалась необычной, но разумной. В конце концов, ланиста мало что терял. И он распорядился переселить рыжую девку к бывшему легионеру — раз уж парень так рьяно кулаками сумел расчистить себе место под солнцем в непростом мире лудуса и закрепить успех мечом на арене.

— Рагнар, — Гайя не могла видеть его бесплодных попыток одной рукой промыть свои длинные, почти как у нее, ниже лопаток густые волосы золотистого блондина. — Давай-ка помогу.

Он отстранился, резко закинув мокрую слипшуюся массу за спину, и от шлепка разлетелись брызги, обдавшие их обоих. Гайя рассмеялась:

— Видишь, я уже все равно мокрая. Давай, наклони голову. И я же тебя мыла, так что нечего тут стесняться.

Он смирился — терпеть грязные, пропитанные потом и запорошенные песком после боя волосы не хотелось. А чтобы ей было удобнее, он опустился на одно колено, сунув голову под струю воды.

— Вот и все, — она бросила ему полотенце. — Повязку не намочил?

— Немного.

— Вытирайся, и сходи к Рените, попроси сменить.

— Не хочу. Она всегда такая недовольная, что не хочется унижаться.

— Давай я.

— Неужели тебе не хочется отдохнуть? Ты и так на меня времени потратила.

— Вообще-то мне с тобой интересно. Залечишь поскорее рану и покажешь некоторые приемы. Я вообще-то пробовала боевой топор, но ты, чувствуется, им с детства владеешь.

Он рассмеялся:

— Точно сестренка моя! Такие далеко идущие планы!

— Не обижайся, — она примирительно дотронулась до его обнаженной груди кончиками пальцев. — И спасибо тебе. Ты сегодня меня спас.

— Завтра ты, может, меня прикроешь. Мы воины, Гайя.

— Пока что я готова прикрыть тебя от нападок Рениты. Она, кстати, не такая уж и вредная. Я тут с ней пообщалась. И она великолепно делает массаж.

Ренита на удивление дружелюбно их встретила, но сразу увидела намокший бинт на руке у Рагнара:

— Кто-то хочет остаться в валентрудии? Придется уложить в постель, если будешь так с собой обращаться.

— Немытым оставаться полезнее? — неспешно поинтересовался Рагнар, глядя своими изумрудно-зелеными глазами далеко вниз, чтобы разглядеть хрупкую целительницу.

— Мы бы тебя здесь помыли бы, аккуратнее, — отрезала врач, меняя ему повязку.

Гайя не стала вмешиваться — не хотела нарушать то равновесие, которого достигла в установлении отношений с ершистой Ренитой, не всегда совпадающей с обычными представлениями о милосердии служителя Эскулапа. Но Ренита сама окликнула ее:

— Гайя, — она нерешительно запнулась. — Тебе не надо моей помощи?

— Нет, — пожала плечами и улыбнулась девушка. — Ты же видела меня сразу после арены. Все в порядке.

— Бывают еще и ушибы, которых сразу не заметить. Мышцы нигде не тянет?

Гайя выгнулась всем телом, проверяя каждое сочленение своего послушного гибкого туловища:

— Вроде нет. Но вот от твоего чудесного массажа бы не отказалась.

— Ложись, — врач с готовностью взяла с полки чистую простыню и расстелила на кушетку, сделанную явно мастером-греком, даже львиные ножки на месте.

Она нерешительно оглянулась на Рагнара. Тот кивнул ей:

— Не отказывайся. А я так устал, что готов заснуть стоя, так что пойду попрошусь у надсмотрщика, чтоб пустил в камеру раньше, — он хохотнул, придержав подвязанную Ренитой к груди руку другой рукой. — На правах умирающего.

Рагнар ушел, хотя Ренита и порывалась уговорить его остаться в валентрудии, раз уж он все равно здесь.

— Тяжело тебе приходится? — сочувственно произнесла Ренита, тщательно разминая плечи Гайи.

— Физически нет. Даже легче, все же настоящие бои не каждый день.

— А где они каждый день? На войне? — удивилась Ренита.

— И там тоже, — вздохнула Гайя, укладываясь на кушетке поудобнее.

— А тут? Как тебе удается не допустить до себя никого? Ты не понимаешь, как мне приходилось трудно на первых порах! А ты такая красивая! — вдруг выдохнула Ренита, проводя руками по всей длине спины Гайи.

— Представляю, — спокойно ответила Гайя. — Хорошо представляю. Потому что вот кто красивый, это ты. А я что? Обычная девчонка. И помнишь, я обещала тебе волосы заплести красиво? Зачем ты закрываешься этой тряпкой?

— Привыкла… Мне хорошо быть незаметной. Спокойно. Настоящий целомудренный врач.

— А Таранис? Он же смотрит на тебя не как на врача, а как по меньшей мере на Гигию с Панацеей.

Ренита невесело рассмеялась:

— Да. Он меня даже немного пугает. Такое впервые.

— Разве это страшно? Он же не набрасывается на тебя?

— Нет. Даже как-то принес цветок. Мне никто никогда не приносил цветы… И вообще, я привыкла воспринимать растения только как целебные.

— Оно конечно, кто бы говорил. У меня нет вообще никакого опыта в таких делах. Но почему-то мне кажется, что Таранису можно верить. Не отталкивай его…

— Мне страшно и непривычно…

— Все в жизни бывает непривычно. А иногда и страшно. И очень страшно. Но это же жизнь. Другой не будет.

Врач вздохнула:

— К этому надо привыкнуть. Постараюсь…

Попрощавшись с Ренитой, Гайя побежала к себе, решив заглянуть тихонько к Рагнару и удостовериться, что он спит — она тревожилась, что его рана могла разболеться, потому что он снова на ее глазах отказался от обезболивающего отвара и, не моргнув глазом, выдержал, когда врач щедро плеснула на рану едким темным снадобьем — Гайя узнала этот запах и сама внутренне съежилась. А зеленые глаза Рагнара продолжали все так же лучиться теплым светом — он смотрел на нее и улыбался каким-то своим мыслям, но теперь Гайю это не пугало после признания северянина и его рассказа о погибшей сестре.

…Рагнар полусидел, прислонившись спиной к прохладной стене камеры. Несмотря на навалившуюся усталость, сбивающую с ног, он не мог заснуть. И дело было даже не в руке, которая, хотя и саднила, но не настолько, чтоб не давать отдыха. Высказав Гайе все то, что несколько лет держал внутри себя, он невольно всколыхнул все воспоминания до самого дня — и о своей лихой юности, и об ошибках, и о первой неудачной любви, когда его избранница предпочла воина старше и удачливее. Он думал о том, как сумел стать конунгом, как водил свою дружину в набеги — и как в один час потерял все. И только его жизнь сохранила Фрейя — потому, что вложила ему сердце с другой стороны.

Рагнар тогда, придя в себя после долгой горячки и бреда в клетке на слое грязной вонючей соломы, куда бросили его римские солдаты, принял для себя решение — раз богам было угодно сохранить ему жизнь таким странным способом, то, наверное, такое «сердце не на месте» создано ими не для любви, а для ненависти. Он и жил ненавистью к захватчикам. А вот сейчас, встретив Гайю и безошибочно распознав в ней римского воина — он сам не понимал себя. Вместо того, чтобы удушить ее голыми руками при первом же удобном случае, он проникся к ней такими братскими чувствами, что теперь не знал, что со всем этим делать.

— Рагнар? Не спишь? — она заглянула к нему, словно осветив жалкую узкую камеру теплым светом своих глаз. — Болит?

— Нет…, - он замешкался, не зная, как выразить словами то, что творилось у него на душе, и решился. — Скорее, где-то внутри. Голову от воспоминаний распирает, и все они перед глазами стоят.

— Кстати, как твоя голова, высохла? — она опустилась рядом с ним на колени и провела рукой по волосам. — Они у тебя такие гладкие, как шелк. Прикасаться к ним одно удовольствие…

Он застонал и уткнулся лицом ей в колени:

— Ты бы видела косы моей сестры…

Гайя гладила его голову, перебирала густые волосы, в которых были перемешаны светлые и темные соломенные пряди, провела рукой по покрытому черной вязью татуировки плечу:

— Спи. Набирайся сил.

Надсмотрщик так внезапно появился, что она невольно заслонилась рукой от тусклого света масляного светильника. Тот несколько раз провел лампой над головой, разглядывая каждый уголок камеры, почти целиком занятой огромным телом распростертого на чистой соломе Рагнара. Северянин спал, положив голову на колени рыжей девки, которую надсмотрщику поручили найти и препроводить в камеру к наглому новичку-легионеру. Откровенно говоря, надсмотрщик Тит, человек свободный, семейный, пекущийся о стабильном куске честного хлеба, был рад, что такая головная боль от него уйдет — надоело уже по ночам отгонять желающих завернуть в камеру Гайи. И на двор не пускать их нельзя — предлог-то выползти из своего закутка всегда благой. И ее решеткой закрыть тоже: неоправданные строгости могли привести и к бунту, когда достаточно одного неосторожного слова, замечания — и вспыхивают искры в бесшабашных головах людей, которым и терять нечего.

— А ты что тут делаешь? — тихо, чтобы не собирать весь бесконечно длинный коридор, спросил Тит.

Она не нашлась, что сказать, лишь приложила палец к губам — испугалась, что Рагнар проснется и все ее усилия сойдут на нет. Ей с таким трудом удалось его успокоить и заставить заснуть… Надсмотрщик кивнул и сделал ей знак подняться и следовать за ним. Гайя безропотно повиновалась, осторожно переложив голову Рагнара с колен на предварительно расправленный на соломе плащ.

Она поднялась на ноги — и столкнулась глазами с еще одним взглядом. Бледный как полотно Марс шагнул ей навстречу из темноты — он все это время стоял за спиной надсмотрщика, решив сходить за Гайей вместе с ним. Собственно, и инициатива-то исходила в основном от Тита — не найдя девушку в ее камере после отбоя, он всполошился, но здраво предположил, что приказ ланисты мог выполнить и дежурный наставник перед уходом. Поэтому счел за благо заглянуть к Марсу, чтобы зря не поднимать шум по поводу исчезновения ценной пленницы. По тому, как вскочил на ноги Марс, как засверкали его глаза, Тит понял, что даже если рыжая и сбежала, то уж этот ее найдет даже в жерле Везувия. И они вместе отправились ее искать, ненавязчиво заглядывая во все помещения лудуса — и напали на след в первом же месте, куда зашли. Ренита абсолютно без тени недоумения сказала, что да, заходила Гайя, и она сделала ей массаж, после отпустила вовсвояси. И припомнила, что приходила-то девушка не за массажем, а приводила на перевязку раненного в сегодняшних играх великана с зелеными глазами.

— Гайя, он тебе нравится? — с тихим стоном выдохнул Марс в ее ухо, ощущая на губах нежные кудряшки ее волос.

— Да, — ответила она спокойно, и это было правдой. — Он же и твой товарищ. А ты в друзьях не ошибаешься. И воин он великолепный.

Кровь ударила Марсу в голову — он решил, что она издевается над ним. Воспользовавшись тем, что Тит со светильником уже давно покинул их, уйдя дальше на обход погруженного в сон лудуса, он резко развернул ее за плечи, прижав к стене коридора и прижался к ее губам. Она опешила и расслабилась на мгновение в его сильных руках, не ожидая такого напора ярости, а он раздвинул языком ее мягкие, пахнущие мятой губы, и полностью соприкоснулся с ними, нащупал ее нежный гибкий язычок во рту… Его мысли плавились, руки ослабили хватку, тугая горячая волна затопила грудь, лишая сил — и она отпрянула:

— Марс, что на тебя нашло?!

Он молча ввел ее в свою, а теперь их совместную камеру. Еще раз взглянул на нее совсем больными глазами, покачал головой и ушел.

Гайя бессильно опустилась на солому. Она тоже, несмотря на действенную помощь Рениты, здорово устала. Все же бой есть бой, и победа досталась ей нелегко даже если не говорить о том, что и выжила-то сегодня благодаря Рагнару. Девушка не могла понять, что именно так взбесило Марса и почему он вдруг решил таким странным образом продолжить игру во влюбленную парочку — их же никто не видел. «Потренироваться решил», — уже засыпая, подумала она и зарылась в солому.

Марс брел по ночному лудусу, постепенно приходя в себя от ночной прохлады. За стенами продолжал жить своей жизнью не засыпающий ни на час Вечный город.

По указанию Гая Юлия Цезаря, оставленному в силе его наследником Октавианом, днем запрещалось проезжать всем повозкам, кроме имеющим особое разрешение — например, когда везли гладиаторов на выступление. И то, чаще старались гнать пешком — чтобы зрители, а в особенности зрительницы, могли оценить этих красавцев вблизи. Многие парни, понимая, что терять нечего, выходили в такое путешествие — часто в один конец — в одних сублигакулюмах, которые затем сдергивали при виде собравшихся вдоль улицы женщин. И еще и подзадоривали их: «Обними меня, пока смерть не обняла!»

Беспрепятственно по городу проезжали в любое время только непорочные весталки на колесницах, вигилы, спешащие на пожар, и мусорщики. А строительные материалы возили по ночам. И тяжелые повозки, с трудом влекомые четверками волов, везли в город мраморные блоки и колонны, выточенные на дальних каменоломнях или вовсе привезенные кораблями издали. Окованные железной полосой огромные колеса грохотали по булыжнику мостовой, и оставалось удивляться, как вообще могут спать люди по ночам.

Перекликались патрули урбанариев, вылавливающих на ночных улицах воришек и хулиганов, и вигилов, отслеживающих, чтобы не жгли огня почем зря.

Марс остановился, вдыхая воздух, пропитанный запахами жареной рыбы и гнили Тибра. Он уже успокоился — если Гайя сделала свой выбор, влюбившись в Рагнара, то он сейчас уже был готов принять это. В конце концов, не удивительно — его она знала давно и помнила сопливым капризным юнцом, а он вот он, огромный и гордый красавец… Марс тяжело вздохнул — он любил Гайю давно и безумно, но осознал окончательно только теперь. И боялся ее потерять. Он в ночных мечтах часто думал о ней — и видел ее рядом с собой в оранжевой фате, произносящей слова свадебного обряда: «Ты мой Кай, а твоя Кая». Кая… Гайя… Невеста… Невеста смерти… Она убивала легко и безжалостно — не наслаждаясь победой, не получая удовольствия от того, что забрала чужую жизнь. Просто потому, что так надо было… И он любил ее всякую — и яростно сражающуюся, и умеющую наслаждаться вкусной едой, и нежно склоняющуюся к раненому… Даже если это его друг, а не он сам.

Он прислушался — похоже, не спалось не только ему.

Хрипловатый голос, как будто с трудом ворочающий слова во рту — он узнал мрачного, темнолицего оружейника, никогда не смотревшего в глаза своим собеседникам:

— Отчего же нельзя? Можно. И подпилить зубцы. И древко подращепить. Можно и то, и другое одновременно. Или сеть гнилую дать.

— Сеть? Но это не самое главное оружие. Надо так, чтоб наверняка. Кто вообще мог предположить, что этот молокосос окажется таким бодрым? И ни одной царапины ведь у паршивца.

— Да какая разница. Ну ранили б его. Проморгался бы. И сейчас, если не насмерть, отлежится и встанет. По нему видно, что живучий.

— Нет, тут можно попросить эту мышь, чтобы подписала, что безнадежен, лечить дороже, чем купить нового. За него ж тем более и не платили, он по приговору. Так что убыток небольшой.

— А если она не согласится? Сам знаешь, с ее характером на кривой козе не подъехать. Непромешанная баба.

— Да согласится. Ей же легче. Одну подпись или декаду бессонных ночей?

Разговор постепенно удалялся — оружейник со своим собеседником исчезли в проходе между строениями лудуса.

Марс задумался — говорили явно о мальчишке, этом Варинии. Его хотят подставить — значит, жирный сенатор может протянуть свои лапы не только к бедрам Гайи на пиру, но и сюда, в лудус? Это уже становилось интересным. И Марс, вспомнив, что Гайя так и осталась у него в камере, ускорил шаг, стараясь не шлепать сандалиями по каменным плитам.

К камере он подошел с замиранием сердца — а что, если Гайя, не поняв, для чего ее привели, снова вернулась к Рагнару? Он клял себя — так захвачен оказался своей обидой и ревностью, что забыл сказать ей о приказе ланисты. И надсмотрщик ведь тоже ничего ей не сказал! Он не стал будить Рагнара, а затем ушел в другой коридор, обрадовавшись тому, что теперь за порядок вокруг Гайи отвечает не он, а Марс.

Марс клял себя на чем свет стоит — он, боевой офицер, смог поддаться чувствам и бросил Гайю одну. Пролетев полдвора и коридор, он остановился и перевел дыхание — девушка спала. Он опустился рядом — она лежала, свернувшись клубочком и укрывшись его плащом. Марс вздрогнул при виде этих беззащитно прикрытых тонких век, нежно-розовых, едва сомкнутых губ… Она была еще прекраснее тех ее образов, что являлись ему во сне.

Он лег рядом с ней и обнял осторожно, так, чтоб не потревожить. Девушка почувствовала тепло его тела и распрямилась, прильнув к нему. Марс успел подумать, как же она устала за эти дни и бессонные ночи, что даже не проснулась при его приближении. На Гайю это было непохоже….

…Гайя открыла глаза и посмотрела на спящего Марса. Еще даже не проснувшись, она была уверена, что рядом именно он — ее натренированное сознание сразу дало ей знак, еще при его приближении. И сейчас она лежала тихо, ожидая крика надсмотрщика и воя букцины, стараясь сберечь для него эти несколько мгновений рассветной тишины.

В слегка проникающем через дверной проем и крошечное окошко под потолком утреннем свете она разглядывала Марса так, как будто впервые увидела: твердые, резкие черты лица, высокий лоб, прямой римский нос — и удивительно четко очерченные, чувственные губы. Она удивилась — как же она раньше не замечала его красоты? И как приятны его объятия… Гайя заметила, что рука мужчины лежит на ее талии так крепко, как будто Марс и во сне старается ее удержать. Ей впервые за долгие дни было хорошо — она ощущала, лежа в его объятиях, покой и защищенность. И впервые за эти дни выспалась.

Он почувствовал ее пристальный взгляд, зашевелился, повел губами и открыл глаза, встретившись с ее взглядом. И она увидела в его глазах такую вспышку боли, что сразу вспомнила вчерашние слова Рениты: «Бывают еще и ушибы, которых сразу не заметить» — стала допытываться:

— Что-то болит? Где? Не молчи?

А он смотрел на нее, молчал и только наслаждался прикосновениями ее рук — не дождавшись ответа, она стала лихорадочно его ощупывать, проверяя, нет ли где зловещей припухлости пропущенного перелома. Пробежалась пальцами по всем его ребрам:

— Не больно? — погладила ключицы, попыталась проникнуть пальцами к его плечам сквозь мощь накачанных мышц, которые он еще и напряг от неожиданности.

Марс закрыл глаза от удовольствия и тихо простонал, а она, испугавшись еще больше, уже привстав на колени, обеими руками ощупывала его живот, скользнула пальцами под сублигакулюм.

Взревела букцина, прошел тяжелыми шагами по коридору надсмотрщик, щелкая в воздухе бичом:

— Вставайте, дармоеды! Живее, живее!

Марс вскочил сразу на обе ноги, поймав удивленный взгляд тоже взлетевшей с ним вместе Гайи:

— Не волнуйся, все в порядке! А поговорить надо.

Подмигнул ей, и они побежали на пробежку. За час можно было обсудить все на свете — жаль только, что, сберегая дыхание, им приходилось обмениваться короткими фразами. Через несколько кругов с ними выровнял свой бег бородатый галл-наставник — он один из всей плеяды надсмотрщиков и наставников бегал вместе с гладиаторами и тренировался с ними наравне. Остальные просто занимали свои места по периметру стены и следили, чтобы пробегающие мимо них бойцы выполняли упражнения добросовестно, не отлынивая и не переходя на шаг.

— Ребята, — весело поинтересовался у них наставник. — Готовы завтра на арену?

— А разве есть выбор? — в тон ему ответил Марс.

— Важен настрой. Я всегда верил в себя и упорно работал. Как и вы. И получил несколько лет назад свой рудис.

— Свобода это еще не все, — отозвалась Гайя. — Ты всегда был и остался свободен внутри. Потому и победил.

— Верно, — согласился галл.

— Слушай, а может быть такое, — осторожно поинтересовался Марс. — Чтобы здесь кто-то нарочно хотел гибели гладиатора на арене? И сделал для этого все?

— Это же потеря денег, — удивился наставник. — Простите, ребята, но хорошо обученный гладиатор ценится высоко. Вас почему ланиста вместе поселил? Вы оба столько ему денег за два выступления собрали, что он с долгами расплатился и даже стал позволять себе маленькие радости. На Гайю такие суммы ставили!

— Речь не обо мне, — понизила голос Гайя, утирая предплечьем пот с лица. — Марс слышал вчера. Оружейник получил приказ подставить Вариния.

— Этого мальчишку? — удивился галл. — Да он же безобидный. Сирота.

— Безобидный?! — Гайя видела, как расправился парень с кабаном на арене, да и тренировался он в эти дни наравне со взрослыми закаленными гладиаторами. Она сама встала как-то с ним в паре — мальчишка оказался хорош с обычным римским мечом, даже ей пришлось покрутиться, выдерживая его нахальный задор. Отсутствие опыта он с лихвой компенсировал бурным натиском и юношеской гибкостью. Она, конечно, не дала себя загонять и все же, дав ему насладиться хорошим боем, легко обезоружила.

— А ты еще со мной встанешь? — спросил, поднимаясь на ноги, весь целиком залепленный песком Вариний.

— Да, — ответила она со смехом. — Когда отмоешься и отдохнешь. Я ничего тебе не задела?

— Нет, — уверенно мотнул головой Вариний, взметнув целую горсть песка, набившегося при прокатывании через пол-арены в его густые, хоть и коротко, по-армейски стриженные волосы.

Гайя оглянулась в поисках Вариния. Парень легко бежал чуть в стороне от их троицы, рядом с Таранисом. Она покрутила головой в поисках Рагнара — у гордого северянина могло достать ума выйти на тренировку раненым, но, видимо, его наставник успел проявить настойчивость. Она успокоилась и вернулась к разговору о Варинии:

— Так что делать, наставник?

— Пацана жаль, — задумчиво протянул галл, выравнивая дыхание.

— Вот, — выдохнула Гайя. — Надо что-то делать.

— Сейчас уже ничего не сделать, — заметил наставник после паузы. — Только подстраховать.

— Как?

— Выйти с ним в паре.

— Против него?

— Рядом.

— Я готова, — Гайя даже не задумалась, принимая решение.

— Он ретиарий.

— И что?

— Ты мало чем ему поможешь. Скорей всего, ему дадут надпиленный трезубец. И перед самым выходом, как положено. Проверить не успеет.

— У меня два меча. Отмашусь. От своего ретиария и от его мирмиллона.

— Уверена? Если сумеешь, цены тебе не будет.

— Мне б парня прикрыть. Сын офицера.

— Это уж как получится, — помрачнел наставник.

— А до арены ему ничего не грозит? — поинтересовался Марс, припомнив, как кулаками прокладывал себе путь в лудусе в первые дни.

— Вряд ли, — повел обтекающими потом плечами наставник, стараясь не снижать темп и с трудом идя вровень с более молодыми и сильными Гайей и Марсом. — Но попробуйте за ним присмотреть.

— А ты тогда за оружейником, — предложила Гайя. — Вот чисто женское любопытство. Кому он мог в городе так насолить? Сенатору тому? Так что сенатору до лудуса?

— Сложно, но можно. Мне тоже интересно, — ответил наставник и приотстал от них, потому что пробежка закончилась и они перешли к другим упражнениям, которыми он должен был руководить.

* * *

Жаркие летние дни радовали жителей Рима — хорошая погода способствовала более веселому празднованию любого события, которых в римском календаре было немало. Должностные лица и богатые патриции стремились внести свой вклад в устроение гладиаторских боев, выбирали бойцов, торговались с ланистами — и старались поразить сограждан, чтобы запомниться им и надеяться на их голосах при очередных выборах на выгодные должности. Или угодить красивым зрелищем Октавиану, добиться его одобрения и расположения.

Гладиаторы втягивались в арку входа под арену не особо ровным строем — с них это не требовалось, наоборот, они должны были дать горожанам возможность не только посмотреть, но и пощупать мускулы, дать полюбоваться диковинным оружием.

Марс ревностно охранял Гайю от посторонних глаз и рук — рассмотреть вблизи женщину-гладиатора, тем более уже снискавшую себе славу и известность двумя яркими выступлениями, желающих было много.

Вдруг бурлящая толпа расступилась — оттесняя шумных детей и ярко одетых ради праздника женщин, два рослых раба-эфиопа давали пройти своим товарищам, несущим лектику с полузадернутыми шторками, за которыми виднелся немолодой, явно немного за сорок, но еще сохранивший следы былой красоты патриций. Вот он повелительным жестом остановил рабов и высунулся из лектики, скользнув пресыщено-скучающим взглядом по веренице гладиаторов, приветствующих простолюдинов. Еще один повелительный жест — и надсмотрщик приостановил колонну гладиаторов, подскочил, кланяясь, к лектике. И махнул Гайе ручкой хлыста:

— Эй, рыжая, иди сюда!

Она повиновалась, не возражал и Марс — они оба узнали этот гордый профиль и эту руку, мускулы и шрамы которой не могли скрыть ни крыло белоснежной тоги из тончайшей шерсти, ни великолепные перстни египетской работы.

Патриций вышел из лектики, небрежно опершись о подставленную в подобострастном поклоне спину эфиопа, и взял девушку за подбородок:

— Знаменитая Гайя… Завидная невеста, оказавшаяся убийцей… Невеста смерти…

Толпа зашумела, передавая его слова на разные лады, а он провел рукой по ее волосам, перебирая золотые локоны своими пальцами, унизанными золотыми кольцами, чтобы скрыть их силу, гибкость и загар:

— Что бы ты хотела бы в подарок сегодня за то удовольствие, которое доставишь своим выходом?

Она изогнулась, демонстрируя ему и собравшейся толпе изящные изгибы бедер:

— Украшения для волос… Шпильки…, - и она погладила его щеку тыльной стороной кончиков пальцев, чуть задержав их под подбородком, где бился участившийся пульс, и у ключицы.

Гайя взглянула в глаза командира — он все понял, и в знак этого опустил короткие, уже начавшие седеть ресницы.

Префект еще раз приобнял девушку, делая вид, что целует ее роскошные волосы:

— Обе? И двузубую? У тебя в комнате во дворце?

— В вещмешке в преторианском лагере.

— Хорошо, — ответил он, «выцеловывая» ее ушко, а громко прибавил. — Уцелей на арене, прелестница, а подарки за мной. Недосуг будет самому, перешлю со своим виликом.

И он проследовал в лектику, а надсмотрщик щелкнул бичом, гладиаторы двинулись дальше, а там и толпа рассосалась, спеша занять места на трибунах.

Марс знал, что сегодня выходит не ретиарием, а в самом простом вооружении — с топором и щитом, защищенный только поножами и наручами, с полностью открытым торсом. Его по распоряжению ланисты выставили против вооруженного топором варвара, которых много привезли в этот раз на невольничий рынок, а несколько патрициев, желающих устраивать бои в этом сезоне, не сговариваясь, их накупили.

Марс понимал, что заменить Рагнара не сможет — но был готов дать достойный бой, чтоб выжить на арене и вернуться к Гайе. Гайя кружилась у него в голове… И ее любовь к Рагнару сводила его с ума. Ночевать рядом с ней, чувствовать по ночам все изгибы ее теплого тела, а утром видеть, как она приносит Рагнару миску с кашей, чтобы он со своей подвязанной рукой не толкался среди оголодавших товарищей, не зная, как донести чашку, миску и лепешку в одной ладони. И умом он понимал, что все Гайя правильно делает — и ночью возвращается к нему — но в душе все болело и переворачивалось, не давая позволить себе лишнее движение или слово в отношении нее.

Марс со смешанным чувством увидел, что Рагнар все же умудрился затесаться в группу тех, кто сопровождал гладиаторов сегодня на игры — его рост и яркие волосы делали его очень заметным. А смешанным чувство получалось, потому что Марсу было приятно видеть бешенство в изумрудных глазах северянина, когда префект на глазах у всего города ласкал Гайю. Он-то знал, что девушка сумела нашептать командиру целую кучу сведений, и радовался удачно проведенной встрече. А Рагнар, принявший за чистую монету происходящее, ревновал не на шутку и бесился, не в силах ничего поделать.

Но светловолосый гигант умудрился причинить боль и ему — Марс видел, как он возник за Воротами жизни и встал рядом с Гайей, не дав ему, Марсу, насладиться ощущением, что Гайя пришла смотреть его бой, встречать его… Это было больно так, как будто его уже ранили, еще до начала боя.

Бой начался. Тренированное тело воина делало свое дело, а мысли были далеко. Принять удар небольшим круглым щитом, отразить, замахнуться, отшаг назад, удар, отклониться и пропустить лезвие в волоске от своей залитой потом груди…

Каждый раз, кружась в бешеном темпе вместе с варваром, оказавшимся выносливым воином примерно его возраста и силы, он старался поймать глазами Ворота жизни — смотрит ли Гайя на него или увлеклась беседой с Рагнаром.

Марс принял очередной удар на щит, перехватив его довольно высоко, отступил назад, пытаясь вывернуть у противника топор, застрявший в его щите, с силой рванул на себя. Но топор сорвался со щита и, опускаясь в руках уворачивающегося от топора Марса варвара, прошел наискось по ребрам мужчины с левой стороны. Марс зарычал, чувствуя, как кипящие струи стекают по его бедру. Он, несмотря на накрывающий его темный туман, довел свой удар, вламываясь топором глубоко в ребра варвара, вминая во внутренности шкуру, в которую тот был одет.

Марс проследил туманящимся взглядом, как падает на песок варвар и равнодушно выпустил застрявший в трупе топор из резко ослабевшей ладони.

Как сквозь толстую волчью шкуру, слышал он радостный вой трибун и поднял руку в приветственном жесте. Правая поднялась, а левая не слушалась, и щит безвольно соскользнул с нее возле самых Ворот жизни. Он и ворота нашел только потому, что его вели глаза Гайи — огромные, светящиеся ужасом, они манили его из окружившей тьмы.

— Марс, — она протянула руки, и он, увидев ее прекрасные в этом испуге глаза и подумав, что все же она его ждала, опустился в эти руки.

Когда Марс, покинув арену уверенными шагами, мало сочетавшимися с крупными каплями крови, пятнавшими песок при каждом его шаге, вошел сам в Ворота жизни, Гайя несказанно обрадовалась — это избавляло его от решения толпы и императора. Он ушел с арены на своих ногах. Она видела, что ее друг шатается, а взгляд его темных на фоне смертельно бледного лица становится все менее осмысленным — и бросилась ему навстречу.

Она успела подхватить рухнувшего мужчину, а с ней рядом оказался и Рагнар, подставивший под спину Марса здоровую руку.

К ним уже неслась Ренита в окровавленной тунике — она только что успела перевязать глубокие раны двух анадабатов, сражавшихся в шлемах, практически не дающих обзора, и парни, скрепленные между собой цепью, просто рубили друг друга мечами наугад.

— Несите его, — Ренита сдула со лба выскочившую из гладкой прически короткую прядь, и Гайя почему-то успела заметить, что сегодня врач была без привычного платка.

Ренита зажала жуткую рану на боку Марса чистой тканью и заглянула раненому в полузакрытые закатившиеся глаза:

— Без памяти. Это и хорошо. Не так больно. Несите.

— Он выживет? — голос Гайи предательски дрогнул.

Ренита, раздумывавшая о том, что придется решать вопрос о том, чтобы добить отвоевавшегося легионера, мельком взглянула на девушку-гладиатора. И обомлела — по щекам Гайи катились огромные беззвучные слезы.

— Он будет жить, — Ренита вспомнила, что Гайе же еще выходить на арену, и поспешила солгать ей.

— Да, иди, девочка, — подошел наставник, видевший бой Марса и восхитившийся мощью этого бойца. — Твой парень тебя дождется.

Гайя сосредоточилась, стоя на горячем и снова безупречно чистом песке. Вариний остановился в вполоборота к ней, и они сейчас были готовы закрыть спины друг друга.

Ее сейчас пугало только одно — он ретиарий, она мирмиллон, так не заставят ли их сойтись в поединке, когда они уложат своих противников. А в том, что они с Варинием победят, она почему-то не сомневалась. Ей хотелось расправиться с ни в чем не повинными гладиаторами лудуса Равенны как можно скорее, чтобы успеть помочь Рените выхаживать Марса — от нее не укрылся испуг в глазах врача и обреченность, сменившие привычную ленивую презрительность при первом же взгляде на Марса, обвисшего на руках у товарищей.

Бой начался, и Гайя каждое мгновение ждала, когда же произойдет что-то с оружием Вариния? И вот брошенная им сеть разорвана одним движением сильных плеч равеннского мирмиллона. Юноша метнул трезубец, но его зубья согнулись о маннику мирмиллона, а на обратном движении с хрустом обломилось древко.

Мирмиллон крутанул в руках меч и шагнул к безоружному парню, но Вариний вовремя вспомнил про нож на поясе и выхватил его — короткий, только горло перерезать, но лучше, чем сломанное гнилое древко.

— Лови! — Гайя бросила ему второй меч, отбрасывая ногой занесенный над его животом меч мирмиллона, и Вариний поймал клинок на лету, хотя мирмиллон и попытался прыгнуть так, чтобы отбить клинок подальше.

Вариний сошелся в поединке на мечах, краем глаза замечая, что Гайя уворачивается от ретиария, понявшего, что перед ним женщина, и от этого удвоившего усилия. Питомец равеннского лудуса не был готов проиграть женщине — и старался вовсю.

Она успела разрубить сеть своего противника, поймав ее на лету, и вступила в бой с мирмиллоном, заметно теснившим Вариния — все же сказывалось отсутствие у юноши основательного опыта, а равеннец подготовлен был великолепно. Ее ретиарий бросился ей вслед с трезубцем, но его достойно встретил Вариний, в прыжке перебивший древко. Гайе понадобилось несколько выпадов, чтобы ранить своего противника в бедро и уложить на песок.

Вариний отбивался от ринувшегося в рукопашную равеннского ретиария, и явно проигрывал, не решаясь пустить меч в ход против безоружного человека и пропустив удар по лицу — кровь из разбитого носа затекала ему в рот, пятнала обнаженную грудь, и мальчишка немного запаниковал. Пришлось вмешаться Гайе — и великолепный равеннец растянулся на песке, получив даже не мечом, а кулаком ее левой, так внезапно освободившееся от меча руки. Видимо, она, разозлившись за парня, ударила слишком сильно, не просто разбив, а полностью сокрушив нос и скулу ретиария — и мужчина бессильно лежал на песке, закрывая двумя руками окровавленное лицо.

— Мы победили! — она подмигнула Варинию, стирающему кровь с лица кулаком, лишь больше ею измазываясь.

И юноша ответил ей искренней, радостной улыбкой, сверкнув белоснежными на фоне кровавых пятен зубами.

Едва войдя в Ворота жизни, Гайя устремилась в сполиарий, не забыв потащить за собой Вариния — не церемонясь, за руку. И столкнулась с Марсом. Белый, как полотно, намотанное на его грудь и ребра, он стоял, чуть согнувшись, и смотрел на нее горящими глазами:

— Гайя!!! Жива…, - и силы снова оставили его, он устоял лишь благодаря тому, что наставник-галл держал его сзади.

— Видишь, я же тебе обещал, что он дождется, — подмигнул наставник Гайе, побледневшей почти так же, как и Марс.

Ренита, разъяренная до крайности, зашипела на галла, промывая лицо Вариния тут же под водоразборником:

— Дожидаться можно было бы и лежа! Да что за день сегодня! Учти, если он отправится к Харону, ты будешь отвечать! Он вскочил на ноги только потому, что ты его держишь!

— Ой, — булькнул красными пузырями в ее руку Вариний, которого она прижала слишком сильно.

— Что ой? Не щекотно. Сейчас разберусь, сломан у тебя нос или нет, поставлю его на место и пойдешь сопеть дальше. А, нет, точнее, ляжешь. Тоже ляжешь. Все лягут. И ты, — она подняла глаза на Марса. — Ты тоже немедленно в сполиарий.

— Марс, пойдем, я сама тебя уложу, раз уж я здесь, — примирительно сказала ему Гайя, подумав, что неплохо бы и обмыться наскоро от пота и брызг чужой крови.

— Я помогу, — напомнил галл, придерживая все больше наваливающегося на него Марса.

Они дотащили его до сполиария и снова уложили на лавку, застеленную простыней, а на соседнюю Ренита сгрузила слабо сопротивляющегося Вариния, уверяющего, что прекрасно себя чувствует.

— Не спорь… Не ложись, присядь, голову чуть окинь, — она положила на переносицу парню кусок все той же тряпки, напитанной холодной водопроводной водой.

Разобравшись с мальчишкой, Ренита подбежала к Марсу, которого Гайя удерживала на лавке, не давая встать.

— Гайя, ты не ранена? Кровь на тебе…

— Чужая, — отмахнулась она. — Ренита, что с ним? Он будет жить? Смотри, он снова без сознания. Но он такой сильный, он только один раз был без памяти, но тогда его прострелили насквозь!

— Не оплакивай его раньше времени, — буркнула врач, приоткрывая веко Марса. — Ничего страшного, жив.

Гайя чувствовала, что слезы снова накатывают на глаза и скатываются вниз, прямо на плечи и подбородок Марса. Она машинально провела рукой, стирая капли с его лица, почувствовала под рукой едва колючую щетину.

— Гайя, любимая…

— Я здесь, — склонилась она к Марсу, сначала удивившись такому обращению, но поняла, что он и правда в глубоком забытьи.

— Пока он не очнется, я не смогу влить ему лекарство, захлебнется, — Ренита держала его руку и считала пульс. — А тебя он звал в бреду, пока ты была на арене. А как очнулся, то сразу спросил: «Где Гайя?». Лучше б я его в сознание не приводила. Сполз, пока я к другим отошла, и поплелся к воротам… Ну а дальше ты сама видела… Надо же, как вам с ним повезло, такая любовь…

— Любовь? — удивилась сначала Гайя, но тут же сообразила, что именно таких слухов хотел Марс, и улыбнулась смущенно. — Да…

— Гайя, моя Гайя… — метался Марс.

— Ох, — вздохнула Ренита, разрываясь между тремя стонущими мужчинами. — Скорей бы все это закончилось, и вернуться в лудус.

Приволокли еще одного — молодого велита с рассеченным плечом.

Ренита бессильно уронила руки, но тут же бросилась к нему, усадила, стала поить и бинтовать.

— Твой поединок крайний?

Тот кивнул.

Марсу было холодно, озноб просто колотил.

— Гайя, да что ж тут за холод такой? Как в склепе.

— Вообще-то, здесь тепло, — она встревожено склонилась к нему, проверив его лоб ладонью. — Мне даже жарко, я уже два раза бегала умываться.

Она присела на край его топчана, пощупала рукой солому, уложенную плотным слоем под холстиной простыни:

— Ложе каменное. Тут сколько соломы не положи.

— Гайя, любимая моя, — он схватил ее ладонь раскаленными сухими пальцами.

— Лежи, лежи, — она погладила его по голове, снова ощутив сжигающий мужчину изнутри горячечный жар. — Пить хочешь?

— Из твоих губ, любимая. Я хочу пить мед твоих губ. И… И еще кое-что… Твою росу…

— Какая ерунда, — пробормотала Гайя, смачивая водой его растрескавшиеся и пересохшие губы. — Сейчас я оботру тебя, и полегчает. Потерпи…

Она подумала, что надо бы позвать Рениту — но врач и так оставила ей несколько чашек с лекарственными отварами и рассказала, что делать, если горячка начнет трепать Марса еще хуже. Сама врач валилась с ног, и недавно заснула возле рабочего стола, положив голову на руки, готовая вскочить по их первому стону.

Марс продолжал метаться и бредить, порывался шарить беспокойными горячими руками по ее телу, гладить грудь, целовал руки:

— Гайя, я люблю тебя… Никогда, слышишь, никогда тебя не отпущу… Будь со мной, пожалуйста, будь. Люблю…

Она наклонилась и поцеловала его пылающий влажный лоб:

— Успокойся, все позади… Не мечись так, ты разбередишь швы, — она уговаривала его, как маленького ребенка.

Он ненадолго пришел в себя под ее руками, проводящими влажной и прохладной тканью по плечам, рукам, верхней части груди — словом, там, где его тело не было спрятано в постоянно пропитывающиеся кровью повязки, закрывающие страшную рубленую рану на его ребрах, оставленную лишь чудом на проломившего это естественную броню германским топором.

— Холодно, Гайя… Опять зима в этих краях… как они живут тут, по полгода в снегу? Мне холодно, согрей меня, любимая моя Гайя….

Она укрыла Марса своим плащом поверх одеяла, но после посмотрела на его побледневшие закушенные губы и шепнула:

— Помнишь, как тогда, зимой?

Он прикрыл глаза в знак согласия — говорить сил уже не было.

Гайя осторожно легла на край топчана и прижала его к себе, обняв рукой:

— Грейся. Моего тепла на троих хватит.

Марс благодарно вздохнул — возле нее и правда было тепло не только снаружи, но и изнутри. Он вздохнул еще раз, нашел губами ее губы — и заснул крепким, спокойным сном, уткнувшись лбом в ее грудь.

А Гайя лежала, боясь пошевелиться и потревожить его, время от времени касаясь губами его постепенно перестающего пылать горячечным жаром лба, слушала выравнивающееся дыхание.

Гайя не отходила от Марса ни на шаг — разве что помылась все же, как только вернулись в лудус. Она боялась, что в горячечном бреду Марс невольно выдаст ее — если начнет припоминать их совместные сражения, обратится по званию, или, что еще хуже, заговорит об их нынешнем задании.

Но Марс, к ее великому облегчению, в бреду повторял только, как любит ее и мечтает быть рядом, целовать и обнимать. Он и правда все время старался обнять девушку, а когда, не открывая отяжелевших век, но все же каким-то шестым чувством ощущал, что она совсем близко склонилась к нему, проверяя губами жар — то пытался ее целовать.

В этом кошмаре прошла ночь, а утро принесло мало облегчений — разве что он ненадолго заснул, успокоившись в ее руках. Меняя промокшую повязку, Ренита не таила гнева:

— Топором этим что, падаль разделывали, что ли? Сроду так раны не воспалялись! — увидев недоуменный взгляд Гайи, пояснила. — На арене что хорошо, так то, что оружие чистое. Его как оружейник поточил, так и отвезли туда. Выдали перед выходом и все.

Перед глазами Гайи пронеслось все то, что она видела на войне — и разрубленные вместе с костями конечности, и гноящиеся неделями, несмотря на усилия врачей, раны. Вместе с германскими топорами и копьями туда попадали и куски доспехов, и укрывавших легионеров от непогоды шкур, и вся та грязь, которой они были покрыты после многодневных безостановочных переходов.

— Но ты же знаешь, что делать? — осторожно поинтересовалась она у Рениты. — Ты же сама видела у меня шрам на бедре. Там прижигали раскаленным железом, потому что тоже начиналось воспаление. Может, и здесь надо?

— Нет. Может, там, где ты была, это и было единственным разумным выходом, но мы попробуем не причинять ему дополнительных страданий. Как ты вообще это выдержала? Многие от такой боли сходят с ума, за это в Риме в свое время прогнали врача Архагата, лечившего прижиганиями даже мигрень.

Гайя пожала плечами:

— Не рехнулась же. Выдержать можно все, было б для чего. Но Марс меня тогда подержал все же…

Расширенные от ужаса глаза Рениты в другой раз развеселили бы ее — но не сейчас, когда жизнь Марса висела на волоске.

Днем прибыл гонец — с подарками для «прекрасной Невесты смерти», как пафосно была поименована Гайя в приложенном письме на тонкой навощенной табличке. Она узнала эту греческую скоропись между строками чеканных латинских букв, которыми были написаны поздравления и дифирамбы в ее адрес… В корзинке она нашла то, что ждала больше всего — единственное личное оружие, которым она могла бы пользоваться здесь беспрепятственно. Гладиаторам не полагалось даже ножа — еду давали такую, что для ее поедания не всегда и ложка требовалась. Впрочем, некоторые бойцы, лишь недавно оказавшиеся в плену и попавшие с сердце цивилизации, и ложку тоже не особо уверенно брали в руки, обходясь руками.

Гайя провела гребенкой по волосам, скрутила густые локоны в тугой жгут на макушке и сколола его длинной, похожей на веретено с изящным закрученным навершием, шпилькой. Вторую она бережно завернула снова в кусок чистой шерстяной ткани и положила на полку в стене камеры, где они теперь обитали вместе с Марсом — если прятать, то как раз и вызовешь подозрения.

Оглядев еще раз камеру и цепко запоминая, как именно лежат пучки соломы на полу, какими складками обвис плащ на вбитом в стену гвозде, девушка снова вернулась в валентрудий. Наставник ее не торопил на тренировки — сам предложил отдохнуть пару дней:

— Ты и так многого достигла. Отдохни. Два дня отдыха сил и мастерства тебе не убавят, — и добавил. — Тем более ты же и не будешь отдыхать… Небось, побежишь у его постели сидеть?

Гайя кивнула. Другого варианта она и не представляла себе. Без Марса она все равно одна не сможет выполнить задание — даже заручившись поддержкой новых друзей, к которым она причислила и Рениту.

Рените действительно работы досталось в этот раз — бои были жестокими и кровавыми. Помимо Марса, на ее попечении оказалось еще трое с серьезными ранами — и это не считая юного Вариния, гордо носившего по лудусу припухший нос и Рагнара, рана которого была получена три дня назад.

Врач не спала и не ела двое суток — металась между двумя израненными андабатами, не забывая подходить время от времени и к Марсу, возле которого сидела Гайя.

— Жар спал, — Ренита не могла скрыть радости, заглядывая в измученные глаза Гайи. — Теперь, когда выспится, его надо начинать кормить понемногу и поить. Я распорядилась, для наших пациентов сварили бульон.

— Это особая милость?

— Почему? — обиделась врач. — Я сторонник учения Гиппократа. А он говорил, что лекарство должно быть едой, а еда лекарством. И правильно подобранной едой тоже можно поставить на ноги.

— Согласна. И готова кормить Марса с ложки.

— Боюсь, так и придется. Первые дни он будет слаб, как котенок.

— Знакомо, — усмехнулась Гайя. — И сам не будет в это верить.

— Да. Будет порываться сам встать, сам пойти. Не давай, — врач просительно посмотрела Гайю, казавшуюся по сравнению с ней высокой и широкоплечей. — Ты мне поможешь? Хотя бы с ним.

Гайя кивнула — это входило в ее планы, чтобы не оставлять беззащитного Марса одного. А тренировки — так ей никто не мешает напрягать и разминать мышцы, выйти на крылечко поотжиматься, подтянуться на дверной притолоке. Она так и сделала — и чуть не сбила ногами входившего Тараниса. Тот увернулся от летящих ему в грудь ее выброшенных вперед ног:

— Как он?

Гайя спрыгнула вниз:

— Плохо. Приходит в себя ненадолго. И не помнит ничего, что говорил в бреду.

— А должен? — искренне удивился Таранис.

Гайя сокрушенно пожала плечами — она же не могла объяснить вслух, что Марс, выходя из забытья, снова обращается к ней легко и по-дружески, совершенно забывая, что час назад клялся в любви и умолял разрешить поцеловать ее груди. А только что, перед тем, как вновь утонуть в волнах жара и бреда, он пробормотал с вполне осознанными глазами:

— Гайя. Ну откуда мне кажется, что я знаю вкус твоих поцелуев и нежность кожи?

Она не успела ничего ему ответить — мужчина снова обвис у нее на руке, даже не успев допить тут же поднесенное Ренитой лекарство, не говоря уж о бульоне.

Таранис между тем подошел к Рените:

— Ты ела?

— С каких пор это контролируют гладиаторы? Следить за здоровьем в этих стенах положено мне.

— Не сердись, — он мягко поправил ее растрепавшиеся слегка волосы, без платка оказавшиеся темно-каштановыми и слегка волнистыми. — Если ты упадешь от голода, то и за здоровьем остальных будет следить некому.

— Извини. Я очень устала, вот и ответила срыву.

— Я не сержусь, сам все понимаю. Может, что помочь надо? Кого перенести?

— Нет, для этого я могу и надсмотрщиков позвать. Ты-то как?

— Отлично. Я же не участвовал в этих боях.

— Когда тебе?

— Завтра. Говорят, сюда везут какого-то страшного германского вождя. Как бы с ним и не пришлось бы схлестнуться.

— Береги себя, — у Рениты неволно навернулись слезы на глазах. — Я не хочу, чтобы тебя тоже сюда принесли… таким…

— Ну что ты, — он обнял Рениту, целуя ее пахнущие медом волосы. — Мне это в радость. С некоторыми племенами германцев у нашего народа свои счеты.

Марс пришел в себя только вечером второго дня — и удивился, увидев спящую рядом с собой Гайю. Голова девушки лежала странно — так странно, что он испугался, в первое мгновение ему показалось, что она отрублена. Мужчина в ужасе, не понимая, явь это или продолжение кошмарного видения, резко приподнялся на локте и не смог удержать стона — каждое его движение, даже дыхание, жгучей болью отзывались в боку.

Девушка встрепенулась и подняла голову, и он с облегчением увидел, что Гайя сидела на полу, положив голову на его подушку.

— Лежи, — она вскочила и склонилась над ним с ласковой, немного усталой улыбкой. — Сейчас дам попить.

И она захлопотала над ним, что было необыкновенно приятно для Марса. Он лежал, борясь с болью и одновременно наслаждаясь ее руками и голосом.

Но все хорошее заканчивается быстро, заглянул в дверь наставник:

— Гайя, пойдем, немного пофехтуем, а то размяться тебе надо, раз тут опасность миновала. Выплеснешь накопившееся.

И Гайя в очередной раз подивилась житейской мудрости этого честного и бесхитростного воина.

Марс тоскливо разглядывал потолок, как дверной проем распахнутой настежь в прогретый солнцем двор двери валентрудия потемнел, а затем помещение заполонила фигура Рагнара, смущенно придерживающего все еще болтающуюся на перевязи у груди руку:

— Ренита здесь?

— Она только прилегла, — нехотя ответил он ставшему неприятным другу. — Ночь не спала.

— Да, досталось вам, ребята, — Рагнар опустился на край его жесткого ложа. — Мне даже стыдно приходить на перевязки с такой царапиной. Но слушать, как она ворчит, если сама идет разыскивать, поверь, еще хуже…

— Сдается мне, ты не особо на нее и рассчитывал, — Марс попытался присесть, но быстро отказался от этой затеи, хотя и держать голову ниже головы Рагнара ему было не по себе.

Рагнар удивленно обдал его зеленым взором:

— Друг, у тебя точно жар. Зачем мне тогда сюда тащиться?

— А сам не знаешь? Ты же к Гайе шел. Знал, что она здесь.

— Да нет. Ее, конечно, видеть приятно, и спарринг с топорами я ей обещал, но она не согласилась из-за этого, — он кивнул на руку. — Даже не стала слушать, что мне правая рука не особо важно, мне левой-то сподручнее.

Марс пытался вникнуть в слова Рагнара и понять, что за ними кроется — неужели Гайю и северянина связывает только страсть к топорам, а не друг к другу?

— Да? Топоры, говоришь? — усмехнулся Марс. — Только учти, что Гайя тоже одинаково хорошо обеими руками владеет. И с двумя топорами как-то пробовала тренироваться на досуге.

— Ух ты! — с искренним восторгом выдохнул Рагнар. — Ну точно Гудрун!

Вот тут Марс вскочил, не обращая внимания на трепавшую его боль:

— Какая такая Гудрун? Ты что, их как брошки собираешь? Где? На кухне?

Глаза Рагнара по размерам стали больше дубовых листьев:

— Кого я собираю? Ляг! Тоже мне, горячая голова, — он уложил Марса на место и провел по его лбу своей большой ладонью. — И точно, горячая. Пойду-ка Рениту найду. Пусть тебе дряни какой даст. И привяжет, чтоб на людей не кидался. А то Гайя придет над тобой поплакать, а тут ее еще и укусишь. Меня вот чуть не тяпнул.

— Что ты несешь? Гайя и поплакать? И я еще не умер, чтоб надо мной плакать. Не дождешься. И Гайю не получишь. Иди к своей Гудрун.

Велит, мирно дремавший в углу с перевязанным плечом, приподнялся на здоровой руке, разбуженный их криком.

— Врезал бы тебе. В лоб промеж ушей. Да жаль тебя. И так еле жив. С Гайей сам разберешься, плакать ей над тобой или нет. Пожалуй, и зря она у Ворот жизни тебя чуть в слезах не искупала, когда ты раненый приполз и у ее ног свалился. Я не знал, кого из вас хватать! — Рагнар не кричал, но в его голосе чувствовалась та сила, с которой он мог перекричать бурю в своем северном море, командуя своим драккаром.

Он перевел дыхание и уже гораздо тише добавил:

— А вот память моей сестры Гудрун не трогай. Она погибла в бою и теперь служит валькирией у Одина. А ее земным воплощением стала Гайя. И я поклялся ее защищать, как не смог защитить свою сестру.

— Прости, — простонал Марс уже не от физической боли, а от боли в душе. Все его страхи и подозрения осыпались песочным домиком. — Прости, друг. Я не то совсем думал…

— Локи тебя попутал. Бывает. Ну что, мир? — Рагнар протянул ему руку и Марс с трудом приподнял свою, так мгновенно лишившуюся все силы и вложил в надежную ладонь друга.

* * *

Марс грелся на солнышке. Лудус наполовину опустел и тревожно притих — очередные бои собрали многотысячную толпу римлян в одном из городских амфитеатров. Его, вставшего сегодня утром первый раз, естественно, никуда не взяли.

Он переживал за Гайю — ее выводили на арену при каждом удобном случае, и ее сокрушительная победа над ретиарием и мирмиллоном одновременно потрясла не только горожан, но и самих обитателей лудуса. О ее бое говорили на тренировках даже бывалые гладиаторы, обсуждали наставники — отголоски разговоров все эти два дня доносились и в валентрудий. Забегали Рагнар и Таранис — они тоже не скупились на слова похвалы в адрес девушки, но Марс после того разговора с Рагнаром уже успокоился и с удовольствием присоединялся к друзьям, соглашаясь, что, да, Гайя великолепный боец.

Но в душе ему все же было страшно — он уже понял, что противников подбирает ланиста, и руководствуется при этом только эффектностью внешней стороны боя, призванного потрясти пресыщенную публику. Утешало одно — так страшивший всех загадочный германец-гладиатор, уже успевший прославиться как жестокий, неуправляемый боец и непобедимый, и успевший быть перепроданным несколькими ланистами друг другу, еще не прибыл. Ждал его только Таранис, утверждавший, что с этим племенем у его селения были свои счеты. Но, поскольку германеца привезти не успели, то Марс очень боялся, что ланиста поставит Тараниса против Гайи, как двух сильных и эффектных воинов. И тут уже оставалось уповать на ловкость их обоих и способность понять друг друга с полуслова так, что бы показать красивый бой и по возможности не ранить друг друга.

Вдруг он услышал разговор, возникший за углом строения, там, где к валентрудию примыкали хозяйственные строения и оружейные склады, образовывавшие сой, отдельный дворик. Он прислушался, удивляясь: ведь ланисте полагалось быть в амфитеатре еще с раннего утра. Но, видимо, что-то произошло, что заставило его или задержаться в лудусе, или вернуться.

— Я заплатил полновесной монетой, — кипятился ланиста. — И вправе рассчитывать, что заказанный мной товар прибудет вовремя.

— У нас возникли обстоятельства, — отвечал ему другой голос, тихий и вкрадчивый, принадлежащий, судя по всему, мужчине средних лет.

— Учитесь их решать.

— Это ты собираешься нас учить делать дела? А с чьей помощью ты свои поправил? — в голосе собеседника ланисты прозвучал такой сарказм, что даже Марс содрогнулся, как от зубной боли.

— Поправил же, — буркнул ланиста на полтона ниже. — И теперь снова могу диктовать условия.

— Уверен, почтеннейший?! И даже не хочешь вспоминать, чем именно подторговывал?

— Это было один раз. А так все знают, что у меня честный бизнес. Он может не нравиться белоручкам, но гладиаторские бои бегают смотреть даже непорочные и милосердные весталки.

— Не думай, — голос незнакомого мужчины прозвучал очень весомо и жестко. — Что в таком деле можно остановиться. Ты один раз нам не отказал. И не посмеешь сделать это впредь. Если, конечно, сам не хочешь выйти на арену.

— Что? — ланиста запыхтел, не в силах подобрать слова.

А мужчина добил его:

— Так что если ты вдруг полюбил горячо и искренне императора Октавиана, то вот тебе и решение проблемы. Бери оружие и выходи на арену сам, вместо обещанного германца. Хоть подохнешь быстро.

И мужчина ушел, быстрыми шагами печатая следы деревянных сандалий на каменных плитах дорожки. Его шаги простучали в сторону хозяйственных построек и исчезли — очевидно, гость воспользовался не парадным въездом в лудус, а тем, через который завозили продукты на кухню и вывозили отбросы.

Марс сделал вид, что спит глубоким и спокойным сном, развалившись на лавке и, не дрогнув ресницами, выдержал долгий тяжелый взгляд ланисты, прожигавший насквозь.

«Что делать? Вот она, ниточка. Теперь уже понятно, что оружейник исполнил лишь оплаченную услугу, попытавшись помочь сенатору избавиться от Вариния как свидетеля его мелких грешков. Это объяснимо, и, хоть и мерзко, погано, но понятно. И империи угрожает лишь с точки зрения падения нравов. А вот что за дела обделывал ланиста? И почему гость с такой язвительностью рассуждал о необходимости полюбить империю и императора?» — размышлял Марс, для которого любить родину было как дышать. Да, император мог смениться, и они с Гайей в начале своей службы присягали еще Юлию Цезарю. А уж префект и вовсе чуть ли не Марку Крассу, если не Сулле. Но все они любили свою страну, свой город, и делали все для его безопасности и укрепления римского владычества во всей Ойкумене.

Сейчас Марс не мог никуда бежать, чтобы поделиться свежими сведениями — и вовсе не потому, что болела рана. Он бы стиснул зубы и отправился бы куда угодно — просто перепрыгнув забор. Но его такая активность вызвала бы подозрения мгновенно — он сам о себе заявлял как о человеке, полностью потерявшем родных и друзей за годы боевых походов, человеке, которого жизнь Рима ничем не держит.

Гайя и ее встречи с префектом — это бы идеальный, продуманный канал связи. Подумаешь, немолодой, но еще крепкий человек, достигнув всего — денег, почета, покоя, но не семьи — старается заполнить пустоту в душе, обнимая красивую игрушку?

«Вернулась бы живой и здоровой», — снова мучительно сжалось в груди у Марса.

Из раскрытой двери валентрудия выглянула мулатка, оставленная Ренитой ухаживать за четверыми ранеными, попавшими сюда три дня назад:

— Эй, красавчик, спишь? Просыпайся, давай, надо снадобье выпить.

Он приоткрыл глаза, скользнув взглядом по смуглым точеным ножкам девушки, заканчивавшимся слегка пухловатыми бедрами, не особо прячущимися коротким подолом разрезной туники. Безропотно взял протянутую грубую глиняную чашку, принюхался:

— Что за гадость?

— Снотворное, что б ты поспал.

Марс чуть не запустил чашей вместе с густым пахучим отваром в девчонку:

— Но я же и так спал! Спал на этой лавке, пока ты меня не разбудила!

Мулатка смотрела на него своим волооким взором, выражающим лишь обиду:

— Чего ты орешь? Я ж не сама придумала. Мне врач оставила. Велела, чтоб сразу после обеда тебе дала снотворное.

— Так я же не обедал? Какой обед?

— Так время обеда. Я тебе не предлагала, потому что ты спал!

Марс захохотал так, что схватился рукой за повязку там, где бок был стянут швами. Такой удивительной тупости он еще не встречал за свои двадцать пять с небольшим лет.

А девочка даже не обиделась, восприняв его смех как приглашение к дальнейшему:

— Красавчик, а хочешь, я могу быть с тобой вместо снотворного? Если уж ты не хочешь пить эту дрянь?

Марс поперхнулся:

— Вот что. Иди, делай свои дела. И ко мне не приближайся. Вот только я тоже пойду, пожалуй, на место. Прослежу, что б ты там ребят не угробила до возвращения Рениты.

Он, тяжело опираясь на край лавки, заставил себя встать и более-менее ровным, хотя и неспешным шагом зайти в дверь и сделать несколько шагов до постели. По глазам велита он понял, что медицинские усилия мулатки уже и тут произвели впечатление даже на таких нетребовательных и терпеливых пациентов, как гладиаторы.

Марс уже начинал нервничать — время тянулось ужасающе долго. Само собой, ждать всегда сложнее, чем действовать самому. Но что-то и остальные гладиаторы, дольше пробывшие в лудусе, тоже удивлялись — бои затянулись.

Заглянул Рагнар — нет ли каких известий, а то, может, Ренита кого прислала мулатку предупредить, чтоб готовилась к наплыву пациентов? Но мулатка сидела тихо на крылечке, расчесывала свои кудрявые и блестящие на солнце черные волосы, кокетливо поглядывая на парней, которым было уже интересно наблюдать за ней — верный признак наступающего выздоровления. Не был очарован кошачьими играми на теплой ступеньке только Марс. Даже Рагнар, проходя мимо девицы, не удержался и погладил гладкое коричневое плечико, за что удостоился многообещающего взгляда через выгнутую узкую спинку.

— Что там? — Марс несказанно обрадовался другу, так как пообщаться с остальными ребятами выходило плохо, она были из Северной Галлии, и не особо стремились выучить латынь, даже разговорную, уличную, намного отличающуюся от той, на которой произносились речи в Сенате и на Форуме.

— Тишина, — в голосе Рагнара ясно слышалась тревога.

— Тебя не взяли? Ты ж в тот раз умудрился туда попасть, — поинтересовался Марс.

— И в этот пытался, тем более что уже и не так оно заметно, — и правда, повязка на руке северянина за эти дни значительно уменьшилась, и только несколько тонких витков прикрывали заживающий шрам. — Ренита вчера вечером швы сняла, сказала, что сегодня может и некогда будет.

— Да я не про арену. Ты ж в тот раз не выступал, но пролез.

— Наставник понял, что я опять в общий строй затесался, и выгнал. Надсмотрщика приставил. А в карцер снова мне, сам понимаешь…

— Понимаю.

— Как там, интересно, Таранис? Его же с каким-то гадом звероподобным собирались поставить, но что-то там не сложилось.

— А Гайя?

— Не знаю, — честно признался Рагнар. — Потому и за нее, ты уж прости, волнуюсь. Она мне и правда как сестренка младшая. Только Гудрун Один слишком юной забрал, она и расцвести не успела. А Гайя твоя красавица роскошная, не удивительно, что пол-лудуса сразу вторым мечом обзаводится, когда она мимо проходит.

— Моя?

— А чья? Шила в мешке не утаить. Удивительно, как этот живоглот согласился тебя с ней поселить? Она еще не понесла?

— Куда понесла? — Марс чувствовал, что теряет нить разговора, взволновавшего его до глубины.

Рагнар расхохотался:

— Чему тебя в легионе учили? Только мечом махать? Оно и видно! А вообще, — он помрачнел. — Лучше уж ты сам ее обрюхать, чем тебя какая жирная сволочь опередит из тех, кому ее ночи продавать будут. Со стариком этим вроде все обошлось, не тронул ее вроде. Ему больше для престижа надо, вот мол, я какой удалой дед. А там дальше кто его знает…

Мужчины замолчали, обдумывая судьбу одинаково дорогой им девушки. Она любили ее по-разному, но одинаково сильно и искренне. И оба были готовы отдать за нее жизнь.

Марс первым стряхнул оцепенение:

— Отсюда можно сбежать?

— Из лудуса? — изумился Рагнар. — Был бы способ, я б тут не сидел. До первого патруля урбанариев. А месяца два как об этом и думать стало опасно. Говорят, император ввел в город какую-то жуткую спецкогорту, где такие звери служат, что следы по-волчьи чуют даже в воздухе и выследить могут кого угодно.

Марс усмехнулся, порадовавшись тому, какие слухи распространились в Риме об их подразделении.

— Не из лудуса, а из этого тоскливого места. Сил нет, уже бока болят от валяния и ослабел до ужаса.

— Тебе же не в первый раз досталось? — утвердительно поинтересовался Рагнар. — Ну и о чем ты? Всему свое время. Я вот вчера уже тренироваться начал понемногу, мне ж левой все равно сподручнее. А ты пока еще немного обожди, не все сразу.

— Да мне бы Гайю увидеть, как только они вернутся. Выйти б посмотреть.

— Да что ты распереживался? Если все плохо, так ее сюда и принесут. А если хорошо, она сама забежит. А вообще, конечно, я встречу, если не возражаешь.

Марс даже застонал от мысли, что Гайю тоже могут принести израненной и без памяти. Рагнар не стал ничего больше говорить — крепко пожал ему плечо на прощание и ушел.

Загрохотали колеса по плитам дорожки, ведущей к валентрудию, и Марс встрепенулся, боясь даже пошевелиться и во все глаза глядя на дверной проем, куда надсмотрщики ввели и внесли несколько человек. Золотые локоны не мелькнули перед его глазами. Зато он заметил синюю татуировку на белой до голубизны щеке и слипшийся в мокрый жгут хвост черных волос.

— Таранис?

— Не трогай его, — тихо и жестко оборвала его Ренита, влетевшая следом, но не замеченная им сразу за крупными телами надсмотрщиков и раненых гладиаторов.

— Что с ним? Гайя как?

— Невредима твоя Гайя, — отозвался со стола гладиатор, бедро которого было затянуто тонким ремнем и пухло замотано пропитанными кровью тряпками. — Оглушило ее немного, но встала сама.

Марс вскочил так резко, что повалился назад, еле сдержав стон.

— Ляг! — рявкнула Ренита, отводя прядь со лба локтем окровавленной руки. — Еще тобой сейчас заниматься!

Ее серый мятый хитон был покрыт бурыми пятнами совсем свежей и уже засохшей крови — видимо, бои были нешуточными.

— Да что там произошло? — допытывался уже не только Марс, но и гладиаторы-галлы, лежавшие с ним рядом.

Светловолосый парень, сидящий на лавке с запрокинутой головой и с трудом сдерживающий стоны, ненадолго перестал сжимать двумя руками повязку на боку:

— Вульфрик.

— Что? — не понял Марс.

Ему пояснили несколько голосов сразу:

— Тот боец, которого ждали, прибыл сразу в амфитеатр. Оказалось, он успел на днях в Капуе получить свободу на арене, но выступать все же остался. Пока все это решали, вот время и потерял его ланиста. Но уговорил. Он теперь за свою долю денег выступает.

— А зачем?! — недоуменно отозвался велит, который очень переживал, что рука не восстановится до прежнего уровня, и он легко погибнет в следующем бою. — Зачем играть с судьбой? Получил рудис и беги подальше!

— Он живет боем, — ответил ему раненый в бедро. — Он сражается не потому, что нет иного выхода. А наслаждается убийством.

Марс содрогнулся — ведь это рассуждали взрослые люди, тренированные воины, попавшие в плен в бою и брошенные сражаться дальше — уже не защищая свои дома, а развлекая публику. И было что-то в этом таинственном Вульфрике такое, что даже у них вызвало отвращение. Он вполне представлял, о чем они так неуклюже подбирая слова латыни, пытались ему сказать — он встречался с такими людьми. Они любили бой не так, как он сам и большинство окружающих его воинов, способных наслаждаться скоростью, риском, техникой приемов, сильным противником — а необходимость убить диктовала война. Удовольствие можно было получить и от дружеского спарринга. А смерть противника — это просто война, тяжелая и грязная мужская работа.

— Ренита, тебе надо помочь? — в валентрудий вбежала Гайя, с мокрыми после мыться волосами, рассыпавшимися по чистой тунике, успевшей на спине стать влажной от ее мокрой косы. Марс хорошо знал, что волосы Гайи, были такими густыми, а каждый волосок таким тонким, что вся эта масса сохла необыкновенно долго. В походах это досаждало девушке необыкновенно — приходилось терять время, просушивая их у костра. Она несколько раз порывалась их отрезать снова — носила же в первый год обычную мужскую военную стрижку. Но каждый раз ее товарищи вставали дружными рядами против: «Гайя, мы лучше подменим тебя на лишний час в карауле, чем ты лишишь нас возможности полюбоваться на такую красоту».

Врач с благодарностью оглянулась на вошедшую, потому что перед этим довольно резко прикрикнула на мулатку, даже оттолкнув ее локтем, когда та, усиленно отворачиваясь, двумя пальчиками развязывала пропитанный мочой сублигакулюм на лежащем в глубоком забытьи раненом.

— Как ты? Голова болит? — на всякий случай уточнила Ренита у Гайи.

— Да она у меня так часто болит, что и не стоит об этом, — откликнулась Гайя, бестрепетно раздев парня догола и обмыв его запачканные бедра чистой водой. — И у него будет, к сожалению.

— Не знаю, — Ренита осматривала длинную, достигающую кости рану надо лбом у гладиатора, так и не пришедшего в сознание даже во время мытья относительно прохладной водой. — Думаю, что ему лучше было бы облегчить путь к Харону.

— Он не выживет?

— Выживет, — Ренита разбирала пропитанные кровью волосы парня. — И даже дураком не останется, мозг не задет, даже кость не прорублена. Но у него еще перебита нога, ты же заметила, когда обмывала?

Гайя кивнула, помогая ей обтереть лицо молодого гладиатора, привлекательное даже в таком состоянии — высокие скулы, широкие разлетающиеся светло-коричневые брови, прямой нос с трепетными ноздрями, четко очерченные губы.

— Но это же все легко лечится! Пару месяцев в лубках. У нас даже домой не отправляли, особенно если стояли в форте, — она прикусила язык, испугавшись, что сказала лишнее, особенно при незнакомом парне, но он был действительно без сознания от боли.

— Пару месяцев? Согласна, если правильно вправить, то и хромать не будет. А через сколько он вернется к тренировкам? И начнет приносить доход? Ланиста не разрешит возиться так долго…

— А ты ему всегда честно сообщаешь свои опасения?

— Да, а как же? Я не умею колдовать. И лечу так, как учил Гиппократ, как учит восходящая звезда медицины Цельс. Я хожу, кстати, на его лекции в рощу храма Эскулапа.

— И в роще на лекциях тебя учат добивать, чтобы не возиться?! — Гайя задохнулась от возмущения. — Я понимаю тогда, когда действительно раны не совместимы с жизнью, и солдат все равно умрет, только в мучениях. Или пропадет вся группа, вытаскивая безнадежно раненного, рискуя, что он еще и в плен попадет. И все равно погибнет, но в еще больших мучениях.

Она почти кричала, только очень тихо, так, чтобы ее слышала застывшая с тряпкой в руке врач. Наконец, Ренита совладала с собой:

— Вообще, в лечении многое зависит и от поведения самого больного. Насколько он хочет излечиться. Вот твой Марс, например, — она вновь вернулась к своей работе и склонилась к раненому. — Сегодня я разрешила ему уже встать ненадолго. Вот только еще не выяснила, смог ли.

— Уверена, что смог, — Гайя тряхнула косой, забрасывая ее за спину.

Ренита что-то сделал с ногой лежащего на столе парня, он выгнулся дугой и открыл глаза:

— Где он?!

— Тут его нет, — поспешила успокоить Гайя. — Это Ренита вправила твой перелом. Теперь дело за тобой. Будешь ее во всем слушаться, и снова будешь нормально ходить.

— Моя голова, — простонал он, пытаясь вырвать руки из ее захвата, чтобы ощупать голову.

Но Гайя держала его крепко — рана еще не обработана как следует, и лазить туда руками не надо.

— А что твоя голова? Были бы мозги, вытекли бы, а так просто больно, — пошутила она, и глаза, оказавшиеся большими, серыми и окруженными длинными пушистыми ресницами, дрогнули в улыбке.

— Гайя, — обратилась к ней Ренита. — Мне так неудобно, что я снова нагружаю тебя работой.

— Ничего страшного. Они же не виноваты, что все так обернулось, — девушка невольно поежилась, вспоминая события недавних часов.

…Ей повезло, что сегодня наставник выдал ей шлем, какие не использовались в войсках, но часто применялись гладиаторами — с закрытой дырчатым забралом нижней частью лица. Публика видела только глаза воина, и в этом была определенная интрига — женщины ставили приличные деньги, стараясь угадать, насколько красив гладиатор. Увидеть, угадали или нет, можно было только после боя — победитель сдергивал шлем с убитого, разрезая ремни под подбородком, а затем снимал свой. Ну, или наоборот, уж как сложится — важно, что в финале боя.

Ей, как и опасался Марс, пришлось выйти сначала с паре с Таранисом. Они оба были готовы к такому повороту событий и договорились заранее — показать красивый бой и закончить ничьей.

— Хочешь, я тебе легко подставлюсь? — предложил кельт. — Ты удар контролируешь хорошо, подранишь после всех наших танцев, и никто не придерется.

— Нет, — категорически отказалась она. — А если эти идиоты потребуют добить? Да и женский организм выносливее. Давай уж ты меня, раз это так необходимо.

Он поморщился при одной мысли, что его меч изуродует это прекрасное полуобнаженное тело:

— Тебя не смогу. Кому угодно перерезать горло, но вот даже слегка задеть тебя… Давай красивую ничью.

Она согласно кивнула, опуская шлем на лицо и вдохнула поглубже — им предстоял долгий и сложный бой.

Уловка Гайи и Тараниса сработала: публика хлопала и топала от восторга, а они вытворяли на арене невероятные прыжки и повороты, подкатывались друг под друга, отбивали удары из-за спины — и при этом не нанесли друг другу ни одной царапины. Весь амфитеатр с удивлением наблюдал мелькание черной туники Тараниса и голубой гайиной, каскады ударов их четырех на двоих мечей — и звук букцин, призывающих к всеобщему вниманию, прозвучал совсем неуместно.

Она остановили бой и разошлись по разные стороны арены, повинуясь указаниям эдитора, спешно вышедшего в центр песчаного круга. Гайя, переводя дыхание, проклинала шлем, под которым было невозможно стереть стекающий на глаза пот. Но вот она проморгалась и замерла — на арену под пышную речь эдитора вышел размашистым, уверенным шагом гладиатор, показавшийся ей чем-то знакомым. Его безупречную внешность, присущую племенам центральной Германии, слегка портили только оттопыренные уши, зато пронзительно-синие, ледяные, в отличие он мягких сапфиров Терамиса, смотрели даже не жестко, а злобно. Это темная ярость словно затопила арену.

— И свободный ныне великий и бесстрашный Вульфрик Безжалостный готов порадовать почтеннейшую публику жителей Великого Рима своим выступлением. И он сразится в бою со столькими гладиаторами Лудус Магнус, со сколькими захочет, — вещал эдитор.

Он обратился к Вульфрику, разминавшемуся на глазах публики, чтобы показать игру своих мускулов:

— Выбирай, бесстрашный и удачливый Вульфрик, с кем из этих лучших бойцов лучшей гладиаторской школы нашего города ты хочешь сразиться?

Вульфрик на правах свободного бойца переводил взгляд с Гайи на Тараниса:

— Это что, девка? Баба? — в его голосе звучало глубокое презрение. — Да как она вообще посмела предлагать себя не в постели голой, а в качестве бойца?

Каждое его слово, каждая интонация разносились далеко, достигая самых верхних стоячих мест. Амфитеатры так и строили, чтобы акустика позволяла публике ловить каждый вздох и предсмертный стон гладиаторов. Потому и запрещалось аренным бойцам под страхом смерти произносить что-либо на арене. Зато Вульфрик, будучи свободным наемным гладиатором, высказываться мог.

Эдитор попытался исправить положение:

— Наш новый, но уже прославленный боец, Невеста смерти!

— Вон! — прорычал германец, говоривший по-латыни, но с заметным лающим акцентом. — Пошла вон, шлюха! Тобой я позабавлюсь в постели. И посмотрю, как ты воешь в руках настоящего мужчины, раз весь ваш лудус не смог насадить ее на вертел так, чтобы она забыла путь на арену и стала рожать детей без остановки.

Распалившись и явно работая на публику, Вульфрик, использующий преимущества свободного и высокооплачиваемого гладиатора, подскочил и внезапно ударил Гайю рукояткой меча по шлему, а она не смогла ему ответить, потому что лорарии уже успели забрать у нее меч. Девушка пошатнулась, но устояла на ногах.

Эдитор, не желая дальнейшего скандала, вывел Гайю с арены и передал в руки наставника:

— Держи ее. И смотри, чтоб ничего не сотворила.

Гайя подняла на наставника расширенные от гнева, потемневшие глаза:

— Как же так? Меня унизили на глазах всего города!

— И что? Ты жива и цела. А выходку этого зарвавшегося германца забудут к следующим боям.

— Не верю. Он столько наговорил мерзости. И я-то никогда не забуду.

— Марс твой не слышал, вот и радуйся, — наставник провел заскорузлой рукой по ее щеке. — Ну-ка, пойдем лучше посмотрим, как Таранис его зад надерет.

Но воинская удача в этот день была не на стороне Тараниса. У него по настоянию Вульфрика отобрали второй меч и сняли шлем, и мужчины сражались только мечами, держа их двумя руками. Они были примерно одинаковы по росту и силе, но Таранис уже порядком устал, вырисовывая сложный рисунок боя с Гайей, а Вульфрик явился на арену свежим и бодрым.

Таранис не успел отразить удар, и меч Вульфрика скользнул по его груди, прочерчивая ее наискось от плеча до соска. Кельт с трудом удержал меч, и попытался достать Вульфрика. Ему удалось нанести легкий порез чуть выше локтя, но это никак не отразилось на боеспособности германца.

— Замените, — повелительно махнул он мечом, показывая на Тараниса, стоящего ровно и прямо, несмотря на стекающую по груди и животу кровь.

Кельта вывели, выпустив на смену ему другого гладиатора. Не успел Таранис оказаться в руках Рениты, кинувшейся к нему со слезами на глазах и потребовавшей у надсмотрщика отнести его на руках на перевязку, как в сполиарий занесли еще одного — с рассеченным бедром.

Ренита металась от одного к другому, борясь с собой. Рана в бедро была тяжелее, но отойти от любимого было выше ее сил.

Мужчины оба лежали молча, сдерживая стоны, и по очереди пили такую желанную сейчас воду из ее рук, чувствовали на себе ее аккуратные невесомые прикосновения.

— Все хорошо, — она провела только что вымытой от их крови рукой по его длинным волосам, успевшим пропитаться на концах кровью с груди и испуганно отдернула руку. — Голова цела?

— Да, не волнуйся так, любимая, — он поймал и поцеловал ее ладонь, снова запачканную его же кровью. — Я полежу, отдохну, а ты помоги ему.

Но едва она успела закончить перевязывать бедро терпеливо дождавшегося свой очереди мужчины, как два лорария внесли и положили третьего гладиатора, голова которого была сплошь залита кровью, а нога безвольно болталась, несмотря на понож. Парень был без сознания, поэтому врач поинтересовалась не у него, а у лорария:

— Это что, все этот рудиарий? И никто его не усмирил?

Лорарий с удивлением покрутил головой:

— Заговоренный и неутомимый. Троих уложил, а достать его и то слегка только этот, с разрисованной щекой, сумел. Сейчас жди, придет.

Ренита ахнула.

Вульфрик зашел в сполиарий, окинув ледяным презрением всех, кто там находился:

— И где?

— Что именно? — осторожно поинтересовалась Ренита.

— Врач, кто еще? Мне надо эту царапину замотать, — он опустился на лавку с видом человека, не привыкшего просить.

— Врач здесь я. Сейчас я закончу с тяжелораненым, и займусь тобой, — она увидела его возмущенный взгляд, но не изменила тон. — Сам говоришь, царапина. Вот и подождешь. Там на столе чаша с водой, попей.

Вульфрик грохнул кулаком по столу:

— Ты еще мне приказывать будешь?

— Да. В сполиарии приказываю я. Это обитель врача.

Он встал и подошел к ней, пытаясь удержать за руку, но был остановлен Таранисом, в одном прыжке слетевшем со стола и преградившем путь зарвавшемуся рудиарию.

— Не смей!

— Это почему?

— Будь остальные в сознании, они бы сейчас тоже встали бы рядом со мной.

— Она баба. И должна выполнять желания мужчин.

— Она лекарь, — в голосе Тараниса перекатывались камни, а скулы побелели.

— Надсмотрщик! Охрана! Кто-нибудь! — метнулась в дверь Ренита. — Помогите!

Полдекурии урбанариев мерным шагом, грохая доспехами, пронеслись по коридору и ворвались в сполиарий, рассредоточившись по сторонам.

— Что случилось, почтеннейшая? — поинтересовался их командир, немолодой усатый легионер.

— Выведите этого! — Ренита показала на Вульфрика, яростно сжимающего кулаки. — Он кинулся на моих пациентов.

— Кого именно? — уточнил легионер городской стражи.

Ренита замешкалась — Таранис стоял, тоже сжимая кулаки, совершенно обнаженный и прикрытый только повязкой через грудь.

— Так кого обидел этот гладиатор? — повторил вопрос урбанарий. — Кажется, он тоже ранен. Мы не можем увести его в таком состоянии.

— Он скандалил. Хорошо, я сейчас его перевяжу. Он не из нашего лудуса, так что отведите его туда, куда положено.

— А вот и не угадала, — высокомерно хохотнул Вульфрик. — Я заключил контракт на месяц с вашим лысым ланистой. Так что, девка, могла бы и без этих споров и представлений сделать то, что я тебе велел. Не заставляя своих бывших любовничков за тебя вступаться.

— Это почему бывших? — ошеломленно и невольно произнес Таранис.

— Потому что она мне понравилась! — безаппеляционно изрек германец, подставляя руку под иглу Рениты.

— Да у вас тут Вельзевул ногу сломит. Разбирайтесь сами со своим начальством, хозяевами, — махнул рукой урбанарий и увел свой отряд.

На счастье Рениты, в сполиарий вбежал наставник Гайи, бородатый галл:

— Что тут случилось? Почему охрану вызывали?

Но Ренита, поймав злобный взгляд Вульфрика, предпочла смолчать, испугавшись, что он отыграется на Таранисе. И она сделала то, что делать ей не следовало — потому что знала уже, какие слова ей придется услышать от гордого кельта, когда он очнется. Ренита влила в чашу лошадиную дозу оглушающего отвара, так, чтобы без особого вреда для себя и окружающих кельт заснул бы на несколько часов глубоким и беспробудным сном. И добавила туда другой отвар, сильно пахнущий лесными травами и чесноком, способный заглушись запах любого зелья.

Таранис уже пил этот жгучий настой, спасающий от воспаления и горячки, и его ничто не насторожило, тем более, что мысли мужчины были заняты совсем другим. Он безропотно принял чашу из рук Рениты и сам осушил ее до дна. И почувствовал, как все вокруг закрутилось в хороводе, потемнело — и исчезло.

Глава 3

— Гайя, иди-ка сюда! — повелительно окликнул ее помощник ланисты, осанистый и солидный седеющий человек, мало имеющий отношения к гладиаторам и их кровавому ремеслу, но сведущий в денежных делах. — Иди помойся как следует, прихорошись там… Сегодня твою ночь на правах свободного человека и победителя нынешних игр купил Вульфрик Безжалостный.

Рагнар, стоявший рядом с ней и показывавший левой рукой, как можно рубить топором почти без разворота, используя только его естественную тяжесть и силу кисти, так и замер с топором наперевес. Мужчина побледнел так, что это стало заметно даже со светлой кожей северянина. Он решительно шагнул вперед:

— Можно мне срочно увидеть почтеннейшего ланисту?

Помощиник смерил его взглядом:

— Ты сам хочешь переспать с Вульфриком?

Рагнар, которому кровь и бросилась в щеки и уши, удержал себя в руках:

— Хочу сделать ему более выгодное предложение.

Гайя переводила взгляд с помощника ланисты на Рагнара, не понимая еще, что затеял друг. Откуда-то сбоку вывернулась мулатка и прошептала ей голосом, полным ядовитой зависти:

— Вот так всегда. Как выгодный клиент, так мимо меня. Что они в тебе, такой огромной, нашли?

Гайя в недоумении уставилась на мулатку — не ожидала такой злобности в этом милом и легком внешне существе.

Помощник ланисты увел Рагнара с собой, и на учебной арене все вернулись к своим занятиям.

Гайя подумала, что надо бы снова забежать к Рените — может, к ночи ближе ей понадобится какая помощь. И точно — врач, успевшая переодеться, но донельзя уже замученная, тщетно пыталась доискаться свою помощницу.

— Гайя, я хочу тут разгрузить немного. Марса и того велита уже можно отправить по камерам. Марса только с учетом тебя. Ты же сумеешь за ним присмотреть и привести ко мне, если что? Или позовешь.

— Я же днем на тренировках.

— Днем я и сама зайду. Да и ночью. Мне вообще не спится, — Ренита пригляделась к девушке повнимательнее. — Что с тобой? Тебя не обрадовала моя мысль? Но если тебе тяжело будет приглядывать за Марсом, давай тут оставлю. Просто ему спать надо, а ребята стонать будут всю ночь.

— Нет, что ты! — встрепенулась Гайя. — Мне только в радость быть с ним рядом. Тут другое…

Она вкратце пересказала то, что случилось только что на учебной арене.

— И ты понимаешь, что это означает? — поинтересовалась она у Рениты, не решаясь поделиться своими впечатлениями от этих странных боев. — Он же, как я поняла, и в карцер в тот раз попал именно за отказ в этом участвовать.

— Знаешь, думаю, он прав. Ему там ничего не грозит. Раненая гордость не гноится. А вот то, что я увидела про этого Вульфрика…

Ренита, округляя глаза, поведала Гайе случившееся в сполиарии:

— Я первый раз за несколько лет охрану вызывала. И теперь он тут, ему отвели комнату в гостевых покоях. И я должна еще ходить ему перевязки делать. Вот уж удружил Таранис, — она совершенно сокрушенно бросила руки вниз.

— Надсмотрщика бери с собой.

— Придется, — вздохнула Ренита. — Ну что, я Марса соберу?

— Он-то согласен? Может, ему тут лучше?

— Зато мне хуже. Они тут слоями уже лежат.

Марс обрадовался новостям несказанно:

— Надо же, не иначе, как птичка какая на Олимп мои мольбы донесла. Есть новости. Их надо передать.

— Что делать будем?

— Может, доверимся этой врачихе? Ты сама говоришь, что она неплохая.

— Неплохая врач и неплохая, как выяснилось, подруга. А отправить ее к командиру?!

— Она же в город ходит.

— А сможет ли сейчас? У нее же там работы по горло.

— Вот под предлогом покупки редкого снадобья и отпроситься, — у Марса всегда все было просто.

— Давай ты мне сейчас по дороге, пока я тебя веду, все и изложи. А ты не торопись, давай, ковыляй как следует. Можешь на мне повиснуть.

Это Марса устроило абсолютно, и он обнял Гайю целиком, делая вид, что ему идти невероятно трудно и он нуждается в опоре.

…Гайя увидела, как уводили Рагнара — и едва узнала его. Его мышцы, натертые ароматным маслом, блестели в свете факела, а зеленые глаза казались огромными из-за нанесенных вокруг них черной краски. Свежий шрам на правой руке был скрыт высоким серебряным наручем, частично закрывшим и татуировку, сделав ее еще загадочнее — она начиналась на кончиках пальцев, пряталась в футляре наруча и возле локтя вырывалась оттуда совсем густым и причудливым узором, постепенно растворявшимся на плече. Густые прямые волосы северянина были подвиты в легкие локоны и присыпаны блестящей пудрой по последней римской моде.

А вот его глаза потрясли ее до глубины души — он увидел ее и на мгновение они стали прежними, обдали ее теплом майской листвы. Но, едва она успела ему улыбнуться благодарной и виноватой улыбкой, как глаза его потухли, отвлекшись на окрик ланисты.

Она остановилась — раньше за нее таким образом никто не вступался. Да, конечно, где-то промелькивало у ребят желание помочь, чуть облегчить тяжелую солдатскую участь — но особо и не в чем было. Она же не могла отдать тому же Марсу свой щит или положенную ей поклажу — а вдруг им с ходу в бой, и у него, уставшего за двоих, не хватит сил? То же самое и с разъездами, нарядами, караулами и прочими прелестями службы. Здесь в тренировках тоже поблажек не было.

…Гайя вспомнила, как трудно вживалась в новое подразделение, оказавшись в преторианской гвардии. Отобранные сквозь мелкое сито, соответствующие высоким требованиям личной гвардии императора не только по происхождению, но и по внешним данным — они не сразу смогли привыкнуть к мысли, что одним из них окажется женщина. Воины прекрасно понимали, что боевые заслуги Гайи вполне соответствуют истине — она же не одна перешла сюда, и префект, которого знали и уважали далеко за пределами его легиона, был тому порукой. Но подчиниться центуриону-женщине даже на плацу для многих стало невыполнимой задачей.

Все встало на свои места только тогда, когда окончательно сформировалась когорта спекулаторум — выполнявшая любые задания по личному распоряжению императора и все то, что находил нужным ее префект для благополучия Римской империи.

Их когорта была намного меньше, чем основная и, наверное, ее следовало бы назвать манипулом, если не полуманипулом — их было чуть больше двухсот, но зато все не ниже декуриона, а центурионов было столько, что если бы каждому набрали бы по центурии, получился бы легион. Идея принадлежала еще Марку Антонию, но у него когорта спекулаторум занималась обычной разведкой, могла и разведку боем провести. А Октавиан задумал такое подразделение, которое могло бы взять под свое крыло все то, с чем не справятся не только вигилы и урбанарии, но и преторианцы, больше готовые разгонять бесконечные бунты, которые жители города и всей остальной Империи были готовы поднимать по любому поводу. Выборы местных эдилов, падение уровня воды в водопроводе и задержка с раздачей бесплатного хлеба — все мгновенно приводило к опрокидыванию повозок и лавок из ближайших термополий, в ход шли факелы…

Урбанарии и преторианцы ценой своих разбитых голов, забрасываемые камнями и гнилой дрянью, водворяли зыбкий порядок; вигилы, тоже под градом камней и брани, тушили возникшие пожары, а власти устраивали очередные гладиаторские игры — там народ мог выплеснуть свою клокочущую ярость, вызванную не столько тяжелой жизнью, сколько беспробудной душевной ленью.

— Но ведь кто-то бросает первое слово? — вопрошал сам себя и своих подчиненных риторическим вопросом префект когорты спекулаторум. — И мы не должны допустить, чтобы это слово прозвучало, чтобы оно упало в предназначенные уши.

И вот тут Гайя оказалась на своем месте. С ней рядом был Марс, и они радостно принялись передавать новым товарищам все то, что прочувствовали на своей шкуре за годы войны, которая шла не только и не столько на полях сражений, но и во время сложных переговоров, и на каждой болотной тропинке.

Дни проходили в бесконечных тренировках, где и Гайе с Марсом пришлось многому научиться — одно дело леса и болота, а другое дело виллы патрициев и подземная канализация Рима. Заодно она сумела показать всей когорте, что знает и умеет не меньше их, и что не придется в схватке с поганцами думать, как ее уберечь и спасти.

И вот все, так хорошо начавшись, оборвалось этим безумным заданием. Девушка вздохнула с болью — она понимала, какого ужаса избежала сегодня. К гибели или ранам она была готова. Но оказаться в лапах этого чудом вырвавшегося на поверхность варвара, в душе так и оставшегося варваром… И все же ей смутно казалось, что где-то она его видела… Он германец, значит, там и видела. Но вот где? Все эти германские вожди были до глаз заросшими бородой и завернуты в шкуры — где уж там разглядеть. И глаза у них похожи друг на друга — голубой лед и черная ярость.

Голова раскалывалась, и чем ближе к ночи, тем сильнее. Она и так мучилась головной болью, когда над Римом начинали заходить с Тибра и со стороны Остии влажные низкие тучи — после того случая на тропе, когда она попала в засаду. А ту еще и Вульфрик постарался. Гайя проклинала Вульфрика, так засевшего ей в мозг.

Добравшись до камеры, она уже по привычке поверила лоб Марса — мужчина спокойно спал. Зато не спалось ей — волосы как будто тянули назад, усиливая головную боль. Она расплела косу, расчесалась, попробовала лечь с распущенными волосами, но ей казалось, что они лезут в рот Марсу, норовят запутаться за его шею, она откинула снова спутавшуюся гриву назад. Встала осторожно, чтобы не потревожить спящего Марса и снова расчесалась, заколов волосы своими любимыми шпильками, переданными командиром. Теплые деревянные палочки успокоили еще и своей надежностью — при желании они без особых усилий превращались в грозное оружие, потому что их веретенообразные окончания были заточены острее меча.

Она легла на живот, чтобы не упираться затылком в твердые шпильки, и снова попыталась заснуть. Сон получался спутанным и рваным. Проснувшись в очередной раз, она увидела полубрезжущий в окошко под потолком рассвет.

Гайя тихонько сдвинула с груди руку так и не проснувшегося Марса и выскользнула из-под плаща, которым они оба были укрыты.

Она миновала, стараясь никого не потревожить шагами и ступая абсолютно беззвучно, длинный коридор, куда выходили лишенные дверей проемы камер других гладиаторов, и вышла во двор, освещенный только тускло светившимся над Тибром небом. Девушка не успела вдохнуть полной грудью прохладный ночной воздух, как услышала какую-то возню в соседнем дворике, куда выходили валентрудий и другие службы и через который тоже можно было по длинному портику пройти к главному зданию, где располагался ланиста.

Ей послышался женский вскрик, и она сорвалась с места, по-прежнему стараясь не шуметь.

Когда Гайя выбежала на небольшое пространство, окруженное со всех сторон стенами зданий, ее взору предстала дикая картина. Четверо вооруженных мужчин, зажав рот отчаянно сопротивляющейся женщины, разорвали на ней одежду и опрокинули на плиты двора.

— Хоть ты нам скрасишь бессмысленную вылазку. Раз уж твоего хозяина не оказалось. Заплатишь за него, — хохотнул зло и весело один из мужчин, приподнимая панцирь и развязывая сублигакулюм.

Женщина забилась в руках остальных — совершенно безнадежно. Это Гайя определила мгновенно — незнакомцы были весьма неплохого сложения и солидно вооружены. Звать охрану было тоже бессмысленно — за это время мужчины запросто бы закололи мечами бы женщину. Гайя не могла рассмотреть, кого именно схватили непрошенные гости, которые, судя по их словам, шли убивать ланисту, и это вполне логично соответствовало тому, что рассказал ей Марс. Ланиста совершил что-то такое, за что теперь должен расплачиваться. И эта суета вокруг Вульфрика и его внезапное появление в Лудус магнус — тоже настораживали.

— Эй! — окликнула мужчин Гайя, выхватывая обеими руками шпильки из волос.

Те обернулись — и той доли мгновения, которую они приходили в себя, встретив в ночном лудусе полуобнаженную, в одном коротком хитоне, с распущенными по плечам светлыми волосами девушку, Гайе хватило, чтобы выбить ногой меч у одного, оставившего женщину в руках своих товарищей, и бросившегося ей наперерез. Но до этого она извернулась и вбила шпильку вертикально за ключицу тому, который трясущимися от предвкушения удовольствия руками распутывал сублигакулюм. Он так и рухнул на землю с обнаженными гениталиями, мгновенно сникшими до состояния жалкой тряпки.

Второй, лишившись меча, попытался отразить ее занесенную для удара левую руку, сжимающую двузубую шпильку, но она правой ударила его по горлу. Мужчина захрипел и рухнул на колени, наваливаясь всем весом на заточенные острия, уходящие все глубже в его сонную артерию. Меч не успел звякнуть по камням, как оказался в ее освободившихся руках. Выхватывать у второго трупа из ножен было некогда, и она ринулась в атаку на двоих, тоже успевших обнажить мечи. На ее счастье, у мужчин не оказалось щитов — очевидно, проникать на огороженную и охраняемую территорию лудуса с полным комплектом вооружения было сложно.

Врубаясь в их слаженную защиту, она успела заметить, что истерзанную и полураздетую женщину насильники отшвырнули как тряпичную куклу, и у той достало сил откатиться, отползти за водоразборный колодец, выступающий из стены.

Одной проблемой у Гайи оказалось меньше — раз жива, то после разобраться можно будет, да и Ренита поможет. Сейчас было важно остановить этих двоих, а заодно понять, как они оказались здесь, если даже Марс не нашел разумного пути незаметно попасть в город и обратно, а Терамису пришлось просить наставника купить в городе тот бутон, который после долго стоял на рабочем столе Рениты среди свитков египетских и греческих пергаментов, которые она регулярно брала в Палатинской библиотеке.

Она, отбросив все красивые приемы, которые с радостью демонстрировала на арене, билась так, как в настоящем бою, когда где-нибудь на лесной тропе разведдозор сталкивался с местными разбойниками — выжить, уничтожив как можно больше поганцев, мешающих водворению простого и понятного римского порядка на их диких территориях. Два удара — и ее меч провалился в живот одного из мужчин, найдя лазейку внизу, под раскрывающимися полосами панциря. Удар был смертелен, и она это знала. А вот одного решила все же оставить — и, подхватив второй меч, крест-накрест ударила под колени, дошвырнув покачнувшегося воина жестким ударом по уже подрубленным ногам. Резко перевернула упавшее тело спиной вверх, сжав ему мышцу на спине у плеча так, что взрослый крепкий мужчина едва не начал грызть камень.

— Кто? — она навалилась сверху, заламывая ему руку назад и не обращая внимания, что его кровь, расплывающаяся по покрытым пылью плитам, пропитывает ее хитон и пачкает обнаженные ноги.

Мужчина молчал, несмотря на приставленный к горлу меч.

Она уточнила вопрос:

— Кто послал?

Молчание и хриплый стон.

— Кто впустил? — она перевела меч с горла на гениталии, чуть отстранив свое бедро в сторону.

— Вульфрик.

— Уже лучше. Так кто послал?

Пленник молчал, и когда она поднажала мечом, чуствуя, как поддается кожа, он прошипел:

— Меня убьют, если скажу. Замучают и убьют.

— Я тоже убью.

— Ты мучить не будешь.

Она с коротким смешком перевернула его на спину, посмотрела в глаза и улыбнулась:

— А ты уверен в этом?!

Мужчина заколебался, глядя в ее безжалостные и уверенные глаза. Она опустила мет и уколола острием чуть снизу. И он заговорил. Назвал имя посредника, того, кто с ланистой встречался, и сказал, где их наняли и где можно будет его найти.

Этого было достаточно, и она, удостоверившись, что большего и сам наемник не знает, хладнокровно перерезала ему глотку.

Ренита медленно приходила в себя. Холод камня и близкое журчание воды отрезвило ее голову и заставило приподняться. Она с трудом прочувствовала свое тело и поняла, что кроме нескольких синяков, ничего и не повреждено. Даже между ног все было сухо, что успокоило ее окончательно, потому что прежде чем потерять сознание от страха и боли, она ощутила грубые руки, врезающиеся в ее болезненно реагирующу плоть, никогда не встречавшую подобного.

Она приподнялась на локте, еще крепче прижимаясь спиной к стене и пытаясь понять происходящее. Все случилось так внезапно… Она вышла из валентрудия, удостоверившись, что все раненые, включая Тараниса, спят. Перед уходом она еще постояла над постелью кельта, полюбовалась его резкими и мужественными чертами лица, которые не портила даже странная вязь синего узора. Поправила пряди разметавшихся черных волос, которые она сама осторожно промыла теплой водой в тазу, чтобы не беспокоить его перемещениями — ей было важно, чтобы он спал, пока действует крепкое снотворное.

Подхватив корзинку с необходимым, Ренита отправилась проведать велита, которого тоже отправила в камеру, а затем, скрепя сердце, решила заглянуть к Вульфрику. Идти туда одной не хотелось, и она по совету Гайи решила зайти в караульное помещение, позвать с собой дежурного надсмотрщика. А по дороге столкнулась с четырьмя мужчинами, пробирающимися через двор.

Сначала она, погруженная в свои мысли, приняла их за охранников, стоящих на внешних воротах лудуса — ее ввели в заблуждение силуэты в обычных армейских панцирях и с короткими мечами в руках. И сообразила, что охране незачем бродить именно так по ночному лудусу, она слишком поздно, когда уже пошла к ним навстречу:

— Доблестные воины, могу попросить вас об одолжении… — она осеклась, увидев незнакомые лица и отсутствие каких-либо обозначений на грудной части доспехов. Это совсем сбило ее с толку, так как на воротах стояли обычно наряды урбанариев. Поэтому лиц она могла и не запомнить — мало ли кого распишут в наряд на охрану лудуса, но уж эмблемы снять никто с них не мог.

А дальше произошло жуткое — ее схватили за волосы, сорвав покрывало, закрыли рот, чтобы она не могла кричать. Мужчины пытались выяснить, где ланиста, спрашивали что-то еще — но она была так напугана, что вообще потеряла здравый смысл и способность говорить, только билась в их руках с одной мыслью. Ей было безумно страшно, что вот сейчас, на этих пыльных и холодных камнях и произойдет все то, о чем она предупреждала Гайю и чего боялась всю жизнь. И мать пугала ее стыдом и болью того, что лишь избранным посылает Афродита в качестве подарка, и как врач, она знала, что произойдет с ее телом, как огромный чужеродный орган будет разрывать ее плоть, врезаясь в глубину ее естества, заставляя через десять лунных месяцев снова испытать еще более мучительную боль — в родах…

Ренита лежала на камнях, отползая к стене все дальше, хотя и некуда было — она уже вжалась в камень. И думала о том, чтобы Гайя, которую она узнала, уцелела бы в этой схватке. Она понимала, что кричать сейчас — только отвлечь свою защитницу. Если охрана и надсмотрщик не среагировали за все те мгновения, которые длилась ее возня с насильниками и схватка с ними Гайи — значит, они или мертвы, или пьяны, потому что празднуют благополучное и выгодное завершение сегодняшних игр.

Она удивилась циничности промелькнувшей мысли — если Гайю тяжело ранят, она просто не сможет сама дотащить ее до валентрудия…

Но вот Гайя, о чем-то пошептавшись с последним оставшимся в живых мучжиной, скрученным ею так, что он не мог пошевелиться, резко и коротко резанула его по горлу, приподнявшись над ним на коленях и приподняв его за волосы.

Покончив с непрошенными гостями и выдернув из трупов свои шпильки, Гайя подскочила к ней, принимая по-прежнему съежившуюся и дрожащую, забившуюся в темный угол за водоразборник:

— Ты кто еще тут?

А в ответ раздалось уже привычное:

— Ты не ранена?

— Ренита?! Как ты вообще тут оказалась?

— На обход пошла…

— Вставай!

— Не могу…

— Что с тобой? Ты-то сама цела? — Гайя наспех ощупала руки и ноги не переставшей трястись Рениты. — Вроде цела.

Та кивнула:

— Но не могу… Сил нет…

— Эх, — сокрушенно вздохнула Гайя, подхватывая ее на руки.

Разорванные вконец тряпки соскользнули, и на руках у Гайи оказалось совершенно голое, худое и легкое женское тело, жалкое в своей безвольности. Она прикинула, куда же ее нести — даже в валентрудии придется пронести ее, голую, мимо мужчин, которые наверняка проснутся от звука открываемой двери.

Она прикинула, надо ли закричать и вызвать охрану — все произошедшее скрыть было бы невозможно. Окровавленные шпильки она так и держала с ладони — их бы ополоснуть в водоразборнике, пока кровь не вьелась в плотную древесину, но руки были заняты Ренитой.

И вдруг еще одни быстрые шаги — блеснуло в поднимающихся проблесках рассвета, наступающего неумолимо с каждым мгновением, еще одно обнаженное тело, пересеченное у плеч белыми полосами.

— Таранис? — окликнула она кельта, узнав сразу по развевающимся длинным черным волосам.

Он подскочил к ней, внимательно глядя на ее окровавленный хитон и заляпанные кровью ноги до бедер:

— Цела? Обе целы? Ренита, милая! Как ты?

Он подхватил женщину из рук Гайи и прижал к себе. И вот тут загрохотали кальцеи охраны…

Выметнувшиеся из-за угла охранники и надсмотрщик остановились как вкопанные — и было от чего. Четыре трупа, окровавленная рыжая гладиаторша и две голые фигуры, достойные статуи на фронтоне храма Афродиты…

Разбирательства длились долго — потому что охрана действительно прозевала все на свете, обрадовавшись отсутсвию ланисты. И все создавшиеся проблемы свалились на плечи поднятого из кровати помощника — он явился босой и всклокоченный, долго ругался с надсмотрщиком и принюхивался к нему.

Наконец, распорядился трупы сложить в кучу на рогожу у стены и накрыть рогожей, а двор вокруг вымыть, чтобы не осталось никаких следов.

— Наверное, надо вызвать урбанариев, — робко предложил надсмотрщик.

— Да? А это кто?! — гневно указал на перепуганных и смущенных охранников помощник ланисты. — Фавны?!

— Ну, тогда преторианцев.

Гайя подумала, что это самая здравая идея во всей истории и понадеялась, что так и будет, а там уж сообразят прислать ее ребят. И когда будут снимать показания, она сумеет заодно и передать ценные сведения, которы наваливались, как клубок пыли на сонный кусок упавшего фрукта.

Но помощник ланисты, вопреки всякому здравому смыслу, начал вкрадчиво выговаривать охране:

— Конечно. Спекулаториев. Вот они и обрадуются тому, что вы тут напились на смене. Так что давайте, ребята, разбираться сами. Отвезем в Эсквилинские ямы.

— А патруль? — уныло протянул надсмотрщик, которому и предстояло сопровождать скорбный груз.

— А что патруль? Так и скажем, что наши после боев померли. А эта голозадая, — он кивнул в ту сторону, куда Таранис унес Рениту. — Эта нам и подпишет все документы.

— А если не подпишет? — опять тянул свое надсмотрщик. — Ты ж ее знаешь, ей как вожжа под хвост попадет.

— Тогда весь лудус будет знать, что она тут голышом бегала. Тряпки-то ее вот, валяются. Вывесим на кухне. Или вообще на чучело тренировочное наденем.

— А рыжая?! — спохватился надсмотрщик, оглядываясь на Гайю, стоящую со скрещенными на груди руками, прислонясь к стене у водоразборника, которым уже воспользовалась сполна, не обращая внимания на мужчин.

— Эй, рыжая, — окликнул девушку помощник ланисты. — Что-нибудь тебе говорил хоть один из этих, пока ты их убивала?

— Вот и ответ, — улыбнулась Гайя своей обезоруживающей улыбкой, предназначенной для таких случаев. — Я их убивала, а не вела философские диспуты.

— А эта мышь чесночная?

— Мышь тряслась и рыдала, — бестрепетно сказала правду Гайя. — Она сама себя не слышала от страха. Думаю, она и не вспомнит ничего утром, кроме кромешного ужаса.

— Хорошо, — протянул помощник ланисты. — Тогда ты на место, в камеру, и попробуй не встать на подъеме. И язык свой прикуси, а то лишишься. Для фехтования он не нужен. А вы живо вывозите трупаки.

Гайя успела пробраться к Рените только после утренней тренировки, как была, даже не тратя время на умывание, кое-как стряхнув песок, налипший на потное напряженное тело. Врач, бледная, с ввалившимися красными глазами, сосредоточенно растирала что-то в небольшой мраморной ступке.

— Как ты? — тихонько спросила Гайя.

— Все хорошо, — бесцветным голосом ответила Ренита.

— Таранис как?

— Сорвал. Все швы до единого.

— Что можно сделать?

— Ничего. Заживет, но дольше и хуже. Кстати, твои же слова. Помнишь?

Гайя кивнула — с этих слов и началось их знакомство, непонятно как переросшее в дружбу.

— Как он все же услышал?

— Не знаю. Не говорит.

— А ты спрашивала?

— Да. Он понял, что я дала ему оглушающий отвар. И обиделся. По его мнению, мужчина должен встречать боль с открытыми глазами.

— Он прав. Я бы тоже обиделась. Это тебе так, на будущее.

— Знаешь, давай до такого будущего не доводить. Будь осторожнее.

— Хорошо. Но зачем ты это сделала? Он так плох был?

— Нет. Он сцепился с этим Вульфриком, — и тут Ренита расплакалась, прижавшись к груди Гайи, не обращая внимание, что ее туника пропитана потом до последней ниточки. — Понимаешь, я жизнь прожила, все двадцать семь лет, ни один мужчина на меня не глянул. А тут днем Вульфрик, ночью эти. И Таранис…

— Ну а Таранис-то чем не угодил? Вот он как тебя любит!

— И видел меня в таком виде…

— Он был не в лучшем.

— Он мужчина.

— А ты красивая женщина. И уверяю, надсмотрщик и помощник ланисты будут молчать. Иначе им придется и о своих решениях этой ночи отчитаться. Знаешь, как говорят: «Сказал А, скажи и Б».

— Правда?

— Правда. А вот у меня к тебе будет огромная просьба. Ты не обязана. Но от этого зависит жизнь не только ланисты, но, боюсь, и моя. И что хуже.

— И что я могу? — отшатнулась от нее в испуге Ренита, количество событий в жизни которой явно превысило ее возможности понимания.

— Ты же префекта когорты спекулаторум себе представляешь?

— Тот стареющий ветеран, который купил твою ночь, а затем прислал подарки?

— Да. Сможешь его найти?

— Пойти туда? Да куда мне? Я не пройду через охрану преторианского лагеря. Кто я, жалкая рабыня-врач. Таких полно, правда, греки в основном, врачующие большие семейства патрициев.

— Тебе не надо туда идти. Ты же по городу в остальные места ходишь?

— В Субуру, в лавки со снадобьями и полотном. И в библиотеку. Ну и в храм Эскулапа. Но это же все знают. И это понятно все. Я туда годами хожу.

— Вот. А район у Дубовых ворот ты себе представляешь? За Большой Пыльной дорогой?

— Да.

— Сможешь оказаться там до часа первого факела?

— Поздновато…

— Хорошо. Завтра утром на хораприме?

— Это ж встать до рассвета! Я и так полусплю сейчас. И охрана страшно удивится.

— А когда ты обычно ходишь в город?

— В обед. Обычно это тихий момент, пока тренировок нет и никому нос не разнесут.

— Хорошо. Давай попробуем. Будь там в полдень. Он иногда приезжает домой обедать, если нет особых дел.

— А если не приедет?

— Тогда повторим.

— Гайя, ну во что ты меня втягиваешь, — простонала Ренита, стряхивая с пестика зелено-бурую массу размятой травы на кусок полотна.

— Ни во что. Уж префект наш тебя точно не обидит.

— Наш??! — отступила еще на шаг Ренита.

Гайя удержала ее за запястье и прикрыла глаза в знак согласия.

— Ты… Ты?! — не нашла слов Ренита, и в ее глазах страх заменялся восхищением. — А ты меня драться научишь?

— Конечно. Давно пора. И Таранис не откажется.

— Я его стесняюсь. Боюсь быть неуклюжей и смешной. С тобой проще. Но ты же не захочешь со мной путаться… Тебе некогда…

— Брось. Я сама решаю, что мне надо и что интересно. Ну, конечно, помимо службы.

— Так что я должна сделать?

— Подойдешь к нему. Охрану его не бойся, парни нормальные, зря не бросятся. Ты ж без оружия?

— Естественно.

— Вот. Подойдешь и скажешь, ну или крикнешь: «Хельхейма».

— Это что? — подозрительно уточнила Ренита.

— Мое прозвище на войне. Варвары обозвали. На их языке это означает «повелительница мира мертвых». Сокращенно Хель.

— Интересно. Тебя и на арене прозвали «Невеста смерти».

— Везет мне… А дальше расскажешь вот что, — и Гайя в максимально простых фразах пересказала врачу то, что обязательно должно попасть в уши префекта. — Повтори?

Ренита повторила без запинки:

— Я же запоминаю рецепты…

— Умница. Я на тебя надеюсь.

— Сейчас, закончу с перевязками, и пойду.

— Кстати, Рагнар не возвращался? В смысле через валентрудий?

— Нет, — покачала головой Ренита, и на ее лицо снова набежала тень.

Гайе пора было возвращаться на тренировку, и они расстались.

Рените было безумно страшно. Город не пугал — пугали обстоятельства. Ей казалось, что все, начиная от вопящего ослика и до вопящей тем же тембром торговки в термополии на углу Длинной улицы, смотрят на нее. Она еще плотнее завернулась в свое грубое одеяние, которому даже название придумать было бы сложно — это даже столой и паллием назвать нельзя. Причем одно из ее платьев оказалось разорвано в ночной потасовке и выброшено наводившими порядок во внутреннем дворике рабами под предводительством дежурного надсмотрщика.

«Странно, мне даже не дали взглянуть на трупы. Их же положено проверять каленым железом…»- подумала Ренита и успокоилась, потому что шипение и вонь горелой плоти ей так и не стали привычны, к тому же, чтоб накалить железный прут, надо было ждать прихода на работу кузнеца, который был вольноотпущенником и жил в инсуле за Бычьим рынком. Очевидно, помощник ланисты счел это утомительным. Как бы то ни было, Требоний заглянул к ней в валентрудий, когда она уже успела смыть со своего тела чужие прикосновения, завернуться в чистый хитон и заново обрабатывала грудь Тараниса:

— Подпиши.

Она мельком скользнула по списку из четырех ни о чем ей не говорящих имен и поставила свою подпись, скребнув остро отточенным стилом по буковому основанию кодикиллуса.

— Что это? — спросил Таранис, когда помощник ланисты вышел спешным шагом.

— Засвидетельствовала смерть. Гладиаторов, умерших от ран после боев.

— Разве кто-то умер? — он обвел взглядом спящих собратьев по несчастью.

— Это те, кого убила Гайя, — и она вкратце пересказала Терамису то, что произошло этой ночью до того момента, как он выскочил голый во двор и увидел ее на руках у Гайи.

— Гайя, конечно, воин великолепный, — кельт еле заметно сморщил нос от боли, воспользовавшись тем, что Ренита в этот момент смотрела не на него, а в плошку с растертой травой. — Но вот тебе не следовало одной ходить по ночам.

— Да? — устало переспросила Ренита. — Я живу в этом лудусе и даже не стала особо протестовать против некоторых изменений в своем статусе, именно потому, что здесь мне спокойно. И находясь среди мужчин, я для них не видима.

— А для меня? — он осторожно прикоснулся пальцами к ее подбородку, поднимая ее лицо с своему.

Она отстранилась, пожав плечами и нарочито нахмурившись:

— Подожди, не отвлекай. Тут и так… Вот зачем ты меня на руках таскал? Заново зашивать… и не понятно, за что цепляться иглой.

— Не шей. Или нет, цепляйся, как ты выражаешься, лишь бы чувствовать твои руки на груди.

Она посмотрела на него изумленно:

— Вообще-то я не ласкаю…

— Тебе так кажется. И не зачем было одурманивать меня там, в амфитеатре, — постепенно в его голосе послышались жесткие нотки.

— Для твоего же блага, — она напряглась, и он почувствовал это.

— Какого?! Заставила меня ощутить себя мешком с отрубями?! Ты понимаешь, что мне больно не сейчас, даже если бы ты начала через эту дырку ребра вынимать по одному! Мне больно, что я не смог тебя защитить! Гайе честь и хвала, но она там оказалась случайно!

— Ты бы тоже не пошел бы со мной на обход. Просто потому, что тебе там нечего делать. Я не таскаю за собой пациентов, тем более по ночам, — Ренита понимала, что опять начала грубить Таранису, как привыкла годами делать это с каждым, кто пытался хоть как-то проникнуть к ее внутреннему миру.

Он сделал вид, что не заметил ее резкости — понимал, что пришлось пережить женщине меньше часа назад.

— Я услышал бы. И услышал бы раньше, чем сквозь твой дурман. И все могло бы сложиться по-другому. Тебя бы не тронули бы.

— Да? У Гайи оказалось с собой какое-то оружие. Не понимаю, что, но какие-то то ли заколки, то ли веретена… Я видела, как она их вытаскивала после боя у трупов из шей, — одними губами, чтоб не выдать подругу, сказала она кельту, наклонившись к самому его уху, затягивая бинт на его груди, и прибавила громче и снова со сварливыми интонациями. — А ты с чем? И в таком состоянии? Слег бы там раньше меня.

Он вздрогнул от возникшей перед глазами картины издевательств наемников над Ренитой, которые могли бы происходить перед его угасающим взором, и он бы корчился бы на этих же камнях, не в силах ей помочь. «Да, Гайя, ты оказалась там вовремя, и я твой должник», — подумал мужчина, а вслух лишь произнес:

— Милая моя, ты не представляешь, как ты мне дорога… Ты это единственное, что у меня есть в этом мире. Моя родина растоптана Римом, моя честь военного вождя тоже, раз уж я попал в плен. А ты… Ты вернула смысл жизни.

— Да? — похоже, у Рениты закончились слова, но тон стал теплее.

— Да. Я ведь не собирался возвращаться назад с той свадьбы. И нарочно поддался Марсу, решив, что он легко убьет меня. Хотя бы потому, что не знает.

Вот тут остолбенела Ренита… И не нашлась, что сказать, лишь мягко уложила его на постель:

— Спи. Я не буду больше давать тебе снотворное, спи сам. Если не сможешь, то скажи. Тогда дам.

Он поймал ее руку и поцеловал:

— Не волнуйся. Засну. Ты бы поспала.

— У меня много работы…

…Она задумалась, снова повторяя его слова про себя, а руки растирали в ступке новую порцию лекарства — скоро должны были проснуться остальные. А после забежала Гайя и тоже озадачила.

И вот Ренита у ворот жилого дома в сравнительно новом квартале, начавшем застраиваться только при Октавиане — еще при Цезаре здесь были только каменоломни с розовой пуццоланой, что и дало название Пыльной улице: по ней возили на стройки повозки с этим ценным сырьем.

Сейчас каменоломни были практически выработаны и дали пристанище одной из городских тюрем — в помощь Маммертинской, не справлявшейся с тем урожаем, который ежедневно и еженощно пожинали урбанарии и вигилы. Префект вигилов отличался особенной принципиальностью, и отправлял в кандалы не только тех, кто стал причиной крупного пожара, но и тех, кто сделал все для того, чтобы пожар произошел, и только вмешательство патруля вигилов сумело предотвратить жуткое событие, когда рушатся в огненную гору семь этажей инсулы, погребая под смесью досок и штукатурки спящих жителей. Не дремали и урбанарии, вылавливая из перепутанных арочных ходов подземной канализации сомнительных личностей, сбивающихся в стаи, делающие небезопасным передвижение по ночному городу.

Район, который облюбовали аристократы, возвысившиеся при Октавиане, в том числе и те, кто не имел родовой недвижимости в городе, охранялся, как заметила Ренита, весьма неплохо. Она встретила патруль вигилов, шагавший с неизменными кожаными ведрами и топориками, посматривая по сторонам, особенно туда, откуда тянулся запах пригоревшего жира из окон домов, мелких забегаловок и открытых прилавков термополий. Попались ей и урбанарии, с непроницанемыми лицами стоявшие на перекрестке, останавливая повозки торговцев, пытающиеся проехать, не взирая на запрет, до заката.

Немолодой легионер, судя по всему, переведенный в когорту урбанариев из маршевого легиона из уважения к сединам и заслугам, устало втолковывал горячащемуся сирийцу:

— Понимаю, что фрукты на солнце поплывут. Но где-то они же были? Ты ж в ворота не сейчас прошел? Нет. Значит, было время подумать, где прохлаждать товар. А у меня предписание. Нет, не пропущу…

Ренита, высматривая нужный ей дом и пытаясь сориентироваться — не пропустила ли она префекта спекулаториев — невольно слушала этот разговор и думала, на чьей же она стороне?

Сириец, мелкий по сравнению с плечистым ветераном и еще более крепким его молодым помощником, размахивал руками, заискивающе заглядывал в лица легионеров и, наконец, попытался предложить им деньги. И тут Ренита поняла, что не она одна наблюдает за сценой на перекрестке — от стены здания совершенно незаметно отделились двое в простых туниках, ловко облегающих сильные тренированные тела. Их короткие стрижки выдавали в них военных, хотя ни доспехов, ни оружия, кроме обычных коротких мечей на простых кожаных перевязях, у мужчин не было.

Они спокойно и зашли с двух сторон и выразительно посмотрели на старшего урбанария и на сирийца. Ветеран, не дрогнув, встретил взгляд, а сириец закрутился так, как будто хотел уползти в решетку канализации, выходившую в боковую сторону.

Один из спекулаториев — а Ренита инстинктивно почувствовала, что это были они — быстро и цепко схватил сирийца так, что прохожие и не увидели ничего, кроме беседы нескольких мужчин с патрулем урбанариев, и лишь Ренита, как врач, поняла, что сириец сейчас если закричит от безумной боли в запястье, то уж точно не двинется с места даже ухо почесать.

«И вот что, мне сейчас подойти к ним и поинтересоваться, где их префект?» — подумала она с невольной усмешкой.

На ее счастье, вся эта компания, кроме ослика с тележкой, оставшихся под охраной младшего из урбанариев, удалилась, не производя лишнего шума. Причем спекулатории успели несколькими отточенными движениями проверить тележку с фруктами, безошибочно выудив из-под груды румяных мелких яблок небольшой кувшинчик, закрытый воском.

Ренита уже собралась было уходить — не стоять же ей полдня вот так у лавки с благовониями, где она даже купила после некоторого размышления можжевеловые ягоды, которые клала в одну из своих настоек. Ворота раскрылись, и на улицу выехала небольшая кавалькада из трех всадников на крупных белых конях. Префекта она узнала безошибочно — и Гайя рассказала подробно, и возраст не оставлял сомнений, достаточно было сравнить встадинка по середине и его спутников, неуловимо похожих на мужчин, только что задержавших сирийского торговца, не понятно чем собиравшегося торговать — яблоками или содержимым таинственного кувшинчика.

Она решительно шагнула вперед, уворачиваясь от широкой груди переднего коня:

— Хельхейма! Меня послала Хельхейма!

Префект услышал и дал знак охране остановиться и приотстать — а они уже едва не оттеснили женщину к краю тротуара, она успела ощутить спиной шершавый и горячий камень здания лавки и заметить, как испуганно спрятался в дверях торговец, только что так внимательно и заботливо выбиравший вместе с ней сорта сушеных ягод.

— Ты из лудуса? — он наклонился к ней совсем близко, и она невольно удивилась гибкости его немолодого тела.

Женщина кивнула, и префект прищурился:

— Что она велела передать?

Ренита подробно изложила то, что попросила запомнить Гайя, а от себя прибавила еще неизвестно зачем про свои ночные приключения и роль Гайи в них.

— Хм, — префект выпрямился в седле. — Даже не удивлен. Удивляет больше, как она решилась тебе рассказать практически все? Вы так дружны?

— Я римлянка, — и Ренита выпрямила спину впервые за несколько лет, пошедших с тех пор, как однажды утром невесть откуда взявшийся новый владелец лудуса зачитал ей документ, в котором она, происходящая из старой всаднической семьи, числилась его говорящей собственностью. И она, снова повинуясь порыву, назвала свой номен, глядя в эти уверенные и вселяющие надежду умные глаза.

Префект уважительно присвистнул и назвал несколько ее дальних родственников, успевших покрыть себя славой во славу Рима еще при Гае Марии. Она кивнула.

— Спасибо, — он сдержанно поблагодарил ее. — Передай Хель, чтобы прислала следующие сведения через два дня, надеюсь, мы сможем ее чем-то порадовать. Жду тебя. И еще… Передай ей, чтоб береглась там.

— Передам. И постараюсь помочь, если что…

— Надеюсь. — он тронул коленями коня, и приученное животное начало мерное движение.

Через два дня Ренита снова оказалась на перекрестке. Зашла в лавку благовоний, мило улыбнулась хозяину:

— Купила третьего дня у тебя можжевеловые ягоды и не разочаровалась. А пчелиная перга есть?

Торговец обрадовался, взвешивая на небольших весах дорогой товар:

— Вот ты женщина с понятием. Я же вижу, как выбираешь товар. Врач?

— Угадал, — она весело согласилась, потому что это было самое естественно оправдание частых посещений этой лавки. — А у тебя в лавке настолько качественный товар, что мне не лень зайти сюда, чем рисковать в Субуре наткнуться на пакость с подмешанным мелом.

— Это точно, — удовлетворенно заметил торговец, упаковывая покупку в керамический горшочек. От взгляда Рениты не укрылось, что заливка горлышка оказалась запечатана похоже на то, как у виденного ею сирийского кувшинчика.

Она тряхнула головой, отгоняя лишние мысли: «Я уже дошла. Стоило завести близкое знакомство со спекулаторями, как начали мерещиться враги Империи в каждом аптекаре и фуллоне. Бред».

Ренита глянула в открытое окно лавки — не показался ли префект, которого сегодня она рассчитывала встретить возвращающимся домой на обед, а не из дома. Она специально вышла чуть раньше и не стала заходить в другие лавки — товар в этой и правда был неплох.

Ее пациенты уже не внушали опасений, как в первые дни, да и скрыться от назойливых глаз Вульфрика хотелось очень. Почему-то германец-рудиарий решил обратить свое внимание именно на невзрачную целительницу, а не ее бойкую помощницу, которая приложила все усилия, чтобы оказаться в постели Вульфрика.

Так что Ренита не особо торопилась в лудус и спокойно ждала префекта, боясь лишь того, что превратности службы оставят его сегодня без обеда, и она зря потеряет время. Но вот белые кони показались в верхней части проулка, и она поспешила распрощаться с торговцем.

Префект уже сам остановился возле нее:

— Ты покупаешь лекарства в этой лавке?

— Да. А она чем-то не хороша? Скажи, не буду. Я же людей лечу.

Префект пожал плечами:

— Я же не аптекарь. И сам в аптеки не обращаюсь, да и к врачам в лучшем случае притаскивают. Не самому же туда бегать.

Ренита улыбнулась: похожую присказку она слышала и в лудусе, причем совсем недавно — от Гайи о Марсе. Догадка ошеломила ее: «Что, и Марс?! И вовсе не разочаровавшийся в жизни он легионер, едва не запивший горькую, оказавшись не у дел? А вообще, с чего бы такой молодой и здоровый воин был бы уволен со службы? Был бы в чем виноват, вряд ли бы так уж отпустили бы пить и гулять… Конечно, его и Гайю засунули в этот лудус, сыграв на жадности ланисты!»

Она не успела додумать эту мысль, вслушиваясь в тихие слова префекта:

— Передай Хель, что мне ее порадовать нечем. Поганца не смогли задержать… Так что пусть будет готова к неожиданностям, — он задумался, понимая, что в двух словах не рассказать постороннему человеку, как предатель, которого выдал Гайе наемник, сумел сбежать от спекулаториев благодаря безумному стечению обстоятельств.

…Группа его воинов зашла в съемную комнату утром, тщательно выждав, чтобы все соседи поганца ушли по своим делам и в первую очередь — отвели детишек в грамматическую школу своего квартала. Префект не хотел рисковать невинными жизнями, понимая, что поганец добром не сдастся. Он со своими ребятами, проклиная отсутствие Гайи, легко справлявшейся с задачками такого рода, тщательно продумал, кто и как зайдет по наружной лестнице на третий этаж, кто спустится по веревке с крыши шестиэтажной инсулы. Они не учли одного — положенные в таких случая для охраны подступов к зданию урбанарии были вызваны срочно, потому что делиться с ними планами заранее префект поостерегся, и прибежали по тревоге те, кто был свободен от патрулирования. Они выслушали свою задачу, толково кивнули и отправились на свои места.

И вот тут все пошло не по плану — поганец оказался настолько отчаявшимся и отчаянным, что не кинулся с оружием на спекулаториев, к чему те были готовы полностью, а молча бросился в окно, по-летнему свободное от тяжелых дощатых ставень. Падение на римскую булыжную мостовую с такой высоты должно было закончиться как минимум вывихнутой ногой — ну разве что кроме все той же Гайи, обладавшей способностью приземляться по-кошачьи, мягко и безопасно, прыгая даже с большей высоты — с большей она разве что раскатывалась, гася инерцию, и легко вскакивала после кувырка на ноги.

То ли настолько напуганный предстоящим допросом, то ли наглотавшийся каких-то хитроумный снадобий, придающих ненадолго человеку звериную силу и полное отсутствие страха, отнимая постепенно волю и разум, не испугался предстоящей встречи с мостовой и ожидающими внизу урбанариями. И все было бы хорошо — урбанариев было достаточно, но, возбужденные промелькнувшим телом и запахами прогретых в доспехах мужских тел, проходившие мимо на прогулку молосские доги, сопровождаемые неопытным рабом, лишь недавно приставленным к этим крупным и опасным животным, бросились в гущу событий. И почему-то в качестве объектов своего внимания избрали солдат, а не ускользающего из их рук поганца. Мгновенного замешательства хватило, чтобы ситуация вышла из-под контроля. А вот дальше и вовсе начались чудеса — луки наряда урбанариев оказались без запаса стрел. Вообще. На разъяренный вопрос старшего группы спекулаториев, успевших по лестницам слететь вниз, преодолевая в два прыжка пролет, урбанарии оправдывались:

— Так мы никогда в город днем стрелы не берем! Тут же людей как скумбрий в бочке! А если в кого попадешь?!

— А какого фавна вам тогда луки? По спине злодеев бить?

— Луки? Так положено же!

Осталось только плюнуть и пуститься всеми свободными силами своей когорты на поиски человека, о котором знали имя и адрес, а вовсе не описание внешности… Задача, непосильная даже для спекулаториев.

…Конечно, Рените префект ничего подобного не сказал… Но и того, что вкратце она узнала и пересказала Гайе, вызвало у девушки искреннее негодование:

— Красавцы урбанарии! Другие бы на пса посмотрели бы так, что это у него было бы замешательство на пару мгновений!

Ренита в этот момент делала Гайе массаж — это был для них тоже самый разумный способ спокойно пообщаться, особенно после того, как Марс покинул валентрудий.

— Скажи, — наклонилась Ренита к уху Гайи, удобно устроившись на ее длинных и сильных бедрах. — А Марс твой… Он тоже?

— Это имеет значение? — Гайя ловко провернулась прямо под ней, оказавшись лицом к лицу и вглядываясь в глаза Рениты, в которых плескались не только привычные страх и любопытство, но и некое подобие решимости.

— Имеет, — утвердительно кивнула врач, и даже прикрыла глаза в знак согласия.

Гайя обратила внимание, что на сей раз ее волосы были не скручены на затылке, а тем же тугим жгутом, перевитым холщовой лентой, спускались на плечо. И хитон был хоть и неяркий, но не такой застиранно-побуревший от въевшихся пятен травяного сока и чужой крови.

— А сама как думаешь?

— Думаю, да, — и Ренита поделилась теми соображенями, которые ей пришли в голову во время полуденного ожидания на Пыльной улице.

— Логично, — согласилась Гайя, думая о том, как же не заметил такую уловку ланиста, или же он и правда видит только возможность получить деньги. Не случайно же на пороге лудуса была выложена смальтой обычная для всех торговцев надпись: «Привет тебе, прибыль!».

— И еще он слишком рьяно вернулся к тренировкам. Прошло всего ничего, и рана у него должна еще побаливать.

— А Таранис? Уж он не римлянин. Ему-то с чего? Но он ведь тоже на учебной арене, — прищурилась Гайя.

— Таранис, — вздохнула Ренита, разминая бицепсы подруги. — Он особенный…

— Наверное, и Марс такой. Они просто нормальные мужчины. И себя не потеряли даже здесь.

— Ты тоже себя не потеряла. Эх, а я вот…

— А что ты? Ты молодец. И кстати, ты же собиралась вместе со мной тренироваться? Я уже и с наставником договорилась. Объяснила, что ты стесняешься сама попросить, но хочешь лучше знать, как наносят раны, чтобы лучше их лечить.

— Вот это да, — восхитилась Ренита. — Я б не додумалась до такого простого и понятного объяснения! Вот что значит…

Гайя прикрыла ей рот ладонью:

— Мы друг друга поняли… И давай, сейчас и собирайся.

— Правда?! Подожди, я массаж все же тебе закончу.

— Спасибо. Это ты замечательно делаешь…

На учебной арене, едва Гайя успела поставить Рениту в позицию, на них обратил внимание Вульфрик, причем его слова были адресованы именно Рените:

— Наша недотрога решила показать себя? И наконец-то избавилась от хламиды?

И правда, Гайе пришлось первым делом уговорить краснеющую и упирающуюся Рениту отказаться от закрывающего ее до пят одеяния:

— Пойми, это я могу сражаться в чем угодно, даже в медвежьей шкуре. И твои хвосты под ногами не особо помешали бы, но все равно заставили бы быть осторожнее. А тебе и вовсе не должно мешать сейчас ничего. Тебе сначала надо научиться просто почувствовать свое тело.

— Не могу. Мои ноги…

— Что ноги? Сколько их у тебя?

— Две!

— Как и у всех. Что еще вызывает сомнение?

— Все…

— Но желание защитить себя, если не окажется рядом Тараниса или меня на худой конец, есть?

— Да.

— Тогда убираем тряпки. Должен же быть у тебя хитон какой покороче? Я же тоже не заголяюсь до бесстыдства. Это и не нужно.

Наконец, после того, как Гайя едва не потеряла терпение оттого, что безвозвратно терялось время, нужный хитон был найден среди довольно скудных пожитков врача.

И вот теперь все старания Гайи едва не свел на нет этот Вульфрик:

— Может, ты бы хотела, чтоб тебя учил настоящий воин? И лучше я бы показал тебе другой меч? Уверяю, он тебе доставит больше удовольствия.

Ренита уткнулась лицом в плечо Гайи, чтобы скрыть полыхающие щеки, и это не укрылось от наставника-галла. Он вытянул из стойки меч:

— А настоящим воинам разве доставляет удовольствие пререкаться с женщинами? Чем бы они ни занимались?

Вульфрик побледнел от злости — еще никто здесь не решался сделать ему замечание или сказать слово поперек. Но галл предпочел сделать вид, что ничего особенного не происходит:

— Что тебя смутило? Я такой же, как и ты, рудиарий. Мы на равных по положению. Давай посмотрим, насколько мы равны в мастерстве. А то я уже давно не скрещивал меч с таким воином, как ты. Все больше новичков учу…

Вульфрик рыкнул что-то на своем языке и без предупреждения обрушил сразу несколько ударов на наставника, но тот успел их отразить еще более головоломными выпадами. Гайя придержала Рениту за плечи и шепнула ей быстро:

— Смотри и запоминай.

Она и сама ловила каждое движение Вульфрика, а в голове все больше прояснялась картина — осенний вечер, перебравший римского вина германский вождь, летящий от ее пинка в лужу… Она чуть не хлопнула себя по лбу: вот где она видела этого гада! Это же он стал почти на полгода ее непримиримым врагом! И именно ее отряд сумел выследить и разгромить в лесу его шайку, а самого Вульфрика взять в плен. Она тогда даже не задумалась, что же будет с ним дальше — их работа была сделана, и ценные пленники под надежным конвоем отправлены в Рим.

И вот теперь, если Вульфрик ее узнает, то он станет опасен не только для ланисты, пригревшего змею на груди, но и для нее самой. Она и так рисковала очень серьезно, открывшись Рените и наставнику, и германец не входил в ее планы совершенно. К тому же для Гайи было не понятно до конца, кто же активный заговорщик — ланиста или его помощник? У девушки снова зверски заныла голова — создавалось такое впечатление, что в этом проклятом всеми богами лудусе сплелся целый клубок заговоров. Она ломала голову — связаны ли между собой истории с жирным сенатором, порывавшимся достать мальчишку Вариния даже здесь, с наемниками, шедшими убивать ланисту, и с заговором против Октавиана. Казалось бы, решают люди свои мелкие проблемы с позором и деньгами…

Но что-то заставляло ее задуматься — а не связано ли все это вместе с тем, что Октавиан старался всеми силами навести порядок в городе, порядком встрепанном гражданской войной, пусть короткой, но запутанной и жестокой. Цезаря любили. Октавиана начали любить еще при знаменитом дяде, но затем последовал кошмар попыток Марка Антония взять власть под свой контроль. И все эти игры и празднества хоть как-то должны были отвлечь умы и простонародья, и аристократии от уже привычного недовольства — она не осуждала молодого императора даже за безумные разгульные вечеринки.

Но вот все то, что размножилось в городе бесконтрольно — стало предметом забот их когорты. И в первую очередь — дурманящие снадобья, просачивающиеся из сирийских и абиссинских провинций Империи. «Куда там Рените с ее отварами по гиппократовым папирусам», — подумала она, сдержав вздох. Ей уже довелось видеть молодых патрициев, чьи отцы покрыли себя славой в легионах Цезаря, сколотив своим отпрыскам приличное состояние и возможность следовать учению Цицерона, понятому ими слишком буквально: «Ничего не делать приятно». Не зная, чем еще занять себя, «золотая молодежь» Рима устраивала вечеринки еще более шумные, чем у Октавиана, проводила ритуалы, введенные в моду Клеопатрой за время ее пребывания в Вечном городе. А неизбежным атрибутом этих мрачных и мистических действ были как раз те самые полублаговония, полу-отрава.

Торговля этими смертоносными снадобьями обогащала несусветно — но, в отличие от торговли вином, была запрещена римским законом. Соблазн мгновенного обогащения манил. А появление в городе когорты спекулаториев кого пугала, а кому и добавляло огня в кровь — сознание опасности заставляло быть ловчее. А бесстрашия как раз отрава и добавляла. Получался замкнутый круг — и разорвать его можно было двумя способами: либо силами спекулаториев, либо убийством Октавиана и возведением на Палатинский холм более лояльного к новым веяниям человека.

Наставник не пожалел, что бросил вызов заносчивому рудиарию — техника боя у него была интересной. И галл откровенно наслаждался, как во время тренировок с Гайей. По силе оба мужчины оказались равны, и бой длился достаточно долго. Наконец, они оба выдохлись и сошлись на ничьей. Утирая пот, наставник негромко спросил у Гайи:

— Все увидела?

Она кивнула — они уже понимали друг друга с полуслова.

Рагнар задумчиво посмотрел вслед удалившемуся к водоразборнику германцу:

— Силен. И это ты с ним на мечах. Мне б на топорах с ним сойтись. Надо пользоваться моментом.

Гайя переглянулась с Марсом — наконец-то в глазах их друга мелькнул живой огонек, первый с тех пор, как его увели в ночь, блестящего от масла и золотистой пудры. Вернули его тогда почти к обеду — с полустертой краской у глаз, не скрывшей залегшей тени от усталости и озлобленности. На все веселые подначки товарищей он только глянул так, что никому и смеяться не захотелось дальше. А Таранису наедине сказал:

— Противно… Мерзость… Прошу, давай сделай вид, что не было ничего.

— И даже не хочешь сказать, сколько?

— Ну пять. И что? — он почти рычал, и Таранис предпочел и правда отстать.

И вот сегодня утром снова подошел к нему помощник ланисты с затаенной ухмылкой:

— Готов? А то тут мне уже присылали даже от некой почтенной матроны весточку, чтоб именно тебя. Уж больно ты приметный со своей расписной рукой. Да видать еще и умелый, и руками, и…

Зеленые глаза подернулись черной дымкой, и Требоний невольно отступил на шаг:

— Учти, это я тебе навстречу иду. Знаю, что тебе тоже рыжая по нраву. Но она многим в городе по вкусу пришлась. И сразиться с ней на арене иного свойства есть охотники со звонкой монетой. Но, как ни странно, ты дороже ценишься. Хотя, впрочем, — Требоний сделал вид, что призадумался. — Можно ведь и за обоих взять деньги. Что мне мешает?

— Жажда жизни, — невзначай заметил, как бы себе под нос, проходивший мимо наставник. — Спать спокойно хочешь?

Требоний побледнел — оказаться жертвой взбунтовавшихся гладиаторов ему не хотелось. Со времен восстания Спартака прошло меньше сорока лет, и память о нем была жива — и как способны убивать мужчины, которым терять нечего, кроме своей уже заранее проигранной жизни, помнили во всей Империи.

Рагнар шагнул к нему:

— Согласен.

— Ну, вот и молодец. Опять же, и сам порадуешься жизни, — хихикнул Требоний, сопроводив слова отвратительным жестом.

Марс чувствовал, что все же перестарался, убедив наставника, что уже готов к тренировкам — готов он не был. Силы воли ему было не занимать, да и ощущения тянущей боли в едва затянувшейся ране были все же знакомые. Но жара делала свое дело, и он понял, что все в глазах плывет. Свалиться сейчас на песок, на глазах у всего лудуса — этого он позволить себе не мог.

— Гайя? — окликнул он нарочито громко и развязно девушку, сосредоточенно отрабатывающую удары на деревянном чучеле с крутящимися «руками».

Она отпрыгнула, отбив напоследок удар чучела, и ответила в тон ему:

— И что ты мне скажешь, красавчик?

На них обернулись, и в первую очередь проходивший мимо ланиста, который лишь сегодня утром едко невзначай заметил Марсу:

— Что, треплешь рыжую по ночам так, что днем на нее и смотреть перестал?

Марс сделал усилие и постарался улыбнуться ей так, чтоб улыбка не оказалась слишком кривой — боль в боку пульсировала все больше, а в голове стучали молотки в такт доносившимся из кузницы лудуса. Гайя уловила его взгляд и, уже не раздумывая, пошла навстречу, покачивая бедрами — несколько сирийцев-эсседариев замерли, боясь даже дышать, чтоб между вдохами не пропустить ни одного ее движения.

Марс воткнул меч в песок и обнял ее обеими руками, перебирая пальцами по напряженной спине девушки, зарываясь в ее волосы на затылке, ниже туго скрученной косы, струящейся вдоль позвоночника.

Гайя почувствовала, как он не столько ласкает, сколько держится за нее:

— Совсем плохо? — она постралась спросить как можно тише.

Он услышал, прикрыл глаза в знак согласия. И так же тихо ответил ей:

— Давай, попробуй отвести меня в камеру…

— Эээ, — протянула она, поняв, что Марс, выносливость которого она хорошо знала, сейчас на грани потери сознания. И обернулась к наставнику, переслав ему молящий взгляд.

Марс снова включился в игру, обращаясь к галлу, едва не подавившемуся бородой от изумления:

— Пойми, как мужчина мужчину…

— Ночи вам мало?! — буркнул второй наставник, глыбоподобный негр.

— Они на арене отработают свой пыл, — весело заметил галл, подзывая надсмотрщика. — Загони этих голубков в камеру. А то они тут всех возбудят, парни начнут песок причиндалами вспахивать.

Наставник ухмыльнулся:

— Да уж, я б и сам от такой красотки б не отказался. Понимаю, почему этот парень так рано из валентрудия вырвался. Что там на мышь эту смотреть, когда можно и Невесту смерти пощупать, — он обернулся к Марсу, жарко обнимающему на ходу Гайю, целуя ее слегка солоноватую шею. — Она и там рыжая?

Марс едва сдержался, понимая, что сорвись он, и могут вместо передышки с Гайей еще и плетки отвесить.

Оставшись наедине, Гайя подхватила его под спину:

— Ложись. Можешь уже руки отпустить, я держу.

— Не хочу, — он посмотрел в ее глаза своими, наполненными уже не столько болью, сколько нежностью.

— Не поняла?

— Обними меня еще разок.

— Так тебе не плохо? Дай-ка гляну шов, — она провела рукой по его боку, внимательно разглядывая красный еще, только очистившийся от корок рубец. — Вроде все цело, не разошлось. Может, за Ренитой сбегать?

— Не надо. Побудь со мной сама. Тут прохладно, мне уже получше. Сам и не понял, что случилось.

— Что случилось? — она переспросила с легким сарказмом. — Я напомню. Кто-то убедил всех наставников, что готов ко всем боям.

— Не один тя акой.

— И приятель твой, Таранис. Видела. Думаете, герои оба?

— Не могу оставить тебя без защиты.

— Ты сейчас очень мощная и крепкая защита, — она поправила растрепанные им волосы.

Он не дал ей договорить и притянул сидящую на соломе девушку, опрокидывая на себя.

— Что ты делаешь? У тебя же все болит! — она попыталась осторожно отстраниться, но его хватка была железной.

— Милая моя Гайя, дай мне хоть поцеловать тебя, пока мы в этом безумном месте. Ну не в строю же мне тебя обнимать под звон фалер?

— И не перед штурмом целоваться, — ответила она ему в тон, но Марс истолковал ее слова по-своему, еще крепче прижимаясь к ее губам, заставляя девушку ощутить всю его небрежную щетину. Она невольно заскользила пальцами по его бицепсам, заставив мужчину издать тихий рык.

— Что? Больно? Марс, ну что ты делаешь? И со мной что ты делаешь? — она простонала, чувствуя, что тоже теряет рассудок от его прикосновений и поцелуев.

— Что я делаю, Гайя? — он тихо засмеялся. — Нам мало осталось жить. Нас почти раскрыли. Кто знает, как мы будем умирать? Может, это все, что нам осталось…

Она вздохнула:

— Ты тоже узнал Вульфрика.

— Да. И хорошо осознал то, что принесла от командира Ренита. Если поганец сбежал, то на нас уже объявлена охота.

— Мы же не прятались? Что охотиться? Мы тут как сыр в корзинке.

— Возможно, не уверены. Или растягивают удовольствие, — мужчина прижал ее к своей груди, не ощущая боли в старых и в совсем свежем шрамах.

У Гайи мутился рассудок — она не понимала, играет ее товарищ или правда потерял здравый смысл перед лицом смертельной опасности. А то, что они погибнут в ближайшее время, она и не сомневалась. Но и не боялась, как и Марс — они давно знали, что их жизнь принадлежит Римской Империи, а их честь — только им самим. И она сдалась, обняла Марса:

— Что ж. Мы им такой радости не предоставим. Будем бороться до последнего. А вот тебя, если уж просишь, я поцелую. Не возражаешь? Сам напросился. Раз уж тебе и вспомнить нечего…

Вместо ответа Марс распростерся на соломе, отдаваясь во власть ее губ.

То ли он и правда нуждался в короткой передышке, то ли поцелуи Гайи имели для него целительную силу — но Марс встал на ноги так, как будто спал полдня, а не полежал рядом с любимой меньше получаса:

— Ну что? Покажем им, что не зря нас отпустили?

Она задорно кивнула, и вскоре их клинки звенели вместе с их счастливым смехом.

* * *

— Нет, — потряс головой Рагнар, снова и снова выливая на себя ушат горячей воды. — И это просвещенный народ?

Он с отвращением пересказал друзьям повадки женщин на вечеринке, про то, как они набрасывались на почти обнаженных мужчин, не стесняясь сделать это вдвоем.

— И они упрекают наших женщин в том, что они способны встать рядом с мужчинами с оружием в руках! Так честный бой еще никого хуже не делал! А что касается чистоты душевной, то после такого праздничка отмыться хочется больше, чем после схватки в самом гнилом торфянике.

И он снова прошелся по груди и бокам настоем мыльного корня с накрошенной мельчайшей пемзой:

— Гайя, будь другом, натри мне спину. Марса не прошу, он до ребер дотрет.

— Я тоже могу, — она зачерпнула обеими пригоршнями пряно пахнущую лесной зеленью смесь и стала растирать по могучей спине Рагнара, удивляясь тому, что, как она не пыталась себя переубедить, но прикасаться к Марсу было гораздо приятнее, как-то будоражащее. А Рагнар? Он тоже мог бы помочь ей помыть спину, и от его прикосновений не побежали бы такие странные мурашки, как от недавних поцелуев Марса.

— А Таранис где? — поинтересовался Марс, подходя к ним и на ходу развязывая сублигакулюм, совершенно не стесняясь Гайи, которая все же единственная оставалась в набедреннике даже в бане, хотя и приходилось его отворачивать в укромном уголке, спрятавшись за широкие плечи Марса. Его вот стесняться ей тоже не приходило в голову. Зато Марс чувствовал каждый раз все сильнее и сильнее, что теряет рассудок от каждого ее жеста, от каждого взгляда.

— К Рените пошел, — отозвалась Гайя. — Тоже упрямый. Он-то зачем выполз на тренировки? Рана еще сочится…

Рагнар вполуха слушал друзей, но мысли его были заняты совсем другим. В эту ночь на вечеринке он заметил девушку, которая явно была там впервые и совсем растерялась. Тоненькая, гибкая, с большими темно-серыми глазами, она показалась ему испуганной молодой оленихой, случайно отбившейся от стада. Девушка беспомощно оглядывалась на своих подруг, которые тщетно пытались вовлечь ее в общее веселье. Она лишь все туже завертывалась в голубое покрывало из тончайшей шерсти, не замечая, что оно все рельефнее обрисовавет ее изящную, но сформировавшуюся вполне фигурку. Рагнара насторожило, чтот она смотрела на него, почти не отрываясь — не отводила взгляда от рисунка на его руке, и он постарался развернуть своего «противника» к ней так, чтобы она видела другую руку, лишенную рисунка, зато ведущую в бою.

И вот сейчас, наслаждаясь горячей водой после не менее горячих поцелуев молодых римлянок, доставивших ему меньше радости, чем мыльнянка с пемзой и крепкие дружеские руки Гайи, он пытался совместить в своей голове все то, что он видел. И что слышал. О чем хотел сказать управителю той виллы один из таких же раскрашенных и завитых бойцов, шепнув: «Все готово, как и было запланировано»? И что добавляли в вино девушки, что не пьянели, а становились похожими на одержимых темной силой — с расширенными до черноты зрачками и нервно трепещущими ноздрями, готовые раз за разом принимать в себя и доводить до полного изнеможения крепких здоровых мужчин? Эти накрашенные, подобно блудницам, гладиаторы, может, и не были отменными бойцами, но гимнастами и танцовщиками были точно, и сил на это надо тоже не мало.

— А где Вариний? Этот поросенок уже помылся? Одно ухо вымыл, как всегда? — обернулась Гайя в происках их самого молодого товарища.

— А он дошел вообще до бани? — усмехнулся Марс, уже столкнувшийся со странным нежеланием юноши обнажаться в присутствии других. Он пытался втолковать парню, что ничего другого, чем у остальных, у него нет, но Вариний был непреклонен и старался мыться ледяной водой водоразборника, когда никто не видит, а если не удавалось, то так и ходил чумазым и пропотевшим насквозь.

— Оставь его, — как-то сказала Марсу Гайя в тот момент, когда он силком загонял взмыленного и вывалянного в песке по самую макушку Вариния в баню. — Ты же не представляешь, что с ним пытался сделать этот гад.

— Ты, можно подумать, представляешь, — изумился Марс, выпуская от неожиданности скользкую от пота шею мальчишки из руки.

— Представляю. Отчетливо. Но тебе не скажу. Просто прими к сведению.

— Он что, сам тебе рассказал? — недоверчиво прищурился Марс.

— Сам. Я умею спрашивать.

— Знаю, — ответил он уже совершенно серьезно, потому что и правда знал, что Гайя, если захочет, у кого угодно выспросит что угодно.

Они вышли из бани втроем и столкнулись с еще несколькими припоздавшими гладиаторами, которых задержал на тренировке их наставник. Мужчины что-то возмущенно обсуждали. До друзей донеслись обрывки разоговра:

— И правильно. Соплив еще огрызаться.

— Тогда и для наказания такого соплив. Не каждый мужчина выдержит.

— Ты ж выдержал?

— Сравнил…

Гайя насторожилась — сопливым назвать могли только одного человека во всем лудусе…

— Вариний! — она окликнула парня, едва выскочив во двор, но арена для тренировок была пуста.

— Да не сбежал он, не боись. Тоже мне, мамка нашлась, — дежурный надсмотрщик щелкнул бичом в воздухе, взбив над дорожкой фонтанчик пыли. — Наваялют за длинный язык и отпустят. Кому он нужен?

— Как это «наваляют»? — переспросила Гайя с расстановкой. — За что?

— Известно за что. За дерзость. Нам тут такого не надо.

— Где он?

— Где положено.

— В карцере?!

— Вот еще, — фыркнул, удаляясь, надсмотрщик. — Почтеннейший Требоний даст пару зуботычин, и все.

Гайя остановилась:

— Ребята, вы идите, а я подожду мальчишку. Помочь мы бы ему все равно бы не сумели, у надсмотрщиков отбивать бесполезно. И не думаю, чтобы тут калечили, смысла им нет портить его красоту. Но все же любые зуботычины, как этот козел выразился, не приятны. Да и плетка.

Марс согласно кивнул:

— Хорошо. Если все тут втроем будем выгуливаться перед отбоем, то лишние подозрения вызовем.

Надсмотрщик возник как из-под земли:

— Рагнар! Из бани? Вот и замечательно! Иди в гостевые покои.

— Что?! Опять?

— А что, у тебя хозяйство с оливки величиной? Полдня передохнул, мало разве? Да и телка там всего одна, — заговорщицки подмигнул наставник. — Да такая, что я б и сам ей вставил бы. Вот только требует тебя, да еще и платит сразу. Требоний ее уже улещивает там в атриуме, как самую почеиную гостью. И чего страется? Фитюлька какая-то, разве что при папашкиных деньгах.

— Все сказал? — Рагнар обдал надсмотрщика таким взглядом изумрудных глаз, что тому зелень показалась едкой и ядовитой слизью какого-то болотного животного.

Надсмотрик подавился следующей фразой и дальше сопровождал его в абсолютном молчании.

В гостевых покоях, к полной своей неожиданности, Рагнар увидел ту девушку, которую заметил ночью на вилле. Такая же большеглазая, с ломкой еще пластикой худенького тела, она сделала ему навстечу несколько шагов и замерла, смущенно поправляя венок из троянды и лавра — знак того, что она пришла на праздник и настроена веселиться.

Понимая, что от него требуется, и за какие услуги заплатила девушка, воин обнял ее за талию:

— Приветствую тебя, прекраснейшая из прекраснейших дочерей Рима, — и приник губами к ее нежно-розовому, лишь слегка подкрашенному рту. И тут же отшатнулся.

По движениям ее губ, по тому, как замерла она испуганной птичкой в его руках, Рагнар понял, что целуется девушка впервые.

— И зачем же ты купила ночь с гладиатором, — он совсем осторожно провел кончиками пальцев по ее плечам и завиткам легких волос, спускающихся на спину водопадом, переплетаясь со свисающими побегами лавра. — Если не была с мужчиной?

Девушка вспыхнула и ничего не ответила, только глаза ее стали еще больше.

— Что же ты молчишь? — Рагнар пытался приласкать ее, с отчаянием понимая, что ни одно его движение не находит отклика в ее перепуганном и вздрагивающем теле. — Твой отец знает, что ты здесь?

— У меня нет отца, — прошелестел ее тихий, но мелодичный и нежный голосок.

— Кто же дал тебе денег? Прости, это не мое дело, и я выполню любое твое желание, но стоит ли? Может, ты проспорила подружкам?

— О чем ты? — она в недоумении уставилась на него, так и не решившись поднять руки, чтобы прикоснуться к полуобнаженному телу гладиатора.

— Ты сама решила придти сюда? Или тебя принудили твои подружки? — он повторил вопрос, все меньше и меньше понимая происходящее.

Мысли в голове крутились с бешеной скоростью — его ночь купила явно девственница, да еще и из богатой семьи. Нет ли здесь подвоха? Не ворвутся ли сейчас все рабы и клиенты ее отца, да еще в сопровождении преторианцев? И к чему? Он вроде ничем себя в глазах ланисты не запятнал, и даже уступил с этими танцевальными боями — уступил ради спасения Гайи, но ведь пошел. «Кто и в какие игры тут играет?» — прощупывал все возможные нити событий Рагнар, привыкший быть осмотрительным и осторожным еще с тех пор, когда командовал храброй дружиной на огромном боевом драккаре с вырезанной головой диковинного зверя впереди.

— Да, — снова прошелестела девушка, уже чуть более решительно. — Я увидела тебя вчера…

— И? — он постарался как можно теплее посмотреть на нее и подбодрить взглядом.

— И поняла, — выпалила на одном дыхании девушка. — Что это именно ты мне снился с детства.

— Вот как? И как же это?

— Твоя рука! — она порывисто схватила его за покрытую сплошной вязью татуировки правую ладонь. Я узнала тебя по этим узорам. И глаза!

— Дела, — протянул Рагнар, мягко усаживая ее на кушетку с изогнутым изголовьем. — И вот так узнала? По снам?

— А что тут такого? У меня хорошая память на лица.

— Да что ты? — он был раз хоть как-то завязать беседу, чтобы протянуть время, за которое можно принять решение, что же делать с девушкой дальше.

Его самомого влекло к ней неудержимо — нежная нетронутая красота манила, тихий голос завораживал, а прикосновение тончайших полупрозрачных пальчиков к его руке бросило Рагнара в жар и холод одновременно. Но она казалась ему бабочкой-поденкой с полупрозрачными крылишками, до которых так легок дотронуться — и только пыльца останется ненадолго на пальцах, асами изломанные крылышки упадут на землю.

— Правда, — совсем по-детски протянула девушка. — Меня, кстати, Юлия зовут.

— Чудесное имя. Но на привычные моему уху все равно не похоже.

— А какие привычны тебе?

— Мою мать звали Сванхвит.

— Это как?

— Белая, как лебедь. Лебяжьебелая. У нее были почти белые косы до колен. Толщиной каждая в твою руку у плеча.

— Ух ты! — в глазах девушки зажегся искренний восторг. И тут же погас. — А я вот свою маму не помню.

— Почему? — Рагнар приобнял ее за плечи, не зная, пытаться ли прилечь вместе с ней и пока просто посидеть так, ведь в конце концов, она заплатила и она хозяйка положения.

— Умерла. Давно, я уже и не помню ее. Маленькая была совсем. А после и отец.

— Болел?

— Погиб. Где-то в Сирии. Урну с его прахом только через полгода привезли. Его друг возвращался в домой, в Капую, после тяжелого ранения, завез.

— Так с кем же ты живешь?

— У дяди. Его сюда перевели недавно, несколько месяцев назад. Он где-то на севере воевал. А сейчас на хорошей должности. Своих детей боги ему не послали, жена у него добрая, хорошая, я с ней и жила все эти годы.

— Добрая и хорошая?! И отпустила?

Юлия потупилась:

— Не отпускала, скажем так. Я не спрашивала.

— И тебя теперь ищет по всему городу и окрестным болотам вся городская стража?!

Девушка мотнула головой и сняла венок, небрежно бросив его на низкий столик, уставленный вазами со всевозможными фруктами и небольшими кратерами с изысканными винами:

— Ой, может, ты поесть хочешь? — она так искренне восхитилась, только сейчас заметив приготовленное для них угощение, но не сама принялась лакомиться, а стала пытаться накормить его.

Рагнар как можно деликатнее убрал ее ладошку с засахаренными орешками от своего рта:

— Погоди, не пытайся склеить мне зубы этой детской забавой. Ну что ты в самом деле? Неужели ты думаешь, что я павлин, чтобы склевавать сладкие ягоды и орехи? Ты не ответила на вопрос, а мне моя жизнь все же дорога, — он немного лукавил, но как еще было добиться правды от этой странной особы. — Как скоро мне ждать плетку от твоих дядюшки и тетушки?

— Может, вина?

— Очередная сладкая липучка, — он опустил на стол ее руку с чашей розового густого вина. — И тебе не советую.

— А что советуешь? — она лукаво прищурилась.

— Молоко козье, — брякнул совершенно искренне Рагнар, не желая обидеть Юлию.

Она надула губки:

— Считаешь меня маленькой?

Он встал во весь свой рост:

— А то!

Юлия рассмеялась, глядя с кушетки на него, задрав голову вверх:

— Верю! Точно! Да, именно ты!

— Что? — уточнил он.

— Во сне! Я же говорила, у меня память как репейник! Я никогда не ошибаюсь на лица. Не веришь? Проверь! Я тут еще кое-кого встретила. Уж чсто она тут делает, не знаю.

— Кто это «она»?

— Офицер из дядиного отряда.

— Так, — присел снова рядом с Юлией ошеломленный догадкой Рагнар. — Как это офицер римской армии может быть «она»? Это только женщины моего народа способны взять в руки оружие и со своими мужчинами в одном строю защищать родное селение.

— Не знаю, — смутилась Юлия. — Я не спрашивала. Но дядя, когда с должности легата его перевели сюда, префектом какой-то очень страшной и важной когорты преторианцев, привез с собой несколько своих офицеров. И в том числе женщину-центуриона. Она к нам и домой приходила в гости часто, обедать. Ее тетя Гортензия хорошо принимала. Она такая веселая и красивая, и во всем понимает. И даже готовить умеет.

— Лепешки на лопате? Над костром? — хохотнул Рагнар.

— Почему? Какие лопаты у нас в триклинии? — снова надулась Юлия. — У нас вообще-то приличный дом. Мясо она готовила. С овощами. И травами. И пирожки с медом.

— Ну, хорошо. А почему ты решила, что она центурион-то? По пирожкам? Она их в форме щитов лепила?

— Как же я могла ошибиться? У меня вся родня офицеры. А она всегда в форме приходила. Я ее никогда в платье и не видела. И волосы всегда были туго заплетены в косу такую, как к голове приросшую с затылка вниз. Она обещала мне показать, как самой заплести. Но не успела, исчезла куда-то.

— Из триклиния прямо? Как дым?

— Нет, просто перестала приходить в гости. Я у дяди спросила, он сказал, что дел у них увсех по горло. Он и сам домой не всегда пообедать заезжает, тетя обижается. И ночами иногда пропадает на службе. Вернется, как по канализации лазил, грязный, усталый, в ванну и спать. А ночью опять как гонец прискачет, он доспехи с закрытыми глазами наденет, на коня и снова…

— Да, — покачал головой Рагнар, смутно догадываясь, кто же дядя у этой красавицы. — И вот пока твой дядя так рьяно защищает ваш же город, ты на его деньги ходишь по сомнительным вечеринкам да еще и ночь с гладиатором решила себе позволить?

— Ты меня решил воспитывать? Тоже мне, учителишка! — взъярилась Юлия, покраснев так, что едва не соперничала с крпныйми светло-алиыми вищнями на серебряном подносе. — Ты, наверное, и не воин вовсе! Точно, проворовавшийся грамматик!

— Кто?

— Учителишка из грамматической школы. Ходила я в такую. Отец считал, что вредно для истинной римлянки получать образование только из рук рабов-греков. Сказал, что надо быть ближе к народу, и отвел меня в семь лет в грамматическую школу нашего квартала. Мы тогда на Виминале жили. В школу с кособокими скамейками и вечно пьяным хромым отставным декурионом, который еще и ферулой по рукам бил мальчишек, когда они проказничали! Вот и представь, я сидела с грифельной доской и печеньем-буковками среди дочек фуллонов, пекарей и кровельщиков!

— Это так плохо?

— Они пахли чесноком!

— А я? Ты разве не чувствуешь? Мы же его и едим горстями, и даже в масло, которым растираемся, сок чеснока добавлен.

Она принюхалась:

— И правда… А зачем чесноком растираться? Мне вот лавандовое масло нравится. А та центурион любила лотосовое.

— Лотосовое… — мужчина задумался и уже не сомневался больше. — А чесноком? Чтобы кожа была красивая и здоровая. Римлянам на радость полюбоваться на арену. Все для вас, почтенные квириты.

Она уловила сарказм в его голосе и примирительно провела по узору своими пальчиками с длинными светло-розовыми ноготками:

— Не обижайся. Я и правда, не знаю, что несу…

— Волнуешься? — он едва не рассмеялся, но уже по-доброму.

— Ага, — она наклонила голову и стала сплетать волосы в свободную косу.

— Так все же? Что бы ты хотела сейчас? Приказывай.

Она смутилась:

— Прости. Правда, глупо вышло. Но я как увидела тебя там, так словно голову потеряла. Я ж и идти на ту вечеринку не хотела, подружки уговорили. Меня же тетя Гортензия никогда никуда не пускала. А дядя разрешил, сказал, что я должна в своем круге вращаться.

— Ты и закрутилась. В этом своем круге.

Юлия сокрушенно вздохнула.

— Понимаешь, я же не знала. Девочки сказали, там ничего такого, фрукты, легкое разбавленное вино, красивая вилла на берегу Тибра, настоящие гладиаторские бои прямо вблизи. Вот в цирк мне дядя совсем не разрешил. А так хотелось на гладиаторов посмотреть!

— Почему? Я б понял, если бы на рыбок золотых.

— Как почему? А где я еще настоящий бой увижу? С детства слышу про сражения, про войну. Шрамы у отца и у дяди видела. Даже эта центурион как-то повернулась так, что у нее туника форменная бедро совсем приоткрыла, так там такой шрам, что я даже испугалась. Спросила у нее, было ли больно, а она только засмеялась и сказала, что не только забыла уже, но и даже тогда толком не заметила такую ерунду.

«Гайя?! Шрам этот на бедре, лотос… Да и ее манера сражаться мечом, ее выносливость, ее умение одним движением руки свалить на землю обидчика… Да она и не похожа на избалованную и взбунтовавшуюся племянницу ихнего императора…» — в голове Рагнара все части мозаики сложились воедино.

А Юлия продолжала:

— Вот я и решила посмотреть на мужчин с мечами вблизи.

— И как, посмотрела?! — он не сдержал смеха, вспомниив эти потешные бои с тупым оружием.

— Что-то мне показалось, что там все не так… И зачем мужчине глаза красить? Вот ты сейчас намного красивее, чем там.

— Спасибо, — уже в голос хохотал Рагнар. — Да, птица… И что с тобой делать? Прикажешь принести мне меч?

Она опустила глаза:

— Вообще-то, я б хотела посмотреть… Но это же совсем будет странно… Похоже, не надо мне было приходить сюда.

— Похоже. Но я все равно рад знакомству. Давай-ка выпутываться, пока не поздно. Ты же не пешком пришла?

— Рабы с лектикой ждут.

— И хорошо. Они смогут доставить тебя в безопасности? А то уже стемнело. Дядя небось с факелом бегает. И тетя с пестиком от маслобойки.

Девушка рассмеялась мелодичным искренним смехом:

— Не… Я же сказала, что снова с подружками развлекаюсь. А рабы… да, защитят. Они для того и есть у дяди. Кстати, а хочешь, я его попрошу, и он тебя купит мне в телохранители?

— Нет.

— Не хочешь меня охранять? Или боишься?

— Не хочу получать милости от такой маленькой птички. Не обижайся. Я мужчина, и привык сам выбираться из всех ям, которые мне Норны приготовили. В плен сам попал, сам и завоюю свободу.

— На арене? — она посмотрела на него с восхищением и дотронулась до свежего рубца на руке, пересекающего черно-чешуйчатые узоры на его руке. — А если погибнешь?

— Так тому и быть. Мужчина и должен погибать в бою.

— И отец мой так говорил.

— Вот видишь. Будь достойна его памяти. Ну, иди же, — он не удержался и поцеловал ее на прощание, чувствуя, как сердце пропускает удары.

Девушка прижалась к нему, вздрогнув всем телом:

— Прощай. И береги себя.

— Может, и увидимся.

Она открыла дверь из покоев, и тут же к ней подлетел сам Требоний:

— Ты довольна, прекрасная домина?

— Очень, — она церемонно склонила голову.

— Двери нашего лудуса всегда открыты для тебя, — подобострастно произнес помощник ланисты.

Мужчина глянул на Рагнара:

— Сам дойдешь до камеры? Нет рук свободных тебя конвоировать. Да и вряд ли ты сейчас решишь в бега податься. Тебе б только заснуть, небось? — последнюю фразу он произнес совсем тихо, за спиной у Юлии и подмигнул Рагнару.

Рагнар счел за благо подмигнуть в ответ и отправился вдоль деревянного портика, пристроенного к глухой стене здания, в другой двор, куда выходили двери его казармы.

За колонной он заметил рыжие локоны Гайи, поблескивающие в свете факела, воткнутого в держатель на стене.

— Что, все еще не выпустили? — он встревожился не на шутку, потому что сам знал на своей шкуре, на что способны надсмотрщики. — «Нет рук свободных тебя конвоировать»…

— Ты о чем? — так же тревожно переспросила Гайя, скулы которой побледнели от напряжения, а глаза сузились так, что лучики складок пробежали к вискам.

— Это слова гада Требония. Неужели все надсмотрщики заняты этим малышом?

— Не такой уж он малыш. Многие римские знатные семейства в этом возрасте, ну, может, на год постарше, в армию сыновей отдают. И ничего.

— Я не о его способности сражаться. Видел его на тренировках постоянно. У него хорошая хватка, а мастерства набирается день ото дня. Как и Ренита эта, кстати. Вот уж от нее не ожидал. Но Вариний совершенно безобидный! За что его так долго поучать?

— Вот и я думаю…

Словно в ответ на ее слова, дальняя дверь приоткрылась, выпустив на дощатый пол портика сноп света, и два надсмотрщика проволокли мимо них за руки безвольно волочащееся тело. Оно казалось в свете факела покрытым блестящей красной краской — настолько было залито кровью.

— Ох, — выдохнула Гайя, но Рагнар жестко перехватил ее движение еще тогда, когда дверь только приоткрылась. Он прижался к ее губам, прижал ее к стене так, что она не могла даже пошевелиться, делая вид, что жадно целует и обнимает. Его руки бродили по ее телу, причиняя боль, неприятен был жесткий поцелуй — он вообще не думал о поцелуе, цепко смотря вокруг обоими глазами.

Гайя поняла его уловку и тоже сделала вид, что обнимает мужчину. Тело с влажным шлепком опустилось на плиты дорожки в конце портика, а возвращавшиеся мимо них надсмотрщики хохотнули:

— Во в рыжей сил! Двоих таких здоровенных по очереди ублажает!

— Ну, займи к ней очередь, — ответил ему другой.

— Зубы дороги, — в том ему ответил первый. — Она ж как дикая кошка, не всякого подпустит.

И за ними закрылась дверь караульного помещения.

Гайя и Рагнар, не сговариваясь, опрометью, но без лишнего шума, бросились через портик.

Мальчишка пошевелился, слабо застонал, и Рагнар подхватил его руки, вглядываясь в заплывшее, окровавленное лицо:

— Что же они с тобой сделали?

Вариний застонал еще раз и открыл глаза, отыскал взглядом склонившуюся к нему на ходу Гайю:

— Тебя… — он сжал ее руку своей правой рукой, и она убедилась по его хватке, что пальцы целы, но на всякий случай пробежалась по ним аккуратно своими. — Они о тебе спрашивали…

— Тише, тебе же говорить больно, — она видела, что его губы рассечены в нескольких местах, но зубы на месте, и это тоже успокаивало.

— Ничего, — прошептал Вариний. — Будь осторожна. Они тебя в чем-то подозревают. Расспрашивали. О чем ты говоришь, что рассказываешь.

— И ты? — спросил Рагнар, разворачиваясь боком, чтобв не ударить его ногами о дверной косяк валентрудия.

— Сказал, мыться заставляешь. С мылом.

— Их это устроило? — вымученно улыбнулась мальчику Гайя.

— Видно, не совсем… — и вдруг неожиданно спросил у нее так, чтобы не слышал Рагнар. — Я не жилец?

— С ума не сходи. С чего тут умирать?! — изумилась Гайя. — Больно, неприятно. Но не смертельно. Да на тренировках по рукопашному бою хуже молодым солдатам достается!

Она, конечно, несколько преувеличила, но не погрешила совсем против истины. Даже ей самой несколько раз разбивали на тренировках нос и рассекали то бровь, то скулу. Но легионеры в первую очередь учились себя контролировать и уж не ставили целью забить товарища до полусмерти.

— Да где эту Рениту опять носит? — уже приготовился рыкнуть погромче Рагнар, как врач выскользнула из своей комнаты.

— Что случилось? — она встревоженно глянула на окровавленное тело на руках у мужчины, перевела взгляд на Гайю. — Это Вариний? Бедный мальчик… Кладите его сюда.

Он внимания Гайи не ускользнуло, что врач явно не приготовлениями лекарств сейчас занималась. Ее волосы, всегда так гладко зачесанные, сейчас в беспорядке разметались по плечам, да и плечи были полуобнажены, выглядывая из-под складок скрепленной чеканными небольшими фибулами темно-синей ткани. Губы женщины слегка припухли и алели так, как будто она только что самозабвенно целовалась.

И сейчас Ренита, придерживая бедром широкую чашу, в которую набирала воду, руками пыталась собрать волосы назад. Гайя прыжком оказалась сзади женщины и одним движением завязала в простой узел ее волосы, оказавшиеся мягкими и шелковистыми, хотя и далеко не такими густыми, как у нее самой.

— Спасибо, — и Ренита привычными движениями стала обмывать тело слегка постанывающего юноши, что-то тихонько ему приговаривая.

Она подняла голову на Рагнара:

— Идите уже. Принесли, молодцы. Даже не спрашиваю, чья работа. И так понятно. Уверяю, Требоний хозяйское добро не портит безнадежно. Но чуть подштопать его придется.

— Тебе помочь? — на всякий случай спросила Гайя.

— Да. Тараниса уведите отсюда. Мне сейчас не до него.

— Я и сам уйду, если сочту нужным, — они не заметили, как кельт появился откуда-то за их спинами. — Но, может, тебе и правда помочь с ним? Хоть переложу со стола.

— Хорошо, — согласилась она. — Вы, ребята, идите, а ты давай, приподними его, чтоб я его всего хорошо промыла.

Таранис легко подхватил юношу так, чтобы не причинять боль его рассеченной плеткой спине, а Ренита продолжала обмывать его чистой водой, в которую добавила какие-то снадобья сразу из нескольких амфор:

— Все, мой хороший, сейчас все будет хорошо, поспишь в чистой постели вдоволь… Держись, малыш…

Едва Рагнар и Гайя оказались во дворе, он решился у нее поинтересоваться:

— И о каких же тренировках по рукопашному бою ты говорила? В легионе? — он насладился взглядом ее больших, меняющих цвет в зависимости от освещения и настроения глаз.

— Ты о чем?

— Гайя, я тебе друг. Не бойся. Друг в любом случае. Ты слишком похожа на Гудрун. И ты отличный воин, каким Гудрун не успела стать, слишком рано ушла в Вальхаллу. Но ты же римский воин?

— Как ты догадался? — она спросила помертвевшими губами.

— Все вместе, — и он рассказал ей и о встрече с Юлией, и о своих догадках.

— Вот паршивка! — только и воскликнула Гайя, узнав о приключениях племянницы своего командира. — Ее так долго держали в узде, что она вырвалась на свободу, как норовистая лошадка на лугу. Пороть некому.

— То есть ты ее знаешь?

— А есть теперь смысл скрывать?

— Нет. Никакого. Поверь, я же не на дереве родился. Да, я проиграл. Одну битву в своей жизни. И это стоило мне позора до конца дней. Но до этого я и людей, и сражения посмотрел. И кто ты, догадаться до конца не хватало нескольких зацепок, и то только потому, что я не слишком силен в вашей римской жизни.

— И что теперь? — в ее голосе была такая усталось, что он удивился.

— А теперь слушай внимательно. На вчерашнем праздничке мне бросились в глаза странные вещи. Как бы не по твоей части все это было… — он поделился своими странными наблюдениями и про переданные слова, и про странные добавки к вину.

Гайя внимательно выслушала. Все это были звенья одной цепи, распутать которую она и должна была. А вместо этого почти провалила задание — стать хорошим гладиатором еще не означало вывернуть наизнанку все тайны лудуса.

— Спасибо. Правда, спасибо. И я тебе верю. А сейчас давай-ка по своим углам, чтобы не плодить слухи…

— Гайя, — он придержал ее за руку. — Этот Марс… Он же к тебе пристал, как репей к овечьей шерсти…

— Милое сравнение…

— Как умею. Но если он тебя достает, то перебирайся ко мне в камеру. Клянусь, что не трону. И сумею защитить. И от него, и от остальных.

— Рагнар… — она боролась с собой. — Пойми, Марс мне не враг. И тебе же он друг? Как ты можешь не верить другу?

— Другу верю. Но ты все же девушка, и с тобой он ведет себя не так, как со мной или Таранисом. Как он тебя на песке еще не покрыл… Смотреть тошно. У нас, сынов Одина, не принято так напоказ выставлять отношения.

— Это игра, не более того… Марс мой надежный старый друг.

— Вот как? Впрочем, раз вы оба солдаты и оба появились в лудусе почти одновременно… Но вот насчет игры… Ты, честное слово, в тупик меня поставила. Он же любит тебя. Скажи, потому и пошел с тобой сюда?

— Любит? Всеблагие боги, да о чем ты? Мы оба любим нашу отчизну. И защищаем ее. Даже если надо пройти через такое для блага общего дела.

— Не знаю про вашу с ним отчизну, мне ее не любить никогда. Но вот на тебя он смотрит. Не как на орла вашего легиона. И я это вижу. И все это видят.

Она искренне удивилась:

— Ты ошибаешься.

По ее тону он понял, что для девушки этот факт настолько очевиден, что и спорить бессмысленно. Он только улыбнулся в ответ и не стал ее убеждать.

Гайя, дойдя до своей камеры, осторожно растолкала спящего Марса:

— Знаешь, что ты проспал?

Марс, по мере того, как она выкладывала тихо и быстро ему все новости, приподнимался все выше и выше над соломой, на которой лежал. В коридоре послышались шаги дежурного надсмотрщика, и он тут же обхватил Гайю обеими руками, опрокидывая на солому и накрывая собой. Его мерные движения, скользящая по ее телу железная грудь, легкий запах тут же покрывшего его всего пота кружили ей голову, сбивая с мысли. Шаги фыркнувшего при виде них охранника стихли в дальнем конце коридора, и девушка спихнула с себя Марса:

— Ты меня услышал? Все запомнил?

— Конечно, — пробурчал он, пряча в соломе живот и бедра, не в силах совладать со своим естеством.

— Надо опять Рениту отправлять в город.

— Она рискует. И если ее схватят, она расскажет все. Не со зла. Но может. Мальчишка не выдал, потому что не знал, — заметил Марс.

— Не скажи. За Рениту не поручусь в такой ситуации. А вот Вариний молодец. Он вырастет хорошим воином.

— Выберемся, заберем. Если выберемся…

— Марс, откуда такие мысли? Про если. Конечно, выберемся, причем с победой. Мы не имеем права по-другому.

— Согласен. Так что давай спать, нам еще силы понадобятся.

* * *

— Ты, ты, ты, — рукоятка хляста помощника ланисты ткнулась поочередно в обнаженную грудь Марса, Тараниса и Рагнара. — А сопляк где?

— Ты будто не знаешь, — отозвался наставник. — Сбил мне все тренировки с ним. Пока что парень пластом лежит. Да и этих двоих куда тащишь? Что, лудус опустел?

— А что? — ухмыльнулся Требоний, поигрывая плеткой. — Как тренироваться да баб драть по углам, они здоровые. А на арену, так не вылечились?

Он подошел к Таранису и поднял его и без того гордо и прямо сидящую голову рукояткой хлыста вверх:

— Скажи, тебя Ренита лечит? Или наоборот, рану растравляет, чтобы подольше возле себя подержать? Сам признаешься, или ее позвать? Пару ударов плетки, и она все нам тут выложит.

— Не надо ее звать. Я же и не отказывался идти в бой. И на тренировки сам вышел.

— Смотри у меня, — качнул головой Требоний. — Что-то вы все стали тут друг за друга заступаться. А моду этот паршивец недобитый принес.

Требоний переключил свое внимание на Марса и ударил его довольно ощутимо кулаком в живот, и, не дождавшись выпученных глаз и согнувшегося торса, с еще большей злобой продолжил:

— Сладко спать с рыжей шалавой? Да, вот она, кстати, и заменит сопляка сегодня на арене!

Рагнар вздохнул, собирая все силы: мужчина понимал, что из их четверки здоровы только он и Гайя, к тому у него и повреждена была не ведущая рука. А вот ребятам, у которых еще не до конца окрепли рассеченные мыщцы на груди и ребрах, придется туго. Это он хорошо понимал. Понимали и Марс с Таранисом, и Гайя.

Она тоже вздохнула и приготовилась умереть достойно, понимая, что сражаться придется не только за себя, но и Марса, который только этой ночью скрежетал зубами во сне, просто неловко повернувшись. А противник им предстоял явно не шуточный, если выводить на арену собирались сразу всех четверых в одном бою.

— Как он? — Гайе все же удалось забежать навестить Вариния, и она присела на край его постели, пока Ренита занималась последними приготовлениями, чтобы сопровождать их в цирк.

— Вот у него и спроси, — буркнула Ренита, уталкивая в корзину тугие скатки бинтов.

— Его синюю, но довольную физиономию я прекрасно вижу, — весело ответила Гайя. — Похоже, малому тут очень понравилось.

— Нет! — запротестовал Вариний, осторожно шевеля едва затянувшимися губами. — Я уже на тренировку хочу!

— Прыткий, — потрепала его и без того взъерошенные от лежания волосы Гайя. — И это хорошо. Пока набирайся сил, вечером забегу.

— Ты там все же того… Поосторожнее…

— Естетственно! — она натянула ему простыню до самого подбородка. — Ты меня еще учить будешь!

Вариний улыбнулся ей — больше глазами, чем губами, хотя и глаза его еще не вполне были видны из-под синяков.

— Ренита, так все же? — она спросила врача еще раз, но уже так, чтобы мальчишка не слышал.

— А что именно тебя волнует? Все кости целы. Мозги на месте. Глаза тоже. И даже зубы. А все эти ссадины и рассечения… Ну, зашила кое-где. Так, ерунда. Другое дело, что и его пришлось по живому…

— Что так? С Тараниса и остальных пример взял? Отказался?

— Хуже. Сама не дала. Я привыкла ко взрослым мужчинам. А тут, сколько бы храбрости в нем не было, а тело-то еще не до конца выросло. Побоялась рассчитать дозу отвара… Кто его знает, что с детской головой станет? Вдруг вовсе не проснется? Или дурачком останется? Не знаешь разве, как в простонародье маковые головки в козьем молоке вываривают, и этим молоком детей поят, чтоб не мешались?

— Нет, — честно ответила Гайя.

— Вот знай. Они и вырастают такими же тупыми, как их горе-мамаши. И еще тупее. И это наш Город!

— Ренита, и я о том же! И мак это еще не самый страшный дурман. И даже аконит твой.

— Слышала, — сокрушенно произнесла врач, беря наконец-то упакованную корзину со стола. — Я же на встречи с другими врачами хожу в храм Эскулапа. Там, кстати, никого не смущает ничей статус. Врач он врач и есть, свободный ли, раб ли…

— Меня тоже не смущает, — Гайя взяла у нее из руки тяжелую корзину, наполненную полотном и небольшими сосудами со снадобьями. — Давай провожу до повозки.

— Спасибо, а то мне еще вот эту тоже нести, взяла сегодня побольше, там такое побоище намечается, ланиста сам предупредил, чтоб его Прозерпина укусила ночью. Ты хоть мне работы не доставь. Я тебе лучше и так массаж сделаю.

— Договорились. Но ловлю на слове.

* * *

Они вчетвером стояли перед выходом на арену с мечами и щитами, несмотря на то, что изначально Тараниса с Марсом готовили как ретиариев, а Рагнар сражался обычно с топором.

— Конники?! — удивился Марс, когда на арену выехали несколько всадников на полудиких сирийских лошадях.

— Да что такого? — пожал плечами Рагнар, поудобнее перехватывая меч. — Хотя в прошлый раз у меня был топор…

— Мне хватило и меча со щитом, — отозвался Таранис. — Хорошо хоть, щит мне мой сегодня дали, а не римский недомерочный.

Гайя лишь улыбнулась, прилаживая в левой руке обычный армейский щит, доставшийся ей, невзирая на ее возражения и просьбы дать второй меч:

— Велено так, чтоб одинаково, — осадил ее оружейник, распределявший оружие и добавил. — Надо, сама отнимешь на арене что захочешь. Хоть меч второй, хоть щит. Голову вот только бы не отняли у тебя…

«Нет худа без добра», — подумала она о Варинии. — «Конечно, жалко парня, но все его ссадины ерунда, а вот тут ему бы точно досталось как следует. Нам бы живыми выбраться…»

Наконец, с легким скрипом поднялась перед ними решетка, преграждавшая выход на арену, и они выбежали навствечу всадникам, уже вдоволь показавшим публике свое искусство.

Пять всадников выстроились единым строем, держа длинные мечи наизготовку, прислонив обнаженным лезвием к плечу. Таранис прищурился и присвистнул. Тут же ближайший к нему конь взвился на дыбы, сбрасывая всадника под ноги остальным животным, испуганно прянувшим от своего хрипящего и разбрасывающего с удилов пену собрата.

Четыре оставшихся сирийца успели сориентироваться и удержать своих скакунов, и начали окружать четверых стоящих на песке воинов, закрывшихся щитами.

Первым врубился в схватку Марс, противник которого оказался проворнее других и направил лошадь прямо на него. Марс отразил щитом один удар, а следующим постарался перерубить натянутую донельзя уздечку. От неожиданности сириец откачнулся назад и уронил меч, тут же оказавшийся в руках у Гайи, которая предпочла ради второго меча отбросить щит. Но привычному к верховой езде сирийцу удалость удержаться на коне, хотя и воевать было нечем — и он предпочел коленями, вцепившись в гриву, заставить коня ударить копытами своего обидчика. Марс под копыта едва не попал, но успел подставить щит, который его сберег, но разлетелся на несколько кусков.

— Хватай мой! — крикнула ему Гайя, но он уже и сам отпрыгнул в сторону, подхватывая отброшенный ею щит.

Гайя сражалась со своим противником, не давая ему даже приблизиться к себе — мелькание мечей в ее руках пугало коня, а ее способность легко и гибко уходить почти к самому песку не давало возможности всаднику достать ее мечом. Наконец, ей удалось полоснуть всадника по бедру и голени согнутой на крупе ноги, пустив широкую струю крови, сразу запятнавшую белый песок и ее светлозеленую тунику. Она брезгливо поморщилась и снова атаковала прижавшегося к шее лошади, но еще пытающегося размахивать мечом всадника. На этот раз она рассекла ему руку у запястья, едва не пропустив прямой удар в грудь — ее спасла лишь женская гибкость и все же миниаюрное по сравнению с остальными сражающимися сейчас на арене мужчинами телосложение.

Глядя вслед уносящему израненного всадника коню, она перевела дыхание и оглянулась на товарищей. Рагнар и Таранис звенели мечами со своими противниками, причем Таранис уже находился позади своего на крупе его коня. Марс разделался со своим упорным врагом, достав его плашмя по спине так, что тот упал все же с коня, пытаясь удержаться за гриву, но Марс таким же ударом подогнал и животное, оно от боли и неожиданности встряхнулось и всадник полетел под копыта, а конь унесся, подхлеснутый еще и тиим свистом Тараниса.

Таранис сбил «лишних» с облюбованного коня, и они только приготовились с Рагнаром вдвоем добить самомого юркого и упорного сирийца, демонстрировавшего мастерство слияния с животным: всадник рубил, конь брыкался. И на уловки кельта этот конь не реагировал — или был глух, или приучен.

И в этот момент ворота открылись снова — и на арену вылетела тяжелая боевая колесница с четверкой крупных коней. Помимо возницы, на ней было два эсседария с луками и дротиками.

Не успел Рагнар отбить очередную атаку всадника, отмахивающегося каким-то чудом и от пешего северянина, и от конного, прикрытого щитом кельта, как коротко рявкнул, скосив глаз на торчащий в боку дротик.

Он отступил, прикрываясь своим щитом, обломил тонкое древко возле самой раны, чтоб не мешало сражаться дальше, и ринулся наперерез колеснице, надеясь, как ни жаль ему было, убить одного или двух коней, чтобы снизить скорость и маневренность колесницы.

Марс и Таранис одновременно оглянулись на Гайю — без щита она станет легкой добычей свистящих стрел. Таранис направил своего коня к Гайе, надеясь подхватить ее к себе и закрыть щитом, но внезапно такое послушное ему животное захрапело, дернулось и упало на колени, а затем завалилось на бок так быстро, что Таранис едва успел перекинуть ногу — иначе она бы оказалась сломана.

Он перекувырнулся и встал на ноги, снова ища глазами Гайю, которая с двумя мечами бесстрашно отбивалась от того всадника, которого так и не успел добить Рагнар. Рядом с ее левым плечом просвистела стрела, следующая срезала справа локон собранных на макушке волос, и она не смогла вывернуть меч из ловкого сирийского финта — оружие из ее правой руки, блеснув, далеко отлетело и упало на песок там, где подобрать его не мог никто из них.

Таранис видел, что и Марс не теряет времени, не успев все же закрыть Гайю своим щитом, но бросившись вместе с Рагнаром на колесницу — легионер прекрасно знал, как бороться с такой напастью, и решил мечом достать безоружного и беззащитного возницу. Но для этого надо было подобраться к нему практически спереди, зайдя между лучниками, которые не станут стрелять в сторону своего же возницы и коней, и, конечно же, конями, опять же опасными для пешего.

Кельт бросился к девушке, стремясь закрыть ее щитом, но она в этот момент свободной от меча рукой ухватилась за уздечку — то ли хотела сбросить всадника, то ли взлететь, как и он, позади него, а затем уже спихнуть на песок. Но всадник издал гортанный крик, конь резко рванул в сторону, и Гайя потеряла равновесие, буквально повиснув на уздечке, но не выпустила меч из левой. Конь сделал еще один рывок, и трибуны замерли, потому что девушка не смогла сдержать короткий вскрик и выпустила уздечку, успев отбить удар меча, летевшего ей в шею.

Она прокатилась несколько оборотов, вытянувшись в струнку, по песку, едва сдерживая слезы от бешеной боли в правом плече. Попыталась вскочить на ноги как можно быстрее, но правая рука повисла бесполезной плетью.

Сквозь плотно сжатые зубы девушки вырвалось совершенно непотребное армейское ругательство, и она, приподнявшись на коленях, собрала пальцы в кулак, бросила резко вниз, напрягла мышцы так, что их силу заметили даже зрители, неотрывно следящие за ее действиями. Щелчок, и вот белая как смерть девушка делает круговое движение расслабленной рукой и улыбается сквозь слезы: плечо встало на место. И сквозь пьянящую боль она поняла, что рука слушается…

Гайя вскочила на ноги, прямо навстречу Таранису.

На них неслась колесница, раскидав Рагнара и Марса. Мужчины были живы, и Марс еще не получил новых ран, но и старая давала о себе знать, и чем дальше, тем больше. Залитый от пояса до пят кровью Рагнар опустился на одно колено, переводя дыхание — удар второго дротика он принял на щит, но сила удара была такова, что отозвалась в свежей ране, заткнутой наконечником другого дротика. Он удара его развернуло, и наконечник выскочил сам — боли стало меньше, но крови больше.

— На щит! — прохрипел Таранис Гайе, боясь только одного, что не хватит сил в полузажившей груди бросить девушку со щита на колесницу.

Гайя мгновенно поняла, что он задумал — и, хотя так ее не учили делать, но сложного ничего в идее кельта не было. Она взлетела на подставленный большой щит, спружинив ноги, уловила движение вверх и продолжила его — и вот она уже сзади возницы. Удар ноги одному стрелку в живот, взмах меча по горлу второго — она сцепилась с отчаянно брыкающимся возницей, крепко держащимся за пропущенные между пальцами поводья.

От этого колесницу начало мотать по всей арене, но Марсу удалось обрубить постромки одной лошади, а Рагнару — с другой.

Мужчины бросились к упавшим лучникам, сумевшим собраться с силами и изготовившимся стрелять по девушке на колеснице и по ним, и сцепились с ними в некоем подобии рукопашной схватки — потому что у лучников оказались короткие кривые ножи. Марс, Рагнар и Таранис думали только о том, чтобы не дать лучникам выпустить ни одной стрелы в Гайю, им это удавалось — все же численный перевес и мечи.

Справилась с возницей Гайя, торопливо оттолкнула назад труп с вывалившимися перламутровыми кишками из распоротого живота, и вздохнула с облегчением — поводья легко и привычно легли между пальцев, две оставшиеся лошади почувствовали сильную и умелую руку и пошли спокойным шагом.

Она подъехала к друзьям, легко вскочившим в колесницу на ходу, обезоружив и оглушив лучников. Колесница под хохот, топот, приветственные крики и аплодисменты сделала круг почета и въехала в Ворота жизни. Там уже ее подхватили под уздцы два солдата, а Ренита кинулась к Рагнару, одновременно командуя стоящему тут же надсмотрщику:

— Что ты смотришь, помоги ему вылезти, свалится же, поднимать тяжелее.

Гайя, еще охваченная боевым задором, перескочила через бысокий окованный борт колесницы, призванный защищать находящихся на ней от стрел и мечей — потому так долго и не могли вывести из строя ни лучников, н возницу мужчины, находясь намного ниже, на песке арены.

И тут она поняла, что двинуться с места не может — плечо горело огнем, и она даже скосила глаз — нет ли крови. Крови не было, но плечо заметно припухло, и под кожей разливалась неприятная синева. Она ругнулась еще раз, очень тихо, так, что ее услышал только наставник, как всегда оказавшийся рядом вовремя.

— Ты умница, девочка моя. Если бы ты знала, как мне тяжело смотреть на тебя и не иметь возможности помочь. Но ты справилась.

— И ребята молодцы, — ответила она, борясь с заволакивающей глаза темнотой.

— Пойдем, отведу к Рените, — он придержал ее со здоровой стороны.

— Не надо, — отстранилась Гайя. — Просто к холодной воде…

— Подвязать бы руку…

— Не хочу сейчас ничего. Да и Рагнару досталось. Пусть его лечит. И Марс с Таранисом еле живы.

— Зря ты так.

— Мне так проще, — устало вздохнула Гайя, приникая к струе чистой воды Аппиева водопровода, журчащей в широком водоразборнике.

— Что, намываешься? — раздался голос Требония. — Правильно. Готовься. Твою ночь купили. И даже не ночь, а сразу после окончания боев потребовали тебя подать.

— Кто? — она побоялась показать голосом надежду увидеть командира.

— Молодой какой-то… Тебе-то что? Ноги раздвинь и радуйся.

Она со стоном опустилась на ограждение чаши водозаборного фонтана, оглядываясь в поисках друзей, но их уже увели сдавать оружие. Сцепив зубы, она медленно выдохнула и гордо вздернула подбородок под полным сочувствия взглядом наставника.

— Сюда нельзя посторонним, — услышала, сидя на фонтане, опустив ладонь в воду в надежде хоть чуть унять боль, Гайя невозмутимый голос урбанария из числа дежурящих по охране внутренних помещений.

— Но мне очень надо! — молил нежный и смущенный девичий голосок.

— Не положено.

— Пожалуйста… Ну что я такого плохого сделаю тут? Видите, у меня руки пустые…

— Вижу. И досматривать тебя, благородная домина, не собираюсь. Потому что не положено тебе сюда проходить.

— Хорошо, а если б у меня руки не пустые были? — голос девушки стал тише и вкрадчивее. — А с сестрецием?

— Не положено.

— А два?

— Не положено.

— А что можно сделать, чтобы было положено? — в голосе девушки, судя по всему, совсем молоденькой, Гайе отчетливо послышались слезы.

— Все вопросы к старшему.

— Где он?

— На той стороне, — неопределенно махнул рукой урбанарий.

Наставник увел Гайю, надеясь если не уговорить упрямицу принять услуги врача, то хотя бы согласиться на его помощь.

И, уходя вместе с наставником, Гайя еще какое-то время слышала это бесконечную перебранку, удивляясь тому, как девочка не понимает главного — так паникуя, она никогда никого не сможет убедить в своей правоте.

Юлия, а это она, назойливо молила урбанария пропустить ее во внутренние помещения под ареной, расплакалась от отчаяния. Она сбежала от тетки, отпросившись якобы по нужде. И теперь ее трясло от страха, что время невозвратно потеряно, и она не увидела Рагнара, и задержалась вернуться. И теперь попадет от Гортензии, причем совершенно справедиво попадет — девушка искренне любила тетку и огорчать ее не хотела. Но вот загадочная встреча лишила ее разума и покоя — она не могла понять, каким образом человек из ее снов смог воплотиться так, до мельчайшего завитка на расписанной черными узорами руке, до удивительного цвета волос, в которых как будто перемешалась солома пшеницы, ячменя и овса.

И вот сегодня она, пользуясь бесконечной добротой родственников, для которых она была единственным близким человеком, упросила сводить ее на градиаторские бои — зная, что Рагнар будет там. Об этом она услышала вчера от своей так называемой подруги Друзиллы, ровестницы Юлии, но удивительно осведомленной обо всем, происходящем в Городе.

— Юлия, ты не представляешь, какой это восторг! — закатывала подведенные синей краской глаза Друзилла. — Про этого воина с черной рукой написано на всех альбумах!

— Друзилла, а ты откуда знаешь? Ты проверяла стены во всем городе? — попыталась поиронизировать Юлия.

— Зачем? И так все говорят. Он красавчик и сражается красиво. Двумя руками. А представляешь, — Друзилла отправила в рот сразу несколько виноградин. — Представляешь, как он обнимает?

Юлия почувствовала, как заливается густой краской — она и правда знала, как обнимает Рагнар. Но ничего подружке не сказала, сделав вид, что покраснела от того, что ужаснулась таким словам.

— Друзилла, но ты же не замужем! И даже не помолвлена еще! Это же неприлично даже обсуждать!

— Милая наивная Юлия! Обсуждать, может, и неприлично, но вот я просто купила его ночь.

— И как?

— Сегодня. После боев.

Юлия сглотнула вмиг загустевшую во рту слюну — представила Друзиллу в объятиях Рагнара. Решение созрело мгновенно, а дядя дал деньги, даже не уточняя, зачем его любимой племяннице за декаду второй раз такая солидная сумма. Юлия остро испытала искреннее угрызение совести — дядя и так был замучен, почти не ночевал дома, и Гортензия рассказывала ей, что ночами он мучается от разболевшихся старых ран, полученных в боевых походах. Но желание проникнуть в тайну своих снов перевесло чашу весов ее совести.

Но как бы то ни было — она еще полчаса назад была как никогда близка к своей цели. Сидя на соломенной подушечке рядом с теткой, юлия жадно смотрела на арену. Ей было интересно все, и даже первые, так называемые утренние бои, которые показывали еще совсем необученные гладиаторы, скражающиеся деревянным учебным оружием, почти не причиняя вреда дург другу, если не считать ушибов и ссадин. А вот выступления бестиариев показались ей слишком жестокими. Схватка вооруженного человека и беззащитного перед ним на огражденной со всех сторон арене тигра, с точки зрения Юлии, была нечестной — животное не могло убежать и вынуждено было отчаянно защищаться. Нельзя сказать, что девушке не было жаль и молодого темнокожего гладиатора, которого уволокли с арены с распоротой когтями спиной, но все же у него изначально шансов было больше — хотя бы на одно копье.

Юлия впервые оказалась в такой толпе, и была захвачена общим настроением — ей тоже хотелось вскакивать, кричать, размахивать руками и успевать при этом грызть соленые бобы, которые продавали снующие между зрительскими скамьями мальчишки-разносчики. Но у ее тети было другое мнение:

— Деточка моя, сиди спокойно. Девушке не пристало так прыгать. Вспотеешь, растреплешь волосы. Ни к чему.

Юлия попыталась послушаться тетку, но хватило ее ненадолго, и Гортензия махнула рукой, предпочтя просто зорко наблюдать за разгулявшейся в общем азарте племянницей. Гортензия большую часть жизни прожила одна в пустом и гулком доме, ожидая если не мужа из похода, то хотя бы виатора с коротким письмом, в котором он из самых разных мест Ойкументы больше двадцать лет заверял ее, что любит, помнит и обязательно вернется с победой.

Справедливости ради надо заметить, что ее почтеннейший и доблестный супруг, в день свадьбы блиставший только что полученными фалерами центуриона, все же несколько раз возвращался домой — с новыми фалерами и наградами, которых Гортензия и не замечала, потому что к ним прилагались и новые раны, о некоторых их которых она узнавала по уже зажившим шрамам, а некоторые приходилось помогать ему залечивать. И все это только ради того, чтобы, едва окрепнув и смыв в римских банях свой коричневый полевой загар, ее муж снова затягивал на широкой груди доспехи, расправлял конский хвост на шлеме и возвращался в легион. А ей оставлись ближайшие годы с бессонными ночами, молитвами перед Ларами и Пенатами и горькими слезами о том, что боги снова не сделали ее счастливой — не вселили в ее постепенно стреющее тело новую жизнь.

Единственной для нее радостью стала племянница. Наверное, это было первое ее самостоятельное решение… Больше десяти лет назад, когда ее супруг доблестно сражался где-то в Галлии, в их дом неожиданно приехал его брат, тоже офицер Римской Армии, которого она мельком видела пару раз в жизни — на своей свадьбе и на похоронах их отца. Он был расстроен и встревожен, на лице проступила двухдневная щетина, а под глазами залегли темные тени:

— Вчера Ливия отправилась в хароновой лодке…

— Сочувствую, — Гортензии было искренне жаль невестку, но она сама ее никогда не видела, довольствуясь тем, что знала о об этой семье как о хорошей и благополучной. В отличие от нее самой, у Ливии был ребенок, хоть и девочка, но все же лучше, чем ничего.

— Меня отпустили из легиона ненадолго, когда пришло известие о ее тяжелой болезни. Еще хвала богам, что недалеко было добираться, с Сицилии. Туда я б и Юлию взял бы с собой. Но пока пробыл декаду в Риме, получил назначение в Сирию. А туда с ребенком… Сама понимаешь…

Гортензия решительно выпрямилась:

— Где девочка сейчас?

— Рассматривает золотых рыбок в твоем бассейне.

— Ты согласишься оставить ее мне?

— Думаю, брат не станет возражать. Потому и пришел просить тебя об этом, но не решился навязываться.

— О чем ты? Мужу я напишу сегодня же. Но через сколько дойдет письмо? Наверное, только в следующем месяце. Это между городами виаторы летят как в крылатых сандалиях Гермеса, а искать легион в чистом поле…

Мужчина простился с невесткой и дочерью и ускакал в ночь. Больше они его не видели — только пара писем за долгие годы, одно из которых затерялось в пути и пришло позже, чем привезли урну с его прахом. Четырнадцатилетняя Юлия тогда даже не смогла сразу заплакать — никак не могла связать этот бронзовый сосуд с вычеканенными на нем сценами сражения, в котором геройски погиб ее отец, в его смутным образом в памяти. Осознание пришло к ней позже.

Они с Гортензией за десять лет привыкли быть вдовоем, привыкли делиться своими переживаниями. У Юлии долго не было подруг — ей хватало общения с теткой, тихих домаших занятий рукоделием и чтения. Она читала запоем и все подряд — тетка не возражала, но и не пыталась регулировать этот процесс, только умоляла:

— Юлия, не сожги глаза! А то начнешь щуриться, будут морщины возле глаз, замуж не возьмут!

Юлия только посмеивалась — замуж она и не собиралась. Прожить жизнь так, как ее тетка? Вроде все есть, а нет ничего. В книгах она читала про приключения отважного Одиссея, вернувшегося к своей жене через долгие годы странствий — эта история казалась ей созвучной тому, что происходило у нее на глазах в семье дяди.

А Гортензия, радуясь все хорошеющей племяннице, часто задумывалась — а правда ли все то, что спешно и сбивчиво поведал ей тогда ноябрьским вечером деверь? Может, он был пьян после похорон или ненадолго тронулся рассудком от горя? Ей показалась совсем неправдоподобной история про встреченных им в бою с сицилийскими пиратами воинов дальних северных стран, про их вождя, спасшего жизнь командира римского отряда, назначенного охранять ценный груз на триремах. И уж вся эта история с помолвкой только что-то рожденной Юлии с мальчишкой, сыном северного конунга — это история, по мнению Гортензии, не годилась даже в греческие поэмы, которыми зачитывалась Юлия.

И она давно выкинула все это из головы, но вот девочка стала с затаенной улыбкой рассказывать ей свои чудесные сны, в которых фигурировал огромный светловолосый воин, почему-то с черной от рисунков рукой. И Гортензия задумалась. Она потому и согласилась даже пойти с ней на эти дурацкие гладиаторские бои — лишь бы отвлечь Юлию от ненужных мечтаний. Потому и согласилась с мужем, распорядившимся, чтобы Юлия дружила со своими ровестницами из тех семей, что были им ровней. «Мы не весталку растим. Не этого хотел мой брат. Хотел бы, сам бы отвез в храм Весты, а не тебе», — веско и беаппеляционно заявил префект за ужином, так, как будто не каплуна ел в кругу семьи, а отдавал боевой приказ о наступлении.

Гортензия задумчиво смотрела на арену, хотя больше всего ей хотелось закрыть глаза и уши. Она в своей жизни видела только обратную сторону сражений — и деньги, доставляемые ей все эти годы резулярно из казны, сначала жалование ее мужа, а затем и полагающуюся Юлии пенсию за погибшего отца, она воспринимала осторожно. Ей казалось, что эти сестерции, такие серебристо-блестящие в кожаном мешочке, на самом деле покрыты липкой, густой кровью — за которую их и платили мужчинам ее семьи. Она сразу вспоминала, как все короткие возвращения ее супруга и были связаны с его тяжелыми ранами, долечивать которые его и отправляли легионные врачи к своим столичным коллегам.

Гортензии было восемнадцать, и с их свадьбы прошло три года, когда она увидела своего мужа второй раз в жизни — и с копошащимися в глубокой ране на ноге белыми толстыми червями, выползающими даже из-под пропитанной темной зловонной жижей повязки.

Придя в себя на полу в атриуме под охания и причитания немногочисленных домашних рабов и своей личной рабыни, ставшей ей почти второй матерью, первое, что она увидела — это полные любви, заботы и сочувствия к ней глаза мужа, вскочившего с носилок, на которых его доставили в дом, чтобы подхватить ее и не дать расшибиться о мраморный бортик бассейна. Она посмотрела в эти глаза, потряслась его мужеству — и влюбилась навсегда.

Теперь, казалось бы, можно было и вздохнуть спокойно — ей тридцать семь, умирать от болезней она вовсе не собирается, муж наконец-то в Риме, на хорошей должности, и у них теперь новый просторный дом, красавица и умница племянница на выдании. Но вот пока что покоя и полного счастья не получалось — вся та малозаметная война, что шла в Городе, не останавливаясь, но и не трогая саму Гортензию, ее размеренный уклад жизни, разве что в сплетнях и слухах соседок, с возвращением мужа и его назначением на малопонятную ей должность — ворвалась в дом. Бесконечные ночные гонцы, вырывающие ее мужа то из ванны, то из постели. Его возвращения домой намного позднее часа первого факела…

Он спохватилась, что задумалась и перестала следить за происходящим на арене.

— Тетя, можно мне…, - Юлия подергала ее за край столы, выводя из задумчивого оцепенения.

— Ты не потеряешься? Сходить с тобой?

— Тетя Гортензия, — с улыбкой протянула племянница. — Неужели я в уборной не справлюсь? Не провалюсь же я туда, и не унесет меня водой в Тибр.

— Сорока ты балаболка, — проворчала Гортензия. — Иди, и я смотрю за тобой отсюда.

Юлия проскользнула туда, где в проходах между трибунами были небольшие просторные коридоры, ведущие к водоразборным фонтанчикам и отхожим местам. Римляне проводили в цирках и амфитеатрах почти по целому дню, когда шли представления, активно ели принесенную с собой и купленную тут же на лотках и у разносчиков снедь — конечно, им требовалось и нужду справить.

Она оглянулась на трибуны, нашла глазами теткин зонтик, которым она закрылась от солнца, не надеясь на веларий, который все еще не раскрыли над головами зрителей моряки императорского флота, специально прикомандированные управляться со сложной системой канатов и суконных полотнищ.

И проскользнула в сторону малоприметного служебного входа. Что ее вело, что придавало решимости, Юлия и сказать бы сейчас не могла. Как она могла сама организвать себе покупку времени с Рагнаром, ошеломившим ее своим видом на вечеринке друзиллиных родителей — Юлия и сама удивлялась. Все вышло так, как будто на флейте играла — ноту за нотой. Все согласились, все поддались на ее улыбки, и никому правды она не сказала…

Девочка содрогнулась, физически почувствовав ту паутину лжи, которая опутывала ее все больше и больше. Может, стоило рассказать все тетке как есть? Что она увидела наяву мужчину из своих снов? Но тогда придется рассказать, что на вечеринке у Друзилл они вовсе не играли в шарады и не смотрели новые сорта масличной троянды в саду…

Она подхватила полы длинного паллия и побежала по пустому коридору — не хотела терять ни мгновения. Юлия видела, как в бок Рагнара вонзился дротик, как мужчина продолжал сражаться, лишь обломив древко, и как переводил дыхание, опустившись на одно колено, пятная песок своей кровью и даже не пытаясь зажать рану. Девочка умом понимала, что гладиаторов пользуют врачи, причем неплохие, а она и не смогла бы ему ничем помочь — но все равно хотела вблизи удостовериться, что с ним все в порядке и он не умер за Воротами жизни от потери крови.

Неподкупный и невразумляемый урбанарий сбил все ее планы. Заплаканная и взъерошенная от быстрого шага она вернулась под крыло уже порядком взволнованной тетки.

— Где ты пропадала? Там что, отдельное зрелище показывали? Хлеб в уборной раздавали?

— Народу много было, — солгала Юлия. — И все неповоротливые такие матроны, они пока рыбыне зонтик отдадут и паллий, пока столу поднимут, пока сядут…

— Ой, избавь меня от подробностей, — остановила ее Гортензия. — Если устала, можем пойти домой.

— Пожалуй, я согласна, — даже обрадовалась Юлия, удивляясь тому, как все вновь складывается в ее пользу.

Ей было важно опередить Друзиллу, которая важно сидела в кругу многочисленной родни на другой трибуне и пока не собиралась уходить. И суметь уговорить ланисту перепродать ночь Рагнара. Юлия призадумалась.

Она умудрилась столкнуться с ланистой в коридоре под ареной, когда пробиралась назад. Но он был занят своими мыслями, и разговор не получился, хотя ланиста и узнал ее, оклабившись в подобострастной улыбке:

— Ждем-ждем, прекрасная госпожа. И можешь ни о чем не беспокоиться. Все будет шито-крыто, в моем лудусе умеют держать язык за зубами.

Ренита возилась со сквозной раной на боку у Рагнара, развлекавшего ее какими-то забавными, но мало понятными ей байками про морских чудовищ и дальние острова, покрытые снегом, как те вершины гор, с которых текла водопроводная вода в Рим.

— Тебе повезло, — она бросила в ведро с соленой водой очередной кусок полотна, которым промывала его рану. — Мышцы почти не задеты, только кожу пропороло. Заживет быстро. И крови много вытекло, так что всю грязь вымыло оттуда. И ты молодец, терпеливый, дал мне все очистить и зашить как следует.

— А надо было покапризничать? — мужчина буквально опалил ее темным огнем своих изумрудно-зеленых глаз.

Она удивленно взглянула на него — такого тона с нотками лукавства не ожидала от сурового северного воина.

— Разве тут кто капризничает? — вздохнула она, затягивая широкий бинт на его торсе чуть выше пояса. — А вот добить просят иногда…

За ним зашел надсмотрщик:

— Все? Вставай, тебе еще предстоит приятное свидание с юной красоткой.

— Какой красоткой?! — возмутилась Ренита. — Хотите, что б он на ней умер?

— От такой царапины? Кого ты пытаешься и в чем убедить? — рыкнул на нее заглянувший в дверь следом ланиста. — Мое дело делать на них деньги. А твое, помочь мне в этом. Ясно?

Он проходил по коридору и услышал сварливый голос Рениты, снова спорящей с его людьми. Ланиста давно бы выгнал бы или перепродал противную во всех отношениях, включая убогую внешность, врачиху, если бы не ее мастерство. Та скорость, с которой она ставила в строй его бойцов, удерживала ланисту от крутых мер в отношении нее и даже провоцировала его на новые поблажки — отпустить в город за снадобьями, отпустить в храм Эскулапа на лекцию.

Рагнар, уходя, подмигнул ей, оставив женщину в полном недоумении.

Северянин видел, в какое замешательство привел врача. На самом деле, он сделал это совершенно сознательно — хотел отвлечь ее от мрачных мыслей о возлюбленном. Он прекрасно знал, а, принеся Вариния в валентрудий в неурочный час, лишний раз убедился, что его друг сумел найти какие-то ключики к ее спящему естеству.

На арене Рагнар, несмотря на то, что и самому досталось, по привычке командира, видел и всех своих товарищей, и догадывался, как тяжело пришлось Таранису. Какой бы легкой Гайя не была, все же бросить ее на щите одному потребовало усилий, и, выскакивая из колесницы уже за Воротами жизни, Таранис закусил губы, опершись рукой на высокий борт. Тем не менее, к Рените его не отвели — может, не заметили ничего опасного, потому что грудь мужчины как раз с поврежденной стороны была скрыта маникой.

Услышав про юную гостью, Рагнар мысленно воззвал к Фрейе, чтобы это снова оказалась та девочка, хотя его рассудок молил о другом — чтобы Юлия и думать забыла о гладиаторах и сомнительных приключениях. Попадись она Вульфрику или многим другим из Лудус Магнус — не ушла бы целой.

Ренита, вытерев начисто стол после Рагнара и вымыв в очередной раз руки, выбежала из валентрудия — судя по гулу толпы, заканчивался следующий бой. К тому же ей не удалось повидать Тараниса — видела только, что крови на нем не было — а та, которой он был забрызган, не оставляла сомнений в ее происхождении. И тут же, нос к носу, столкнулась в Вульфриком. Конечно, не носом — ее нос разве что уперся бы в его волосатую грудь, котрую германец, вопреки римским правилам приличия, не потрудился избавить от растительности, в отличие от остальных гладиаторов.

— А, мышь! Не пустили тебя еще на арену? Жаль, а то мне просто таки не с кем сразиться тут! Слабаки сплошные. На тебя, мышь, одна надежда, — он откровенно издевался над ней. — Не хочешь заранее попробовать мой бархатный меч? Чтобы было что вспомнить, принимая в свой живот стальной?

Ренита заметалась глазами по мужчинам, стоящим неподалеку, но все они — и наставники, и надсмотрщики, и урбанарии, и даже Требоний — все они или правда были увлечены происходящим на арене, или сделали вид, что не слышат и не видят того, что их не касается. Она не нашлась, что возразить, лишь из служебного долга окинула быстрым оценивающим взглядом сплошь забрызганного кровью германца:

— Не ранен? Тогда не мешай, дай пройти.

— Куда собралась, мышь-трупоедка? Нет там для тебя ничего. У меня живыми не уходят.

— Так уж и не уходят, — выпалила со зла Ренита и крепко пожалела, но было поздно.

Вульфрик Безжалостный упер руки в бока и захохотал:

— Ты про любовничка своего и рыжую сучку? Так им просто повезло! В следующем бою я не просто прирежу твоего кельта, я еще ему и причиндалы отрежу. Тебе на память. Высушишь и будешь любоваться, когда я не буду спать с тобой. Потому что чаще буду спать с рыжей сукой. В ней есть огонь, о который я хочу погреться.

— Ты не посмеешь, — прошептала Ренита, вжимаясь в стену.

Он склонился над ней, обдав жарким запахом резкого, звериного пота:

— А кто мне запретит? Ты, мышь? С каким оружием? Ночной вазой? Да до этой рыжей я доберусь уже сегодня ночь, раз не удалось в прошлый раз. А после упокою твоего ненаглядного галла и покажу тебе, что такое настоящий мужчина.

Ренита оползла по стене под ноги Требонию.

— Это еще что за представление? — рявкнул помощник ланисты. — Вставай! Или, хочешь, пока валяйся тут. Все равно этот Вульфрик вырезал всех, а следующий бой только начался.

Он переступил ноги полулежащей женщины и удалился.

Она пришла в себя от нескольких ощутимых оплеух. Возле нее на колене стоял немолодой урбанарий:

— Ты чего? Беременная?

— Неееет, — протянула она. — Просто жарко.

— Ну-ну, — усмехнулся солдат. — Воды тебе принести? Или проводить до фонтанчика?

— Я сама. Врач, исцелись сам. Спасибо, — она неловко поднялась на ноги, боясь следующего приступа слабости, но голова полностью прояснилась, и она ушла к себе, так и не найдя Тараниса.

* * *

— Нет, ну ты подумай! — Марс со всей силы и злости ударил кулаком по известняковой стене коридора казармы, оставляя кровавый след от сорванной кожи. — Молодой! Гаденыш! Подкараулить его…

— И что? — пытался успокоить друга рассудительный Таранис. — Прирежешь патриция? И куда дальше?

— А дальше арены все равно не пошлют!

— Ошибаешься. Так ты выходишь с оружием против оружия, а бросят голым к тиграм, запоешь по-другому.

— Да за Гайю…

— Понятно, что за Гайю ты согласишься, чтоб тебя запинал и заклевал африканский воробей. Но ты сам на него сейчас похож, голову в песок прячешь.

— Я? Ты считаешь меня трусом? — Марс даже остановился, а надсмотрщик, сопровождавший их, отвлекся от своих мыслей и посмотрел укоризненно.

— Тише, — хлопнул его по спине кельт. — Ты не трус, просто не видишь очевидного выхода.

— Какого? Разнести этот балаган до основания? Унести ее отсюда на руках куда глаза глядят? — он взмахнул рукой и сморщился от боли, все же растревоженная едва зажившая рана на ребрах давала о себе знать.

— Да, далеко донесешь ее, — усмехнулся Таранис, тоже растирая ладонью ноющую грудь.

Мужчины понимающе преглянулись и криво улыбнулись друг другу.

Они дошли до камеры Марса, и Таранис попросил надсмотрщика:

— Дружище, я точно не сбегу никуда. Слишком мне хреново. Позволь с товарищем немного поболтать.

Надсмотрщик кивнул, погрозил им обоим кулаком на всякий случай и удалился.

Марс мерял шагами камеру.

— Хватит уже мельтешить! Сядь. А то у меня самого голова кругом пойдет. Уймись. Ну, выскочишь ты сейчас. Добежишь до гостевых покоев. Там охраны полно. Схватят, в карцер, к столбу, плетка.

— Мне не страшно.

— А о Гайе ты подумал, дурья башка?! Ее принесут истерзанную, а тут еще и ты после сорока плеток? И что ей делать?

— Как… истерзанную…, - у Марса подкосились колени и он буквально упал на солому. — Это мне больно думать, что она в чьих-то руках. Но женщины, которые были в моих руках, всегда благодарили. И просили еще… У меня и девственницы были.

— В твоих, — заметил кельт. — И в моих. Рагнар наш вон на пирушке этой на днях, говорит, пятерых ублажил. А попадись она такому гаду, как Вульфрик?

Марс сжал голову руками и застонал в голос:

— Нет. Не могу. Тогда ее точно надо спасать!

— Думать раньше надо было. И не только головой, но и даже головкой. Если бы сам ее взял, а не только целовался бы по углам, ей бы не так больно было бы принять другого мужчину.

— Прекрати! — Марс вцепился в плечи друга всеми пальцами, позабыв, что у того болит рана.

Таранис зашипел от боли, и это отрезвило Марса.

— Прости.

— Забыли. Успокоился?

— Да.

— Сиди и жди ее спокойно. Ей твое утешение понадобится, а не сцены ревности. Хочешь поревновать, так ревнуй меня к Луцилле, она ж не тебя в конце концов выбрала для постоянных встреч.

Марс расширенными глазами посмотрел на друга:

— А врач?

— Вот тебе и ответ. Рениту я люблю, как ты свою Гайю. А Луцилла? Все мы тут что-то делаем не по своей воле. Думать-то о хорошем даже в этот момент никто не запрещал.

И он побрел в валентрудий, чувствуя, что поднять рук почти не может.

Рениту он застал заплаканной и усталой, снова в серой хламиде и с убранными под туго завязанное покрывало волосами.

— Любимая, что случилось? — он хотел ее обнять, но с трудом сомкнул руки на ее талии.

— Ты как? — она бросилась его осматривать и ощупывать. — Болит?

Он прикрыл ресницы, не в силах лгать, но и не желая ей жаловаться.

— Ложись, — она показала ему на стол. — Ты же мылся уже?

Он кивнул и легко запрыгнул на прохладный мрамор.

— Что ты собралась делать? Ран же нет. Я старался поберечься, чтобы не нагружать тебя работой.

Она вздохнула:

— Вульфрик тоже старался. Не нагружать меня работой. Он опять троих убил. Насмерть.

— Что поделать. Это арена. Мы все убиваем друг друга там.

— Он наслаждается, — прошептала со слезами в голосе Ренита, поливая его теплым маслом, от которого тут же поплыл запах укропа и чеснока.

Таранис закрыл глаза и впитывал каждой клеточкой тела прикосновения ее рук, бережно растирающих его саднящую грудь, уносящих боль и усталость. Он чувствовал, как руки скользят все увереннее, спускаются все ниже, и провалился в глубокий и спокойный сон — ему снились дубовые рощи его родины.

* * *

Рагнар, стараясь держаться ровно, несмотря на стянувшие кожу крепкие нитки, вошел в одни из гостевых покоев. Сердце его глухо колотилось в груди от волнения — он сам не определился, хочет ли увидеть сейчас Юлию.

— Ты жив? — девочка бросилась к нему с широко распахнутыми глазами.

— Как видишь, — усмехнулся он. — А вот ты опять зачем здесь?!

— Увидела, как тебя ранили. И не могла успокоиться. Хотела увидеть тебя.

— Спасибо. И чем займемся? — он не решался присесть при ней, чтобы не выдать себя неловким движением или вырвавшимся стоном.

Но девочка, которая и так видела все с трибун, была обеспокоена не на шутку, и это его удивляло — даже его мать так не беспокоилась и о его более серьезных ранах. Как-то не было принято у его народа, чтобы мужчина оказывался слабым. То, что он здесь вынужден был безропотно принимать помощь Рениты, сначала выбивало его из колеи, постепенно принял это как еще одну неприятную неизбежность лудуса. Гайя — это было совсем другое: в походах его воины его дружины не полагались на целителей, а умели и помогали друг другу сами.

И вот теперь он был в очередной раз озадачен этой девочкой — что она добивается?

— Тебе очень больно? — она легко коснулась пальчиками его туго забинтованного торса.

— Нет. С чего ты взяла, что вообще может быть больно?

Она призадумалась и посмотрела на него совершенно детским наивным взглядом:

— Знаешь, а мне больно даже палец иголкой уколоть. Или когда плетешь венок из троянды…

Он взял ее пальчики своими руками и удивился тому, какими тонкими и прозрачными они показались на его широких, иссеченных шрамами и покрытых мозолями ладонях.

— Разве такие ручки можно колоть хоть иголками, хоть шипами? — и он коснулся губами кончиков ее пальцев.

Юлия перевела дыхание — она и сама не заметила, как перестала дышать, едва он коснулся ее рук своими, такими жесткими на ощупь и такими нежными.

— Мне все же не спокойно на душе, — она оставила его вопрос без ответа, напряженно взглядываясь в его лицо своими широко распахнутыми глазами. — Тебе не тяжело стоять? Может, ты присядешь? Или ты хочешь лечь?

Он качнул головой, отбрасывая за плечи свои длинные светлые волосы, и все же решился ее обнять:

— Для чего ты сегодня пришла снова? Ну что я буду с тобой делать?

— Ничего, — прошептала она еле слышно. — Наверное, я пойду.

И вдруг спохватилась:

— А тебе не попадет, что я так быстро уйду? Вдруг они решат, что ты мне не угодил? Побьют?

Он пожал плечами — обсуждать с Юлией такие вещи соврешенно не хотелось, да и будут ли наказывать, Рагнар и правда не знал. На самом деле ему хотелось после тяжелого боя и какой-никакой кровопотери завалиться хоть на кучу соломы в камере, хоть на эту пышную постель с кучей подушек, и просто выспаться.

Но девочка уже опередила его мысли:

— Я придумала. Моя тетя всегда говорит дяде Секстусу, чтобы он наконец выспался как следует, и тогда все пройдет. Может, ты хочешь поспать? А я просто посижу рядом. Можно?

Он кивнул:

— Можно. А тебе не будет скучно?

— Нет. Я буду смотреть на тебя. Ложись, — и она потянула его к резной кровати, сделанной в нарочито-греческом стиле.

Он подчинился, не в силах спорить с ней. Юлия неожиданно взобралась к нему и легла поверх одеяла, не забыв тщательно укутать его:

— Спи.

Она принялась осторожно перебирать его волосы, распущенные и едва просохшие после мытья.

— А тебе удобно с такими длинными? В Риме принято, что настоящий мужчина носит короткую стрижку. Он воин. А отращивают кудри всякие музыканты и вообще порочные люди.

Он уже засыпал, но постарался ответить на ее вопрос:

— Удобно. Они же не мешают быть мужчиной и воином, не на ладонях же растут. А вообще-то я их заплетаю перед боем. А если некогда, то связываю на затылке шнурком.

Последнее, что он почувствовал — это попытки Юлии тихонько заплести ему косу…

…Расставаясь, он совершенно искренне, но очень целомудренно поцеловал девочку в висок:

— Спасибо тебе. Это правда необычно, что кто-то обо мне позаботился.

— Можно, я приду еще.

— Нет. Ты же тратишь деньги, взятые у дяди и тети?

— Это мои деньги, мне государство платит пенсию за отца, да и его жалование все копилось, тетя очень экономно вела дом, мы и рабов почти не держали. Много ли нам с ней надо было?

— Тем более. Не глумись над памятью отца, он воевал не за то, чтобы ты бегала по лудусам.

Юлия выдернула руки из его рук и разрыдалась. Рагнар понял, что перегнул палку и прижал ее к своей груди, не замечая, что снова бередит только едва успокоившуюся после сна в удобной постели рану:

— Прости. Прости меня. Я не умею разговаривать с девушками. Ты славная. Добрая, милая. И у тебя замечательные родные. Вот и держись за них. Ты не представляешь, что значит остаться одному и в чужом краю.

Она затихла в его руках и уже спокойным голосом, подняв снова на него покрасневшие от слез глаза, сказала очень тихо:

— Представляю. Я благодарна своему дяде Секстусу Фонтею, но моего отца, Квинта Фонтея, никогда не сможет заменить.

— Зато ты можешь заменить им дочь. Сама же говорила, у них кроме тебя, никого нет.

Она кивнула, закусив нижнюю губу. И вдруг спросила:

— А мы увидимся еще?

— Не знаю. Обещаю, что если завоюю на арене свободу, то сам тебя обязательно найду. Договорились?

— Я буду ждать.

Она оглянулась на подошедшего ланисту — он намеревался проводить лично выгодную посетительницу, и дотронулась до витого кожаного шнурка с небольшими серебряными уголками на концах, который вплела в косу Рагнару, пока он спал:

— А это тебе от меня на память.

— Спасибо, — и он очень осторожно, нежно поцеловал ее еще раз, понимая, что никогда больше не сможет ощутить ее тонкий запах, шелковистую кожу и нежный голосок, каждый звук которого заставляет переворачиваться в груди его сердце, и без того лежащее там не как у всех.

* * *

Гайя шла по портику, моля всех богов, чтобы он стал бесконечным, и по странным законам пространства протянулся бы до Британии или Африки, до берегов Стикса — но не в гостевые покои лудуса. Умом она понимала, что случилось неизбежное. Но на всякий случай, когда ей велили «прихорошиться», как выражался Требоний, она закрутила влажные еще после мытья волосы, заколов своей любимой шпилькой. Такие меры дались ей непросто — правая рука отказывалась повиноваться, но она снова стиснула зубы и довела начатое до конца.

«Что же делать? Что? Моя жизнь принадлежит родине. Но честь я не отдам никому… Вот только какой ценой? Убивать посетителя смысла нет. Замучают в карцере, бросят тиграм — оно не страшно само по себе. Но задание будет провалено. Убить себя? Я смогу вогнать эту шпильку себе же в яремную вену. Но вот задание от этого тоже не выполнится… И родине моя жизнь тогда тоже не послужит. Так где истина?» — она мучительно, до разламывающей головной боли, пыталась сложить мозаику. И решила, что все, что произойдет сейчас, ее не убьет — не убили же стрелы, мечи и копья за восемь с лишним лет службы, а то, что произойдет — через это проходит каждая женщина, и некоторые вполне счастливы. «Вот только боевой раной это не сочтешь, как ни пытайся», — зло усмехнулась Гайя, пересекая порог гостевых покоев.

И — как подарок богов, как ответ на все ее мольбы — знакомые серые глаза ее же декуриона.

Он шагнул ей навстречу, почти неузнаваемый без формы, с лавровым веночком на темноволосой голове, в скрывающей накачанный торс тоге — и от этого одновременно смешной и такой родной в этих безумных стенах.

— Дарий, — и она упала ему на руки.

Декурион, не ожидавший такого поворота событий, на мгновение забыл свою роль беспечного повесы, молодого партиция. Патрицием он был, а вот повесой — ну никак, и с трудом освоил эту роль только по приказу префекта. И вот, увидев своего командира в нелепой простыне на голое тело, смертельно бледную до такой степени, что простыня казалась желтоватой на фоне прозрачно-голубоватой кожи на ее скулах, Дарий уже не на шутку испугался. А когда она, увидев его и вздохнув с невероятным облегчением, рухнула как подкошенная — он подхватил ее на руки:

— Командир! — и сорвал ко всем церберам простыню, пытаясь увидеть раны на ее теле.

Метнулся с невесомой и неподвижной обнаженной девушкой на руках к кровати, положил ее:

— Что они с тобой сделали? Эй! Ты меня слышишь?

И услышал в ответ тихое, но твердое:

— Отставить панику.

— Жива! — он выдохнул с таким же облегчением, как только что она при виде него.

— Жива. Работа же еще не закончена. Давай, рассказывай.

— Здесь не подглядывают? Не подслушивают?

— И подглядывают, и подслушивают. Поэтому тише.

— Может, мне лечь рядом и обнять тебя? Префект дал мне на этот случай четкие указания, сказал, что ты поймешь и бить не станешь.

Она неволько усмехнулась и покачала головой:

— Давай, ложись. Можешь и обнять. Только слева, ладно?

От взгляда молодого, но уже довольно опытного воина не укрылось, что она сберегает руку:

— Плечо? Сломала? Оно и припухло как… Что, здесь и врачей нет?

— Есть. Просто не хочу с ерундовым вывихом поднимать шум. Нет смысла друзей пугать, а врагов радовать. Перетерплю, а там попустит…

Парень, не скрывая восхищения, посмотрел на нее:

— Эх, мне б так.

— Все впереди, декурион Дарий, — она подмигнула ему, заметив взгляд его выразительных серых глаз. — А теперь слушай, что надо передать в когорту.

И она тихо, делая вид, что обнимает его, рассказала все, что успели разузнать они с Марсом.

— Передай командиру, что Марса придется отсюда выпихивать. Я найду способ. Если все, что ты мне сказал, подтверждённые факты, то мы и правда разворошили змеиное гнездо, и он должен быть снаружи, чтобы передушить гадов, которые скоро поползут спасать свои шкуры.

— Почему не тебя? Слушай, — он приподнялся на локте, и еще мальчишеское лицо двадцатитрехлетнего декуриона выдало все его планы на три шага вперед. — Давай я тебя сейчас прямо как бы выкуплю? И заберу сразу с собой?

— Не сходи с ума. Что в тебе сейчас говорит? — ее негромкий голос обрушился на него ледяным водопадом, но он не был бы спекулаторием, если б не умел мгновенно собраться с мыслями.

— Ты ранена. И как гладиатор уже не годна. И можешь погибнуть.

— Марс вот был действительно ранен. И серьезно. Но он же не покинул боевой пост. А на что ты хочешь толкнуть меня? Подумал? Центурион спецкогорты бежит при первом же синяке прятаться и отлеживаться?!

— Все. Молчу. Осознал, — Дарий примирительно провел рукой по ее спине, пользуясь возможностью беспрепятственно прикоснуться к потрясающе гладкой и нежной, несмотря на все, коже своего непосредственного начальника, скользнул губами по плечу, не в силах устоять, прижался поцелуем к шее…

Она тихо рыкнула, но усмехнулась прыти молодого офицера:

— Далеко пойдешь. Если стрелой не остановят. Итак, ты все запомнил, что надо передать?

— Да, — и он вкратце повторил то, за чем его, собственно и прислали. — И еще я понял… Прости, командир… но я только сейчас окончательно осознал, что ты девушка.

— Это в каком смысле? — прищурилась Гайя.

— В обычном. Ты такая красивая, такая нежная… И я никому не скажу, что ты упала без сознания. И не бой тому виной, не сумасшедшее напряжение, а… — он сглотнул и его серые глаза потемнели. — Я понял, что для тебя может значить вот такая купленная ночь, — хрипло закончил он.

Она прикрыла глаза в знак согласия и благодарности.

— Мне пора, — еще раз окинул ее взглядом Дарий, и во взгляде уже не было любопытства или промелькнувшей разок тени вожделения, это был просто взгляд воина, боевого товарища. — Может, все же перевяжу тебе плечо? Не так больно будет.

— Не надо.

— И все же, как мужчина и офицер, я предпочел бы забрать тебя отсюда прямо сейчас. Ты рискуешь намного больше любого из нас…

— Нет, — ответила она твердо, и он поразился стальной решимости ее потемневших от боли и напряжения глаз. — Расследование еще не окончено.

— Я приду через три дня снова, а пока сделаю так, что ланиста не продаст тебя никому.

Она снова усмехнулась:

— Спасибо. Вот только пристало ли тратить казенные деньги на такую ерунду?

Он чуть улыбнулся ей в ответ:

— Мне пора.

Уходя, Дарий действительно достаточно щедро распорядился выданными ему для этих целей деньгами, справделиво сочтя, что обеспечивает таким образом личную безопасность своего командира — попросту дал солидную взятку ланисте, чтобы он никому, кроме его, ее ночи не продавал.

Засыпая на ходу, она еле добралась в сопровождении надсмотрщика до камеры — и удивилась тому, что Марс, такой замученный и даже осунувшийся, не спит.

— Ты почему не отдыхаешь? А силы где возьмешь? Ты их с запасом в вещмешке носишь?

— Гайя, — он осторожно дотронулся до ее виска, убрал непослушный локон с ее виска. — Как ты?

На его лице отразилась такая мука, что она сама встревожилась:

— Да что с тобой такое? Тебе вот от Дария привет! И от ребят.

Он шумно выдохнул и провел двумя руками по лицу, как будто стирал липкую осенную паутину:

— Дарий… Так это он был? А я чуть тут не рехнулся…

— Знаешь, я тоже. Пока его не увидела. Но мне-то было, чего терять…, - она устало опустилась на солому, невольно придержав руку.

— А мне? Разве мне нечего было терять?! — он опустился рядом, осторожно покрывая поцелуями ее лицо. — Гайя… Это так мучительно, знать, что ничем нельзя помочь тебе. Это страшнее, чем видеть твой бой на арене сквозь решетку.

— Почему же? — она в ответ тоже провела здоровой рукой по его спутанным волосам, слегка отросшим за время пребывания в лудусе, где не требовали короткой стрижки, как в армии.

— Да потому что я люблю тебя! — он разве что не вынул сердце из своей груди и не протянул ей на ладонях.

— Марс, — у девушки перехватило дыхание от его откровенности. — Марс… То есть ты не играл?

— Никогда. Или, точнее, только раз. Когда на кухне назвал рыжей…

Она тихо рассмеялась:

— Да? А я уже и забыла…

Марс обнял ее и прижал к груди, но тут же снова встрепенулся, услышав ее еле приметный стон:

— Милая…

Быстро разобравшись, что с ней произошло и не переставая целовать ее лицо, волосы, шею, он сноровисто сложил большим треугольником свою тунику и подвязал ей плечо, несмотря на слабые протесты Гайи:

— Я вправила сама вывих, так что ничего страшного.

— Не спорь. Так и тебе полегче будет, когда плечо зафиксировано, и заживет быстрее.

Она успокоилась и полностью отдалась во власть товарища — слишком устала, слишком напряженный был день, да еще и два такие ошеломляющих признания подряд. Гайя никогда не задумывалась, как воспринимают ее подчиненые, девушкой или парнем, ей было важнее, что они ценят и уважают ее как боевого офицера, признают ее опыт и умения. А, оказывается, отважный и честный Дарий, которого не случайно, не сговариваясь, стали выделять из общей массы только спекулариев только формирующейся когоры и она, и сам префект — он вдруг увидел ее с совсем неожиданной стороны.

Она кляла себя за проявленную слабость: «Да было бы из-за чего падать!». До этого она вот так потеряла сознание на руках ребят только после того, как шла горными тропами с пробитым боком после схватки с вражеской засадой. Тогда хоть не стыдно было — ей пришлось одолеть двоих взрослых мужчин. И особенно ее угнетало, что Дарий был слишком молод, чтобы видеть ее беспомощной — тот же Марс и ребята из ее разведывательной центурии в легионе знали ей цену. И знали, что она могла по нескольку часов рубиться в пешем строю против орды варваров. А Дарий? Он в основном видел ее на тренировках да на парадных построениях, которыми грешила преторианская гвардия. Им не довелось еще толком поучастововать вместе ни в одном реальном деле — так только, парочку поганцев задержали, когда они пытались уйти от урбанариев, ограбив храм.

Вспомнив про тот случай, когда неудача постигла городскую стражу только из-за того, что ее солдаты недостаточно были слажены между собой, не понимали с полуслова задумки товарища, хотя каждый сам по себе был прекрасно подготовлен и вооружен — она прикинула, на что надо будет еще больше обратить внимание при подготовке их когорты к крупной операции по отлову поганцев во всем городе сразу и его окрестностях.

Ее мысли прервал Марс своими поцелуями:

— Вот так, милая, я все. Тебе легче?

Она кивнула, а он поочередно поцеловал ее глаза и проложил невесомую дорожку поцелуев через висок к груди и дальше вниз, к животу. Гайя чувствовала, как тает в волнах его ласки, и не протестовала. Краем сознания она понимала, что не возражает против такой нежности не только и не столько потому, что смертельно устала и наконец-то почти справилась с нестерпимой болью в плече, но и потому, что ей нравились поцелуи Марса. И его признание в любви, хоть и совершенно неожиданное, но тоже было ей приятно — вместе с его заботой и осторожными движениями, которыми он перевязывал ей руку.

Марс уложил ее рядом с собой так, чтобы девушке было удобнее, и подсунул под ее голову свою руку, второй приобняв ее тонкую талисю:

— Спи, моя милая. Отдыхай.

И он целовал и целовал ее щеку, челку, ключицу — осторожно и нежно, боясь хоть чем-то ее потревожить, но и не в силах остановиться.

Марс открыл глаза, когда завыла утренняя букцина, но не стал сразу вскакивать — успел за миг до того, как тренированное тело привычно среагирует на наступление нового дня в лудусе и взлетит на пробежку, почувствовать, что на его плече лежит голова Гайи. Она тоже распахнула глаза с первыми звуками, но он придержал любимую:

— Не нам. Требоний вчера распорядился, чтобы всех, кто вчера выжил на боях, сегодня не трогали. Дал полдня отоспаться.

— Щедро, — усмехнулась спросоня Гайя, прислушиваясь к своему телу.

Плечо действительно болело значительно меньше, но она не хотела бы сейчас выйти на арену. Но и согласиться с Дарием, что она уже не годиться для боя, тоже не была готова — девушка почти одинаково легко владела обеими руками, так же, как и Рагнар. Именно поэтому ей и хотелось все же добраться до спарринга с ним — и попробовать сражаться двумя топорами каждый. Но, как видно, пока что ни ей, ни Рагнару не до топоров, по крайней мере сегодня, и эта мысль заставила ее поморщиться.

Марс тут же обхватил ее и стал между поцелуями выпытывать:

— Что ты, милая моя? Сильно болит? Хочешь, я отнесу тебя к Рените? Хочешь, я ее сюда приведу?

— Маааарс, — протянула девушка, успокаивая его. — Ты сам на себя не похож! Что ты так суетишься? И Дарий вчера чуть меня на себе отсюда не уволок. Вы что это оба? И вообще, ты лучше скажи, сам-то как? А то вчера не дал мне даже ни спросить, ни посмотреть.

И она решительным движением повернула его так, чтобы свет падал на его поврежденные в прошлый раз ребра. Присмотревшись, она вздохнула с облегчением и тоже, повинуясь заданному им тону, поцеловала его — куда достала, потому что они оба еще полулежали на пушистой соломе, прикрытой сбившимся плащом. Ее губы коснулись его груди, слегка солоноватой после беспокойного сна, и он вздрогнул всем телом:

— Гайя… Как я ждал этого момента… О Юпитер, я готов все отдать за возможность быть с тобой каждое мгновение, каждую ночь и каждый день, и до конца дней.

Она засмеялась и приподнялась на здоровом локте:

— Вот интересно! И что все ты готов отдать? И кому?! Обнадеживает, что бессмысленно расставаться с жизнью ты не намереваешься. Раз хочешь до конца дней провести ее со мной, а уж я-то собираюсь жить долго! И во славу нашей родины. А что у нас с тобой еще есть? Родина, жизнь и честь. Так что, Марс, соберись. Жизнь — родине, честь — никому! И в ближайшие дни нам понадобится много сил. Готов нормально слушать?

Он кивнул и уселся напротив нее, но все же не выпустил ее ладони из своих рук. Гайя лаконично и тихоизложила ему все то, что обсудила вчера с Дарием.

— Так что, — заключила она. — Рассиживаться нам некогда. Надо закончить расследование здесь, и подумать, как наиболее удобно и безопасно переправить тебя на место. Ты нужен в городе.

— Гайя, — он тяжело вздохнул. — Давай подумаем вместе. Ты там справишься гораздо лучше. Тебе верят ребята, ты умеешь четко объяснить, что именно надо делать и как. Без тебя им придется туго. Могут быть потери с нашей стороны.

— Уверен, что не справишься? — она испытующе взглянула на товарища, в котором ни разу не могла бы усомниться ни как в человеке, ни как в воине. — На тебя не похоже.

Он потупился:

— Я просто хочу, чтобы ты была в безопасности.

Она рассмеялась:

— Марс, похоже, что тебя вчера по голове задели. Сам подумай, какая безопасность? Где? Что здесь, что там. Но вот здесь разобраться мне все же легче. И давай признаем это.

— Хорошо, — смирился он, но решение, как и Дарию, далось мужчине нелегко.

— Так, — послышался негромкий, чуть скрипучий голос Рениты. — Это с каких пор я должна сама пациентов разыскивать? Гайя? Это как понимать? Почему я о тебе только от наставника узнала? Сколько времени упущено! Странно, мне даже Таранис ничего не сказал, что ты плечо вывихнула!

— Он и не знал. Я никому не сказала, так что на него и остальных ребят совершеннл не надо ворчать, — твердо и весело ответила подруге девушка, поднимаясь навстречу. — И далось вам всем мое плечо. Марс прекрасно все сделал, и сейчас я если в чем и нуждаюсь, то в хорошем завтраке. Нет, правда, я жутко голодная.

И она улыбнулась Рените и Марсу совершенно обезоруживающей и открытой улыбкой.

Марс выскользнул в дверь:

— Я принесу.

Она не успела его остановить, и осталась наедине с Ренитой:

— Как Рагнар?

— Хорошо, — уверенно ответила Ренита. — И Таранис в порядке. Ты вот только…

И она решительно развязала наложенную Марсом повязку, не поскупясь на похвалу:

— Тут опытная рука чувствуется…

— Марс. В разведцентурии это умел каждый. Да и в нашей когорте тем более. Не всегда врач может оказаться не то что рядом, а даже близко на насколько суток. Так что приходится полагаться на себя. Это же не сражение в поле, когда полевой госпиталь стоит в ближайшем тылу.

Ренита не нашлась что ответить, и продолжила о своем:

— Ложись, я принесла мазь, и сначала разотру ею тебе плечо. Не бойся, я осторожно. Ах, да, извини, ты же таких вещей не боишься.

— Это не то, чего следует бояться.

— Наверное. Но вот я боли боюсь. И поняла это на тренировках, у меня, наверное, потому и получается, что боюсь пропустить удар. А вообще я тут подумала…, - она задумалась, втирая приятно пахнущую чуть зеленоватую мазь в плечо девушки. — Вот я согласилась передавать сведения твоему командиру, и горжусь этим. А если вдруг меня схватят ваши враги?

— Наши враги, — поправила ее Гайя. — Наши и нашей родины.

— Да не важно. Я о другом. Я же не выдержу пыток!

— Вариний же выдержал. А он еще мальчишка по сравнению с тобой.

— Он мужчина, причем, невзирая на возраст. Знаешь, он ни разу не застонал на перевязках и ни разу мне не пожаловался ни на что. И тебя он не выдал. Хотя Требоний не постеснялся придти в валентрудий и послушать, что он будет бормотать во сне.

— И что?

— Ничего. Я сумела незаметно разбудить мальчика. А наяву он ему ничего не сказал. Вообще-то и во сне ничего такого не говорил, разве что тебя звал.

— Как он сейчас?

— Хорошо. Да не беспокойся ты о ребятах своих, выздоравливают они все. Сильные, здоровые.

— Я тоже сильная и здоровая.

— А я о чем? И ты выздоровеешь быстро. Сейчас я тебя разотру с головы до ног, ты поешь то, что Марс принесет, и будешь спать. А там посмотрим.

— Ренита, милая, — она взмолилась, услышав о таких перспективах. — А побыстрее?

— Куда уж быстрее? — искренне изумилась врач. — Да что вы все… И Рагнар от меня тут чудес требовал. С его-то сквозной раной.

— Ты же сама сказала, что с ним все хорошо!

— Конечно, хорошо! Просто вы все не понимаете, что человеческому телу на все нужно время. Беременность длится десять лунных месяцев, и даже если переспать сразу с тремя мужчинами, ребенок не родится через три месяца!

Гайя расхохоталась, а Ренита продолжила совершенно серьезно:

— Как у тебя прошло вчера свидание? Не надругался над тобой посетитель? Я издали его вдела, вроде симпатичный такой.

— Он и есть симпатичный, — улыбнулась Гайя, вспомнив испуганные от неожиданности серые, в светлых пушистых ресницах, глаза Дария. — Честно?

— Да, — кивнула Ренита.

— Он тоже наш, так что можешь не волноваться, если он придет ко мне еще раз. Кстати, это пока что избавит тебя от риска ходить в город связной.

Ренита кивнула и хотела сказать еще что-то, но тут вернулся Марс с мисками:

— Я там поел, а тебе надсмотрщик разрешил принести сюда. Поешь? Каша, правда, очень горячая.

— Я еще не закончила массаж, — остановила его Ренита.

В коридоре возникла какая-то шумиха, простучали деревянные подошвы сандалий надсмотрщика:

— Ренита! Ренита!!! Да где тебя химера катает?!

Врач вскочила на ноги:

— Я здесь! — и она вылетела в коридор, сунув Марсу в руки широкогорлый сосуд с мазью. — Разотри ее дальше, только не рьяно, а осторожно, чтобы именно растереть, впитать снадобье в тело, а не растормошить.

— Хорошо, — не скрывая радости, схватил посудину Марс и принялся обеими руками беспрепятственно ласкать все ее сильное и ладно скроенное тело, не пропуская ни единого уголка. И ему очень нравилось, что Гайя нисколько не возражает и лежит в его руках такая маленькая, нежная и расслабленная.

Гайя чувствовала, что руки Марса становятся все более настойчивыми и властными, а его дыхание сбивается, но под его руками было так расслабляющее-приятно, да и запах мази дурманил, унося боль окончательно, и она задремала.

Марс, приняв это за согласие, начал покрывать поцелуями ее спину, медленно опускаясь вниз, лаская руками и губами, опаляя дыханием от затылка до талии и ниже.

Она встрепенулась, судоржно глотая воздух, когда его руки скользнули на ее бедра и прошлись по их внутренней стороне легкими движениями.

— Остановись, Марс…, - она едва сумела удержать голос ровным.

— Тебе не нравится? — прошептал он, тоже едва дыша.

— Нравится… — ответила она, как будто удивившись сама своим словам.

— Тогда что же? Сейчас никого тут нет. Любимая…

— Нет, Марс, — она поняла, на что он уже готов, и решила остановить друга, пока они вместе, повинуясь внезапному порыву, не соврешили то, о чем бкдет неловко вспоминать. — Я не готова идти до конца.

— Мне достаточно и права целовать тебя, — накрыл он рот девушки своими горячими и жадными губами, лишая ее сопротивления. И она расслабилась, позволяя ему себя целовать и доверяя ему бесконечно.

Глава 4

— Это тебе, — протянул Рените Таранис душистый цветок, похожий на тот, что дарил в прошлый раз, но другого цвета, более яркий.

— И что мне с ним делать? Он не того сорта.

Кельт озадаченно взглянул на нее:

— Тебе не нравится? Но у нее такой нежный цвет! Совсем, как у тебя…

Она посмотрела на него из-под свисающего на лоб покрывала:

— При чем тут я? Просто отвар лепестков белой троянды считается неплохим слабительным, а красной закрепляет желудок. А масличные сорта бывают только светло-розовыми, но не все розовые цветки годятся на то, чтобы из них отжать масло, да и много их надо, несколько корзин.

— Тебе принести три корзины этих цветков? Пять? — он совершенно не шутил.

— Не надо. Это масло проще купить готовым, его сложно получить, это же не оливки.

— А просто так тебе цветы не нравятся? — Таранис осторожно приблизился к ней, поднеся душистую и прохладную шапочку цветка к ее груди. — Она правда на тебя похож. Сверху прикрывается шипами и зубчатыми листьями, а на самом деле нежная и красивая.

— Она и правда красивая. И пахнет хорошо, — она послушно вдохнула аромат цветка, ткнувшись кончиком носа во влажные и густо переплетенные лепестки.

— Как и ты, — он обнял ее и, не почувствовав сопротивления и осмелев, провел лепестками по ее груди, шее, пощекотал ухо.

Она засмеялась очень тихо, но искренне и доверчиво прижалась к его обнаженной груди.

— Знаешь, меня так еще никогда не благодарили за лечение.

— Ты неподражаема, — рассмеялся он, продолжая целовать женщину и как бы невзначай распутывая ее покрывало. — Что же ты снова так укуталась?

— Прохладно…

— Да? Тогда я согрею тебя. Своей любовью.

— Не надо, — вдруг, как вспомнив что-то, вздрогнула она крупной дрожью.

Он остановился:

— Хорошо. Если тебе все это неприятно, я не буду тебе мешать. И на боях буду еще осторожнее, чтобы не досаждать своим присутсвием.

— Мне кажется, что беречь себя тебе надо в любом случае. Неужели ты не понимаешь, как это тяжело, видеть ваши страдания, боль, кровь? Я же не мраморная! Я же всю эту боль чувствую как свою, — она в сердцах бросила на стол пестик, он покатился к краю, но Таранис успел подхватить медную вещицу и не дал ей загреметь на весь валентрудий.

— Знаю, любимая. Не думай, что если я по римскому мнению, дикарь, то я дикарь на самом деле. У себя на родине я был командиром отряда, защищавшего нашу священную дубовую рощу.

— И как роща? — вздохнула она, не подумав, и тут же осеклась. — Прости. Прости, пожалуйста.

Она спрятала лицо на его груди, прижимаясь к его прохладной после умывания ледяной водопроводной водой коже, неровной от старых и новых шрамов, пересекающих друг друга.

— Прости. Раз ты здесь, то… — и она неожиданно для себя стала целовать эту грудь, такую широкую и такую надежную, чувствуется, как он тоже согревается под ее губами и как его руки снова смыкаются на ее спине.

— Нет. Это не одно и тоже…

Таранис обнимал любимую, но в его памяти одна за другой всплывали картины, которые он старался забыть эти годы.

Безумная, продымленная, в сполохах пламени душная летняя ночь. Подступающий к священной роще огонь, летящий по сухой траве выжженного солнем луга. Хлопанье крыльев и испуганное ухание обитающих в дуплах сов, не желающих покинуть своих совят, еще не вставших на крыло. Суровая решимость старцев-жрецов, намеренных сгреть вместе со своим святилищем, но не оставить свои знания чужеземцам в блестящих шлемах и кроваво-красных плащах.

Он тогда с отчанием смотрел, как один за другим падают на сухую, вдыбленную ногами подстилку из ломких дубовых листьев и желудей его воины, пытаясь обломить древки римских дротиков. Те, кто еще оставался на ногах, в основном были ранены, и не по разу, как и он сам. Они на ходу перевязывали наскоро друг друга и продолжали отстреливаться. Таранис понимал, что запаса стрел им хватит — было бы, кому стрелять. Но, к сожалению, римлянам удалось пробить стену из толстых бревен, которой было прикрыто святилище, и теперь его защитники были просто как на ладони, в отличие от успевших окопаться римлян. Поэтому стрелы кельтов не всегда достигали цели — несмотря на то, что его воины могли поразить в глаз ястреба-стревятника, собирающегося покуситься на совенка-подлетка.

Он раздраженно обломил очередную стрелу, зубами выдернул из предплечья наконечник и ругнулся — теперь будет чуть сложнее удерживать тяжелый тисовый лук. Окинул взглядом своих ребят — как же мало их осталось. Но роща еще стояла и огонь к ней пе подобрался, потому что часть его воинов сбивала пламя с травы пучками веток этих же дубов — святотатство, но шанс сохранить всю рощу.

Они и правда ее отстояли — как, он бы и сам не смог рассказать: шатаясь от дыма и усталости, они встали плечом к плечу на черной, кое-где дымящейся луговине, сами такие же черные от дыма и крови. И слаженыыми залпами своих луков заставили римлян отступить, согласиться на переговоры.

Предутренний туман, подаривший ему желанную прохладу. Осознание того, что надо пройти еще несколько шагов, и впереди криница, полная свежей воды, родная хижина, где ждет его мать, которая обмоет и перевяжет раны — чтобы завтра он снова заступил на охрану рощи, откуда его только что сменил товарищ, подоспевший со свежими силами. Таранис передал ему пост только после того, как удостоверился, что уцелевшие воины его отряда в надежных руках двух немолодых, но еще крепких и рассудительных женщин, специально пришешедших сюда с новым отрядом, чтобы помочь раненым.

Стрела пропела так тихо, что он даже не понял, что вдруг ткнулось в его грудь, только увидел совсем близко-близко колпачок от прошлогоднего желудя и успел подивиться, какой он ребристый и шишковатый… А очнулся уже в клетке, которую сопровождали римские солдаты.

Рените он всего этого не сказал. Только обнял покрепче и прошептал:

— Роща и сейчас стоит. Наши жрецы пообещали слишком страшные проклятия тем, кто ее тронет.

* * *

Гайя с наставником, чтобы не терять драгоценное время тренировок, решили использовать хотя бы те возможности, которые у нее есть сейчас, и отправились метать ножи. Присоединился к ним и Рагнар, который тоже снова не мог участвовать в тренировках полноценно.

Марс время от времени бросал на них через весь двор ревнивый взгляд — как бы ни заверял его друг, но Марс все равно был уверен, что потрясающе зеленые глаза северянина, его разрисованное тело и длинные светло-пестрые волосы могут свести с ума любую девушку.

Гайя раз за разом посылала ножи точно в цель, обогнав даже наставника, хотя она бросала левой рукой и не могла даже как следует развернуть корпус.

— Как ты умудряешься точно направить нож, бросая снизу и даже не напрягая руку выше локтя? — удивился Рагнар.

— Могу показать.

Они наслаждались каждой возможностью поделиться друг с другом своими знаниями — потому что понимали, что другого шанса может и не быть. Гайя так увлеклась, что забыла о вывихнутом плече, но попытка бросить нож в кувырке отозвалась нещадной вспышкой боли, несмотря на очень прочную повязку, сделанную Ренитой перед тренировкой.

Рагнар заметил, как дернулась девушка, хотя она не издала ни одного звука.

— Все же больно?

Она промолчала, отрицательно мотнув головой, заставляя рыжие кудри, собранные на макушке, окружить ненадолго ее голову целым солнечным диском. Рагнар наклонился к ней с высоты своего роста:

— Ты такая гордая, что не можешь признаться даже мне. И напрасно. Я и сам не люблю звать на помощь, но это не значит, что сам ничего не чувствую. Давай слегка разомну плечо.

Она согласилась и присела по его настоянию на выступ стены. Он оглянулся по сторонам и как бы невзначай проговорил так, чтобы слышали его только Гайя и наставник:

— Когда шел сюда, случайно слышал разговор оружейника с кем-то. Голос не узнал. Но вот сам разговор…

— А оружейника ты хорошо узнал? Уверен? — переспросила Гайя.

— Не удивлен, — хмыкнул галл.

— Или я что-то не понимаю, может, это просто нехватка знаний латыни. Но мне показалось, что гость говорил оружейнику, чтобы тот передал ланисте, что тот, — он осекся, натолкнувшись на внимательный и ставший непривычно жестким взгляд Гайи.

— Продолжай, — кивнула она, не отстраняясь от его рук, и замечая, какие бешеные взгляды метает Марс в их сторону через весь тренировочный дворик.

— Понимаешь, — тщательно подбирал слова Рагнар. — Если я правильно понял, то ланиста должен позаботиться о том, чтобы подготовить гладиатора, способного устранить цезаря.

— Как? Где гладиаторы, где цезарь? — скептически заметил наставник. — На арене метать хоть копье, хоть те же ножи в ложу цезаря бессмысленно. Там же преторианцы стоят выученные, они собой прикроют. А солдаты охраны расстреляют из луков. Это же не первый раз, насколько я знаю, идея возникает.

— Нет, — покачал головой северянин, и серебряные подвески на кожаном шнурке, стягивающем его волосы в косу, скользнули на грудь и сверкнули в лучах солнца. — Там что-то другое имелось ввиду, я не расслышал дальше. Они вроде собирались бунт поднять и под шумок проникнуть в его покои и убить. Или отравить?

— Проникнуть в покои императора? — тут уже стало весело даже Гайе, представившей одинокую фигуру даже такого могучего воина, как сам Рагнар, пытающуюся пройти через несколько контуров безопасности, обеспечиваемых ее же ребятами.

— Но разговор был вполне серьезным, — заметил Рагнар в ответ на ее сомнения.

— Не сомневаюсь, что ты все правильно услышал, — поспешила она его успокоить. — Но вот теперь надо разобраться, что к чему. А ты случайно не видел, как выглядел человек?

Рагнар сокрушенно покачал головой:

— Судя по голосу этого человека, если б я попался ему на пути подслушивающим, то вряд ли бы стоял тут перед тобой.

— Дела, — протянул наставник, тоже присевший рядом с Гайей, исподволь наблюдая за выражением глаз Марса, продолжавшего сражаться в учебном поединке с только что вышедшим на занятия мальчишкой, с лица и тела которого еще не сошли следы жутких побоев и плетки. — Да, кстати! Я же, когда шел сюда, видел уходящего человека. И еще удивился. Почему так неплохо одетый человек уходит через заднюю калитку, ту, через которую фуллон забирает свои чаши из отхожих мест.

— Неплохо одетый, это как? — уточнила Гайя.

— Не, я не так выразился. Одежду он как раз натянул хуже, чем Ренита. А вот меч у него из-под рваного и замурзанного плаща высовывался не какой-нибудь меч. Да я и потому не особо забеспокоился, как раз увидев меч.

— Интересный ход мыслей. На человека, испугавшегося меча, ты никогда не сможешь быть похож, — усмехнулась Гайя, ловя взгляд галла, но он смотрел куда-то вдаль.

— Испугался? При чем тут? К нашему оружейнику ходят и частные клиенты. Ланиста вроде как в курсе, но делает вид, что не замечает.

— И не запрещает?

— Оружейник больно хорош. А лишить его приработка, это значит, лишиться и его самого. Хотя он тоже гусь тот еще. Он же не платит ланисте за аренду мастерской, инструмента. Пойди разберись, где он делал свое налево, а где для лудуса.

— Странно, — пожала плечами Гайя и невольно поморщилась о боли.

— Гайя, — укоризненно протянул Рагнар, снова принимаясь растирать ей плечо. — Ну что тебе не сидится спокойно!

Она презрительно фыркнула:

— Да прекратите все из меня делать калеку! Еще одно слово, я сниму эту удавку. Хватит!

— Да делай, что хочешь, — наставник невозмутимо затянул ремешок сандалия. — Откажет рука на арене, и мне придется напиться…

— А когда на арену снова? — искренне обрадовалась Гайя и заинтересованно повернулась к наставнику.

— Через четыре дня. А разве не знала?

— Ой. А у меня к тебе просьба.

— Опять новая идея? Три меча вынесешь, один в зубах? Стрелами плеваться затеешь? Ты можешь…

— Нет. Смотри. Я же с мечами. Значит, моим противником может быть и ретиарий.

— Да.

— А Марс как раз ретиарий.

— И что? Тут таких ретиариев, хоть их же сетью собирай. Выбирай любого.

— А мне с Марсом хочется.

— Ну, давай сейчас на тренировочный поставлю, — и он осекся, глядя на ее повязку.

Но она уже зубами дернула крепкий ренитин узел.

Марс, фехтуя с Варинием только на мышечной памяти, мыслями был от своего партнера — он пытался понять, о чем Гайя так вдумчиво и долго беседует с Рагнаром, почему она так оживилась.

Ему уже сообщили — с ухмылочками и прищуриванием наглых глаз — что Гайя целовалась с Рагнаром поздним вечером в портике. Он даже не винил уже друга и не пытался с ним объясниться и уж тем более, поколотить, как едва не сорвался вначале. Но вот Гайя… Может, она потому и не согласилась отдаться ему, что в душе успела полюбить Рагнара? Он все же красив. И если в него влюбляются молоденькие патрицианочки, то что говорить о Гайе.

Он вспомнил, что она ему торопливо рассказала про племянницу командира — и он еще подивился, как же повезло Юлии, что она не нарвалась на обычного обитателя лудуса, который был бы раз бездумно отработать деньги, полученные ланистой, а себе оставить невинное удовольствие забавы с девственницей.

Он содрогнулся — Гайя была девственна, и сомнений у него в том не было. Если только…

В ушах зазвенел голос Тараниса: «Если бы сам ее взял, а не только целовался бы по углам». Мужчина не заметил, как меч выпал из его руки и воткнулся в песок.

— Я тебя победил! — радостно вскрикнул Вариний.

А Марс посмотрел на него невидящим взором, словно не понимая, кто это вообще рядом с ним и чем они заняты.

— Гайя, да погоди ты, — Рагнар своими ладонями накрыл ее руку, терзающую туго затянутый вокруг торса и через плечо широкий бинт, прижимающий другую, поврежденную, плотно к телу. Со стороны показалось, что он обнимает ее.

— И я не договорил, — так, как будто ничего не произошло, продолжил наставник. — Этот человек, тот, который с хорошим мечом, он вовсе не старый, а спину держит как-то странно, то ли горбится, то ли болит она у него. А если болит, то зачем ему такой меч, он же с ним не совладает.

Гайя затихла, впитывая каждое слово наставника. Образ рождался в ее голове, всплывал в памяти — и она невольно взрогнула.

— Погоди, а волосы? Какого цвета, не заметил?

— У него плащ был наброшен на голову, и капюшон закрывал пол-лица.

— А походка?

— Торопливая, даже суетливая, — наставник прищурился. — У нас про таких говорили, что как будто кур воровал.

Рагнар подавил короткий смешок.

— Знаешь, а было кое-что. Он капюшон-то свой поправил, а на руке, на левой… Или на правой? Нет, на левой. Точно, на левой руке нет двух пальцев в середине.

Гайя втянула воздух через плотно сжатые зубы — она вспомнила того, кто подходил под это описание.

* * *

…Мерзавец Публий пришел в их когорту уже в Риме, причем не успев отслужить в маршевом легионе. Его отец, даже не патриций по присхождению, а самый обычный ростовщик, сделавший свое богатство на умелой торговле рабами, а после переключившийся на «более чистое» дело, сумел каким-то образом обеспечить своему сыну не только спокойную службу в столице, но и подсуетился пристроить в новое подразделение.

— У нас тут масса новых возможностей! — разглагольстовал среди новых товарищей Публий, являя собой настоящий образец молодого офицера римской армии.

Красивый, ухоженный, подтянутый и всегда улыбающийся, он выгодно отличался на парадных построениях от большинства воинов только сформированной когорты спекулаториев — еще не отмывшихся от въевшегося годами полевого загар, не привыкших к тому, что есть под боком водопровод и горячая ванна, не умеющих спать двумя глазами и видеть сладкие сны. Их глаза смотрели настроженно, с привычным прищуром — не показались ли вражьи всадники там, на краю пустини или горного перевала, не крадется ли враг лесной тропой? А Публий смотрел на мир, впитывая все новые впечатления и умело отыскивая самое теплое и удобное место под солнцем. Он щеголял отличной строевой выправкой — но, стоило Гайе отвести свою центурию на несколько миль от города к Помптинским болотам, и нарядный красавчик Публий, не стесняясь, стал проклинать черную липкую грязь, комаров, отсутствие дороги и обеда.

Гайя тогда впервые столкнулась с подобным явлением, и не знала, как себя вести. В недоумении поглядывали на своего товарища и остальные воины — все уже закаленные боями мужчины, в своих прежних подразделениях в остновном занимавшиеся разведкой и участвовавшие в сложных боевых операциях. Для них такой выход за пределы городских стен, подальше от душного императорского дворца, был настоящей радостью, а заодно и возможностью ощутить всю полноту жизни своими натренированными телами, пробежать по бездорожью, развернуться цепью в мелколесье — словом, вновь окунуться в привычные дела.

И такое повторилось несколько раз: великолепно выглядящий на посту в импрераторском дворце или в других местах, где появлялся цезарь — в Сенате, на Форуме, в Большом Цирке — Публий терялся там, где надо было приложить физические усилия, проявить инициативу или просто измазаться. Ему не нравилось проверять вместе с урбанариями чердаки и подвалы, спускаться в подземные коммуникации — зато он с удовольствием отправлялся наводить порядок на какой-нибудь храмовой церемонии, которых в Риме проводилось бессчетное множество. И никогда не отказывался от угощения, которое после окончания праздников от щедорот и из элементарного чувства благодарности за тихо и спокойно прошедший день предлагали жрецы тем, кто обеспечивал их безопасность — нарядам урбанариев и преторианцев.

Многие ребята, да и Гайя с Марсом в том числе, избегали таких, пусть и кратковременных, посиделок с посторонними людьми, придерживаясь убеждения, что спекулаториям совершенно ни к чему позволять себе вольности на глазах у гражданского населения — причем не только пить, что даже и не подразумевалось, но и просто сидеть за одним столом, если только это не продиктовано серьезными соображениями.

Сама Гайя, конечно, могла бы использовать такой момент для сбора важной информации о том, чем и как живет жреческая коллегия, но присутствие Публия было при этом совершенно ни к чему. Всегда напыщенный, произносящий к месту и ни к месту заученные слова о судьбах великой империи, он безумно раздражал Гайю, первой по долгу службы столкнувшейся с ним, а затем и всех ребят ее центурии тем, что сам не желал лишний раз шевельнуть пальцем для этой самой империи, когда приходилось делать что-то, не входящее в заранее оговоренные обязанности их подразделения.

Когда до нее стали доноситься слухи о том, что Публий во время поголовной проверки всех лавок и лавчонок Субуры, когда каждому из них, чтобы обеспечить одновременность и скорость, пришлось действовать по одному или по двое, согласился взять небольшое подношение от лавочника, чтобы не перерывать ему все дальние полки и складские помещения, обрекая на долгую и утомительную уборку после ухода солат, а посмотреть быстро и аккуратно — Гайя не поверила. В голове такое не укладывалось — это же их город, они его защищают, и если сами же пропустят гнездо поганцев с припрятанными запасами дури, то себе же обеспечат еще более тяжелую и опасную работу.

Но такие сигналы пришли к ней и второй, и третий раз, причем слишком часто и из разных источников, чтобы оставить место для сомнений. И она вызвала парня для беседы в свою палатку в постоянном лагере Преторианской гвардии — собственно, лагерем это называлось уже чисто формально, стояли они там прочно и уходить не собирались, а палатки были укреплены деревянными настилами, между ними проложена хорошая дорога, позволяющая колесницам с огромной скоростью сорваться с места и оказаться в любой точке города даже быстрее, чем это умели делать вигилы.

Спать на земле, завернувшись в плащ, как привыкли они в большинстве своем, уже не было необходимости. В палатке центуриона была не только складная узкая кровать, но и даже вполне основательный письменный стол, на котором в идеальном порядке были разложены чистые и исписанные кодикиллусы и пергаменты, стояли принадлежности для письма, чернильница, коробочка с песком и все прочие атрибуты штабной жизни. Смотреть в эту сторону Гайя терпеть не могла. Она с удовольствием бы сгрузила бы все на полагающегося ей скрибу, но вот только не все документы разрешалось ему доверять. Девушке легче было пробежаться с дежурным отрядом до города и обратно хоть пешком, хоть верхом, спрыгнуть с крыши по веревке куда-нибудь в окно четветртого этажа, где засели тщательно выслеженными ими поганцы с очередной порцией дури или готовыми идеями по уничтожению режима Октавиана, чем обо всем об этом подробно написать тому же Октавиану после победно завершившейся операции.

— Ты догадываешься, почему я тебя сюда пригласила? — спросила она, откинувшись на стуле, которым ее заботливо обеспечил скриба.

Она безумно устала в том день, потому что тренировка внезапно перетекла в боевой выезд, и они, не успев даже переодеться, так и рванули в город — в старых, посеревших от неотстирывающейся грязи, разъеденных потом туниках, да еще и с лицами, закрытыми от пыли и дыма, которые застилали в том день их тренировочную площадку в преторианском лагере. Этим приемом поделились с остальными те свежеиспеченные спекулатории, которых перевели служить из легионов, воюющих в Сирии и Иудее, с тамошней сплошной пылью и песчаными бурями. Гайе идея понравилась сразу — ни к чему лишний раз показывать себя населению Вечного Города. Да, пусть знают и боятся когорту в целом, но не надо, чтобы узнавали в лицо каждого из них, особенно, после того, как на счету когорты, и особенно ее центурии, которой поручались самые жесткие и опасные операции, оказалось несколько разгромленных поганских логовищ, а за их головы были объявлены награды в преступном мире не только самого Рима, но и Империи — так как интересы были затронуты весьма глубокие. К тому же римский армейский шлем, прекрасно защищавший в открытом бою, со всеми своими чеканными нащечниками и налобниками, металлическим гребнем, ощетинившийся конским волосом, гасившими удары мечей и стрел, оказались малопригодны в тесноте лавчонок и темных подвалах. Так что в ход пошли полотнища хлопковой, окрашенной в черный цвет ткани, которой они закутывали голову так, что оставалась лишь узкая полоска глаз.

Зато граждане Рима реагировали на закрытые до глаз лица спекулаториев с самыми смешанными чувствами — от животного ужаса до насмешки, которую, впрочем, не решались высказать вслух. Лишь однажды у Гайи, так и не осознав, что перед ней такая же женщина, поинтересовалась сердобольная жительница инсулы, стоящая в толпе зевак, сдерживаемой выстроившимися плотной цепью урбанариями — чтобы никто из мирных сограждан не пострадал, пока внутри здания несколько обезумевших от страха, накачанных дурью по самые уши злочинников удерживали в заложниках совершенно случайно оказавшуюся под рукой мать с двумя детьми.

Гайя тогда была злая до глубин души тем, что по ее недосмотру ребята промедлил таки, не успели упредить негодяев и взять их до того, как они, подстегивемые погоней, ворвутся в незапертую дверь одной из нескольких съемных комнат, расположенных на том же этаже, что и лавка частного юриста, за умеренную плату составлявшего любые заявления в суд для тех, кто не был сведущ в законах. Но, видать, помимо такой неплохой в целом деятельности, кому-то еще, кроме оспаривающих скудное наследство вдов или закрепляющих свои права вольноотпущенников, помогал этот ученый муж — как-то же оказались у него, как после выяснилось, не только сами злодеи, которые могли и правда зайти к любому юристу, прочитав его объявления на альбуме возле Бычьего рынка. У горе-юриста нашли и поддельные пергаменты о предоставлении свободы хорошо зарекомендовавшим якобы себе прилежной многолетней работой рабам разного пола и происхождения. Впрочем, происхождение в основном было из южных провинций, и префект тогда все качал головой: «Ну надо же, откуда, оказывается, самых трудолюбивых рабов в Рим везут! А я и не знал!».

Центурион стояла и ломала голову, как лучше им попасть в ту злосчастную комнату на высоком втором этаже инсулы, с третьего этажа которой начинались сплошные ветхие латанные и по несколько раз оштукатуренные плетеные стены, а два нижних были добротными, каменными, построенными из хорошего кирпича на розовой пуццолане. Она боялась, что пусти она ребят с крыши — и стена может просто рухнуть под их сильными, активно двигающимися телами, погубив штурмующих и дав поганцам шанс обраться безнаказанно в той завесе известковой пыли и шума валящихся деревяшек пополам с ломтями штукатурки. А заходить снизу — это фактически отдать себя на расстрел — потому что гады были вооружены небольшими луками, которые использовали сирийские кавалеристы, и прикрывались толстыми оконными проемами с деревянными ставнями.

И вот в тот самый момент, когда она в уме решала сложную задачу, ценой ошибки в которой могли быть жизни ее ребят — полнеющая женщина, уже заскучавшая от того, что вроде напряжение есть, а ничего не происходит, в кокетливо накинутом на голову пестром покрывале, обмахивающаяся двумя руками от жары, вдруг решила поинтересоваться у Гайи:

— Как же жарко! И как же ты дышишь, солдатик, если все лицо черной тряпкой закрыто?

— Как все. Вдох, выдох, — спокойно проговорила Гайя и ошарашила встречным вопросом собеседницу, только начавшую осознавать, что голос-то у «солдатика» странный. — А ты?

Женщина забыла думать о тембре голоса этого необычно хрупкого и тонкого в талии молодого офицера с большими серо-коричневыми глазами в прорези черной ткани — задумалась о том, как дышит и замолчала.

К слову сказать, поганцев они тогда все же взяли. Да, один из ребят, помоложе и погорячее, все же подставился под шальную стрелу в узком коридоре инсулы, но не остановился, не дрогнул и ворвался в дверь, валя своим тело в отчаянном прыжке обоих гадов на пол, в то время как его товарищи, воспользовавшись позаимствованной у вигилов узкой легкой приставной лестницей, взлетели один за другим с окно вертикально по стене. И надо ли говорить, что Гайя перемахнула подоконник первой, успев выбить ногой из руки злочинника лук с уже натянутой тетивой.

И вот теперь она сидела, вытянув гудящие от усталости ноги в обычных форменных кальцеях, едва успев умыться и расчесать свалявшиеся после целого дня под черной повязкой волосы.

— Так ты догадываешься, почему я тебя сюда пригласила? — повторила она свой вопрос Публию, стоящему перед ней свежим и нарядным.

В отличие от штурмовой группы, успевшей набегаться до ломоты в костях, та группа, в которую она включила Публия, занималась бесконечными рутинными проверками меняльных лавок и частных писцов. Конечно, назвать эту задачу спокойной и безопасной Гайя бы не решилась — и только что удачно завершившаяся операция по поимке сбившегося с пути знатока рисского права тому подтверждение. Но, похоже, у Публия были и свои соображения по этому поводу.

— Молчишь? — взглянула на него прищуренными глазами Гайя. — Хорошо, тогда я поговорю. Ты использовал оперативную информацию для шантажа?

— Прости, командир, но я не понимаю, о чем речь, — постарался сохранить невозмутимость Публий, но его темные блестящие, слегка выпуклые глаза беспокойно забегали.

— Да? — почти рассеянно осведомилась Гайя, давая ему мгновение, чтобы перевести дух.

И тут же пружинисто, но очень плавно вскочила на ноги:

— Я хочу понять, это было случайной ошибкой по недомыслию, жаждой быстрого приработка или это твои взгляды? Скажи, на что ты тратишь свое жалование?

Мужчина замялся, а она подошла к нему вплотную и заглянула в глаза:

— Лично мне, как и многим другим нашим ребятам, вообще некогда это жалование не то что тратить, получить его! Где уж там думать о том, чтобы приторговывать сведениями, добытыми нашими же товарищами. И зачастую заплатившими за них кровью.

Публий приподнял красивую, темную и шелковистую бровь — и она невольно позавидовала ему, внезапно мысленно сравнив свои, рассеченные за годы тренировок по рукопашному бою и реальных рукопашных схваток в нескольких местах, да еще и припаленные с утра на тренировке, когда они учились проходить сквозь дым и пламя, не снижая темпа и не теряя друг друга в едких клубах горящего влажного можжевельника, щедро набросанного приглашенным для такого занятия вигилом.

Вигил, вольноотпущенник-балканец, успевший дослужиться до командира декурии фалькариев, то есть тех, кто первыми идут в огонь с топорами наперевес, находя и обрушивая очаг пожара в горящем здании, откровенно удивился решительности и отваге спекулаториев:

— Ребята, а оно вам надо? Давайте каждый свое делать. Будет гореть, мы же быстро прибываем. Затушим, а там уж и вы пойдете.

— Не совсем так. У вас только ваши топоры, багры, ведра. Вы безупречно готовы к борьбе с вышедшей из-под контроля стихией и готовы спасать попавших в огненную ловушку людей. Но вы же не готовы к тому, что эти люди вместо криков «Спасите, помогите!» начнут в вас стрелять или метать ножи, — доказывала ему Гайя. — Так что мы должны быть готовы действовать сами в любой обстановке.

— Как хотите, — пожал плечами вигил. — Нам не жалко, покажу все как есть. Хотите, и вовсе к нам приходите на тренировки в вигилию, мы же постоянно бегаем. У нас и дом выстроен специально, чтобы на нем учиться по лесницам вверх, по веревкам вниз, да еще и с детьми и старухами на руках.

— Спасибо, — поблагодарила его Гайя. — Это тоже для нас интересно, не можем же мы просто так вот на улице где-нибудь в Целии подойти к дому и сказть: «Вы тут, жители, не волнуйтесь, сохраняйте спокойствие, а мы немножно попрыгаем с вашей крыши».

Вигил хохотнул:

— Ну, мы так иногда и правда делаем. Еще и жителям показываем, куда хоть бежать, если пожар случился ночью.

— Помогает?

— Нет, — честно признался ладно сложенный, но не особенно высокий вигил, на обнаженном плече которого Гайя заметила неровный и уродующий бархатистую смуглую кожу желто-красный след от зажившего ожога, начинавшийся у коротко остриженного затылка и сбегавший под наискось закрывавшую спину тунику.

Вигил перехватил ее взгляд:

— Страшно?

— Нет. Смотреть не страшно. Но вот, наверное, получить такое…

— А в тот момент не думаешь о страхе и боль не чувствуешь. Это балка горящая прошлась.

— Что не увернулся?

Он посмотрел на нее с некоторым удивлением:

— Думаешь, я неповоротливый? Да нет, просто далеко не все могут на пожаре крутиться так, как мы. Дети, например. Пацаненок не мог бежать быстрей меня, пришлось накрыть, — он сказал это так спокойно и естественно, что Гайя невольно прониклась к нему уважением.

Ей самой довелось испытать на своей коже прикосновение раскаленного железа, когда прижигали сильно загрязненную, с неровными краями рану от копья у нее на бедре. Вспоминать о той дикой боли она не хотела — и осекала, когда кто-то из товарищей пытался ей напомнить, как она возле госпитальной палатки во время прижигания раны пальцами левой руки переломила как щепку древко другого копья, которое почему-то оказалось под рукой, оставшееся лежать после перевязки кого-то из солдат, доставленных сюда вместе с оружием. Оружие, видимо, осталось без хозяина, иначе бы не лежало просто так — владевший им легионер или был в глубоком забытьи среди других раненых, не вмещавшихся в палатки и лежавших рядами прямо на расстеленных по вытоптанной после сражения твердой и сухой земле плащах, или умер от ран.

Все это пронеслось в ее голове за мгновения, как тугой комок пергамента с секретным донесением, летящий в огонь после прочтения. Утренняя тренировка с вигилом, операция по задержанию горе-юриста, нелепые вопросы жителей, воспоминания о своих ранениях, и тут же о тех потерях, которые можно избежать и в боях, и в пожарах, если действовать сообща и слаженно — все это захлестнуло ее волной досады на этого лощеного молодого мужчину, которого, как она подозревала, и на службу-то привело только желание красиво выглядеть в форме преторианской гвардии и приятно ласкающее самолюбие осознание своей причастности к великому делу.

— Публий, не надо сейчас выкручиваться. Хочешь факты? Пожалуйста, — и она назвала ему несколько событий, произошедших в крайние дни. — Все это не могло случиться само собой. Мы трижды подбирались к тем адресам, о которых долго и тщательно собирали сведения. Но каждый раз поганцев или не оказывалось на месте, или они, как сегодня, оказывались вооружены до зубов. Я проверила все записи, восстановила в памяти все инструктажи и допросы. Ты был так или иначе в курсе предстоящих операций. Знал ровно то, что положено, потому неудачи и не стали полностью провальными. Но ведь скажи, успевал же кому-то что-то передать?

— Да о чем ты? — Публий отступил на шаг, и она видела, как по его рукам и скулам пробежали судороги, а в голосе появились визгливые нотки. — Ничего подобного!

Она выглянула из палатки и скомандовала стоящим на некотором расстоянии от входа охраняющим ее молодым солдатам:

— Взять его.

Публий закричал и начал уворачиваться, но она быстро успокоила его ударом кулака в челюсть:

— Все, ребята, вам осталось только его отправить для дальнейших разбирательств к префекту. Я сейчас приведу себя в порядок и тоже туда поеду. А вы давайте его берите, поднимайте, вас сейчас сменят на посту и езжайте. Не обижайтесь, я вам еще декуриона Дария в помощь приставлю, втроем вам не так противно будет этого слизняка конвоировать.

Почему сейчас, во дворе лудуса, услышав о незнакомце без двух пальцев на левой руке и присогнутой спиной, любителе хорошего оружия, она вспоминла о Публии?

Потому что, доставленный к префекту и полностью изобличенный, проклинающий всех и вся Публий был приговорен к сорока ударам плетки при полном построении всей Переторианской гвардии, лишен всех знаков отличия и права когда-либо поступать на службу не то что в гвардию, но и даже во вспомогательные когорты, где служили вольноотпущенники и перебравшиеся в Рим иностранцы. Ему, так гордившемусяя своей внешностью, теперь было никому не показать спины, навсегда исполосованной шрамами глубоко вошедших в кожу фасций, вымоченных ликторами в соленой воде. К тому же, молодые солдаты, задерживая его, с размаху прижали к деревянному настилу палатки тяжелыми подкованными кальцеями пальцы мужчины, пытавшегося схватить нож со стола Гайи и ударить их, полностью превратив в кровавые лоскуты средний и безымянный.

Несчастья изгнанного пару месяцев назад Публия на этом не закончились — как услышал кто-то из ребят от своих знакомых и передал остальным, отец Публия, вложивший все свои силы и, собственно, всю свою жизнь в зарабатывание денег ради того, что бы его сын уже не ловил презрительные взгляды в спину с шепотком «живоглот, мешок денежный», а стал уважаемым и заслуженным человеком — резко и явственно ощутив крах всех своих стремлений и конец надеждам на счастливую и уважаемую старость, в отчаянии спустил великовозрастного отпрыска с лестницы своей виллы. И попросил впредь не вспоминать номен и прономен отца — он не делал иметь ничего общего с предателем, и империи, и его собственной мечты.

И еще как-то донесся слух — что Публий отлежался, но, так и не распрямившись после отцовского запоздалого воспитания, денек на всех углах попроклинал и Рим, и почтеннейших квиритов, и преторианскую гвардию, а там и исчез. Они все сочли, что сделали свое дело урбанарии, и успокоились.

* * *

Гайя решительно смотала повязку с плеча — некогда было беречь себя, ей надо было успеть подготовить Марса к поединку. Да еще и сделать так, чтобы «желание» наставника поставить их друг против друга выглядело совершенно естественным и обещало бы красивое зрелище.

Наставник и Рагнар не стали ее удерживать — они все поняли, а наставник тут же погрузился в раздумья, как и что ему следует сказать Требонию.

— Марс! — она стояла напротив него с мечами в обеих руках. — Спарринг? Но только ты с трезубцем и сетью.

— Не сходи с ума! — остановил ее Марс, уже успевший перевести дыхание после тренировки с Варинием. — Что ж вы сегодня все слабосильные на мою голову? Как из рук Рениты вырываетесь, так на меня.

Он попытался свести все к шутке, хотя и видел прекрасно, что глаза Гайи потемнели, как всегда в тех случаях, когда она задумывалась о чем-то очень серьезном и страшном.

— Марс, давай. У нас мало времени, — она показала кончиком меча на лежащую на песке сеть.

— Милая, не горячись. Ты не готова. И вообще, у тебя же там Рагнар под боком, вот с ним бы и рубилась. Вас обоих сейчас на пару выпадов и хватит.

— Да пойми же ты! — она крутанула меч в левой руке, а в правой не рискнула, сберегая плечо.

— Не надо. Давай хотя бы до завтра, — он злился на нее все больше и больше и с трудом себя сдерживал, чтобы не наорать на упрямую подругу.

— Нам надо сейчас, — ее уже тоже начало раздражать необъяснимое упрямство Марса, на сообразительность которого она надеялась.

Ей надо было срочно разложить с ним поединок до мельчайших подробностей, чтобы не импровизировать, как с Таранисом, а он почему-то медлил, спорил, и все это на глазах у остальных гладиаторов и под внимательным взором надсмотрщиков и еще пяти наставников, работавших со своими учениками, но замечаших по привычке все, что происходит на тренировочной площадке.

Марса надо было срочно вытаскивать наружу — и гораздо раньше, чем оговаривала она тогда на свидании с Дарием. Если тут замешан этот неизвестно откуда всплывший или выползший Порций — то только Марс сможет его остановить. Предатель слишком близко может подобраться даже не к Октавиану — в этом отношении она была спокойна, ребята все же не дремлют. Под угрозой, возможно, жизнь префекта — и тогда уже основные нити расследования оборвутся, и вот это приведет заговорщиков к практически беззащитному цезарю.

Беззащитному, конечно, с точки зрения упреждения удара — то, что ее ребята лягут костьми и будут защищать и дворец, и подступы к нему, и самого императора до крайнего вздоха, она совершенно не сомневалась. Но хотелось избежать и этого, а сделать все тихо и красиво, так, чтобы, как обычно, любопытные римляне опять лениво подумали, увидев несущихся по переулку или по крыше спекулаториев: «Вот делать им нечего, все у них учения, все развлекаются, да и смотреть не на что, гладиаторские бои хоть с кровью и красивым вооружением, а эти в черные тряпки завернулись и бегут».

— Марс, — угрожающе прошипела она, теряя терпение и ощущая, как отзывается правое плечо даже на просто удерживаемый в руках меч. — В позицию.

И она напала на него, сначала нарочно медленно, давая ему возможность отступить на два шага и подхватить с песка сеть и трезубец. Но он не стал этого делать, а наоборот, отбил ногой меч, который у нее был в левой руке и схватил ее за правое плечо, чтобы остановить второй удар. Но сразу же пожалел об этом — девушка резко побледнела и покачнулась. Он подхватил ее на руки, с усилием вытряхивая мечи из ее ладоней. Даже потеряв сознание, она не могла расстаться с оружием, и эту особенность Гайи Марс знал хорошо. И даже обрадовался — значит, она все же жива и сознание не покинуло ее полностью.

Он поймал неодобрительный взгляд Рагнара, который посмотрел на Марса осуждающе — и мужчина не мог понять, что именно не так он сделал, по мнению своего друга. Не надо было отказывать и без того еле на ногах держащейся, заметно побледневшей с того момента, как она приступила к тренировке с ножами, Гайе? Или он все же слишком жестко ее остановил? Он и сам себя проклинал — но его тело сработало раньше, чем голова.

Марс отнес Гайю не в валентрудий, как велел дежурный надсмотрщик, а к себе в камеру. Опустил невесомую бездвижную ношу на солому, предварительно взбив ее одной рукой, для чего пришлось опуститься на одно колено, не выпуская доверчиво прильнувшую к нему девушку.

— Спасибо, Марс… Ты настоящий друг, — прошептала она тихо и весело.

— Ты очнулась?!

— Давно. Как только ты отобрал у меня мечи.

— Ах, да… А я, дурак, купился. Но ты же была такая белая, как колонна Сената.

— Подумаешь. Зато хоть теперь я могу тебе сказать то, что хотела. Хотя лучше, если бы ты выслушал меня сразу. Многое могли бы сделать уже.

— Что именно? — он присел у противоположной стороны, не делая, вопреки ее ожиданиям, попыток обнять или поцеловать.

Она пересказала ему разговор с Рагнаром и наставником, и он в сердцах ударил кулаком по стене:

— Гад. Гад гадейший! А я дурак… Прости, я сделал тебе больно.

— Пфф, — по обыкновению отмахнулась она.

Они подробно обговорили ее идею — как сделать так, чтобы после их парного боя Марса можно было бы вывести из игры и предоставить ему возможность делать то, что от него, собственно, и требовалось — возглавить группу по поимке уже известных участников заговора.

— Хорошо бы кого-то приставить следить за Требонием, — напомнил Марс.

— Вариний, — призадумавший, вымолвила Гайя с трудом, потому что ей страшно, до боли внутри, не хотелось втягивать еще и юношу, мало ей было угрызений совести за Рениту.

— Он подойдет. Толковый парень, я сегодня еще раз убедился, весь день почти с ним провел рядом, — спокойно согласился Марс и не удержался, добавил едко. — Не мешал тебе с Рагнаром общаться.

— Не начинай, — отмахнулась Гайя. — Ну что ты в самом деле? С головой не дружишь? Неужели ревность? А в легионе шесть тысяч человек было и коней раза в два больше с учетом обоза. Что не ревновал?

Она засмеялась, закинув по привычке голову и тут же схватилась за плечо.

— Вот видишь, — укоризненно, но все также отстраненно-спокойно заметил Марс. — Не готова ты еще браться за меч.

— Придется все равно. Надеюсь, за трое суток что-то исправится. Не первый раз я это плечо выбиваю, не первый ставлю сама. И вариантов нет.

Он тяжело вздохнул, соглашаясь:

— Ну, давай сначала схему оговорим…

У них оставалось не больше пары тренировочных дней, да еще и с учетом больного плеча Гайи.

* * *

— Береги себя, — коротко и невесело кивнул на прощание Дарий. — Вот то, что ты просила.

Декурион извлек из складок плаща небольшой узкий и длинный кожаный мешочек, даже на взгляд достаточно тяжелый.

Гайя подбросила его на руке и встряхнула волосами:

— Хорошо, что я снова заколола волосы этой шпилькой.

И на глазах изумленного Дария она с мгновение ока закрутила мешочек с монетами в свои густые пушистые волосы и снова сколола их длинной резной деревянной шпилькой. Он, не скрывая восхищения, залюбовался получившейся прической:

— Матроны на приемах у императора ходят с такими прическами. А что же они туда подкладывают?!

— Тебе рассказать? — посмотрела она на него с лукавой улыбкой.

— Нет, — он смущенно тряхнул головой. — Просто тебе так очень красиво.

— Не видно ничего лишнего? — она повернулась к нему спиной, продолжая сидеть с поджатыми ногами на широкой кровати гостевых покоев.

— Нет, — Дарий, понимая, насколько серьезен ее вопрос, внимательно осмотрел высокий пучок, окруженный локонами.

Она поднялась на ноги — но не так, как он привык видеть на службе, когда она взлетала по тревоге, не взирая на то, спала ли, завернувшись в плащ, в караульном помещении или сидела у костра. А тут она медленно, в едином движении спустила показавшиеся ему бесконечно длинными ноги и по-кошачьи потянулась.

— Так что встречайте послезавтра Марса. Надеюсь, у нас все получится.

— Гайя, ты с огнем играешь! Даже за эти три дня изменилось многое! Не оставайся!

— Поздно что-либо менять. И не слишком ли ты раскомандовался? Вот погоди, все это закончится, я тебя на тренировках так загоняю!

— Знаешь, я рад этому буду. Потому что, во-первых, ты отличный командир, а во-вторых, чтоб загонять меня, тебе надо уцелеть самой.

Темноволосый, с почти черными, как и длинные густые ресницы, окружающие неожиданно прозрачно-серые выразительные глаза, коротко, как положено, остриженными волосами, слегка смугловатый, Дарий действительно был красив сложившейся красотой молодого мужчины, недавно вышедшего из юношеского возраста. Повзрослеть ему пришлось рано — легион, куда его направили служить, воевал в Иудее, и Дарию пришлось привыкать к бесконечному песку, отсутсвию воды и даже к тому, что море здесь настолько соленое, что желанной чистоты и прохлады не приносило. Зато, получив свою первую рану, он убедился в целительной силе этого странного моря, в котором невозможно было бы утопиться, даже если захотеть — вода сама держала тело. А отвратительная с виду черная грязь странным образом помогла быстро заживить надломленную кость в левом предплечье — несмотря на то, что попервоначалу Дарий, как и многие его товарищи по несчастью, счел такой рецепт результатом группового солнечного удара у легионных врачей.

Там, в Иудее, Дарий и научился быть подозрительным, ожидая выстрела из-за высоких глинобытных стен или будучи готовым к внезапному появлению вооруженных кочевников со стороны пустыни, где, казалось бы, не может обитать никто живой, кроме ушастых ежей и разнообразных ящериц. Там же он научился и искусству любви — в постели с хорошенькими иудейками, которые сами вешались на шею красавцам римским солдатам, так разительно отличавшимся от их носатых и унылых мужчин, обремененных массой запретов. Хотя, как понял Дарий за четыре с лишним года службы, видимо, запреты не распространялись на то, чтоб не лгать в глаза с застенчивой улыбкой и не пытаться сделать деньги даже из воздуха — очевидно, это в понимании местных жителей было не так страшно, как в субботу зачерпнуть воды из колодца для попросившего попить римского разъезда, возвращающегося после патрулирования в пустыне.

И вот сейчас он был не на шутку взволнован решением своего командира. Оспаривать его он не мог, хотя и попытался чисто по-человечески в прошлый раз ее остановить, особенно после того, как Гайя оказалась у него на руках без сознания от боли. Тогда, впервые осознав в душе, что его несгибаемый центурион, умеющий проявить ставящую в тупик и более старших по возрасту солдат выносливость во время учений, а во время боевых операций — вполне оправданную жесткость, граничащую с жестокостью, на самом деле еще и красивая, хрупкая девушка, он был просто потрясен своей слепотой. На учениях и тренировках, стараясь не отстать от нее, не проявить слабость и не заслужить презрительного: «Мальчишка!» от тех, кто был равен ей по силе и выучке, он думал о том, как бы самому не сплоховать, а не о том, трудно ли в этот момент командиру. И, сохраняя в душе влюбленность в красавицу-центуриона, он ни одним взглядом не решался это показать до последних событий.

* * *

— Рагнар… — Марс готовился к непростому разговору. — Могу тебя попросить?

— Да, конечно.

— Присмотри за Гайей.

— А сам что? И вообще, что ты ее так отгоняешь от себя в эти дни? Что вы не поделили?

— Это уже не важно. Важно, что мы завтра утром сойдемся на арене.

— Неужели нельзя было что-то сделать? И вообще, как ты смог узнать заранее? Это что-то новенькое.

— Повезло.

— Наставник?

— Какая разница?

— Никакой. Но я слышал краем уха, как она просила его об этом. За что она так злится на тебя? Это же ее просьба была. И как-то она резко встрепенулась.

— Забери ее к себе в камеру. Прямо сегодня. И не спрашивай. Ни ее, ни меня. Просто защити.

— Марс, бой на арене, это всего лишь бой. Дрался же ты с Таранисом. И что? И Гайя с Таранисом дралась. Вернешься завтра вечером, помиришься. Цвет ей подари. Таранис вот врачихе же дарил троянду.

— И что? — бездумно переспросил Марс, не понимая, при чем тут какие-то дурацкие цветы, когда он может завтра ранить по случайности единственного близкого ему и любимого человека, а жизнь без Гайи он вообще себе не представлял.

— Ну, помириться с ней. Она же такая нежная.

— Вот! А я на нее с трезубцем!

— И что? — искренне удивился Рагнар. — Сведете к ничьей. Мне ли тебя учить? Хочешь, пойдем, покажу как.

— Так ты выполнишь мою просьбу? И не пытай меня сейчас, и так нелегко. — Понимаю. Ты ее любишь? Или разлюбил, и она потому и злится?

— Да прошу тебя! Не трогай! Просто пообщай, что будешь ее беречь! — Марс снова саданул кулаком по стене, и с досадой увидел на беленой поверхности красно-бурый мазок.

— Ну вот, еще и стены гадить?! — откуда ни возьмись, налетел надсмотрщик Тит. — Да ты обнаглел, похоже.

И он прошелся по спине мужчины плетью — так, слегка, для острастки, и лишь слегка надсек кожу. Марс даже не почувствовал попозшую струйку крови, едва повернув голову в сторону обидчика:

— Да что стены, мне в душу нагадили…

— Вот как? — хмыкнул Тит. — Да уж весь лудус знает. То ты с Рыжей миловался по всем углам, а тут два дня только с ней и дерешься. А вообще-то, поверь моему опыту, тебе с ней не сладить. Она слишком опасна.

Марс готов был врезать промеж глаз всем, кого встретит на пути. И не мог представить, что завтра будет стоять с Гайей глаза в глаза на арене на глазах у всего города — а уж что там будет весь город, мало кто сомневался. Посмотреть, как они с Гайей будут убивать друг друга, захотели даже ланиста с его помощником.

Марс не боялся за себя. Он знал, что если все удастся так, как они задумали, то он останется жив — Гайя умела контролировать свой удар. Другое дело, если что-то после пойдет не так — пришлют проверить смерть не Рениту, а кого-то из лорариев. Или публика потребует добить на всякий случай еще и мечом. Что ж, смерти он тоже не боялся — просто тогда терялся смысл всего этого спектакля, и задерживать Публия придется кому-то другому, не столь знакомому с его повадкой. И гораздо больше его страшила возможность задеть Гайю трезубцем. Ее плечо поджило благодаря усердию Рениты, и уже не болело так зверски, но все же могло дать о себе знать.

— Ты еще ухмыляться? — Тит ударил его снова, на этот раз по плечу, и снова брызнула кровь.

Он замахнулся и в третий раз, но Рагнар и Марс одновременно попытались перехватить плеть, и от этого только стукнулись кулаками, что развеселило Тита так, что несколько охладило служебный пыл. Надсмотрщик хохотнул:

— Ладно, закрась стену. И вот еще и дорожку замой. И вали в баню, готовиться к завтрашнему.

Марс и Рагнар переглянулись злыми глазами. Они оба поняли без слов мысли друг друга — оба не дали сдачи Титу, что бы не подставить Гайю. Марс прекрасно понимал, что если сорвется поединок с ним, то не избежать ей встречи с Вульфриком Безжалостным на арене.

Он видел, как сражался Вульфрик в тренировочных поединках — его и правда безжалостную манеру. Все же гладиаторские бои отличались от настоящей битвы, и мало кто из гладиаторов стремился причинить лишние мучения товарищу по несчастью. Убивать — да, убивали, и избежать этого было трудно. Но старались сделать это как можно быстрее и безболезненнее, все же все они были достаточно опытными воинами. А если ранить, то так, чтобы не оставить калекой, в основном старались нанести касательные порезы — крови много на радость зрителям, а лечения максимум на декаду. А нарочно рассечь лицо, отсечь ухо, перерезать сухожилия — это было нормой только для Вульфрика.

— Давайте я стену закрашу, — появился откуда-то из-за угла Вариний. — Марс, можно с тобой переговорить, пока будем тут вместе с побелкой возиться?

— Да что это тебя так потянуло красить? — удивился Рагнар. — И со мной ты поговорить не хочешь?

Юноша смутился, потому что Рагнара очень уважал, а уж после того случая, когда северянин на руках принес его, избитого и еле сдерживающего стоны, к врачу, испытывал чувство благодарности и не знал, как отблагодарить, да и случай не представлся. А тут выпала возможность помочь хотя бы Марсу.

— А ты разве не собирался ему помочь? — юноша смело скрестил взгляд своих больших глаз с изумрудами Рагнара.

— Собирался, — усмехнулся Рагнар, придирчиво рассматривая рассеченные полосы на спине и плече друга. — Тут не только стену, тут и его самого надо ремонтировать.

— А к Рените? — выпалил Вариний, словно взрослые воины могли и не догадаться.

— Да, собственно. Парень прав, — подвел итог Рагнар. — Тебе, Марс, еще на арену. А мы с нашим юным приятелем берем на себя дорожку и стену.

— Может, Гайе сказать? — предложил Вариний.

— Она что, стену белить будет? — сквозь зубы отозвался молчавший все это время Марс.

— Нет, что ты! — даже испугался мальчишка. — Она же тебя любит. И я видел, как она Рените помогала. Может, она сама тебя перевязать захочет.

— Не захочет, — отрезал Марс. — А к врачу, пожалуй, придется заглянуть, а то ведь не выпустят завтра, если воспалится тут все. Не буду услаждать глаз собой. Тьфу.

Он не скрывал раздражения, и злость помогала не чувствовать саднящую боль в порезах.

— Марс? — удивилась Ренита. — Опять? Да что ж ты не можешь хоть накануне боев поберечься?

— Тебе не до меня? Так и скажи.

— Что ты кидаешься? Слова еще не сказала поперек, — Ренита поправила свое туго затянутое вокруг головы и шеи покрывало, и Марс заметил, что оно надвинуто еще ниже, чем обычно. Да и глаза у врача были снова грустными и отрешенными. — Таранис не здесь поблизости, кстати?

Она взрогнула как от удара:

— Зачем он здесь?

Марс пожал плечами — неужели и между ними кошка пробежала? Ну они хоть с Гайей отчасти помирились, и в большей степени играли на публику в размолвку, чем злились друг на друга, хотя и это было. Она не могла ему простить ревность, а он ей — упрямство, с которым она рвалась в бой, не долечившись как следует.

Ренита промыла его раны, смазала какой-то резко пахнущей и жутко жгучей жидкостью:

— Дыши. Жжет ужасно, даже по здоровым пальцам когда попадает с губки. Но зато завтра останутся тонкие сухие коричневые полоски.

— Спасибо. Хотя не так уж и больно.

— Вот как? — она наклонилась к нему совсем близко. — Завтра придется терпеть в разы страшнее. Каленое железо.

Он кивнул:

— Знакомо. Вытерплю.

Ренита вздохнула с каким-то надрывом:

— Да хранят вас обоих все боги Рима…

— Спасибо еще раз, — он сжал ее руку. — И помирись с Таранисом… Не лишай его надежды.

Ее глаза блеснули близкой влагой, но она сглотнула и кивнула, прошелестев еле слышно:

— Видно будет. Иди. Мне еще на завтра собираться.

За Марсом закрылась дверь, а Ренита со всхлипом опустилась на лавку, сжав голову руками. Она была готова выть в голос — оказывается, даже со стороны видно, что она с Таранисом в ссоре. И, как ни больно это было признавать, причина размолвки была в ней самой — она оградилась от мужчины стеной холода, боясь привлекать к нему и их отношениям внимание Вульфрика.

Ренита инстинктивно чувствовала опасность, исходящую от этого рудиария, и его безграничную, темную злобу. Она боялась, что его угрозы в адрес Тараниса — не пустой треп перевозбужденного мужчины, к чему она привыкла, а самый настоящий план действий.

— Ренита, ну чем же я тебя обидел? — недоумевал Таранис, пытавшийся зайти к ней поболтать, но жестко изгнанный с порога валентрудия под предлогом того, что здесь место телько тем, кто нуждается в помощи врача. — Хорошо, если ты хочешь видеть здесь только больных, так и скажи. Быстренько проломлю себе голову и приползу.

— Прекрати! — она попыталась с силой захлопнуть дверь изнутри, но сломить его сопротивление ей оказалось не по зубам. — Чего ты добиваешься?

— Да вы обе сговорились, что ли? — недоуменно пробормотал Таранис, только что на тренировке наблюдавший, как Гайя гоняла Марса по всей учебной арене, раз за разом сбивая с ног.

— О чем? — Ренита ослабила хватку, с которой держалась за дверное кольцо, и он тут же ворвался в валентрудий и закрыл ногой за собой дверь.

— Ренита, милая, в какую игру ты играешь? — он обнял ее за плечи и попытался поцеловать, но губы женщины оставались сомкнутыми и холодными. — Я тебе неприятен? Насколько? Скажи мне. Одно твое желание, и я завтра просто не буду особенно сопротивляться в бою. Так, для самоуважения помашу мечом…

— И?

— И дам себя зарезать. Это не так больно, чем видеть отвращение и холод в твоих глазах.

— Ты с ума сошел! Нет!! — она обхватила его двумя руками и прижалась с такой силой, как будто хотела врасти своей грудью в его. — Ты же обещал беречься!

— Разве что ради тебя. Если ты этого хочешь…

— Конечно, хочу! Ты мне очень нужен. И что я буду делать, если ты погибнешь? Или если мне придется своими руками тебя добить? Нет, это невыносимо, — она буквально обвисла в его руках, и он подхватил женщину на руки, целуя ее мокрые от слез щеки.

— Что ты, милая. Успокойся. Меня не так просто убить. Если я тебе нужен хоть чуть-чуть, то буду с тобой всегда.

— Спасибо, — она тихонько всхлипнула. — А Вульфрик… Он для тебя сильный противник?

— Скорее, интересный. Ты же знаешь, я мечтаю с ним встретиться. А что он тебе-то дался?

— Так, — она с деланным равнодушием пожала плечами. — Все с ним так носятся… Я вот помощницы лишилась, она проводит все дни в его постели. И даже, говорят, к нему молодая красотка, из молодых, да ранних, приходила, большие деньги заплатила за встречу с этим… гадом…

— Почему уж сразу гадом? — усмехнулся Терамис. — Мне вот лично он гад, это да. Но мы с ним, как оказалось, знакомы еще дома были. Его отряд пытался разгромить наше селение, чтобы отнять коней. Могли бы и купить, выменять на что-нибудь. Хотя вряд ли они могли бы нам предложить что-то такое, чего у нас не было. Но воообще… Могли бы по-человечески. А они напали ночью, когда коней пасли на дальнем лугу мальчишки. И не такие, как Вариний, которого мы тут почему-то мальчишкой называем, хотя он-то вполне мужчина…

— И что там произошло? — сжалась Ренита от предчувствия беды и безысходности.

Таранис помрачнел лицом, его синие бездонные глаза стали черными омутами, а узор на щеке резко выделился на побелевшем фоне отхлынувших от лица красок:

— Они перерезали горло десятилетним мальчишкам. В том числе и моему брату. А сначала надругались над ними.

— И ты молчал все это время?

— Месть, милая, это блюдо, которое подают холодным. Один раз мне удалось сойтись с ним на арене, жаль, что ничем для него не кончилось.

— Ты же его ранил.

— Ранил?! Ну знаешь, тогда и укус комара можно приравнять к зубам тигра на арене. Так, тронул едва. Как и он меня. Здесь затевать ссору не хочу, что толку бить его кулаками, все равно не дадут надсмотрщики. А на арене, там да. Добраться бы только до него.

— Береги себя, — она дала волю чувствам и сама стала целовать его слегка колючие щеки и шелковистые черные волосы. — Только вернись. И ничего не бойся.

— Ты что-то недоговариваешь, — он посерьезнел, взял ее голову двумя руками и внимательно заглянул в глаза. — Что именно я не должен бояться? И чего боялся? Кроме как потерять тебя?

Она смешалась окончательно и только всхлипывала, стараясь вновь прижаться к его груди — Рените казалось, что каждый ее поцелуй откуда-то через стены виден Вульфрику, и что она, любя и лаская Тараниса, приближает к нему опасность. Но и то, что ее холодность причиняет ему физические страдания, тоже не могло от нее укрыться.

Глава 5

Юлия сидела рядом с Друзиллой и Клавдией, своими подругами, и радостно оглядывалась вокруг — дядя и тетя совершенно безропотно отпустили ее на гладиаторские бои! Конечно, они подробно расспросили, с кем именно из подруг она туда идет, на какие места собираются усесться, Как возвещали объявления на альбумах и как значилось на продаваемых на каждом шагу глиняных табличках, сегодня должен выступать и Рагнар. Она очень удивилась — потому что помнила, что меньше декады назад он получил рану. И хоть он тогда ей на свидании и сказал, что все это ерунда — но она же видела, как он провалился в сон и как даже спящий, сберегал поврежденный бок. Почему же она так радовалась? Хотя бы тому, что раз уж он выходит на арену, значит, все же ранен был не так страшно, как показалось ей и другим зрителям. Она дома попыталась спросить про то, сколько будет заживать такая рана, как получил Рагнар, но Гортензия только отмахнулась:

— Зачем тебе забивать голову такими вещами? Пойдем лучше пересадим лилии из вазона в сад, они порадовали нас своими цветками и ароматом, а теперь им надо набраться сил в покое, вдоволь погреться на солнце и попить настоящего дождика.

Гортензия стала искать на полке своего конклава небольшие совочки, которые зачем-то хранила здесь, а не в сарае, тщательно вымывая после каждого использования. Впрочем, как уже поняла Юлия, это ничего не означало — просто тетка, проведя слишком много времени одна в томительном ожидании, придумала для себя множество мелких бытовых ритуалов, выполнение которых, как эта пересадка лилий то в вазон, то на клумбу, отвлекало ее от тягостных мыслей. Девочка подумала, что и возвращение дяди не разрешило тетку от молчаливого, доводящего до отупения ожидания — его все равно постоянно не было дома, а иногда он разворачивал коня, не успев спешиться. От ее чуткого взора не укрывалось состояние Гортензии, а с тех пор, как она встретила Рагнара и почувствовала с воем сердце непривычные чувства — она вдруг, как пелена с глаз упала — стала понимать тетку. И старалась соглашаться на все ее идеи по обустройству дома: Гортензия была почему-то уверена, что если она сделает и без того образцово чистый дом еще уютнее и удобнее, то ее доблестный супруг будет чаще бывать задесь.

И вот — удача! Дядя и тетя, когда она вошла по привычке без стука, были заняты очень серьезным разговором — настолько серьезным, что дядя сам пришел в конклав жены, а не дожидался ее выхода в атриум.

— Гортензия, а кому я еще могу довериться? — устало вопрошал дядя.

А тетка, раскрасневшаяся от волнения, сминала в руке край покрывала так, что вот-вот тонкое египетское полотно лопнет в ее пальцах:

— Во что ты пытаешься меня втянуть? Нет, ты не думай, я ради тебя на многое готова. Но то, что ты предлагаешь… Мне надо сжиться с этой мыслью.

— Что ж, пожалуйста. Сутки у тебя есть.

Он не договорил, потому что увидел вошедшую племянницу.

— Простите… Я помешала?

— Ну что ты, Юлия! Разве ты можешь помешать? — тут же встала ей навстречу тетка. — Что ты хотела?

— Мои подруги позвали меня завтра на гладиаторские бои.

Она была готова к своеобразным боям по отстаиванию своего желания развлечься, но дядя неожиданно легко принял решение:

— Да, конечно. Только назови мне подруг, я уточню у их отцов, пускают ли их самостоятельно уже на такие зрелища.

Вот так Юлия с Клавдией и Друзиллой оказалась в Большом Цирке. Друзилла поглядывала на нее так, как будто они стали за эти дни ближайшими подругами или даже знали друг доуга всю свою жизнь — и было, чему их сближать!

Выходя от Рагнара, счастливая и окрыленная Юлия приготовилась сесть в лектику, как вдруг заметила еще один крытые носилки, тоже очень изящные и украшенные богаче, чем те, которые предоставил ей дядя.

— Ах, милая Юлия, — голос полнотелой Друзиллы прозвучал как магнолиевый мед, душистый и смертельно ядовитый. — Ты тут? Неожиданно!

— Но ведь и ты тут, а не у храма Цереры меня встретила, — спокойно улыбнулась приятельнице Юлия.

— И с кем ты была? — томно потянулась Друзилла, и стола тонкого египетского полотна нежно-розового цвета едва не лопнула на ее пышной не в меру груди, мягкими складками выкатывающейся из складок ткани.

— А ты?

— Ооо, — протянула Друзилла. — Не с тем, с кем хотела, но не жалею ни разу. Такой мужчина… Но, если честно, только уж ты никому не говори, но как мужчина он никуда. Причиндалы с пальчик. Зато модный! Пусть мне все завидуют, что я была сегодня с самим Вульфриком Безжалостным! И тем более, он же в нашем городе ненадолго. А с этим Рагнаром я успею переспать еще десяток раз осенью.

Юлия тихо остолбенела, собирая слова и мысли:

— Ах, милая моя подруга, как же я завидую твоему жизненному опыту, вкусу…

— Учись! — горделиво заявила Друзилла, любуясь своими остро заточенными и покрытыми пурпуром ноготками. — Толк из тебя выйдет. Хотя, признаться, я до последней минуты думала, что ты такая тихоня и медуза, что смысла с тобой дружить даже нет. А теперь вижу, что нам будет весело!

Они обнялись, и Юлия вздрогнула — насколько ей было приятно прижиматься, хоть и ненадолго, к крепкому телу Рагнара, так же было противно трогать похожие на сырое ячменное тесто телеса Друзиллы.

Юлия, не забывая хихикать в ответ на кажущиеся самой Друзилле глубокомысленными замечания про всех увиденные ею в Цирке знакомых и незнакомых, их одежду и обувь, манеру идти или стоять, не отрываясь смотрела на арену.

Ее интересовал только Рагнар. И еще немного — та прославившаяся в этом сезоне гладиаторша с пугающим прозвищем Невеста смерти, так похожая на пропавшую где-то в дебрях дядиной службы веселую и красивую Гайю. Гайю Юлия вспоминала часто, особенно, глядя на себя в зеркало — ей казалось, что она сама похожа на какое-то мелкое животное типа ласки, с удивленными большими глазами и тонким ломким телом. «Другое дело Гайя», — думала про себя Юлия, крутясь перед большой бронзовой пластиной, оправленной в резную деревянную раму. — «У Гайи ведь все на месте, и грудь роскошная, а не куски теста, как у Друзиллы, и локоны свои, а не купленные в Субуре, как у жидковолосых от природы Клавдии и ее накрашенной до состояния отштукатуренной стены мамаши. А мышцы как у дядиных солдат». Но тут же спохватывалась — Гайя и была солдатом. Хотя девочку с первых же часов знакомства удивило, что Гайя не хохотала хриплым басом и не ругалась дикими словечками, как делали это иногда подчиненные дяди, думая, что их никто не слышит, пока они ожидают выхода своего командира из дома. Увидев как-то изумленную Юлию, два огромных по ее меркам парня в алых плащах и белоснежных туниках под начищенными до ослепительного блеска доспехами сразу покраснели ярче плащей и начали наперебой извиняться перед ней, вынудив девочку просто спастись бегством в атриум, под защиту стен дома и тетиной личной рабыни.

* * *

Мирмиллон, красавица серебряная рыбка с двумя мечами, кружила вокруг сурового рыбака с бугрящимися натруженными руками, босого и полуобнаженного, прикрытого лишь на узких бедрах алым лоскутом с тяжелым боевым поясом, грозно размахивающего сетью.

Он несколько раз пытался накинуть ее на прекрасную рыбачку в развевающемся белом хитоне, но она то ловко перепрыгивала через несущуюся к ней сеть, то прогибалась спиной назад под нее, каждый раз оставляя рыбака без добычи.

Один из ударов мелькающих в ее руках мечей она перерубила древко трезубца, а следующим — и саму сеть. Безоружный ретиарий бросился на нее, пытаясь поймать голыми руками, но девушка, изящно воткнув мечи одним движением в песок, сама прыгнула ему навстречу и сбила на песок точным ударом ног в живот. Он откатился, а она, не давая ему встать до конца, поймала голову мужчины, не прикрытую, как и положено ретиарию, шлемом, обеими руками и резким движением свернула насторону, одновременно ударив коленом в основание ребер. Его такое большое и сильное по сравнению с ее тонкой талией и сильными, но гибкими и легкими руками, тело вздрогнуло и завалилось на песок, загребая его согнутыми и на глазах слабеющими пальцами. Вот ретиарий издал последний хрип и замер на песке.

Красавица-мирмиллон сдернула полуоткрытый шлем, выпустив наружу золотисто-рыжую, туго заплетенную на макушке косу, спускавшуюся ей чуть ниже лопаток, встряхнула головой, приветствуя зрителей.

Толпа рукоплескала — Невеста смерти опять порадовала красивым и быстрым боем, вот разве что его быстрота немного огорчала, и все просили продолжения. Между тем, лорарии вышли с ременной петлей, чтобы убрать труп. Вместе в ними к Воротам Либитины, через которые выносят погибших гладиаторов, от Ворот Жизни наискосок поспешила невысокая женщина в сопровождении еще одного лорария, почти бежавшего с раскаленным металлическим прутом на деревянной ручке. Они склонились над трупом, женщина приложила руку к шее и покачала головой, лорарий прикоснулся к его ноге раскаленным докрасна металлом, отогнал рукой едкий дым и махнул рукой остальным. Лорарии накинули петлю на лодыжки мертвеца и потащили его, бессильно раскинувшего руки по песку, в ворота смерти, откуда дальше тела вывозили на телеге, прикрытой рогожей, на дальнюю часть Эсквилина, где сбрасывали в яму, присыпая негашеной известью. Когда яма наполнялась трупами умерших рабов и павших животных, ее засыпали землей из раскапываемой следующей.

Урбанарий, стоявший на посту у одного из наружных входов в Большой Цирк, тоскливо смотрел на бедно одетую немолодую щенщину с заплаканным лицом.

— Сынок, пропусти меня к главному.

— Какому главному, мать? К императору? Или к старшему уборщику?

— Сынок, — залилась слезами женщина. — Неужели тебе хочется глумиться над старухой? Надо мной и так жизнь поглумилась. Сыночка моего убили…

— Убили? Так что же ты сюда пришла развлекаться? Тебе надо бежать к нашему префекту, он пошлет кого надо, все у тебя расспросит. Сына не вернуть, но накажут того, кто его убил. Чтоб он впредь никого еще не убил. Поняла? — наставительно выговаривал урбанарий привычные слова, размышляя про себя о том, что жители Великого Города так и не привыкли смотреть на них, как на защитников своих интересов.

— Так оно ж, — запричитала женщина. — Здесь и убили.

— Когда? Где? — встрепенулся урбанарий, решив, что опять произошла трагедия с одиним из тех мужчин, стремящихся заработать деньги не честным трудом, а делая ставки на выступающих гладиаторов и возниц.

— Да что ж ты, родимый, смеешься надо мной? Гладиатором оказался мой сыночек. Он как из армии вернулся, так места себе не находил. И то пил, то гулял, то драки устривал. Ваши же его и забирали несколько раз. А после пропал. Я и решила, что кого пришиб и на каменоломни попал. А вот свиделась сегодня. На альбуме его имя увидела, прибежала, а его уже вытаскивают.

Солдат вздохнул:

— Да, дела, мать. И чем тебе помочь?

— Так я и говорю, главного позови. Я хоть похоронить сыночка хочу.

Урбанарий вздохнул еще раз:

— Хорошо. Сейчас я нашего декуриона позову…

Гортензия перевела дух, когда солдат удалился. Она получила несколько мгновений для того, чтобы собраться к следующему этапу действий, теперь ей предстояло все, что она отрепетировала дома в конклаве, и закрепила на простом солдате, повторить еще пару раз перед все более взыскательными зрителями — старшим наряда городской стражи, ланисте.

…Ей повезло — и ей поверили. В результате долгих слез, причитаний и передачи заветного кожаного мешочка с монетами она стала обладательницей обернутого рогожей трупа, еще не успевшего остыть, что не заставило забеспокоиться урбанариев, ведь на улице стояла несусветная жара.

Даже в зачерствевших сердцах Требония и Тита, не говоря уж об урбанариях, что-то дрогнуло. Немолодой декурион не стесняясь, утирал слезы загрубевшей тыльной стороной ладони, иссеченной шрамами:

— Ты… это… если повозка нужна… Понимаю, ты все деньги этому живоглоту, — он выразительно взглянул на удалявшегося по каменному коридору Цирка помощника ланисты. — Все ему отдала до квадранта… Чтоб соблаговолил тебе твоего же сыночка отдать. Давай отвезем? На нашей. И денег не возьмем, он же все же наш был, легионер. А что с пути сбился, так с кем не бывает. Ты, мать, себя не вини…

Гортензия рыдала в голос, почти поверив во все это. Ей было стыдно перед солдатами, верившими в ее горе действительно искренне. И жаль было этого незнакомого ей, лишь мельком как-то виденного молодого офицера, лежащего сейчас у ее ног неподвижно. Гортензия заранее знала, что он будет жив и в сознании, и видела багровый влажный след свежего ожога у него на лодыжке, представляя, как же ему больно и как он терпит, когда его таскают ременной петлей за эту же лодыжку. Она заметила и ссадины на руках мужчины там, где его проволокли по неровным от старости камням длинного коридора под ареной.

— Нет, спасибо. Я уже успела договорится с соседом-гончаром, он отвез на базар свои амфоры, и теперь поможет мне сыночка отвезти. Вот только если на телегу забросите…

Они отъехали на приличное расстояние, заглубляясь в переулки Целия. Марс лежал под рогожей, переводя дыхание. Он только сейчас ощутил боль, и даже не от ожога, а в душе — он думал о Гайе. Лежа у Ворот Либитины в ожидании лорариев, он слышал, как курульный эдил давал распоряжение эдитору вывести для Гайи второго соперника. Он не знал имени незнакомого гладиатора, и молил всех богов, чтобы это не оказался Вульфрик.

Он забылся тяжелой дремотой, не в силах справиться с головокружением от тряски на едва присыпанной соломой телеге. Вдруг в лицо ему хлынул яркий солнечный свет:

— Ну как, орел? Хватит тут бездельничать, давай на коня.

Он обрадовался несказанно голосу командира и перемахнул через борт повозки, приложил руку к груди в воинском приветствии, но вспомнил, что стоит почти обнаженный.

— Вольно, центурион, — жестко усмехнулся префект. — Поработал неплохо. Но отдыха не жди.

Один из сопровождавших префекта ребят накинул Марсу на плечи длинный плащ, чтобы закрыть его явно не предназначенный для прогулок по городу костюм, и крепко сжал его в объятиях:

— Снова с нами! Мы рады!

— А я-то как рад, — искренне воскликнул Марс, взлетая на подведенного вторым товарищем коня, и невольно добавил. — Теперь бы Гайю вытащить.

— Это да, — негромно ответили ему ребята почти хором, а префект глянул на них довольно грозно.

— Гортензия, я в тебя верил! Я твой должник, — префект склонился с коня и поцеловал жену, все еще стоящую перед ним в драном покрывале.

Он обернулся к своим ребятам:

— Квинт, берешь мою почтеннейшую и достойнейшую жену к себе, и домой ее доставишь. И смотри у меня.

— Погоди, — возмутилась Гортензия. — И это твоя благодарность?! А ты куда? Да для меня лучшая благодарность, если б ты дома побыл бы хоть вечер.

— Ну, извини, — он развел руками с искренним сокрушением в голосе. — Ребята, вперед. За нами гарпии гонятся.

И они умчались в сторону Дубовых ворот, за которыми располагался лагерь преторианской гвардии.

* * *

Марс с наслаждением откинул полог своей палатки, которую занимал вместе с Дарием, Квинтом и Гайей. В дневной час палатка была пуста — ребята на службе, даже Дарий только сопроводил его до лагеря, а сам развернул коня и умчался по каким-то делам, а Гайя… Он застонал при мысли, что сейчас, возможно, Гайя уже убита или тяжело ранена. Марс тяжело опустился на свою койку, ощутив наконец, как болит ожог и саднят потревоженные вчерашние порезы от плетки. Он даже обрадовался — это немного забивало в его голове мысли о Гайе.

Он провел руками по своим доспехам, проверил меч — хорошо вычищенное перед уходом на задание оружие словно ждало хозяина. Он достал из вещмешка чистую форменную тунику и спохватился, что надо бы обмыться. Рывком сорвал ненавистную одежду гладиатора и выпрямился во весь рост, вновь ощущая себя свободным человеком, офицером преторианской гвардии.

Марс вылил на себя несколько ведер холодной воды из специально выкопанной здесь криницы — делать отведение водопровода оказалось сложнее, а рабы вырыли за пару суток, да еще и выложили крупными камнями, отчего вода была всегда чистой и прозрачной.

Товарищи, проходившие мимо по своим делам, завидев его, приветствовали, но особо не расспрашивали — в этой когорте, а уж тем более, в их центурии, не было принято задавать лишние вопросы.

Спустя меньше, чем через час, он стоял уже навытяжку перед префектом:

— Готов к следющему заданию.

— Не сомневаюсь, — прищурился префект. — Смотри…

И они углубились в огромный, склеенный из множества частей пергамент с тщательно вырисованным планом города, на котором можно было рассмотреть каждый дом.

Выходя от префекта и пообещав ему немедленно забежать к врачу, чтобы дать все же перевязать ожог и обработать ссадины, он тут же забыл об этом — перед глазами была только Гайя. И уже не мертвой и окровавленной она ему казалась, а счастливой, наслаждающейся своей победой и объятиями зеленоглазого красавца-варвара.

* * *

Гайя стояла на арене, избавившись наконец о ненавистного тяжелого мирмиллонского шлема и подставив лицо слабому ветру, трепавшему выбившиеся из косы кудряшки.

Ей было безумно больно — она ощущала боль Марса как свою собственную. Ренита обещала, что дотронется лишь слегка каленым железом, но и этого было достаточно, чтобы вся жизнь пронеслась бы перед глазами, Гайя это знала на своем опыте. Еще больнее было сознавать то, что она погибнет через несколько мгновений, так и не поговорив с Марсом, который вдруг стал так холоден и отстранен с ней. Что его обидело? Неужели он и правда приревновал ее к Рагнару? Да он же сам велел ей перейти к нему в камеру — и вполне разумно объяснил, что так надо, чтобы все поверили в ее искреннюю ярость на арене, когда она будет «ломать» ему шею на глазах у всего города.

Вышедший, а, вернее, вывалившийся, выкатившийся на арену противник заставил содрогнуться в душе даже ее, не говоря уже о зрителях, в особенности женщинах, сердобольных внутри, но не отказывающихся от будоражащего душу зрелища. За прошедшие пару месяцев Гайя стала любимицей всего города, и каждый ее подвиг на арене бурно обсуждался в тавернах и на городских рынках. Рыжая красавица Невеста смерти заставила забыть подробности своего попадания в лудус, и если вспоминали темную историю про покушение на цезаря его зарвавшейся племянницы, то уже не соединяли это с Невестой смерти.

Невероятным образом история с покушением приобрела совершенно новые и яркие краски, ее тоже не забыли, но пересказывали совсем по-другому — и в основном восхищаясь красавцами-воинами когорты преторианцев. Рос в Городе шепот о том, что в преторианской гвардии появилась какая-то таинственная и беспощадная к врагам когорта, способная появиться мгновенно где угодно и когда угодно, когда возникает угроза серьезнее, чем пьяный дебош или кража пара глобулей с прилавка термополии, с чем запросто разбирались патрули урбанариев.

Даже находясь за глухими стенами лудуса, Гайя благодаря визитам Дария была в курсе основных событий. И сейчас, готовясь к схватке с непростым противником, она думала о Марсе и ребятах — им предстояло уже этой ночью нанести первый серьезный удар по поганцам. И от того, с каким успехом завершит она предстоящий бой, зависело, насколько она и дальше сможет контролировать ситуацию в лудусе. Вариний оказался ей толковым помощником, а Требоний не воспринимал юношу всерьез — Гайе и Марсу пришлось приложить немалые усилия, чтобы убедить гордого и стойкого Вариния притвориться сломленным после побоев.

— Да вы о чем? — переводил недоумевающие глаза с Гайи на Марса и обратно парень. — И думать уже забыл! Подумаешь. Жаль, вот даже шрамов не осталось.

— Жаль? — в один голос переспросили и рассмеялись спекулатории. — Тогда жаль, что мы не можем своими поделиться. Не горюй, дело наживное.

— Отец говорил, что это показатель доблести воина, — вскинул голову Вариний.

— Не всегда, — соврешенно серьезно ответила Гайя. — А показатель неумелости? Замедлился где-то, не заметил чего-то…

— Да? Ну, вы никто, ни вы оба, ни Таранис с Рагнаром, не похожи на тех, кто может просто прозевать удар. Мне кажется, ваши шрамы означают, что противник оказался сильнее. Или их было больше.

— Пусть так, — не стала спорить Гайя, а Марс поддержал ее молчаливо, тем более что в основном мальчишка оказался прав, хотя бы относительно их самих.

И вот сейчас Гайя вспомнила этот разговор — потому что противник был намного сильнее ее. Но надеяться на то, что эта глыба мускулов окажется неповоротливой тушей, не приходилось. Мужчина двигался удивительно легко и уверенно для своих размеров. Каждый его бицепс в обхвате мог посоперничать с ее бедром, а ширины его плеч хватило бы, чтобы использвоать его как надежное укрытие для стрельбы из лука.

Оглядев свою соперницу, гладиатор хмыкнул, но без тени презрения — очевидно, был наслышан о Невесте смерти, но не видел ее никогда лицом к лицу. Светловолосый варвар с почти прозрачными, очень светлыми глазами в окружении рыжеватых ресниц, вооруженный огромным двуручным мечом, спокойно стоял посреди арены, ожидая ее нападения.

Эдитор взмахнул жезлом и отскочил — медлить дальше было нельзя, и Гайя ринулась в атаку, понимая, что одолеть столь мощного и закаленного противника она сможет только благодаря быстроте и наглости. Но первый же ее выпад захлебнулся — варвар владел мечом безукоризненно, а его физическая сила позволяла маневрировать мгновенно даже с таким грузом. Его обнаженное тело было прикрыто несколькими перекрещивающимися ремнями сыромятной кожи с грубыми металлическими накладками, а бедра схвачены куском волчьей шкуры. Такой же шкурой, тоже затянутой ремнями, были туго обернуты его ноги до колен. Светлые, еще светлее, чем у Рагнара, волосы блеклого оттенка вымокшей и высохшей на ярком солнце старой соломы, разметались по его перевитой жилами шее, с которой на грудь свисал амулет в виде волчьего клыка на узком шнуре.

— Может, отдашься мне прямо здесь? — на ломаной латыни медленно произнес варвар, даже не сбивший дыхания, отбивая ее удары.

— В очередь! — сквозь зубы процедила Гайя, пытаясь пробить его защиту в области живота и попасть между широким окованным поясом и ремнями, идущими к груди.

Варвар хохотнул в голос, снова парируя ее удар. Она ужаснулась — несмотря на то, что у мужчины был один клинок, а у нее два, и ее скорость всегда была выше, чем у любого противника, даже того же Марса, с этим северным воином не срабатывал ни один из ее излюбленных приемов. И, судя по его мерно вздымающейся на каждом ударе груди, надеяться измотать его до валящей с ног усталости тоже не было.

Зрители были рады — они чувствовали себя вознагражденными за ожидание таким долгим и красивым поединком своей любимицы. Но в этот раз мало кто поставил на Гайю — все же разница в размерах бойцов слишком бросалась в глаза.

Гайя, и без того уставшая после каскада акробатических прыжков и ужимок во время «боя» с Марсом, не совсем оправившаяся после вывиха, начинала чувствовать подступающую тошноту и слабость. Больше всего она боялась потерять сознание прямо на арене — это означало, что варвару дадут право ее добить. И тогда ребятам в городе придется действовать дальше почти на ощупь — разве что Марс сумеет наладить связь с Ренитой и Варинием.

Была еще надежда на наставника — он накануне вечером все же успел выкупить свою свободу на те деньги, что передал ей Дарий специально для этих целей.

— Куда теперь? — спросила она, искренне поздравив своего наставника, ставшего ей за это время настоящим другом.

— В вигилу! — решительно ответил галл. — Я уже наводил справки, заходил к их префекту как-то. Там мне все подходит.

— А чем тебя именно пожары так влекут?

Он пожал плечами:

— Не к пекарю же в подручные идти. А там настоящая мужская работа, ребятам тоже несладко приходится.

— Не спорю, — она видела, как работали вигилы на пожарах, почти каждую ночь вспыхивающих в городе, а пару раз пришлось работать с ними плечом к плечу, потому что здание и гореть-то начало потому, что удиравшие от спекулаториев поганцы опрокинули то ли факел, то ли жаровню.

Так что Гайя не могла надеяться даже на то, что за ареной ее ждет привычная уже бородатая крепкая фигура, готовая хотя бы одобрительно махнуть ей рукой сейчас. Она все же метнула взгляд на Ворота жизни — так, на всякий случай, ей в них уже не входить… И увидела Рагнара, сжавшего обеими руками опущенную толстую деревянную решетку, преграждавшую путь на арену и с нее во время боя. Где-то в тени решетки маячила и почти слившаяся с сероватой стеной хламида Рениты.

Девушка перевела дыхание и вновь атаковала варвара. Но он оказался проворнее, и она едва успела отбить его меч, несущийся в рубящем ударе колоссальной силы ей в грудь. Отвести удар совсем не удалось, она только перевернула лезвие, продолжающее двигаться по инерции, и задохнулась от сокрушительного удара по ребрам. Ее бросило на колени, и она даже проехалась по песку, сдирая колени в кровь.

В глазах было темно от боли, и она не могла сделать ни вдох, ни выдох — почему-то это рассмешило ее. Девушке показалось странным, что она в сознании, все слышит и видит, а вот как дышать — забыла. И она рассмеялась… Великолепная акустика арены подхватила ее мелодичный смех и донесла даже до самого верхнего портика, заставив вздрогнуть расположившихся там милосердных и непорочных весталок.

— Целия, — тихо обернулась одна их них к старшей. — Разреши мне воспользоваться своим правом дать помилование том, кто встретит весталку на пути.

Целия, начавшая полнеть жрица-наставница лет тридцати семи, подняла тщательно ухоженную бровь:

— С чего бы, Мирта?

— Мне жаль эту девочку, — быстро проговорила молоденькая Целия, сжав руки на груди и невольно сминая тщательно уложенные складки белоснежного форменного одеяния, полностью скрывавшего все, кроме толстых, выпущенных на грудь кос, полагающихся весталкам.

— Девочку? — хохотнула Целия. — Вот уж чего нет, того нет. Могу поклясться золой из нашего очага, что эта с позволения сказать девочка ночь провела не в молитве перед Ларами и Пенатами, а в любовных утехах с этим же мальчиком. И с еще тремя другими.

Мирта вспыхнула и прижала ладони к покрасневшим щекам, отворачиваясь от наставницы. Спорить было нельзя — это могло навлечь серьезное наказание в их довольно жестко организованной жизни. Но и смотреть, как погибает на арене тоненькая золотоволосая воительница, которая сейчас с трудом поднялась на одно колено и прижала предплечье, не выпуская меча из руки, к ребрам — было выше ее сил.

Но вот девушка поднялась на ноги, и слегка пошатываясь, снова приготовилась к атаке.

Мирта, а вместе с ней и все трибуны, замерли на вдохе. И на вдохе же получил ее меч в открывшися живот варвар. Он не сразу понял, что ранен и притом смертельно — ее меч пробил печень, а следом она зарепила успех, полоснув его по горлу запрокинувшейся от боли головы.

Могучий северянин рухнул к ее ногам, а предсмертное выражение его лица было изумленным:

— Девчонка, — прохрипел он. — Будь ты проклята. Мне нет места на пиру у Одина теперь, я сражен девкой. Пусть же все забудут, что ты девка. И я буду знать, что погиб от руки воина.

Она склонилась к нему и проговорила так тихо, как могла, чтобы ни один звук не долетел до трибун:

— Прости. Не я это затеяла. И могу успокоить, я действительно воин. Так что иди с миром к своему Одину. Ты убит офицером римской армии.

Светлые глаза умирающего раскрылись до предела, и в них плескалась неподдельная радость. Он раскрыл рот с вытекающей струйкой крови, чтобы сказать ей что-то еще, может, и забрать назад свое проклятие, но не успел — его тело выгнулось, вздрогнуло и подбежавший лорарий с раскаленным прутом удовлетворенно кивнул:

— Мертвей не бывает!

Гайя, взмахнув зрителям в обязательном приветствии, захлебнулась от дикой боли в груди и выругалась про себя — мало ей еще ноющего плеча, как теперь сломаны ребра. И это означало почти месяц вынужденного бездействия — ребра ей ломали тоже не в первый раз.

— Свободу! — крикнули откуда-то сверху, из портика весталок.

— Да, свободу Невесте смерти! Она отпраздновала сегодня роскошную свадьбу! — подхватили трибуны плебса.

— Да, она с двумя поженилась! — орали, хохоча, стоявшие группами парни — фуллоны и кузнецы.

Импертор встал в своей ложе, обвел Цирк глазом, дожидаясь тишины.

— Дать ей рудис!

Трибуны взорвались аплодисментами.

Эдитор вынес на арену деревянный меч — символ получившего свободу за доблесть на арене. Выбежавшие девушки в легких хитонах вывалили ей на голову несколько горстей лепестков приторно-розовой троянды, и одуряющий запах заставил тошноту вновь подкатиться к горлу.

Она все же нашла в себе силы выпрямить спину, и, тонкая, как струнка, с гордо запрокинутой головой, покинула арену. Сразу за поднявшимися Воротами жизни ее подхватил на руки Рагнар, подскочила с какими-то тряпками и чашками Ренита. Гайя успела подумать, сколько же рук у Рениты, если она успевает поить ее прохладной, подкисленной цитроном водой, ощупывать грудь легкими пальцами, приподнимать веки и еще командовать Рагнару:

— На стол ее немедленно!

— Рагнар, — взмолилась девушка. — Не сжимай меня так. И можно не на стол, я же не курица фаршированная. Мне б обмыться.

Девушка представила, как Ренита сейчас затянет ей ребра поверх потной, залепленной песком кожи, и она будет мучиться от сводящей с ума почесухи, а затем еще и от разъеденной до мокнущих язв кожи.

Ренита ее услышала:

— Все равно в сполиарий, там же воды полно. Я тебя сейчас помою, не волнуйся. Молчи, — она накрыла рот лежащей на руках у Рагнара девушки своей рукой, пахнущей травами и чесноком.

Гайя закрыла глаза, наслаждаясь покоем и ее осторожными руками.

— Ренита, как там Марс?

— Все хорошо. Ты молчи, я все тебе сейчас расскажу…

И Ренита, тихонько воркуя над ней, умудрялась вплести в поток утешительных слов и причитаний рассказ о том, как ей удалось самой проверить Марса каленым железом и не причинить ему серьезных ожогов.

— У него не дрогнул ни единый мускул. Даже лорарий не заподозрил ничего. Он лежал совершенно расслабленным трупом, мне и то стало страшно на мгновение.

— Страшно от чего?

— А вдруг ты увлеклась и правда ему шею свернула?

— Я контролирую себя. Не захочу, не ударю. И могу меч остановить в волосе от кожи.

— Знаю, — успокоила ее Ренита, тщательно промывая от песка и пота ее тело и даже волосы, смазывая жгучей жидкостью ссадины на коленках. — Ты же меня учишь, и я вижу.

— Ренита, ты закончила? — Рагнар так и не ушел из сполиария, пока врач перевязывала ребра Гайи тугой повязкой.

Дождавшись утвердительного кивка, он снова подхватил девушку на руки, не слушая ни ее, ни Ренитины протесты.

— Куда вот ты ее? — возмущалась Ренита.

— К себе. Я Марсу обещал, — прибавил он тихо, чтобы не услышал стоящий на входе урбанарий.

— Знаете, я от вас от всех просто в шоке, — проговорила Ренита, устало махнув рукой и опускаясь передохнуть на лавку. — Тебе разве не на арену?

— Очнись, я же там был уже за два боя до Гайи с Марсом, — удивленно повел на нее показавшимися женщине совершенно ярко-зелеными, как турмалин, глазами Рагнар.

— Ах, ну да, — спохватилась она. — К сожалению, я запоминаю только тех, кто оказывается на этом столе.

Он качнул головой и вышел из сполиария с задремавшей Гайей на руках.

На трибуне Юлия едва не расплакалась — сначала, когда упала под ударами так похожего на Рагнара светловолосого варвара девушка-гладиатор, а затем встала, бледная, со стекающей по коленкам кровью и закушенными губами, прижимая рукой тот бок, куда пришелся чудовищный удар двуручного меча, лишь чудом развернувшегося плашмя уже на подлете.

Но затем слезы сочувствия к мужественной девушке сменились у Юлии жалостью к погибшему красавцу-воину, своей мощностью и светлыми волосами напомнившему ей Рагнара — хотя, как она про себя решила, Рагнар был гораздо стройнее и красивее, да и его загадочные татуировки…

А когда в один миг ставшую не только победительницей, но и рудиарием девушку Рагнар, ее Рагнар, только что блиставший на арене в великолепной схватке с таким же вооруженным топором воином и одержавшим победу без единой полученной царапины — ее Рагнар подхватил эту рыжую воительницу на руки и прижал к груди, как самое драгоценное сокровище… Это было свыше ее сил.

Юлия всхлипнула уже вслух, вызвав удивление подружек:

— Жаль красавчика?

Она кивнула.

— Не рыдай, их там много. И самый интересный даже уцелел сегодня, — подмигнула ей Друзилла. — Признайся, ты же с ним была в тот раз? Перебила мою цену? Ну же? Признавайся!

Юлия кивнула с улыбкой, раздумывая, озлится ли Друзилла. Но та лишь ухмыльнулась:

— Да я и не против. И сегодня пойду снова к тому германцу-рудиарию. У него хоть и член с пальчик, но ласкать умеет. Язык у него гораздо более умелый…

Юлия встряхнула головой, не понимая, при чем тут язык — им же не ласкают, а говорят ласковые слова. «Но, возможно», — решила она. — «Друзилла косноязычная это и имела ввиду».

— Ты идешь? — обернулась Друзилла к Клавдии, некрасивой, но с лихвой компенирующей природное отсутсвие лишних красок на лице возможностью приобрести эти краски в любом количестве в лавках Субуры.

— А есть кто стоящий?

— Мамина приятельница Луцилла хвалила одного там… У него рисунок на щеке, не ошибешься, заказывая.

— Рисунок? — прищурилась презрительно Клавдия. — А об меня не размажет?

— Он как-то вживлен под кожу. Не смывается. Говорят, колят иголкой много много дырочек, а затем туда втирают краску, — делилась познаниями Друзилла. — Что это с тобой, Юлия? Ты что так побледнела?

— Иголки, краска… Это же так больно, наверное…

— Зато мужчина, переживший такую боль, становится необыкновенно опасен, потому что уже ничего не боится, — протянула Клавдия.

Юлия задумалась.

— Так что, девочки? — снова взяла бразды в свои руки энергичная Друзилла. — Развлечемся сегодня?

И подружки согласно кивнули.

* * *

Ренита так и эдак ходила вокруг сидящей на столе в валентрудии лудуса Гайи. Она сама притащила девушку сюда буквально за руку, чтобы перед сном сделать ей еще раз перевязку. Сняв бинты, она увидела, что поврежденный бок не просто посинел, хотя ребра и не были сломаны — ровно там, где с нежной девичьей кожей соприкоснулся широкий и тяжелый меч, налилась темной кровью огромная опухоль.

— Я б разрезала бы, чтобы кровь спустить, — рассуждала вслух Ренита. — Она же все равно сама не рассосется, тут втирания не помогут. И воспалится. Резать придется все равно, но уже с гноем.

— Мне вот только сейчас еще и открытой дырки не хватало, — с досадой произнесла Гайя, сидя нога на ногу и опираясь на столешницу двумя руками. Глазами она лениво исследовала потолок валентрудия, разделенный на ровные квадраты деревянными балками.

— Да я осторожно, тоненьким скальпелем. Даже не почувствуешь! — не поняла ее Ренита.

— Да хоть лопатой. А если это мне помешает активно действовать?!

— Все равно помешает. Но если не хочешь, давай попробуем пока мази.

Дверь валентрудия грохнула, и на пороге возник Вульфрик. От него явственно пахло недавно выпитым вином — он снова праздновал очередную кровавую победу на арене.

— Ага, обе пташки тут!

— Мало тебе мулатки? — буркнула Ренита, перебирая инструменты и поглядывая на Гайю, успевшую прикрыть свои груди краем простыни.

— Эта сучка цвета хорошего дерьма сама прилипает, как дерьмо к заднице, полностью оправдывая свой цвет. А я хочу, чтоб баба в руках вертелась и орала от страха!

— Прости, не могу ничем помочь, — с насмешкой взглянула ему в глаза Гайя. — Я не умею орать.

— Ты просто не была в руках мужчины! Да и мало кто мог на тебя позарится. Для остальных ты слишком огромна. А мне в самый раз. Мне нравится укрощать норовистых диких лошадей.

При упоминании лошадей Ренита вспомнила рассказ Тараниса и крупно содрогнулась, звякнув выскользнувшим из рук инструментом о мрамор стола.

— И напоминаю, я свободна. Так что ты в пролете, — Гайя равнодушно отвернулась от германца, моля всех богов, чтобы он зацепился языком с ней и забыл думать о Рените.

Вульфрик подошел к ней вплотную и попытался схватить за волосы, но Гайя мотнула головой так сильно и резко, что ее тугая коса хлестнула мужчину по запястью как хлыстом. Рудиарий отдернул руку:

— Сука! У тебя небось и дырка между ног с зубами или кинжалами!

— Вот и не суй туда ничего, что тебе еще пригодится, — заметила она.

Проведя восемь лет в армии, Гайя ни разу не целовалась с мужчиной, но уж мужских разговоров и ругани, хотя ее и стеснялись и старались приней себя сдерживать, но все наслушалась предостаточно. И употребить словечки к месту могла.

— А я люблю рисковать, — Вульфрик, ошалевший от победы и выпитого крепкого вина, схватил ее за руку. — Ну же? Прямо здесь. Пшла вон, мышь трупная.

Гайя не успела ничего сделать, как увидела занесенный в руке Рениты скальпель, тонкий и блестящий в освещающем валентрудий еще ярком закатном солнце середины лета, и…

…И вместо залитого кровью Вульфрика, падающего на пол, она, уже готовая взять вину Рениты на себя и понести любое наказание, ощутила горячий поток, заливающий ее бок и бедра, пропитывающий набедренную тонкую повязку.

Она услышала горловое булькание Вульфрика, отскочившего от брызнувшей густой крови, разлетевшейся темными вишневыми пятнами по полу, столу, хитону Рениты и по всей почти Гайе.

— Дрянь… Что за дерьмо?! — ругался германец. — Кровь женщины может идти только из одного места!

Гайя, сидевшая, как сидела, все так же нога на ногу, с ленцой обернулась к нему и рассмеялась.

— Ты, — задохнулся Вульфрик. — Да ты и не баба! Ни одна баба не вытерпит такое молча! И тем более со смехом!

— Да? — насмешливо спросила она. — И что же тут произошло?

Она спрашивала так, как будто прискакала со своими ребятами куда-нибудь в термополию, где, как донес вестовой урбанариев, произошла какая-то драка из-за неподеленной запаса одуряющего вещества.

Скосила глаз на свой бок — узкий разрез длиной почти в ее ладонь кровоточил все слабее, да и пугающая своей уродливостью гематома исчезла. Гайя соврешенно успокоилась, но тут Вульфрик сказал слова, заставившие ее вцепиться в край стола обеими руками:

— Сука рыжая! Я узнал тебя! Ты не та, за кого себя выдаешь! Тоже мне, девочка-гладиатор! Я вспомнил тебя! И тебе не жить!

Дверь хлопнула еще раз, и на пороге возник Таранис, который, судя по его выражению лица, вообще не рассчитывал застать здесь кого-то, кроме Рениты. Но, увидев столько крови и испуганное лицо своей любимой, ринулся в атаку:

— Нашел себе достойных противников? Раненого и слабую женщину? С головой не дружишь? Пошел вон!

— Ты меня выведешь? — рассмеялся Вульфрик и вылетел в дверь, куда следом выскочил и Таранис.

Ренита дрожащими руками обмыла Гайю от крови и наложила новую повязку.

— И кому ты легче сделала? — улыбнулась Гайя, благодаря подругу за заботу. — Себе же работу лишнюю! Еще и рану зашивать.

— Не сейчас. Пусть все стечет, а через пару дней зашью. Я туда пока что даже салфетку проложила, чтоб не закрылась. Так что учти, оно больно будет шевелиться.

— Ерунда. А боль, знаешь, она показывает, что я еще жива. А иначе и не поймешь иногда…

Ренита с ужасом посмотрела на нее и выскочила за дверь:

— Таранис!! Да где же ты?

* * *

— Ты? — удивился Рагнар, снова увидев Юлию. — Но мы же договорились! И тебе здесь небезопасно.

Незадолго до этого часа у него состоялся неприятный разговор с Гайей. Отоспавшись немного после боя в его камере, она проснулась — и он склонился к ней, протягивая чашу с водой. Она с благодарностью приняла ее и выпила одним глотком.

— Еще?

— Нет, пока хватит. А то желания же идут по нарастающей. А мне сейчас совсем не хочется вставать.

— Тогда лежи. А с этим… ну тут можно что-то и придумать…

— Не надо ничего придумывать, я тебя умоляю! — она сморщила нос, представляя, как не переживет такого унижения, как необходимость воспользоваться какой-нибудь амфорой с отколовшимся верхом, как это было принято в римском обиходе. — Я не девочка, и привыкла справляться с трудностями сама.

— Хорошо, — он примирительно пожал плечами. — Мое дело предложить.

Он провел шершавой от мозолей ладонью по ее лбу, проверяя, нет ли жара. И тут она снова заметила шнурок, вплетенный в его косу, и в прошлый раз показавшийся ей знакомым.

— Откуда у тебя этот шнурок?

— Девочка подарила.

— Какая девочка? — настроженно вскинулась Гайя, приподнимаясь на одном локте и снова падая на солому.

— Молоденькая, — Рагнар еще раз провел по ее голове, расправляя падающие на лоб кудряшки, еще не расчесанные после того, как их вымыла Ренита в сполиарии. — Чистая такая, нежная…

Он мечтательно и трепетно вздохнул, и Гайя решила все же уточнить:

— Так что за девушка все же? Рассажи мне о ней…

И по мере неторопливого, обстоятельного рассказа Рагнара она то была готова вскочить и бежать, но, наоборот, успокаивалась. Окончательно успокоило ее то, что Рагнар с искренней убежденностью не собирался покушаться на невинность девушки и, похоже, всерьез за нее волновался сам. Но то, что Юлия, пользуясь мягкотелостью милой и доброй Гортензии, жизнь проведшей в четырех стенах дома с прялкой и вышиванием, обводит тетку вокруг пальца и бывает в сомнительных местах, ее насторожило.

Надеяться на то, что префект лично займется воспитанием племянницы, нечего было и надеяться — слишком жестко их встретил Рим, погрязший в заговорах и разврате. Но Юлия, которую Гайя видела несколько раз, когда посещала жилище командира по его приглашению, была ей симпатична — именно своей неиспорченностью, за которой таились еще нереализованная решительность и целеустремленность. Девочка была умна и неплохо образована — чем и напомнила Гайе ее самою в те же семнадцать. И, вспомнив себя, Гайя тогда подумала, что если Юлии представится случай принимать какие-то важные решения, то она их примет и воплотит в жизнь. И вот, похоже, этот день настал — иначе зачем бы племяннице префекта преторианской гвардии приходить тайком в лудус. Гайя была в ужасе еще и от того, что угроза исходила, конечно, не от Рагнара — но перед глазами встал избитый до потери сознания Вариний… «А что, если они вызнают, кто она такая, и станут пытать? Или попытаются шантажировать командира? Ее даже не обязательно бить, достаточно представить всему городу убедительные доказательства, что воспитанница, приемная дочь командира личной гвардии императора спит с гладиаторами…», — Гайя ощутила снов безумную головную боль и уже не смогла сдержать стон.

— Что ты? — всполошился Рагнар. — Слушай, а ведь тебе же лежать плашмя нельзя! Я это хорошо запомнил!

Он показал ей на узкий шрам на левой стороне груди, ближе к середине.

— Сердце? Как ты выжил? — она коснулась его груди своими тонкими сильными пальцами.

Рагнар с удивлением понял, что с Гайей он не чувствует ничего особенного — а даже мысль о Юлии, даже произнесенное вслух ее имя дарили ему тепло.

— У меня сердце справа. Это не важно. Важно, что тебе лучше будет, если ты будешь полусидя. Давай. Я сейчас плащи сверну тебе под спину, — и он легко, как пушинку, приподнял Гайю, даже не потревожив повязку, и устроил поудобнее. — Так лучше?

— Да, спасибо. А почему ты так со мной решил возиться? Может, мне было бы лучше лежать у Рениты вместе с остальными ребятами?

— Если ты хочешь, то конечно. Если тебе неприятно быть рядом со мной. Но я обещал Марсу, что присмотрю за тобой и буду оберегать.

— Оберегать от чего? И да… Марсу? Что именно? И когда?

— Я же сказал, — втолковывал он ей, как маленькой. — Присматривать за тобой и охранять. Он очень волновался, оставляя тебя здесь. Он словно готовился умереть. И теперь, когда он погиб…

— Рагнар, — она сжала его широкую ладонь. — Ты же знаешь, кто мы. Ты же мне поверил тогда?

— Не совсем. Но верю теперь все больше и больше.

— Поверь и в этот раз. Марс жив. В лучшем случае у него ожог на ноге. Мы просто вывели его из игры.

— Вот как? А почему он мне этого не сказал? Значит, вся ваша ссора была только игрой? Как и любовь?

— Нет, — она отвернулась к стене, скрывая непрошенные слезы, и сразу почувствовала себя такой маленькой, жалкой, изувеченной, что слезы покатились по щекам и зашуршали в соломе.

— Ну вот, — добродушно протянул Рагнар. — Такой могучий воин и плачет. Ну же, давай, хватит.

Она всхлипнула еще раз, останавлваясь и заставляя свои глаза высохнуть немедленно:

— Давай-ка мы о Юлии лучше поговорим еще. Я прошу тебя, сделай так, чтобы она больше сюда не приходила. Ты мне сейчас расскзал странную историю про сватовство в море. Значит она тебе совершенно не нужна, раз есть какая-то невеста в Риме. А ты точно уверен? Сколько тебе тогда было?

— Двенадцать.

— А сейчас?

— Двадцать восемь.

— Да девочка за это время могла умереть, ее могли выдать замуж и отдать в жрицы. Ты имени не знаешь. А как тебя должны узнать ее родители?

— Имя записано у меня на руке, — он вытянул свою татуированную руку и поиграл мускулами. — И имя ее отца, и обстоятельства того боя, где мой отец спас жизнь римскому офицеру в морском сражении.

— А прочитать? И все встало бы на свои места.

— К сожалению, это тайное письмо наших жрецов. Отец погиб, не успев научить меня. Потом надо было защищать наши поселения, и учиться было некогда, я жил с мечом в одной руке и копьем в другой. А после и я сам в плен попал, и уже наших жрецов не встречу.

— Тогда забудь. Живи, как живется.

— А обещание?

— Не ты же обещал. Это твоему отцу пообещали выдать замуж дочь. Да ту дочь кто-то спросил?

— Не злись. От этого жар подниматся, — огрызнулся на нее Рагнар, а его изумрудные глаза потемнели, как лесная трава.

И вот девочка стояла перед ним — тоненькая, большеглазая и разгневанная.

— Ты не хочешь меня видеть, потому что любишь ее?

— Кого? — не понял Рагнар, и пожалел, что снова Юлия купила его время после боя, когда он устал, да еще и расстроен случившимся с Гайей.

— Невесту смерти! — выпалила Юлия. — Которую ты носишь на руках!

Он невесело рассмеялся:

— Вот ты о чем! Она мой боевой товарищ. И она была ранена на арене. А раненых, вообще-то, выносят. А не за ноги вытаскивают, как у вас тут заведено.

Юлия осеклась, вспомнив, сколько раз в разговорах дяди и тети мелькали фразы о том, что на службе у дяди опять кого-то ранили, что он не знает, кого и кем заменить, что какой-то Квинт опять сбежал из госпиталя. Только теперь, увидев в прошлый раз вблизи Рагнара раненым, она осознала, что все это не пустые разговоры. Но Рагнар и дядины воины были мужчинами. А эта рыжая воительница, так похожая на Гайю, была женщиной. Красивой и нежной. Юлия представила, что это ее собственное тело терзает железо…

— Если ты считаешь меня ребенком, то ты ошибаешься, — она постаралась как можно сильнее выставить напоказ свою небольшую грудь. — Я вполне женщина. И ничем не хуже моих подруг.

— Каких еще подруг? — он думал о Гайе, которую вынужден был оставить одну в камере, разве что попросил пробегавшего мимо Вариния присмотреть, но Вариний же бегал не просто так, а под руководством своего наставника, вредного сухопарого иллирийца, заменившего внезапно выкупившегося галла.

— Подруг? — с вызовом спросила Юлия, картинно подбочениваясь. — Моих. С которыми мы приехали сюда развлекаться с гладиаторами.

— О ужас, — он сел на ближайший к нему клисмос, сжав виски пальцами. — И много вас?

— А ты бы хотел всех? — она попыталась быть нарочито развязной, но у нее не получалось и голос срывался.

— Прекрати! — он тихо и уверенно рявкнул на нее, потому что видел такой кураж у молоденьких, еще не побывавших в настоящем бою воинов, и зачастую это был их первый и последний бой.

Но она не унималась:

— Я все понимаю. Конечно, эта Невеста смерти настоящая красавица. И она зрелая и умелая женщина, она знает, как доставить удовольствие в постели. А меня ты считаешь ребенком. Раз так, то я пойду к тому, кто так не считает. В конце концов, это я здесь деньги плачу.

И девушка развернулась, чтобы позвать управляющего. Он метнулся к ней и накрыл руку, уже готовую дернуть колокольчик:

— Не смей!

— Кто ты такой, чтобы мне приказывать?

И вот тут он понял, что не владеет собой. Ярость, досада, нежность и волнение смешались в одну безумную смесь в его так долго жившем только сражениями сердце, оно ухнуло, замерло и понеслось. Рагнар обхватил ее обеими руками и начал целовать, постепенно снимая с нее все эти покрывала, какие-то пояски и ленточки, развязал мягчайшие ремешочки ее сандалий, подхватил обнаженное девичье тело на руки, целуя каждый куточек ее нежного, пахнущего цветами тела.

Рагнар остановился только в самый крайний момент, когда осторожно уложил замершую в его ладонях Юлию на вздыбленную взбитой периной простыню и увидел, что ее тело как будто светится изнутри теплым розоватым светом.

Он шумно вздохнул и выпрямился, содрогаясь от осознания того, что едва не сотворил с этой наивной девочкой. Но девочка и правда оказалась не столь наивна. Или наоборот, наивна до такого предела, который он себе и представить не мог. Она приоткрыла длинные пушистые ресницы и посмотрела на него:

— Что же ты остановился?

И тут ее внимание привлек нависший над ней его восставший против всякой воли и здравого смысла орган.

— Что это? — с восторгом и ужасом спросила замирающим голосом Юлия и дотронулась до него пальчиками.

И вот тут он рухнул со стоном плашмя во весть рост поперек кровати — как стоял, так и упал.

Юлия вскочила на ноги, топча подушки:

— Что с тобой? Я сейчас позову на помощь. Тебе нужен врач?

— Топор мне нужен, — простонал он, не решаясь перевернуться на спину.

— Зачем? — не на шутку испугалась она.

— Дрова рубить! Врагов рубить! Голову свою самому себе снести!

— Нет, погоди! — она с неизвестно откуда взявшейся силой перевернула его лицом к себе. — Я пришла казать тебе очень важные вещи. Твоя рука… Я рассмотрела в тот раз, пока ты спал, все узоры. И даже зарисовала из в кодикиллус. А на днях сходила в библиотеку. И нашла ответ на свои вопросы! Ты мне и правда снился! И я теперь знаю, кто ты!

— Знаешь, я тоже знаю, кто я. И память не терял. У меня ни одной раны в голову еще не было.

— Послушай меня, — и она рассказала ему о своих снах про воина с черной от надписей рукой.

Он сел на кровати и потер лицо обеими руками — только что, перед тем как его вызвали снова «ублажать заказчицу», он говорил об этом с Гайей…

— Да, и именно поэтому я и стала приходить сюда. И еще… Еще для того, чтобы все таки убедиться, что не ошиблась. И Невеста смерти — это центурион из дядиного отряда. О всеблагие боги, как же все перемешалось!

— Вот уж по-другому не сказать! Если все так… Тогда понятно, почему я могу думать только о тебе.

— А я о тебе.

— Прошу тебя, Юлия, не подвергай себя опасности. Не приходи сюда больше. Я действительно не могу без тебя, и уже знаю, как люблю тебя. И от этого еще страшнее потерять тебя. Наберись терпения…

— Что?! Это та же песня, что пел мой дядя десятилетиями тетке! И теперь она одна, все так же ждет его вечерами и даже ночами, а он спасает Ойкумену! А кто спасет тетку Гортензию?

— Ты. Будь рядом. Помоги ей не быть одинокой.

— Мы сейчас не о ней. А обо мне. Я не могу и не хочу только ждать! Я хочу быть с тобой вместе.

— Это невозможно. Я презренный раб, гладиатор. И моя жизнь может оборваться даже завтра.

— Подумаешь! А в отряде моего дяди воины. И они тоже и гибнут, и раны получают, хотя вроде и служба такая престижная, завидная, в столице. И что? Они даже женятся, и зовут его на свадьбы. И продолжают служить.

— Знаешь, если бы я был на своем месте и был бы свободен, тоже предложил бы тебе жениться. Но не в этих условиях… Прости… Не порти себе жизнь.

Глава 6

— Таранис! — Рениту трясло как в лихорадке.

Она прекрасно помнила угрозы Вульфрика в адрес Тараниса, но вчера не решилась сказать ему, а вот сейчас произошло непоправимое. Врач не боялась за себя лично — скорее, гадливое чувство, то, которое заставляет нас стараться обойти оказавшуюся на пути кучу испражнений. Ренита прекрасно понимала, что, окажись она в постели Вульфрика, будет больно и стыдно, но жизнь не закончится. Она даже больше боялась за Гайю — она такая гордая, что не будет тихо лежать, сжимаясь от страха и боли, как решила поступить Ренита для себя. Она знала, что Гайя будет биться до последнего, и Вульфрику в лучшем случаем случае достанется ее им же изуродованный труп. Но, скорей всего, Гайя убила бы Вульфрика — элементарно даже зубами бы в шею вцепилась, если бы спеленал своими руками и ногами. И тогда казнили бы и ее…

Ренита вылетела во двор, где уже стоял крик надсмотрщика и несся через двор Требоний и несколько урбанариев из числа охраны лудуса. Один из подоспевших надсмотрщиков крутил руки Тараниса, а второй вцепился в длинные волосы мужчины так, что почти согнул его назад до земли. Вульфрик тяжело поднимался с земли, вытирая рукой кровь, стекающую из рассеченной губы.

Ренита почувствовала легкие шаги за спиной и не успела обернуться, как мимо нее пронеслась Гайя в развевающейся окровавленной простыне.

— Оставьте его! Отпустите немедленно!

Требоний и подоспевший к нему Тит остолбенели — Гайя, хватая ту простыню, на которой сидела, даже не подумала, что тряпка вся пропитана ее кровью, хлынувшей широким потоком из разреза. Кровь была и на боку набедренника, ну а с бедер ее успела смыть Ренита.

— Что там случилось? — вымолвил Тит помертвевшими губами, не сводя глаз с окровавленной Гайи, из-под простыни у которой выглядывала повязка с пятнами свежей крови, стягивающая девушку от талии до самых грудей, поднявшихся еще выше из-за толстого слоя бинтов. — Это он??

И Тит концом плетки показал на поднявшегося уже Вульфрика.

Надсмотрщик, прибежавший крайним и еще вообще ничего не понявший в происходящем, подлетел к германцу и попытался его схватить за руку, но был отброшен назад.

— Прекратите все. Замрите. Мне надо разобраться, — рявкнул Требоний, с неудовольствием поглядывая на Гайю. — Почему, если в нашем лудусе драка, то тут как тут или ты, или этот Марс? Ну хоть его Харон забрал, одной заботой меньше.

Он внимательно перевел взгляд с Вульфрика на Тараниса, затем на Рениту и остановил свои круглые оловянные глаза, плоско сидящие над крючковатым небольшим носом, на Гайе:

— Тебя же не ранили на арене? Так, пришибли слегка. И что это?

Ренита не дала ей ответить:

— Я вскрыла последствия удара. Мне виднее, что делать. Почему это обсуждается как на Форуме?

Требоний посмотрел на врача так, как будто она достала флейту и венок вакханки:

— Я решаю, что и где здесь обсуждать.

— А ланиста? — ехидно поинтересовался Таранис, находясь все в той же позе, напоминающей арку, сотворенную безумным архитектором не из мрамора, а из тугих перекрученных жилами мышц.

— Бунт? — взревел Требоний.

Но тут как раз появился ланиста, и Требоний постарался сгладить ситуацию. Он дал знак надсмотрщикам ослабить хватку, с которой они удерживали Тараниса и обернулся к ланисте:

— Да повздорили ребята на радостях. Сам понимаешь, бои удачно прошли. Чтоб не повеселиться?

— Это да, — согласился ланиста. — Мы на радость римлянам и живем. А, и этот тут?

Он подошел к Таранису, окинул его одобрительным взглядом:

— Умыт? Побрит? Ну, иди, наслаждайся юной красоткой. Жаль, вина ты на дух не переносишь. А не помешало бы с такой-то красоткой…, - и приказал надсмотрщикам. — Ополоснуть и в гостевые покои. К прекрасной Клавдии.

Удостоверившись, что Тараниса увели и презрительно взглянув на Рениту, слухи об отношениях которой с этим гладиатором до него уже дошли, он обратился к Гайе:

— А ты тут голая не скачи. Любовник твой уже гниет в Эсквилинских ямах, второй наслаждается тоже юной красоткой, ну там хоть красотка настоящая. Так что сиди уже, там, где больные люди сидят, лечатся. Ренита, что ты смотришь? Уведи уже ее.

И он повернулся к Вульфрику:

— Пойдем? Ты же не откажешься от чаши хорошего цекубского? Заодно расскажешь, что тут на самом деле было.

Гайя постаралась, как могла, успокоить Рениту:

— Не плачь. Он любит тебя. И не надо ему напоминать про такие встречи… Поверь, ему тоже очень больно. Но что поделать?

— Я знаю, — всхипнула Ренита, утирая слезы подхваченнй из корзины чистой салфеткой. — Но мне трудно. Вот ты сильная. И Марс тебя любит. Скоро все закончится, и вы будете вместе.

Гайя горько усмехнулась:

— Не уверена. И дело не только в наших с ним отношениях. Ты же знаешь, мы солдаты. Куда пошлет император… А нас могут и в разные стороны послать. Да и Марс тоже не на побывку к родным отправился. Жестко ему там придется сейчас. И я не помощник…

— Давай надеяться на лучшее…

Они обнялись, усевшись рядышком на топчане, который Ренита приготовила Гайе со словами:

— Никуда не отпущу в казарму одну. Придет утром Рагнар, заберет.

И Гайя согласилась — только потому, что и к Рените Таранис придет только утром и по той же причине. И оставлять ее одну Гайя не могла себе позволить. Она сознавала, что с имеющейся раной не сможет дать отпор нескольким воинам, но была уверена, что какое-то время сумеет отбиваться, если тот же Вульфрик придет сейчас выяснять отношения с Ренитой.

— Таранис, — сразу же утром попросила Гайя кельта, боясь показаться слабой, но и выхода другого не видя. — Прошу тебя, не давай Рените забросить тренировки. У нее способности неплохие. Она осторожна. Ей страшно получить удар, поэтому она очень внимательна. И она хорошо себя контролирует, потому что боится причинить боль своему партнеру.

— Боится причинить боль? А с кем и как она тогда собралась сражаться? — поморщился Таранис. — И надо ли ей это? Она так нежна.

— Ей надо уметь постоять за себя. Ты сам видел, чем закончилась ее ночная прогулка всего лишь по двору лудуса.

— Помню. И не допущу больше, чтобы она одна разгуливала одна.

— Таранис, ты мой друг, и друг Марса, пойми, я не хочу тебя обидеть. Но ты же сам понимаешь, что ты не можешь охранять ее, тем более постоянно?

— Ты вчера получила свободу, — он твердо посмотрел Гайе в глаза своими бездонно-синими, но не ледяными, как у Вульфрика, а именно теплыми и глубокими, как прогретые солнцем озера. — И я приложу все силы, чтоб получить ее тоже.

— Искренне на это надеюсь, — ободрила его Гайя. — Но пока что, прошу, помоги Рените. Она должна научиться верить в свои силы.

Таранис привычным движением откинул за плечо длинные волосы, недоуменно пожал плечами:

— Если уж ты так просишь…

— А что тебя смущает? Со мной же ты и на учебной арене часто встаешь, да и амфитеатре у нас неплохо вышло. Что не так?

— Понимаешь, — он потер рукой лоб. — Ты это ты. Ты воин. И тебя другой я не знал. А она… Она похожа на нераспустившийся бутон, нежная, хрупкая, таящая в себе что-то прекрасное…

— О как! А я?

Он изумленно посмотрел на нее:

— Ты воин. Хотя ведь Марс тебя любил без памяти. И с ним ты становилась совсем другой.

— Какой? — она уселась поудобнее, сберегая сочащийся слегка под повязкой разрез, тянущийся почти через все ребра.

— Нежной…

— Это единственное известное тебе латинское слово, описывающее женщину? — осторожно съехидничала Гайя.

— О Рените я мог бы говорить часами. И даже петь. Так же, как о тебе Марс, — он помрачнел.

— Не верю. Не верю, что Марс мог говорить обо мне.

— Мог. Теперь я могу тебе сказать об этом. Он любил тебя, Гайя. И готов был отдать за тебя жизнь.

* * *

Проснувшись наутро с дикой головной болью, ланиста так и не смог разобраться, чо из вчерашних событий и разговоров было явью, а что — пьяным бредом.

Он помнил, что вечером, после боев, едва не перед носом прибывших богатых посетительниц, избалованных девчонок знатных фамилий, сцепились двое из его лучших гладиаторов. «И что там делала эта девчонка? Разнимала? Так она же и сама раненая, куда ей в драку… Или они все же ее изнасиловали? Что ж столько крови у нее на набедреннике было?» — мучился ланиста, не в силах встать с ложа в своем триклинии, где так и заснул после возлияний с Вульфриком.

Окровавленная Гайя стояла у него перед глазами, а следом силились всплыть слова Вульфрика про нее. Что-то странное, непонятное, пугающее и отвратительное. И ему расхотелось то вспоминать и мучить свою голову. Он окликнул раба, велел поднести себе полчаши оставшегося вина и повеселел: «Да, Вульфрик неплох. Но пить с ним больше не буду. Что-то он мне наговорил такое… Интересно, а что ему я такого выболтал?», — и он опять растянулся на ложе, перебирая в голове подробности разговора и никак не улавливая его нить.

Плюнул и задремал. Но перед этим все же решил, что опасную и непонятную рыжую девчонку надо как можно скорее отправить на арену так, чтоб не вернулась. Потому что воду мутит в его таком простом и понятном лудусе, если даже эта безответная моль Ренита научилась поднимать на него глаза и голос! Он хохотнул, вспомнив, как легко обвел витающую в облаках врачиху, показав ей какой-то на коленке написанный второпях пергамент, согласно которому она их свободного врача, истинной квиритки, превратилась в бесправную рабыню лудуса. Он блаженно улыбнулся, вспомнив всю сумму, которую сэкономил за эти годы на ее жаловании — услуги врача, тем более хирурга такой квалификации, стоили дорого, а женщина работала одна день и ночь за не то что миску, за ложку ячменной похлебки.

А уже засыпая, ланиста подумал, что и от Рениты пора избавляться — рано или поздно эта история всплывет, а он, в отличие от врача, римское право знал лучше, чем фармакологию. И понимал, что ему не поздоровится. Да еще эта история в Вульфриком…

* * *

— Ну как, девочки? — радостно спросила подруг Друзилла, когда они встретились на рассвете в атриуме парадных покоев лудуса.

— Мило, — протянула Клавдия, прищуривая лишенные краски после умывания глаза. — Мне понравилось. Вы бы знали, девочки, какой нежный этот кельт! И волосы мягкие как шелк! И татуировка его вовсе не так страшна, как я думала сначал. Он милый. Только вот не знает ни слова по-нашему. Молча целовался.

— А о чем ты хотела говорить с варваром? — изумилась Друзилла. — Вот Вульфрик вообще заявился пьяным. Так он и пьяный хорош, я делал с ним, что хотела, ничего не возражал. И теперь могу всем сказать, что сам Вульфрик Безжалостный валялся у моих ног и целовал мои пятки. А ты?

Они обе обернулись к Юлии, прощающейся с Рагнаром, который, вопреки правилам, вышел в атриум ее проводить. Он девушек не укрылся трогательный поцелуй, которым тронул чуть припухшие со сна губы девушки громадный светловолосый варвар.

— Береги себя, моя красавица, — прошептал он, вдыхая аромат ее волос. — Если любишь, то береги. И я к тебе приду. Все будет хорошо.

— Я верю тебе. И теперь точно не подведу отца, раз он меня обещал тебе.

— Именно. Обещал живую и здоровую.

Он не удержался и зацеловал ее, не заметив притаившихся за толстой колонной девушек. Рагнар очень хотел сгладить в ее душе боль от своих резких слов. Он испугался, что, оттолкнув Юлию, просто бросит ее в руки другого мужчины, а вовсе не отправит назад к тетке и вышиванию. А для себя твердо решил добиваться всеми силами свободы — и сегодняшний пример Гайи его окончательно уверил в реальности такого поворота судьбы.

* * *

— Задание понятно? — уточнил префект, переводя взгляд с Марса на Дария и на командира того отряда, который должен вовремя вступить в игру по первому же сигналу.

Они слаженно кивнули.

— Тогда еще раз все оговорите между собой, чтобы понимали, какие сигналы подавать будете и как. И выдвигайтесь. Время дорого.

Марс проверил еще раз, как закреплен меч, кивнул Дарию:

— Мы с тобой должны только удостовериться, что они уже сидят в этой термополии.

— А если там еще кто? — с сомнением произнес Дарий, затягивая ремень.

— Для того мы сначала и зайдем. Просто зайдем. Вроде как решили мульса попить, глобули пожевать.

— А дальше?

— Если Публий со своим подельником там, то нам придется, подав сигнал, постараться или вытолкать посетителей на улицу, или запихнуть их под столы.

— Думаешь, Публий начнет стрелять?

Марс припомнил те тренировки только складывающейся когорты спекулаториев, когда они еще все мало что знали друг о друге и приценивались, зорко наблюдая за товарищами и их навыками. Все принесли что-то с собой — кто необычное оружие, обращению с которым научились в дальних краях Ойкумены, кто особые приемы борьбы или разведки.

— Вообще, Публий стреляет неплохо. Пожалуй, это лучшее, что он умел.

— Погоди, ведь сейчас префект говорил о том, что у него нет пальцев на левой руке, — уточнил Дарий, влившийся в когорту совсем недавно, уже после изгнания Публия. — Он вряд ли теперь такой стрелок.

— Тоже верно, — пожал плечами Марс, методично проверяя снаряжение. — Но может, как-то приспособился? Все же с таким навыком трудно вот так взять и расстаться. Мы должны быть готовы. Отучился гад стрелять, и хорошо.

— А если нет?

— Придется посетителей собой накрывать. Особенно если там старики какие собрались порассуждать, что во времена Катона Старшего лучше жилось. Или какая мамаша после школы ребенка завела ячменными пирожками с медом наградить.

Дарий присвистнул — это была та сторона службы в когорте спекулаториев, к которой он был внутренне готов. Он не дрогнувшей рукой мог перезать горло задремавшему вражескому часовому, а уж в открытом бою и вовсе оживал каждым мускулом. Но понимать, что во время сражения под ногами могут оказаться совершенно посторонние мирные люди — это было выше его сил.

— Ну-ка, покажи! — Марс обратил внимание на необычные ножи, которыми вооружался Дарий в дополнение к обычному мечу-гладиусу и ножу на поясе.

Парные ножи серповидной формы, заточенные по внутренней стороне, были расширены в нижней части так, что центр тяжести смещался к острию. Марс, подержав их в руках, понял, что такая форма клинка позволяет сделать минимальными усилия при нанесении рубящих ударов.

— Да они в узком пространстве будут удобнее меча, — заметил Марс, возвращая товарищу клинки. — Оттуда они у тебя?

— Из Египта.

— Ты и там повоевал?

Дарий промолчал — и Марс не настаивал. Египет был покорен окончательно еще при Цезаре, и все, что происходило там, формально было уже на территории Римской империи, и война, по сути, шла со своим же народом. Тем не менее, спокойной жизнь римских солдат в на берегах Нила назвать спокойной было нельзя. Да, Рим получал регулярно пшеницу, хлопок, диковинных животных и даже белый песок для арен цирков и амфитеатров. А все то, что клокотало и бурлило в закрытых глиняными заборами жилищах и кибитках кочевников, выплескивалось на головы легионеров и, конечно же, римских чиновников, но в гораздо меньшей степени.

— Готов? — Дарий подмигнул товарищу, искренне радуясь, что снова они вместе.

Хотя Дарий и пришел в подразделение намного позже Гайи и Марса, но безошибочно сблизился с ними, волею случая или префекта оказавшись с ними в одной палатке. Марсу Дарий был симпатичен своей жизнерадостностью и безудержной отвагой.

— Как мы им подадим сигнал, что можно заходить? Мы же так и не решили, — напомнил Дарий, пока они шли к центральной площадке лагеря, где был назначен сбор тех, кто отправляется на поимку Публия.

— Вот, — достал из-под туники Марс Медальон с горным хрусталем. — Он легко ловит свет от окна и мы пошлем солнечного зайчика.

— Ребята, — префект оглядел их еще раз, внимательно наблюдая за выражением глаз каждого из них. — Только что прибыл гонец. Наш дорогой Публий там будет не с каким-то абстрактным приятелем. Он встречается со жрецом Исиды. Учтите это.

Командир декурии, которая должна поддержать Марса с Дарием сразу после их разведки, присвистнул:

— Может, отложить операцию?

— Что так? — насмешливо поинтересовался Марс.

Он заметил, что не только Дарий, но и сам префект посмотрели на говорившего в недоумении. А вот глаза ребят выражали разные чувства — некоторые явно были согласны с командиром группы.

— Мне кажется, — с молчаливого разрешения префекта высказал свое мнение командир группы. — Не очень правильным будет так явственно идти против жреца Исиды. Я понимаю, что многие из вас недавно вернулись в Рим из отдаленных краев Ойкумены, и вы можете просто не знать или не осознавать, насколько опасен этот завезенный Клеопатрой и ее приспешниками культ.

— Клеопатры уже нет на свете, а храмы Исиды…, - задумчиво прервал его префект. — Думаю, это просто мода на все необычное. Кому-то наскучил Олимп, потянуло на экзотику. Помню, как приезжал на побывку домой как раз в тот год, когда Клеопатра побывала в Риме. Так глаза женщин, и даже моей скромной и тогда еще совсем юной супруги были залеплены до висков черной краской! Что поделать, мода… Так и Исида. Ни уму, ни сердцу истинного римлянина.

— Не скажи, — возразил мужчина. — Эти египетские жрецы умеют найти ключик к сердцам и умам людей. К тому же они используют в своих ритуалах всякие окуривания, которые действително тумянят сознание. А для более посвященных, точнее, более богатых посетителей их растущих как грибы после дождя храмов, они проводят и вовсе тайные ритуалы, на которых нам бы неплохо бы тоже побывать. По слухам, там и вовсе творится странное.

— Кажется, наше совещание пошло на второй круг, — окинул префект стоящих перед ним мужчин цепким взором прищуренных глаз. — К обсуждению Изиды и ее жрецов мы обязательно вернемся. А сейчас все же я уверен, что Публия брать надо. А если жрец, который с ним встречается, нарушает наши законы, то и вовсе нет необходимости медлить и давать ему пространство для вредоносной деятельности. Так что операцию не отменяем. Вопросы есть?

— Есть, — снова подал голос командир группы.

— Что со жрецом делать?

— Как что?! — удивился префект, а некоторые воины посмотрели на говорившего в недоумении.

— Я имел ввиду, насколько жестко мы его можем задерживать. И будем ли вообще его куда-то препровождать, или только для острастки возьмем, личность установим и отпустим с извинениями?

— По ситуации. Если сам проявит сознательность, повода проявлять лишнюю жесткость не будет. А начнет трепыхаться, вам же проще.

— А Публий?

— С ним вроде все и так было ясно. Все же оговорили, — префект не смог скрыть раздражения, потому что вроде неплохо подготовленный, с отличными рекомендациями с предыдущего места службы, тренированный и спокойный до непробиваемости Друз иногда не мог сразу усвоить то, что на лету ловили остальные, не говоря уж о Гайе, способности которой «с языка схватывать» удивляли и восхищали префекта.

Друг почувствовал сгущающееся в воздухе недовольство и предпочел не развивать эту тему дальше, а обратился к Марсу и Дарию:

— Так что у вас с сигналом?

— Если вы нужны, то я подойду к окну и подам вам сигнал отблеском вот этого кристалла.

— А если не будет солнца?

— Июль. Рим. Где ему быть?

— Ах, да, — усмехнулся Друз. — После туманного Альбиона не отойду. Никак не привыкну снова к тому, что солнце начнет прятаться за тучи ближе к ноябрю… Итак, ты блеснешь нам солнечным зайчиком? Смешно, но разумно. У меня десять человек. Там есть вход с улицы, заднее крыльцо, через которое выносят отходы и принимают товар. Открытого портика с уличным прилавком там нет, посетителей в «Веселой сове» принимают только внутри. Зато есть два небольших окна. Выскочить из них взрослому мужчине трудно, но можно, хотя и с усилием.

— Так что твои парни зайти в эти окна не смогут? С крыши? Там же одноэтажное здание?

— В эти окна нет. Но под ними мы будем наготове, если поганцы решат просочиться наружу.

— Так что вы пойдете только напротив друг другу через основную и заднюю двери?

Друз кивнул.

Марс задумался — окажись в термополии посторонние посетители, они будут фактически в ловушке. А это значит, они с Дарием не имеют права на ошибку. И брать Публия с его столь значимым подельником надо быстро и по возможности тихо.

Погруженный в свои мысли, мужчина не сразу заметил, как подошел к нему префект, положил руку на плечо:

— Готов?

— Так точно, — по привычке отозвался Марс, но все же глянул в глаза своего командира, по интонации запоздало догадавшись, что префект что-то хочет ему сказать отдельно.

— Тебе привет от Гайи.

— Как она? Я же даже не знаю, чем закончился ее бой, — Марс чувствовал, как напряжение, державшее его почти двое суток, прошедших с момента его «гибели» на арене, резко спадает. — И кто передал?

— Она снова прислала ту женщину-медика.

— Так как она?

— Врач? Толковая. Память хорошая, все слово в слово передала.

— Гайя, — почти простонал Марс, догадываясь, что префект нарочно что-то скрывает.

— Гайя молодец. Она сумела подтянуть к делу этого Вариния, тоже оказался толковым парнем, в отца. Надо его, кстати, оттуда тоже вытаскивать. Страсти по нему улеглись, теперь можно.

— Как?

— Да выкупим и все. Раньше было опасно, слишком много вокруг него в городе шумихи было. История в основном огласку-то получила именно из-за его доблести на арене. Затопчи его тогда кабан, все бы посмеялись и забыли. А так, он вроде юный герой, а сенатор — лысый развратник.

Марс усмехнулся:

— Да, мальчишка толковый. Я б его взял себе в группу. Так что с Гайей?

— Да что с ней может быть? — удивленно посмотрел на побледневшие даже под загаром, играющие желваками скулы мужчины. — В порядке, работает. Ей легче, она же рудиарий теперь. Свободный боец…

— Она не ранена? — с замиранием сердца поинтересовался Марс, краем глаза видевший тогда ту глыбу мышц, которую выставили против Гайи после боя с ним самим.

— Царапина, — пожал плечами префект. — Врач заверила, что волноваться не о чем. Ей что, в первый раз?

Марс сдержал тихое рычание, которое рвалось у него из груди. Он был готов сравнять с землей, да что там с землей, с аидовым царством весь этот лудус и всю погань, окопавшуюся в их Великом Городе и всей Римской империи — за каждую слезинку, за каждую капельку крови, что пролила по их вине Гайя.

Прохладное и полутемное после яркой, залитой солнцем улицы, помещение термополии в этот близкий к закату час еще не успело заполниться посетителями как следует.

Марс и Дарий вошли спокойной походкой людей, удачно завершающих день — все дела сделаны, и можно позволить себе немного отдохнуть и пообщаться. Они не стали даже сильно менять что-то в своей внешности — просто сняли доспехи, оставшись в обычных форменных туниках и кальцеях, единых для всей римской армии. Это позволило им, не привлекая ничьего внимания, оставить на поясе мечи. Сказать сейчас, кто эти два молодых привлекательных воина — вигилы, урбанарии, просто легионеры очередного стоящего у стен города на переформировке перед дальним походом или отдыхе после возвращения из Британии или Сирии легиона, по ним сказать с уверенностью было нельзя. Но и спутать с писцами Табулярия тоже — короткие стрижки, бронзовый загар на тугих буграх мышц, выступающих из коротких рукавов туник.

Они окинули взглядом помещение, оценивая его пространство и наличие посетителей. Им повезло, и из мирных граждан только немолодая рабыня расставляла вымытые миски на полке, да ещ одна, совсем молоденькая девочка, протирала серой, даже на вид склизклой тряпкой столы.

У дальнего стола в углу Марс сразу увидел и узнал Публия. Он потому и был отправлен на это задание — чтобы узнать поганца и снять все проблемы, которые могли бы возникнуть, начни они охотиться за случайным человеком, по каким-то причинам похожим на предателя. Марс едва заметно кивнул Дарию, тот принял — но внезапно ситуация резко изменилась. Рядом с сухопарым, почти черным по контрасту с белоснежным одеянием жрецом безмолвно возникла его охрана. Марс удивился, что посреди Рима так легко и спокойно египтяне разгуливают в своей традиционной одежде и даже со своим вооружением — ему казалось, что влияние римской культуры, которое он наблюдал даже в отдаленных фортах Германии, уж в Египет за все эти годы должно было проникнуть прочно. Но нет — храмовые воины Исиды стояли лишь в прямых желтоватого полотна набедренниках, в странных для римского глаза небольших конусовидных шлемах, из под которых спускались длинные черные прямые волосы, остриженные на уровне плеч. Их доспези состояли из широких плоских металлических колец, в несколько рядов лежащих на груди, и таких же браслетов на руках. Кривые мечи, по форме похожие на ножи Дария, но гораздо больше, уже покинули ножны…

Марс сбил с ног девочку-рабыню и буквально вбросил ее в приоткрытую дверь какой-то кладовки, успевая крикнуть пожилой:

— Беги! — и, сообразив, что может подняться паника, когда рабыни вбегут во внутренние помещения термополии и всполоша криками хозяев, остальных рабов, а те всех соседей, рявкнул. — Работает преторианская гвардия. Сохраняйте спокойствие!

И бросился на помощь Дарию, уже сцепившемуся со жрецом.

Декурион даже не заметил подскочивших к нему жрецов-охранников — махнул парными ножами, невесть как оказавшимися в его умелых руках, и вот уже один египтянин истекает кровью из перерезанной под мышкой правой руки, а его меч отброшен ногой в дальний угол, а второй заливает высоким пульсирующим фонтаном из бедренной артерии, тоже разрезанной одним взмахом кривого тяжелого ножа.

Убрав из-под рук охрану жреца, Дарий все равно не рассчитывал на легкий захват этого внешне не особо сильного человека. Тем не менее, на стороне жреца была многолетняя выучка особым храмовым приемам, передававшимся от одного поколения жрецов к другому со времен фараонов. Он выхватил кривые короткие кинжалы, чем-то напоминающие те, что были в руках Дария, но более узкие и легкие, не предназначенные для разрубания, но способные проникнуть глубоко в тело и там застрять, выйдя наружу только с кусками плоти.

Дарий понимал, что рискует сильно — его тело не было защищено ничем, кроме тонкой полотняной туники, под которую поддеть даже тонкие доспехи было невозможно. Технику боя, в которой атаковал его жрец, Дарий знал неплохо — приходилось сталкиваться во время подавления искусственно организованных вот такими же жрецами волнений, в результате которых простые жители Египта и страдали. Мужчина сложил свое отношение к египетской знати, и переубедить его не смог бы никто — бесконечная междоусобица на основании родственной принадлежности накладывалась на спокобность всех этих тысячелетиями воюющих друг с другом кланов и родов объединиться против римского порядка. И снова горели бедные кварталы и богатейшие библиотеки, лилась кровью.

Останавливать этот поток безумия и насилия приходилось обыкновенным римским парням, наскоро обученным основным приемам ведения боя в пешем строю легиона и отправленных на триремах через море защищать интересы Империи в пыльной стране, основная проблема которой заключаась в том, что формально она подчинялась Риму, а фактически — погрязла в своих противоречиях.

Дарий ругнулся сквозь сжатые зубы — жрец оказался еще сильнее и выносливее, чем он рассчитывал. Неестественно расширенные зрачки и без того черных глаз ревностного служителя Исиды сразу дали ему понять, что жрец не в себе и находится под воздействием тех составов, которые использовались в его церемониях. Отсюда и запредельная выносливость, удивившая даже привыкшего к схваткам в куда более жарком климате не только Египта, но и Сирии Дария.

Удар кривого кинжала в умелых руках жреца разрезал свисающий на плечо край туники, лишь чудом не задев кожу на бицепсе — и Дарий словно получил новые силы от ощущения близкой опасности. Он ухитрился сбить подсечкой жреца с ног и повалить его на пол, прижав всем телом. Жрец бился, как рыба и глухо мычал на гортанном языке. Дарий неплохо понимал по-египетски, но предпочел утихомирить поганца на государственном языке, зная, что хозяин термополии и его домочадцы наблюдают за этой сценой из всех щелей:

— Не дрыгайся! Будешь сотрудничать и все расскажешь, отделаешься только высылкой в свой Египет.

Марс схлестнулся с Публием, тоже с ходу узнавшим бывшего товарища по отряду. Он не успел подать сигнал группе, стоящей наизготовку под прикрытием портика лавки, расположенной наискосок через улицу — там, где солнечный лучик, отраженный кристаллом, было бы легко заметить.

Марс сообразил, что Друз не догадается проявить инициативу и выслать дополнительную разведку — хотя бы для того, чтобы понять, что случилось с разведчиками. И приготовился обходиться своими силами. Он совершенно не сомневался в Дарии, и поэтому сосредоточился на схватке с Публием, вытащившим нож.

— Что, Марс, все изображаешь верного сторожевого пса империи? — насмешливо поинтересовался Публий, угрожающе размахивая ножом возле горла Марса.

Марс не стал обнажать меч, вовремя поняв, что узкие пролеты между подпирающими кровлю столбами не дадут ему размахнуться. Он выдернул из ножен на поясе обычный аремейский нож, который носили с собой все легионеры даже не для боевых целей, а просто на привале веток нарубить, у упавшей лошади постромки разрезать или ремни доспехов на раненом товарище.

— Лучше быть сторожевым псом, чем бродячим помоечным!

— Гордый по-преждему? Как и твоя подружка? Так она уже оказалась в лудусе за свою гордыню. Строила из себя недотрогу, ах, не смотрите, я обмоюсь и переоденусь. А в лудусе ее может купить любой!

Марс еще крепче сжал зубы, рискуя их раскрошить. Умом он, проведший рядом с Гайей все долгие декады их вынужденного заточения, понимал, что Публий несет полную чушь, но кровь ульсировала в висках, и Марс с трудом сдерживался, чтобы не перерезать глотку Публию — все же и ножом, и рукопашным боем Марс владел намного лучше.

— Эй, призадумался? — Публий принял попытку Марса сберечь его жалкую жизнь ради пристрастного и подробного допроса за нерешительность. — Думаешь о том, кто сейчас покупает эту гордую недотрогу? Да уж не сомневайся, она популярна в горде…

Марс коротким ударом в челюсть вырубил предателя и быстро связал узким ремешком, который был у него закреплен на обычном поясном широком ремне с ножнами меча и ножа.

Марс и Дарий выволокли своих пленников на крыльцо термополии и остановились, вдыхая свежий воздух полной грудью.

— А где Друз?! — поинтересовался Дарий, проверяя, насколько надеждно связан ремнем по рукам и ногам жрец. Полностью обездвижив поганца, мужчине пришлось тащить его на себе до крыльца через всю темополию, и препровождать его теперь таким же способом до таблиния префекта Дарию совершенно не хотелось.

Спустя некоторое время после возвращения в преторианский лагерь с двумя задержанными, Марс и Секст Фонтей наконец, остались с глазу на глаз.

— Голова кругом, — префект прихлебнул горячую смесь из отвара фруктов меда и пряностей. — Если Публий сказал правду, то жреца этого надо оставлять у нас. Если отправим в Маммертинскую тюрьму, его прирежут. Причем его же подельники. И мы ничего не узнаем.

— Его расколоть может только Гайя.

— Она может разговорить кого угодно. Причем без особых усилий, — в жестких глазах префекта появилось живое тепло, когда он заговорил о Гайе. Ему и правда ее не хватало как толкового командира группы — уж она бы не стояла бы в засаде, до последнего ожидая сигнала от разведчиков, как это сделал Друз. И, самое главное, обвинить Друза было очень сложно — он смотрел на едва не погибщих в спонтанно возникшей драке офицеров своими незамутненными честными глазами и уточнял по привычке:

— А я-то именно я должен был предпринять? Мы четко спланировали операцию, договорились обо всем. И на ходу перестраиваться опасно, я мог бы поспешными действиями погубить товарищей.

«И вот как ему объяснить, что он их мог погубить и чуть не сделал это как раз неспособностью принять вовремя решение» — размышлял префект, не заня, избавляться ему от Друза и потерять тренированного бойца или просто не доверять ему командование даже командой по отрыванию отхожих ям?

Префект обернулся снова к Марсу:

— Значит, Публий сдал своих подельников? Не сомневался.

— В моих методах?

— И в его слабосилии. Так продолжай. Что там еще поведал предатель?

Он внимательно выслушал Марса, пересказавшего то, что довольно легко выболтал ему Публий, едва Марс припугнул пытками, причем даже не своими, а египетскими:

— Ты же понимаешь, что нам нет смысла даже тратиться на кашу и солому для тебя, еще пост выставлять ради такой кучи дерьма, как ты. Мы наоборот, тебя накормим и торжественно выведем на Форум. Там и отпустим. А хочешь, и к храму Исиды. И на прощание поблагодарим за интересную и содержательную беседу. Вот тогда тебе все, что хотели бы сделать мы, сделают твои же друзья. Согласись, обидно.

Марс сидел краем бедра на столе, наклонившись к связанному Публию, усаженному им на простую табуретку — никакой другой мебели в палатке, отведенной под таблиний когорты, не нашлось.

— Нет, — взмолился Публий, пытаясь вскочить, но со связанными руками его ослабевшая спина не справилась с задачей, и он плюхнулся назад. — Лучше расстреляй или прирежь сам!

— Проще рассказать мне все. И тогда уже я решу, что делать. Один урок тебе впрок не пошел. Посмотрим, усвоишь ли следующий.

И Публий заговорил. Так, что примостившийся в углу на второй табуретке скриба не успевал поворачивать тупящееся от скорописи стило.

Оказалось, что именно жрец платит через него ряду лиц, чтобы убрать цезаря. Но он не единственный посредник — как и ожидал Марс, в дело был таки втянут ланиста Лудус Магнус и его помощник. И к огромной радости префекта, оказалось, что участниками заговора Публий четко назвал еще троих патрициев, включая того жирного, что приставал к Гайе и мальчишке.

— Что ж, — подвел итог префект. — Публия в тюрьму, жреца в отдельную палатку и двойной пост к нему, и чтоб даже внутри стояли. И возьми кго покрепче. Не только мускулами, но и умом. Ведь запорошит молодым мозг…

Марс отправился исполнять приказание, а в душе у него билась мысль о Гайе — как там она?

* * *

— Рагнар! — окликнул северянина ланиста с необыкновенно довольным выражением лица. — Идешь сегодня развлекать благородных квириток!

Ланиста говорил как о само собой разумеющемся, и Рагнара это покоробило:

— С какой радости на этот раз?

— Не хочешь? — легко согласился ланиста. — И не надо. Гайя легко справится с отработкой этих денег, которые за тебя теперь предлагает половина женского населения Рима.

— Она же ранена!

— Не смертельно же! Ренита потуже завяжет. Так даже необычнее… Вот двое патрициев вместе готовы с ней провести ночь. Не пару часов, как с тобой эта трясогузка-слеток, а до утра!

— Хорошо, — отбросил движением головы волосы за плечи Рагнар. — Ведите. Но ее не трогайте! Она же свободна! Что вообще происходит!

— А она мне сколько должна? И за лечение тоже. Мой врач ее лечит. Убиралась бы вон, сама бы разбиралась.

Рагнар прикусил язык — он знал, что Гайя сама захотела остаться в лудусе, и как раз использовала ранение как благовидный предлог.

— Гайя, мне придется идти, — он осторожно присел возле придремавшей от постоянно терзающей ее слабости девушки. — Утром вернусь. Может, тебя отнести опять к Рените?

— Не надо. К ней вроде Таранис проскользнул, я видела, когда выходила умыться. Пусть уж они вместе побудут.

— Тогда выпей это, — он протянул ей чашу. — Я зашел к Рените, и попросил для тебя. Она сама при мне налила.

— Не буду.

— Гайя, ты во сне стонала ночью. И днем я забегал между тренировками, ты тоже металась.

— Не волнуйся, — она улыбнулась другу сквозь терзающую ее боль. — Жара нет. Так, потреплет немного… Я же знаю, как оно. Так что ничего страшного.

— Я тоже слишком хорошо знаю, — с болью вздохнул Рагнар и подумал, что и правда мир сходит с ума, если такая прекрасная и хупкая девушка вынуждена страдать от горячки, вызванной не родами, а боевыми ранами. — Выпей.

Она, завороженная мягким блеском его изумрудных глаз, поднесла чашу к губам и осушила ее. Сразу же навалилась блаженная истома и мягкая, теплая серая тьма. Она заснула глубоким сном. Рагнар еще раз поправил разметавшиеся золотистые кудри девушки, укрыл ее потеплее плащом и вышел.

Уже в воротах лудуса он увидел, что надсмотрщики втолкнули в строй еще одного гладиатора и тихо охнул:

— Таранис?! Ты не с Ренитой?

— Эх… Был. Но Требоний сказал, что Рениту купил Вульфрик. И что если я пойду на оргию, то эти деньги компенсируют его отказ этому паразиту. Мол, подсунет ему кого попроще. Не мог же я любимую, не знавшую мужчины, бросить в пасть этому гаду.

Во дворце императора мужчин, уже привыкших ублажать своими телами извращенных римлянок, ждало куда большее потрясение. Собственно, коснулось оно Тараниса, который к тому же именно на таких потешных боях тоже был впервые.

В коридоре им встретилось несколько спешащих по делам офицеров-преториацев. Глухо стучали по камням пола кальцеи, слаженно позвякивали доспехи. Таранису что-то показалось знакомо в фигуре и походке одного из них. Когда офицеры поравнялись с гладиаторами, которых тоже конвоировали очень быстрым шагом, то Таранис заметил знакомые черты лица под налобником и нащечником шлема одного из них.

— Марс! — окликнул он, но преторианцы были уже далеко.

— Тише ты, — толкнул его в бок локтем Рагнар.

— Показалось… Марс померещился… Жаль его…

— Не померещился, — шепнул ему твердо Рагнар. — Чтоб не думал, что уже с головой раздружился, слушай. Марс жив. И это он.

— Здесь?

— Конечно. На своей службе.

И Рагнар, пока они петляли коридорами и портиками-переходами, вкратце поведал другу, во что уже оказались втянуты и он сам, и Вариний, и даже Ренита.

— Теперь я понял, почему вдруг Ренита схватилась тоже за оружие! — почти воскликнул Таранис.

— Вот. И учи ее. Гайе сейчас сложновато, сам понимаешь.

— Понимаю. И вообще не понимаю, как она держится еще… Не хотел бы Рените такой судьбы…

— Вряд ли Гайя хотела бы другой судьбы. Она воин, — промолвил Рагнар и сощурился, потому что триклиний ослепил их множеством горящих лампионов.

Они легко провели красивый поединок-танец с Рагнаром, и, постаравшись выбросить из головы все мысли о происходящем здесь и сейчас, приступили к выполнению того, для чего и были сюда приведены…

* * *

Гайя спала беспокойно, несмотря на отвар. Она чувствовала сама, что ее сон глубок, проснуться она не может, но и покоя не было. Ей снились какие-то перепутавшиеся обрывки бесконечных боев и засад, и почему-то вспомнился случай, который она хотела забыть всеми силами.

…Когда они уже втроем скакали втроем с Фонтеем и Марсом в Рим через Галлию по бесконечным и ровным дорогам, проложенным римлянами в этих диких краях, в одном их небольших городов, возникших в результатет слияния древнего поселения галлов и римского форта, им пришлось вмешаться в разбирательства между местной знатью и римским сборщиком налогов.

Как уж чиновник, оказавшийся впоследствии вроде и не очень глупым человеком, но переживающим больше за свою карьеру и кошелек, чем за судьбы Римской империи, умудрился довести ситуацию до крайнего предела, они тогда выяснять не стали. Важнее было освободить этого достойного представителя налогового ведомства, захваченного в плен вместе с несколькими местными женщинами, сделавшими свой выбор в пользу римских воинов, принявших их образ жизни и уже родивших им детей.

Секст Фонтей тогда сам предложил коменданту форта, не находившему себе места в день их приезда от свалившегося несчастья:

— Есть смысл не доводить до кровопролития. Ты вот уже готов бросить баллисты против деревянного строения, в котором находятся люди, и ты их погубишь. А если поведешь своих на приступ «черепахой», то здание расположено на таком удобном месте, что засевшие там местные поганцы расстреяют твоих солдат, как на стрельбище, попадая под щиты.

— И что ты предлагаешь, — устало потер руками лицо не спавший двое суток начальник форта. — Тебе легко говорить. Следуешь в Рим на повышение, свое отвоевал.

— Именно что отвоевал. И понимаю, что ты еще молод и горяч, а опыта мало.

У коменданта, молодого офицера, хватило мужества честно признаться:

— Да, это вообще мое первое серьезное назначение на такой пост. Я до этого командовал обычной центурией в легионе. Могу построить солдат в боевой порядок, могу повести их в бой. Но все эти хитросплетения отношений?

— Не возражаешь, если мой центурион попытается исправить ситуацию, насколько это возможно. Уверен, все получится.

Комендант кивнул — он сейчас принял бы помощь даже нимфы Цирцеи. И Фонтей отправил туда Гайю — без оружия, без доспехов… И ей удалось вывести из высокого, лишенного окон строения, предназначенного для хранения урожая, вереницу заплаканных, измученных ожиданием женщин с ребятишками, цепляющимися за подолы или сидящими на руках у матерей. Все они были напуганы тем, что либо римляне закидают амбар с помощью баллист раскаленными камнями, чтобы сжечь этот оплот местных бунтарей, либо сами бунтари подожгут строение вместе с заложниками, чтобы еще больше досадить легионерам.

Но больше всех оказались потрясены сами легионеры, когда узнали, что их жен и деетй спасла очаровательная тоненькая девушка, которую они сразу и не разглядели среди небольшого отряда прискакавших под вечер запыленных и усталых всадников.

…Гайя не любила вспоминать те несколько часов переговоров… Но во сне почему-то переживала их вновь и вновь. Ее сводил с ума сон, когда стены оживают, колеблются, что-то шепчут, изменяются, тянутся щупальцами, а ты при этом стоишь, понимаешь, что дом имеет разум и хочем тебя пленить, и разговариваешь спокойно с кем то, пытаешься вытащить кого то. Во сне она понимала, что если уговоришь отпустить, то сможешь спасти других, причем они считают, что все в порядке… и их тоже надо уломать уйти до того, как…

Да, если бы она тогда допустила бы хоть одну ошибку не только в словах, но и в интонации, в неосторожно поднятой брови, одновременно уговаривая и женщин, и захвативших их галльских воинов с множеством сплетенных косичек на голове — то они все сгорели бы, потому что предводитель бунтарей держал наготове факел, а все снопы, хранившиеся в амбаре, оказались пропитаны разлитым маслом.

Гайя встрепенулась и села на соломе, невольно застонав от жестокой боли в постоянно кровоточащей ране. Она облизнула сухие, шершавые губы, попыталась нащупать в изголове предусмотрительно оставленную Рагнаром чашу с водой — и наткнулась на понож, затянутый ремнями вокруг чьей-то голени.

Она не заметила, как оказалась уже в боевой стойке. Перед глазами плыло от еще действующего отвара, она едва держалась на ногах — но противников оказалось трое. Они даже не доставали оружие, желая взять ее сначала живой, чтобы хорошенько позабавиться по очереди и всем вместе с беззащитной девушкой.

— Что, сучка, — насмешливо прошипел ей один из нападавших, с тудом блокируя ее удары. — Первой нападаешь? Любишь быть сверху? Так давай, не стесняйся.

Теснота камеры в какой-то степени помогала Гайе — наемники не могли напасть сразу с трех сторон, и она оказалась вначале наедине не с тремя, а с двумя мужчинами. Понимая, что долго ей не простоять, девушка, ведомая мощными инстинктами воина, невольно начала просто убивать. Первый из нападавших свалился к ее ногам после резкого удара по горлу, от которого захрустел не только надгортанник, начисто сминая трахею, но и позвонки. Второго она схватила за густые волосы, спускающиеся до плеч, нагнула, ударила несколько раз коленом в пах и по носу, а затем разнесла его головойуспевшую перевернуться на полу глиняную чашу, в которой Рагнар оставлял ей питьевую воду. Жесткий контроль снова взял верх только тогда, когда она уже направляла голову противника к выпуклому днищу чаши, и поэтому осколки от соприкоснувшейся с его черепом посудины не воткнулись в глаза и лицо, а всего лишь разрезали ему лоб и темя. Но и этого хватило для того, чтобы кровь хлынула мощным потоком, и, как только мужчина попытался поднять голову, почувствовав отсутсвие железной хватки на своем затылке — ему тут же залило глаза, лишая возможности что-то разглядеть в и без того полутемной камере.

Гайя с трудом перевела дыхание — перед глазами стояла сплошная плавающая мгла с красными сполохами. Внезапно тьма сгустилась еще больше — это третий наемник, обнажив меч, наконец-то смог прорваться в камеру, наступив на тело того, что лежал с выломленным кадыком. Мягкий живот трупа заставил его на мгновение потерять равновесие, и Гайя нанесла ему удар ногой, выбрасывая из камеры спиной вперед. Но это было все, на что она была способна в ближайшее время. Девушка почувствовала, что резко потеряла все силы и, проклиная ренитино пойло, привалилась к холодной стене, приготовившись дать последний бой в своей жизни.

Но в коридоре раздались крики, топот — и вот она уже куда-то взлетает, а над ней такие знакомые, сверкающие в рассветном луче, пробивающемся в окошко камеры, зеленые усталые глаза Рагнара:

— Вот мерзавцы! И время-то как удачно выбрали, когда все только что на утренню пробежку выскочили. И в казарму проникнуть удобно, и внутри никого нет.

— И куда их? — поинтересовался, подходя к другу и вытирая пот со лба, Таранис, разделавшийся в коридоре с третьим наемником.

Рагнар заметил меч в руках друга:

— А что, все кельты не могут пройти мимо, не отняв у человека последнее?

Таранис фыркнул, но тут же осекся, увидев смертельно-бледное лицо девушки, бессильно привалившейся к широкой груди северянина.

— Давай к Рените ее! Бегом!

Мужчины вдвоем, словно и не провели бессонную ночь в малом триклинии дворца среди разнуданных матрон высших слоев римского общества, приближенного к Октавиану, понеслись бегом через все коридоры и портики, сберегая при этом свою драгоценную ношу.

Рагнар на бегу почувствовал, как она теплым клубочком зашевелилась у него в объятиях. Он остановился.

— Куда ты меня тащишь?

— К Рените. Ты сознание потеряла опять. И не удивительно — опять весь бок в крови. Повязка мокрая. Но ты их лихо разделала. Горжусь тобой, сестренка.

Она затрепыхалась сильнее, пытаясь вырваться из его осторожных объятий, и ей это удалось, потому что Рагнар боялся прижать девушку сильнее, чтобы не причинить ей боль.

— Не надо! Это же она тебе дала ту дрянь? Я до сих пор толком в себя придти не могу. И я не сознание потеряла. Не от чего. Подумаешь, бинт в крови. Это ты еще не все мои секреты знаешь! — она начинала закипать. — А вот от такой дряни, что благодаря тебе и своей дорогой подруге я нахлебалась, точно могла бы жизни лишиться. Вырубает напрочь. Спасибо, конечно, вам, ребята, что вовремя успели.

— Да пожалуйста, — небрежно повел широкими плечами Таранис. — Только ты напрасно так на Рениту рассердилась. Тебе и правда надо было поспать.

— Да? — ехидно усмехнулась Гайя. — Ты вспомни, как сам на нее дулся после такого же угощения.

— И правда, — согласился кельт, и узор на его щеке заиграл новыми красками, подцвеченный ярким, бросившимся на лицо от смущения, румянцем.

— Вот и ответ. Не надо мне никакой помощи. Против Рениты я ничего не имею, но быть цветком в ее вазоне не буду. А то «хочу — полью, хочу — унавожу, а хочу и вырву с корнем».

Мужчины переглянулись и засмеялись, улыбнулась и Гайя им в ответ.

— Так что, Рагнар, если не возражаешь, то я пойду еще вздремну, пользясь случаем такой щедро дарованной свободы и тем, что не гонят на тренировку. Хотя я б лучше на тренировку. Так и не удается нам с тобой встать вдвоем с топорами! А я так мечтаю!

— Какие наши годы? Порез-то у тебя пустяковый, даже не оружием, а ренитиным ножиком. Заживет, вот и покажу, как рубиться.

— А я научу пользоваться нашим щитом, — пообещал Таранис. — Ты только давай, заживай…

— Договорились! — уже совсем спокойно и весело ответила им девушка. — Вы настоящие друзья.

— А то! — в тон ей ответили ребята хором.

А Рагнар прибавил негромко:

— И от еще одного друга тебе огромный привет!

Гайя сразу догадалась, о ком они:

— Как он?

— Красавец. Форма блестит, — ответил Рагнар.

— Товарищи с ним плечом к плечу, — прибавил как-то грустно Таранис. — Настоящие.

— В смысле? — подняла бровь Гайя.

— В прямом, — синие глаза Тараниса взглянули неожиданно жестко. — Это здесь мы тебе товарищи и друзья. А пройдет немного времени, ты закончишь здесь свои дела и вернешься в свою привычную жизнь. Прости, но вот я крайний и соврешенно случайно обо всем этом узнал. И про тебя, и про Марса. Он же твой жених?

Она оторопела, но тут же собралась с мыслями:

— А что с ним не так? Он что, как-то по-другому с тобой там разговаривал?

— Нет. Обычно разговаривал. Там не та ситуация была, чтоб мы друг другу на шею кидались. Там было, кому кидаться, — он с отвращением сморщился, все еще ощущая на коже запах женских благовоний и радуясь, что пот, выступивший во время драки с наемником, хоть немного заглушил этот сладко-тяжелый аромат.

— Тогда что же?

Таранис немного смутился, поняв, что зря затеял такой разговор вообще, тем более в столь не подходящий момент. Гайя чутко уловила его настроение и заверила:

— Ты сам понимаешь, что дружба, проверенная кровью, остается навсегда. И совершенно не важно, где мы все подружились. Меня с тем же успехом могли бы внедрить в фуллонику. И я бы не сражалась на арене, а прыгала бы в чане с прокисшей мочой, отстирывая чью-то одежду, и натирала бы сукно жидкой глиной. Но там тоже люди.

Рагнар присвистнул:

— Просвещенный Рим. А стирают, и правда, собирая мочу в расставленные на всех углах города старые метреты, замачивают в ней свои тряпки. У нас женщины золой это делали.

— А у нас мыльным корнем, — добавил Таранис тоже с гримасой отвращения.

— В походах мы пользовались и золой, и мыльным корнем, — подвела итог Гайя. — И просто песком. И я не об этом. А о том, что у меня есть понятия о воинском товариществе. Надеюсь, Таранис, я ясно выразиласть.

— Яснее некуда. Прости. Сорвался.

— Понимаю. Вы ж там не развлекались…

— Вот что, — вступил Рагнар. — Мы тут стоим уже достаточно долго. И внимание привлекаем, сейчас уже все с пробежки вернутся. И надсмотрщики тоже. Да и Гайе тяжко. Пойдем, я тебя провожу, заодно поподробнее расскажу о встрече там с Марсом. Он же тебе не только приветы передал.

— А я все же к Рените, — отозвался Таранис. — Предлога нет, но все равно что-то придумаю, чтоб ее не наказывали за мои частые визиты. Требоний вдруг стал коситься.

— Может, тебе затаиться пока? — предложил Рагнар.

— Оставить ее без присмотра не могу, пока этот гад Вульфрик тут обитает. Чтоб уж ему кто башку отрезал на арене. У меня вот руки чешутся. А не ставят с ним.

* * *

— Рениту и поставим, — Требоний с силой захлопнул кодикиллус, и ланиста невольно подумал, что слой воска мог от такого удара и отвалиться от деревянной дощечки.

— Я только предложил… Не уверен, что она заменит Невесту смерти.

— Какая разница? На Невесту смотрят только потому, что она девка. Уж не технику боя же обсуждают, когда говорят о ней на всех площадях и базарах.

— А что? — тупо переспосил ланиста, потиря снова раскалывающуюся после вчерашней попойки голову.

Он думал не о том, кем заменить так обидно быстро получившую рудис рыжую недотрогу, а о том, что пить с Вульфриком — совершенно неблагодарное занятие. Каждый раз он приходил в себя с ощущением, что сказал и услышал что-то совсем не то, что хотелось бы или было б надо. Но что именно — вспомнить не мог. Он вообще стал в последний год часто забывать вроде бы очевидные вещи, и это его раздражало и пугало, потому что управление лудусом все больше переходило под руку Требония, и ланисте начало казаться, что Требоний не все доносит до него так, как оно есть.

Подозрения усились после того странного случая, связанного с появлением это самого Вульфрика в Лудус Магнус и с той уверенностью, с которой с первого же часа стал расхаживать здесь рудиарий-германец и совать во все свой изящный, с легкой горбинкой нос.

А до этого приключилась и вовсе неприятная история, в которой опять же далеко не второстепенную роль сыграл Требоний. Лудус Магнус полгода назад оказался в глубокой денежной яме — гладиаторы, на которых ланиста сделал серьезный расчет на играх, организованных его хорошим знакомым, сенатором Корнелием Планком, потерпели поражение, а он вложил в них все имевшиеся свободные деньги, рассчитывая получить бешеные проценты со ставок. В результате он потерял не только дорогостоящих бойцов, но и серьезно задолжал все тому же Корнелию Планку. Но лысеющий и стремительно заплывающий жирком жизнелюб Планк умел получать удовольствия из всего и не особо огорчался:

— Да махни рукой! Подумаешь! Деньги дело наживное. И могу научить, как их нажить легко и быстро.

И всего-то небольшую услугу оказал ланиста Планку — а влип. И понял это слишком поздно, когда пришел к нему незнакомец с легкими, текучими движениями, вкрадчивым мягким голосом и ледяными жесткими глазами. Отказать ланиста не мог, согласиться тоже. И тут на выручку пришел Требоний, для которого все это не составляло предмета глубоких раздумий и страхов. Так и повелось — все щекотливые вопросы умело и играючи разрешал помощник.

— Вот и решено. Сам же говорил, надо избавляться от нее. Стала слишком своевольна. Она и до того была упряма, и не понятно, как она не сообразила, что мы ее обвели вокруг пальца с рабством. А уж подружившись с этой рыжей стервой стала неуправляема, — обрадовался ланиста тому, как в очередной раз его чаяния так легко воплощает в жизнт верный Требоний.

— Таранис, я не могу больше, — Ренита склонилась пополам, роняя на песок учебный меч, отличающийся от боевого только отсутсвием заточки. — Мне дыхания не хватает.

— Так что ты согнулась? Дыши давай полной грудью, — попытался он распрямить любимую, вздрагивая от каждого соприкосновения с ее разгоряченным хрупким телом.

— Ха, полной! — презрительно сплюнул на песок Вульфрик, как назло оказавшийся рядом. — Плоская, как доска. И не разберешь, где задница, где лицо. Вторая-то хоть пофигуристей была.

Таранис сжал кулаки.

— Не надо, — мягко остановила его Ренита, бесстрашно взглянув в глаза Вульфрику и сравнив невольно синеву тех и этих глаз. — Разве ты обращаешь внимание на гудение мух на помойке? Не уверена, что они нас восхваляют, да не все ли равно?

— И правда, — ответил ей кельт, не отводя глаз от Вульфрика, не выдержавшего и отведшего взгляд.

Таранис перевел дыхание — ему страшно хотелось врезать наконец-то германцу, сведя с ним счеты за все, начиная с трех истерзанных мальчишек его рода. Но теперь, после серьезного разговора с Гайей, он понимал, что рисковать в угоду своим амбициям сейчас не время, и сдержался. Тем более, что Рагнар уже был в карцере, обвиненный в убийстве двух человек и причинении увечий третьему — речь шла о тех наемниках, которые напали на Гайю перед самым их возвращением после вечеринки во дворце. Самое обидное для Тараниса было то, что Рагнар вообще не тронул ни одного из нападавших — с одним, причем голыми руками против меча вначале, а затем уже мечом, убил сам Таранис, а одного покалечила и убила другого Гайя. Причем не только для Тараниса, но и для Рениты осталось загадкой, как истекающая кровью, опоенная снотворным снадобьем девушка смогла продержаться так долго и так эффективно.

— Тренируешься? Захотелось убивать, а не лечить? Тоже верно, — бросил, подходя к ним, Требоний. — И получается?

Она неопределенно кивнула, не понимая, к чему клонит помощник ланисты. Таранис насторожился.

— И прекрасно, — не слушая ее, продолжил громко, чтобы слышали все, Требоний. — Мне смотреть некогда, поверю на слово. Завтра всему Риму покажешь.

— Нет! — бросился к нему Таранис. — Я готов на арену, на виллу, в преисподнюю! Ее не трогай.

Требоний насмешливо поднял бровь:

— На виллу? Пойдешь, конечно. Ты ж у нас знаменитый теперь ублажитель.

И скомандовал невесть как взявшимся у него за спиной дюжим надсмотрщикам:

— Взять его.

Тараниса, несмотря на бешеное сопротивление, скрутили по рукам и ногам, и, стараясь не повредить лицо, уволокли в сторону гостевых покоев.

Ренита бессильно пустилась на песок и залилась слезами, но увидев приближающегося к ней Вульфрика, вскочила и опрометью бросилась в валентрудий. Но и там она не нашла желанного покоя — на ее попечении с самого утра оказался наемник с рассеченной головой, найденный вернувшимися с пробежки надсмотрищиками в камере Рагнара вместе с двумя трупами.

И хоть северянин невозмутимо взял на себя всю вину, где-то в душе Ренита так и не могла понять, что же там произошло. Молчала и Гайя. Ее все же привел, почти притащил Таранис — и сам попросил сменить пвязку и посмотреть, насколько опасно состояние девушки. И Ренита по тому, как был разворочен движениями сильных мышц ее тончайший легкий разрез, предназначенный всего лишь для того, чтобы спустить скопившуюся под кожей кровь от удара, догадалась, что Гайя только что с кем-то сражалась, причем долго и тяжело. Она схватила руку девушки — и убедилась, что ссадины, покрывавшие ее костяшки, подтверждают догадку.

Понимая, что все, происходящее в лудусе в последнее время, отнюдь не случайно, Ренита смолчала и не стала выспрашивать Гайю — тем более, что в валентрудии были теперь посторонние уши, хотя она и не жалела сонного снадобья, вливая его целыми чашами в рот мужчины. Даже если он очнется после ран, нанесенных безжалостной рукой, то все равно останется не умнее кочана капусты.

Глава 7

Ренита стояла посреди арены, стесняясь своих обнаженных ног и открытых плеч. Она сама удивилась, что перед смертью ее волнуют такие нелепые вещи. А вот мысль о том, кто же поможет сегодня раненым гладиаторам, ее не волновала — Таранис отправлен на виллу к Луцилле, Рагнар в карцере, Марс на свободе, Гайя лежит пластом в камере. А до остальных Рените дела особо не было — она прекрасно понимала, что ланиста не станет рисковать бойцами, в которых вложены деньги, и наймет какого-нибудь врача-практиканта с острова Эскулапа.

Она спокойно ждала противника — как вести себя на арене, Ренита представляла отчетливо, насмотревшись туда через решетку.

И, заметив легкую фигурку с развевающимися рыжеватыми локонами, она ужаснулась — неужели придется поднять руку на Гайю? И как она здесь оказалась — получившая свободу и оставшаяся в лудусе только для того, чтобы подлечить рану.

Повязки не было видно — оружейник неплохо подобрал ей маннику, и поврежденная часть груди была полностью закрыта чеканной накладкой, тянущейся по руке и частично по спине.

— Гайя, — помертвевшими губами вымолвила Ренита, перебирая пальцами тяжелую сеть и опираясь на древко трезубца.

Гайя улыбнулась ей так, как будто они встретились наедине во дворе лудуса погожим деньком — широко и радостно, а трибуны решили, что это Невеста смерти приветствует их, решив почтить римлян своим выходом уже в качестве свободного гладиатора.

На самом деле Гайе стоило определенных усилий уговорить ланисту выпустить ее тоже. То есть выпустить девушку, даже отчетливо видя ее кровавую повязку на ребрах, он был согласен. Но вот одновременно с Ренитой? Ланиста подспудно понимал, что Гайя очень опасна, и не только ее удивительной независимостью в сочетании со странной целомудренностью, которая проявлялась в поведении девушки, несмотря на то, что ночевала она сначала с Марсом, а затем и с Рагнаром. Надсмотрщики доносили ему, что любовью-то не занимается со своими дружками рыжая.

— Она же с Марсом этим спит? — как-то при нем уточнил Требоний у дежурного надсмотрщика. — И как?

— Спит, — развел руками тот.

— Так как?

— Спина к спине. Именно что спит. И он тоже, — пробурчал надсмотрщик.

Когда девушка накануне вечером прибежала к нему проситься на арену, ланиста поломался лишь для виду — они с Требонием и до Рениты-то в основном добрались именно потому, что испугались потерять деньги, приносившие им ставки на женщину-гладиатора. Он вспомнил, что несколько дней назад Публий, служивший надежной связью с сенатором Планком, намекнул ему, что эта Гайя вовсе не та, за кого она себя выдает или под видом кого бросили ее в Лудус Магнус.

— А решение суда? — переспросил тогда ланиста.

— Ха! Она из такого отряда, что они тебе представят подпись самого Юпитера. Причем подлинную, — хохотнул Публий, при этом глаза его злобюно посмотрели на изуродованную, лишенную двух пальцев левую кисть руки.

— И кто же она? — ланиста почувствовал, что, несмотря на июльский день, по его спине пробежал леденящий холодок.

— Возможно, я что-то и путаю… — как будто сам с собой вслух размышлал Публий. — Я ее не так часто видел, а уж пристально такое пугало разглядывать и не хотелось. Ни мужик, ни баба. Конь скаковой.

— Да кто?

— Да была в этом новом отряде преторианцев девица, вроде как даже офицер. Рубака отчаянная, и вообще ничего не боялась. Ни болото с пиявками ее не останавливало, ни огонь. А эта рыжая… Рыжая вроде как моложе намного и красивее, волосы вон какие, а у той я и не видел, всегда под шлем затянуты. А эта рыжие свои локоны вот как распускает.

Ланиста пожал плечами — выпили они уже порядком, и он не был уверен, что Публий вообще говорит здравые вещи. Где это виданно, чтобы римская женщина, вместо того чтобы украсить себя драгоценнностями, изящными складками паллия, венком из свежей троянды — полезет в болотную жижу по пояс или будет бегать по огню. Но присмотреться к рыжей гладиаторше все же решил. А накануне оружейник заглянул к нему уже глубоким вечером:

— Ходил в город. Бестолку. Публия как крабы сожрали.

— Ты его давно видел?

— Сутки назад. Он собирался с нашим египетским другом как раз встречаться.

— Да, дела, — почесал сразу вспотевший затылок ланиста, утверждаясь в своем решении вывести все же Гайю на арену, тем более, что она так просится.

Он рассудил, что девушка, несмотря на весь ее гонор и решимость, все же ранена, обессилена — и долго не продержится. Чем и решит многие его сомнения.

Ренита оторопела — к ней по-хозяйски приближался по белоснежному песку арены, сопровождаемый восторженными криками зрителей, сам Вульфрик.

Замерла и Гайя — она не прочь была сама сразиться с Вульфриком, и то не особо надеясь на победу в своем нынешнем состоянии и утешаясь лишь тем, что Вульфрику победа дастся с большим трудом. Но Ренита и Вульфрик? Для Рениты это не означало даже быстрой смерти — Гайя понимала, что гад будет глумиться над девушкой, медленно уродуя ее легкими ударами, заставляя терять человеческий облик и выть от боли, ползая по песку с подрезанными сухожилиями и выколотыми глазами. И она твердо решила выжить в своем поединке, чтобы как можно скорее отбить Рениту. Или хотя бы добить ее самой, легко и безболезненно.

Огромный, мускулистый негр медлеными, с особой грацией крупного сильного животного, подошел и встал напротив нее, ожидая сигнала эдитора.

— Да здравствует цезарь, император! Умирающие салютуют тебе! — крикнули они слаженно, за исключением Рениты, растерявшейся от всего происходящего.

Эдитор дал сигнал к началу боя.

Противник Гайи, вооруженный, как и она, двумя мечами, тоже одинаково уверенно владел как правой, так и левой рукой.

Гайя крутанула мечи, чувствуя, как нарастает привычное боевое возбуждение, прогоняя собой боль и слабость. Она взглянула в глаза негра, сверкающие белоснежными белками — и с удовлетворением заметила, как тот не выжержал ее тяжелого, пронизывающего взгляда и отвел глаза. Начало победы было положено.

Но дальше Фортуна словно отвернулась от нее — почти одновременно оба меча переломились у основания, оставляя ее с голыми руками против двух клинков. Она ускорилась до предела — спасти ей жизнь могла только быстрота. Уклонилась пару раз от пролетевших возле горла и груди скрещивающихся мечей, а потом ударила под колено. Негр падает на одно колено, ткнувшись мечами в песок и даря ей другоценную половинку мгновения. Ну и второй удар с ноги в челюсть отправил его в бессознательное состояние. Гайя подхватила его мечи, выпрямилась и обвела трибуны глазам — пальцы были опущены вниз.

Думать о том, что несчастный гладиатор не виноват в том, что сегодня пересекся с ней на этой арене, было некогда. Единственное, что смогла она для него сделать — это перерезать горло одним сильным движением так, что он расстался с жизнью, даже не осознав этого.

Гайя оглянулась на Рениту и Вульфрика, готовая перехватить бой, но остановилась. Похоже, Ренита справлялась пока сама.

Ренита, глядя в глаза Вульфрика и вспоминая все то, что все же рассказал ей как-то Таранис, бросила сеть. Вульфрик попытался ее разрубить, но ей удалось дернуть сетку к себе, выкручивая и вырывая запутавшийся меч. Развернулась и ударила трезубцем по ногам, успевая поймать одобрительный кивок Гайи. Близость подруги придала ей сил, и Ренита, сама не понимая как, ударила Вульфрика древком в шею и пришпилила к арене трезубцем. Три острия удивительно легко вошли в незащищенный низ живота мужчины.

— Меч подними, — одними губами крикнула ей Гайя, и Ренита послушно подхватила тяжелый клинок, обвела глазами трибуны.

— Добивай, — шепнул ей подошедший эдитор.

Она встрепенулась. Оглянулась на Гайю — огромные, теплые глаза подруги прикрылись длинными густыми ресницами на мгновение, и меч полоснул по сонной артерии, заливая ей ноги теплой дымящейся кровью германца. Зрители выли от радости, и их крик сливался в бессмысленный шум.

— Свободу! Молодец девчонка! — крикнули с трибун, где сидели легионеры только вчера вернувшегося из похода легиона, и в полном составе отправленные отдыхать и наслаждаться всеми радостями римской цивилизации.

И тут внимание всего амфитеатра привлек бегущий по лестнице между трибунами офицер преторианской гвардии в развевающемся за плечами алом плаще.

Марс не успел прискакать в цирк до начала боя — его отряд всю ночь и остаток утра методично обыскивал термополии и лавки в одном из эсквилинских кварталов, плотно оцепленных двумя ряами урбанариев.

И вот теперь ему оставалось только смотреть и замирать от ужаса. А замирать было от чего — он видел даже сверху, как бледна Гайя, как распахнуты ее полные боли и тревоги за подругу глаза, как капают из-под маники на песок крупные капли крови, стекающей по ее боку и бедру.

Не раздумывая, он с разбегу спрыгнул на арену, хотя высота была почти в два его роста — но мягкий песок принял его тренированное тело. Он выпрямился, подбежал к Гайе, отвел в сторону ее победно поднятые клинки — и подхватил Гайю на руки, салютуя ею смеющемуся Октавиану.

Он имел право на такой поступок — в ложе имератора уже находился Секст Фонтей, и Марс не сомневался, что о разгромленном притоне с египетским дурманом императору уже известно, как и то, что спекулаториям удалось не только ликвидировать притон, но и обрубить все ниточки, которые связывали его организаторов со своими египетскими хозяевами.

Публика ликовала, так и не поняв до конца, было ли все происходящее на арене тщательно спланировано или и правда случилась романтическая история… Марс, не думая уже ни о чем, кроме того, что его любимая жива, обнял ее, не опуская на землю и зацеловал на глазах всего города.

— Иди уже, — подтолкнул его эдитор.

И он, уходя, обернулся к толпе и императору, крикнув во всю мощь своих легких:

— Свободу Рените!

Заведенная эмоциями толпа бездумно подхватила крик, тем более, что легионеры подержали его, присоединились даже моряки, наверху расправлявшие складки велария, и не смолчали из солидарности с товарищами вигилы, присланные сюда на случай пожара. Зрелищ было на сегодня достаточно, и всем хотелось увидеть до конца красивую историю, разворачивающуюся на арене.

— А теперь выпустят тигров? — лениво поинтересовалась Клавдия у Друзиллы.

— Надо бы, — сощурилась та. — А то уже становится скучно. Целоваться и я умею. Да и смотреть на эту худышку совсем не интересно. На Невесту смерти хоть смотришь и завидуешь, стараешься что-то себе перенять…

— Друзилла, — зашлась в язвительном смехе Клавдия. — Что же именно ты могла бы перенять у… ой, не могу… у Невесты смерти? Мускулы?!

— Взгляд, — мечтательно произнесла Друзилла, пытаясь избразить некое шевеление бровей.

Юлия не слышала даже, о чем болтают подруги. Она напряженно всматривалась поверх арены — пыталась выискать глазами фигуру Рагнара за решетками выходов. Но его имени не оказалось и в глиняной табличке с распианием боев сегодняшнего дня. И Юлия всполошилась — неужели с ним что-то произошло? Она знала, что гладиаторы выступают и на похоронах, на свадьбах и просто на домашинх праздниках тех состоятельных людей, которые могли себе позволить оплатить такое изысканное удовольствие, чтобы порадовать и удивить гостей.

Она твердо решила, что теперь сама уговорит подружек пойти вечером в лудус — ей было необходимо увидеть Рагнара. Неизвестность сжимала ее сердце, и больше ни о чем другом думать ей не хотелось.

Марс, пронеся Гайю по коридорам амфитеатра, беспрепятственно вышел с ней на руках туда, где оставил коня. Урбанарии на выходе отсалютовали ему мечами, завидев не просто центуриона преторианцев, а узнав фалеры спекулатория на его доспехах.

— Милая, любимая, — он покрывал поцелуями ее бледное лицо с запавшими глазами, одной рукой удерживая поводья.

Манику с нее буквально сорвал сразу у Ворот жизни мрачный оружейник лудуса, и Марс не возражал, потому что все эти ремни и железные пластины мешали дышать его любимой. Увидев окровавленный, растравленный металлом и потом жуткого вида разрез на ее боку, Марс обезумел. Думать о том, где сейчас Ренита, он не хотел — пусть занимается своей упавшей с неба свободой, она жива и здорова, а остальное как-то сложится. Сейчас ему было важно спасать Гайю.

Он галопом ворвался в преторианский лагерь, остановив коня только у санитарной палатки.

Врач, услышав топот копыт и поняв, что случилось что-то серьезное, выглянул наружу. Увидев, с какой ношей явился Марс, Кезон не скрыл гримасу отвращения. Он вообще не слишком был рад назначению в эту созданую на ровном месте когорту спекулаториев. До этого он, числясь врачом римской армии, продолжал спокойно жить в комфорте своего родного дома, пользуя вышедших на покой старших офицеров и их семьи. Помогал и заболевшим членам семей тех офицеров, которые находилсь в дальних уголках Ойкумены со своими легионами. Но лечил Кезон все, кроме свежих боевых ран, и, попав в когорту спекулаториев, первым делом поинтересовался у врача когорты дворцовой стражи:

— Работы много?

— Нет, — пожал плечами тот. — Вовсе нет. Даже обидно, что пропадают годы учебы зря. А с другой стороны, хорошо, что ребята целы и здоровы.

И Кезон успокоился. Оглядев несколько раз тренирующихся возле лагеря своих потенциальных пациентов, Кезон обрадовался назначению. Эти ребята, купавшиеся в ледяной воде в любую погоду и бегавшие часами, явно не намеревались болеть насморками. А с разбитыми на тренировке носами, рассаженными в кровь коленями и локтями — они сами к нему не подходили, а он и не спрашивал, как они разбираюся с ссадинами и сечками. Зато когорта элитная, и жалование платили существенно отличающееся от других подразделений.

Единственное, что вывело несколько месяцев назад, в самом начале службы, в общем-то спокойного врача — это то, что одним из центурионов когорты оказалась молодая женщина. Он случайно заметил этот факт, когда она присела рядом с ним со своим котелком, чтобы перекусить между тренировками, проходившими в тот день так далеко от лагеря, что и его сорвали с насиженного места и отправили вслед за ними с тяжелой сумкой медицинских принадлежностей через плечо, что само по себе вывело Кезона из душевного равновесия.

Чумазые, исцарапанные и покрытые мелкими ссадинами бугры тугих мышц, пропитанная потом затасканная туника, облепленные до колен засохшим илом мускулистые ноги в грубых кальцеях — она ничем не отличалась от остальных устало поедающих кашу воинов, рассевшихся на вытоптанной траве у костра. Но вот Кезон поднял глаза повыше — и остолбенел, потому что вместо привычной короткой стрижки увидел туго сплетенную вдоль затылка золотисто-рыжую толстую косу, из которой на сильную загорелую шею и виски выбивались крупные кольца непослушных влажных рыжих завитков.

— Ты женщина? — невольно остановился тогда Кезон.

Центурион, не донеся ложку до рта, поднял на него глаза — и сомнения развеялись окончательно, потому что глаза на этом грязном усталом лице были великолепными и настоящими женскими по разрезу, по красоте ресниц, вот разве что сам взгляд был таким пронзительным, как будто центурион уже натянула лук.

Тем не менее, она дружелюбно улыбнулась врачу, которого распознала по эмблемам на фалерах:

— Да. Приятно познакомится. И надеюсь, что наше знакомство и останется таким, не слишком близким.

Кезон профессиональным взглядом сразу заметил шрам у нее на бедре, открывшемся через разорванный подол туники, и несколько рубцов на бровях. Костяшки пальцев, державших котелок и ложку, тоже были покрыты старыми и свежими шрамами от многочисленных рукопашных схваток.

Но при этом девушка была удивительно хороша — гибкая, длинногая, с правильными чертами лица, она оставила у врача досадливое впечатление, как если на твоих глазах варвар крушит прекрасную статую работы греческого мастера, чтобы сделать из нее пестик для растирания крупы.

— Женщина? С оружием? За что ты так себя ненавидишь? — поинтересовался Кезон с участием в голосе. — Поискала бы себе мужа, пока не поздно. Разве тебе здесь место?

Она удивленно посмотрела на него и проглотила очередную ложку каши:

— А почему нет? Восемь лет было место…

Он не нашелся, что ответить. Опять же глаз врача четко заметил, что центурион явно не знала мужчин, что даже не удивило Кезона — сам он бы на нее сейчас отнюдь бы не позарился, на такую перепачканную, пропотевшую насквозь и изодранную колючими кустами, по которым ее отряд ползал целый день у болота.

— Что, дура, вляпалась? — поинтересовался врач у Гайи, как только Марс уложил ее на стол и покинул палатку даже не по настоянию врача, а потому, что за ним прибежал вестовой с коротким:

— Тревога! На выезд!

Гайя предпочла промолчать — она боялась застонать, когда врач резким движением раскрыл еще больше ее рану.

— Зашьем сейчас, — буркнул Кезон.

И Гайя краем глаза увидела, что он бросил в чашу с уксусом иглу с толстой нитью, показавшуюся ей слишком большой и прямой.

— Другой иглы нет? Потоньше. Этой же мешки шить, — она прекрасно умела зашивать раны и понимала, что такой иглой он зашьет ее через край, захватив широкий край кожи, и до снятия швов не то что тренироваться, она не сможет разогнуть бок.

— Капризы? Женские капризы, центурион? — поинтересовался Кезон. — Боишься, что будет больно? Дать крепкого фалерна? Хотя что может быть мерзопакостнее пьяной бабы…

Гайя едва не заскрипела зубами и почувствовала, что злится на Марса, притащившего ее в руки этого коновала. Она подумала, что врача надо срочно менять — и не из-за его отношения к женщине-офицеру, а из сострадания к ребятам, которым приходится попадать в его руки. До нее доходили слухи, что врач жаловался как-то своим коллегам из других подразделений, что спекулатории не могут жить спокойно, и что мало того, что выезжают ночью, так еще и возвращаются ранеными. И это в мирном городе, в столице, где объяснимы только ожоги и переломы вигилов. Она все отчетливее думала о том, что надо сразу же отыскать Рениту и забрать к себе в когорту, тем более, что и сам префект ее знал, да и Дарий с Марсом слово замолвят.

— Да, шрам грубый будет, — продолжил врач, раскладывая инструмент. — А что поделать? Рана явно не свежая, хотя и не гноится. И ее несколько раз бередили. Так что такое месиво разве что схватить парой-тройкой стежков. Чтоб дальше не разъехалось. Да и не выдержать женщине, если я буду как следует обрабатывать. Конечно, будь ты парнем, я б зашил бы частыми мелкими стежками, самому интересно было б. А ты… Помрешь от боли.

Гайя молчала, стараясь найти равновесие между сладкими ощущениями поцелуев Марса на своих губах и нарастающей обидой на него. Она понимала, что Кезона не переделать, но зачем Марс отдал ее на растерзание и унижение? Она могла перенести любую боль, не дрогнув — но не унижение. И сейчас ее гордость болела больше, чем ребра.

— Да ты и так никому не нужна, кроме армии. Тебе ли переживать о шрамах? — утешил он ее на свой лад. — Хотя, признаться, гнать тебя надо отсюда поганой метлой, пока вовсе не изуродовалась. Кто вот на тебя в постели посмотрит на такую?

— Шрамы украшают разведчика.

— Разведчика, согласен.

Глаза Гайи наполнились слезами, но она не подала виду, уткнувшись в простыню, которой был покрыт стол.

— Позови вестового.

— Что за новости? Пришла лечиться, лечись. А то вот нашлась полководица. Без тебя там разберуться.

— Позови. Пожалуйста, — твердо попросила она.

Кезон с вздохом выглянул на улицу, и в палатку шагнул молодой солдат с копьем в руках, стоявший на посту по охране полевого госпиталя — римские солдаты строго следили, чтобы раненые товарищи не подверглись дополнительной опасности.

Он вытянулся в струнку и доложил о своем прибытии — видел, кого привез Марс. А когда заметил рану на боку у командира — застыл окончательно, даже не услышав ее «Вольно!».

— Куда уехала группа?

— На выезд.

— Понятно, что не за земляникой. Куда именно, знаешь?

— Так точно! Улица Шорников, школу захватили, там дети и учитель.

— Так, — она рывком поднялась и села на столе. — Зашивание откладывается, затяни покрепче, и я поехала.

— Никуда ты не поедешь, — спокойно возразил Кезон. — Все вы тут такие. Ляг и не мешай. В конце концов, я старше тебя по званию, я старший центурион медицинской службы, и ты сейчас пытаешься оказать неповиновение старшему по званию. Лежи и вспоминай дисциплинарный устав.

Она сделал вид, что смирилась, и жестом отпустила солдата на пост. Кезон вышел следом, сказав, что должен принести из другой палатки какой-то оставленный там инструмент. Она вихрем слетела со стола, схватила первый попавшийся бинт пошире, несколькими витками перехватила сама себя по ребрам и выскочила из палатки. Промчавшись на глазах у изумленного часового в одном набедреннике и повязке в свою палатку, она натянула форменную тунику, схватила доспехи, проверила и вбросила в ножны меч:

— Коня!

Солдат подвел ей коня, и она легко взлетела на спину рослого, специально подобранного для их когорты животного.

Глаза юноши, стоявшего на посту, расширились до предела — он никак не мог соотнести, каким же образом произошло чудесное исцеление командира, только что лежавшей бессильно в объятиях товарища, пятная кровью белоснежную шкуру его коня, а сейчас она в полной форме сама сидит ровной стрункой на коне, сжимая его спину длинными сильными ногами.

Гайя присвистнула и вылетела на дорогу в сторону Дубовых ворот.

Префект был готов рвать и метать — только что он докладывал прямо в цирке Октавиану о победе над очередной крупной бандой поганцев, как снова неприятность — в руках трех негодяев оказались пятнадцать детишек в возрасте от семи до двенадцати лет и немолодой учитель грамматической школы. Самая обычная квартальная грамматическая школа — просторная комната с табуретками, кресло и стол учителя, розги, замоченные в ведре с соленой водой. По стенам — росписи, показывающие начертания букв и цифр. В углу ларь с наглядными пособиями — куски красивых минералов, этрускские статуэтки, мешочек с печеньями-буковками.

Шел последний урок, детишки сидели на своих скамейках и мелом на грифельных досках пытались вывести контуры букв, рассматривая лежащее перед ними печенье. Печенье можно было съесть тогда, когда буква будет написана целым рядом одинаковых и ровных символов.

Кто-то шептался, мальчишки норовили дернуть девочек за косички, а старый учитель иногда для острастки грозил ферулой, не пуская ее вход.

И вот тишину урока разорвал мужской голос:

— Не двигаться. Если кто-то рыпнется, я оторву ей голову, — и в руках у него оказалась самая маленькая и хорошенькая девочка в школе, всеобщая любимица Аврелия.

— Кто вы такие? В чем дело? — с трудом встал учитель, строго нацелив в незнакомцев свою торчащую точком жидкую белоснежную бороду. — Не видите, урок идет!

Он поднял палец вверх, как будто провозглашал о начавшемся таинстве.

— И вообще, верните ученицу на место. У нас диктант.

Второй из вошедших сбил старика с ног одиним ударом:

— Заткнись.

И, не обращая внимание на тихие всхлипы испуганных, сжавшихся в комочки детей, он перешагнул через стонущего и пытающегося подняться старика, встав так, чтобы ударить коротким мечом каждого, кто попытается войти в дверь. Третий злочинец занял место у единственного окна школьного помещения с луком наизготовку.

Главный поганец, одной рукой удерживая кошечную для своих восьми лет Аврелию, второй схватил ее подружку, светленькую и обычно улыбчивую Цинтию, сейчас с трудом сдерживающуюся от того, чтобы не разрыдаться в голос.

— Ты с ней дружишь? — он кивнул головой на замершую у него на руке Аврелию.

Цинтия кивнула и набралась храбрости:

— Отпусти ее. Пожалуйста.

— Отпущу, — неожиданно спокойно ответил мужчина. — Если ты будешь хорошей девочкой и выполнишь то, что я тебе скажу.

Цинтия закивала и тихо заверила:

— Я все сделаю. Только не бей ее.

— Бить? Не буду. Просто отрежу ей уши, если ты не вернешься.

— Откуда? — пролепетала окончательно запуганная малышка, а Аврелия, заплакав заодно с подружкой, невольно прикрыла ладошками уши.

— Ты сейчас выходишь на крыльцо и требуешь позвать городскую стражу. Или вигилов. И отдаешь им этот пергамент. А затем возвращаешься. Иначе ты помнишь, я выброшу в окно уши твоей подружки.

Побледневшая девочка с пергаментным свитком в руках на подламывающихся ногах вышла на крыльцо школы, расположившейся в одном из помещений первого этажа большого пятиэтажного жилого дома. Мимо по узкой пешеходной части спешили многочисленные прохожие, а по расположенной гораздо ниже, так, что девочке оказалось бы почти по шею, брели вьючные ослики с своей поклажей, понукаемые мрачными и загорелыми свободными земледельцами и ремесленниками.

Цинтия хорошо знала свою улицу — они все жили в нескольких больших, образующих квадраты, домах-инсулах. На первых этажах строений располагались многочисленные лавки и таверны, дымилась ароматным дымком жарящихся в масле глобулей открытая термополия. Дальше располагалась лавка булочника, где Цинтия и ее товарищи покупали перед началом занятий булки себе на обед. Девочка задумалась, стоя с пергаментом в вытянутой руке. Попросить булочника? Он добрый и дает детям самим выбрать булку по вкусу — кому поподжаристей, кому побледнее, а вот рыжему Авлу нравились булки, случайно расплывшиеся или растрескавшиеся в печи и ставшие от этого похожими на смешные рожицы. Но до булочной пришлось бы идти вдоль фасадов двух домов, и Цинтия испугалась, что за это время злочинец воплотит свою угрозу и действительно отрежет уши Аврелии. Ей стало страшно — она не могла себе представить, как оно будет — и только подумала, что Аврелии тогда будет трудно убирать с лица пушистые темные волосы, никак не желающие заплетаться в ровные тугие косы.

— Девочка, ты потерялась? — обратился к ней молодой мужчина с кожаным ведром в руке и висящим на поясе небольшим топором. Рядом с ним стояли еще трое, тоже молодых и рослых, тоже с ведрами, а грудь одного из них была опоясана наискосок мотком очень толстой веревки. Все трое, в отличие от трех злочинцев, захвативших школу, улыбались девочке искренними открытыми улыбками. И она решилась — отдала пергамент и рассказала, как сумела, а парни, присев на корточки и придерживая ее со всех сторон, подбадривали и уточняли. Цинтия не боялась их совершенно и даже начала успокаиваться, но вспомнила про Аврелию и заторопила их:

— Может, вы спасете Аврелию?

Парни переглянулись:

— Рискнем? Подумаешь, три пьяных придурка?

— Нет, опасно, — остановил товарища тот, кто первым заметил Цинтию. — И не нам опасно, а детям. Кто знает, что этим мерзавцам в голову взбредет? Даже если одного ребенка покалечат, мы ж себе не простим.

— Тогда надо урбанариев срочно. Два наряда если соберемся, то уж шесть-семь человек смогут сделать. Да и мечи у них.

— А у нас топоры!

— А там дети, — отрезал старший из вигилов. — Беги, Хильдебад, ищи урбанариев. А ты, девочка, остаешься с нами. Сейчас придут солдаты. И мы вместе что-то придумаем.

Самый молодой и самый молчаливый, такой же светловолосый, как и сама Цинтия, вигил сорвался с места и исчез в переулке.

Старший обернулся ко второму товарищу:

— А ты давай, найди кого, кто прочитать сможет.

— Нет, дяденька… — забилась в сильных, но осторожных руках старшего вигила девочка, заливаясь слезами, поняв, что ее не собираются отпустить назад. — Отпусти! Уши…

— Идем вместе, — он подхватил ее на руки и отправился к крыльцу школы.

Не успел он подняться на ступеньку, как к его ногам упала стрела, взбив пыль.

— Не приближайся. Тебе что велено было? Читал? — раздался раздраженный и взвинченый мужской голос из помещения школы.

— Не валяй дурака, — вигил быстро опустил девочку и загнал себе за спину. — Дети тут при чем?

— Читал? — голос злочинца стал еще более жестким и раздраженным.

— Не умею, — честно крикнул вигил и коротко рассмеялся. — Я в школу не ходил. А вот тебя что туда принесло?

— Посмейся…

— А что, плакать? Я коз пас в Македонии, — вигил стоял нарочито спокойно, сложив руки на груди. — После в гладиаторы попал. Оттуда в вигилы. И я теперь свободный человек и тушу пожары. А ты что тут затеял?

Вигил нарочно тянул время, поняв, что невидимый ему, прикрывающийся дверным проемом мужчина не пьян и не настроен шутить.

В конце улицы загрохали кальцеи и доспехи урбанариев.

— Декурион Плавт. Что случилось?

Вигил, привыкший довольно часто на крупных пожарах работать бок о бок с урбанариями, отсекающими толпу зевак от места, куда рушатся горящие головни, спокойно и ясно изложил ситуацию.

— Тут мы можем только запросить дополнительные наряды и постараться убрать лишних зрителей от такого зрелища, — рассудил старший наряда урбанариев. — Говоришь, лук у него? Мы же не знаем, сколько стрел. Если пару колчанов, то он может просто методично расстреливать всех, кто мимо проходит.

— А у вас никто не может его пристрелить? — поинтересовался молодой белокурый вигил, которого товарищи называли Хильдебадом. Парень был явно германского происхождения, в отличие от третьего вигила, в котором чувствовалась кровь кочевых племен Северной Африки. Их старший, худощавый и черноглазый македонец, посмотрел на не в меру инициативного товарища неодобрительно, и тот осекся, но Плавт ответил ему совершенно спокойно, как равному:

— Можем. Хотя вообще-то, мы днем без луков патрулируем. Но стрелять-то умеем. Можем и баллисту вызвать. Вообще одиним камнем разнести все помещение. Но там дети. Куда уж туда стрелять?

— Прочитали? — спросил вигил-македонец у подбежавшего к ним своего темнокожего подчиненного со свитком пергамента в руках.

Белки расширенных от ужаса глаз парня стали действительно стали похожи на куриные яйца по размеру, резко выделяясь на фоне блестящей очень смуглой кожи:

— Да, в меняльной лавке. Там такое!

— В какой лавке? — резко и коротко уточнил Плавт, и, получив ответ, тут же направил туда своего бойца с просьбой не давать меняле ни с кем сейчас общаться и выходить из лавки.

Услыхав содержание записки, переданной поганцами, Плавт стал еще жестче:

— Все, никаких своих попыток. Это не забавы подвыпивших бездельников и даже не попытки свести счеты с этим литтерио. Я отправляю вестового за спекулаториями, это по их части.

— А мы?

— В оцепление. За своими я тоже послал.

— Наших надо еще? — уточнил македонец.

— Вы полностью готовы тушить пожар, если инсула загорится?

— Нет. Только мелкое возгорание, мы же патруль, а не команда пожаротушения. Ведрами много не натаскаешь, надо тогда вызывать сифонариев, аквариев. И ункариев для растаскивания горящих обломков. Мы можем только как фалькарии поработать, топоры есть. Ну и людей выводить и по веревке тоже спускать.

Плавт кивнул головой:

— Вызывайте расчет. Но предупредите, чтоб без ваших этих дудок, без грохота и крика. Прибыли, встали тихо и ждите распоряжений.

Постепенно улица стала пустеть — это урбанарии перекрыли ее так на подступах, так, чтобы зайти на нее уже не мог никто. Вдали слышались пререкания недовольных жителей, возвращающихся после работы, а некоторые и с представления в цирке.

— Вы что, с ума сошли? Мне пройти надо! — доказывала стоящему в оцеплении невозмутимомму урбанарию крупная, разбитная молодая женщина с распущенными по плечам светлыми волосами.

— Пройдешь.

— Так дай я и пройду. Я ж об этом и говорю!

— Своевременно. Разрешат пройти, пройдешь.

— Вы что, издеваетесь?!

— Выполняю распоряжение.

— Да мне сейчас надо! Дубина ты, пропусти!

Но урбанарий стоял с ничего не выражающим лицом, хотя по глазам мужчины можно было прочитать все его чувства, в том числе и затаенную боль оттого, что снова население сочло их лишней помехой в своей жизни…

Еще больше недовольства выслушали урбанарии, которым пришлось обойти многочисленные комнаты всех четырех жилых этажей этой злосчастной инсулы с просьбой покинуть помещения на некоторое время. Людей понять тоже можно было — кто-то спал, кто-то готовил скудный ужин на небольшой угольной жаровне, кипятил аутепсу, да и мало ли у людей занятий дома в предвечерний час. И, конечно, они возмущались, задавали кучу вопросов, кричали, захлопывали двери перед носом солдат — словом, то, что должно было бы для их же безопасности произойти быстро и тихо, заняло много времени.

Префект спекулаториев, явившихся на улицу Шорников в считанные мгновения — ровно столько, чтобы добежать к ним вестовому и галопом прилететь им самим, первым делом поинтересовался, где же несчастный ребенок. Когда оказалось, что Цинтия все это время так и была на руках у самого молодого из вигилов, которого старший наряда занял столь важным поручением во избежание неожиданного геройства. Девочка не плакала, внимательно разглядывая пожарное снаряжение, которое ей начал показывать Хильдебад, чтобы хоть как-то отвлечь ребенка.

Все они находились на безопасном расстоянии от окна и двери школы и могли быть уверены, что не получат случайную стрелу. Но вот в безопасности остальных детей уверен не был никто — тем более, что донесшиеся с улицы крики возмущенных жильцов, сопровождаемых измученными урбанариями, достигли ушей засевших в школе негодяев.

— Эй, вы там думаете мне сопливку возвращать? Или хотите уши всех остальных?

— Что ты хочешь? — громко и спокойно поинтересовался префект, стоя посреди пустой улицы напротив оконного проема.

— Ты тоже неграмотный? — поинтересовался злочинец.

— Почему же? Грамотный. Прочитал. И, прости, не понял. Все в кучу. И, кстати, Сенат не препятствует деятельности храмов Исиды. Этими вопросами занимается Верховный понтифик.

— Не умничай! Давай девчонку. Смотри, что мы будем делать!

В школе раздался детский многолосый плач, и на довольно высоком подоконнике окна школы появилась маленькая детская фигурка… Сзади за ребенком виднелся смутный силуэт взрослого мужчины.

— За ребенком прячешься? — все так же спокойным усталым голосом поинтересовался префект.

— А ты прячешься за доспехами и своими солдатами! Учти, начнете стрелять, попадете в пацаненка.

— Хорошо. Я прикажу солдатам отойти. И, если тебе так приятнее, могу и доспехи снять, — и он недрогнувшей рукой снял шлем, передал его в руки подбежавшему контуберналу, отстегнул застежки доспеха, и остался в одной тунике.

Секст Фонтей совершенно не боялся получить стрелу — ничего нового не произошло бы, а если насмерть — то он уже об этом бы не узнал. Он стоял, широко расставив ноги и заложив руки за спину, и слегка прищуренными глазами рассматривал здание, возвышающееся перед ним. В его голове постепенно складывалось представление, как и куда должны пойти спекулатории, чтобы проникнуть в здание и постараться сразу обезопассить детей. И вот с детьми у него картинка не складывалась — ведь не ясно, где они там? Собрали ли их в кучку посреди комнаты? Или они так и сидят на своих табуреточках? Фонтей понял, что ему сейчас необыкновенно остро не хватает живого ума Гайи.

Даже Марс, Дарий и другие ребята, готовящиеся сейчас к штурму, были умелыми и отважными воинами, но предусмотреть все так, как могла это сделать Гайя, им было не под силу.

И, словно боги услышали его мысли — дробный стук копыт, несколько негромких фраз у линии оцепления, и вот:

— Разрешие приступить к выполнению служебных обязанностей?

— Центурион? — он удивился и обрадовался одновременно, потому что видел из императорской ложи, как она поливала арену кровью, и даже не стал наказывать Марса за проявленное нетерпение и этот прыжок на арену, ставший предметом обсуждения всего города. — Нужна. Давай введу в курс дела. Сама-то как?

— Нормально. Так что у нас тут?

— Гайя! — подскочил к ней Марс, с уже закрытым лицом, и из-за этого его серые глаза казались еще выразительнее, потому что не было видно остальных черт лица.

— Да, центурион. Слушаю тебя, — она холодно поприветствовала его так, как будто они и не были знакомы, а так, встретились случайно два офицера на серьезном задании.

— Милая, как ты? Врач отпустил тебя сюда?!

— В чем дело? Здесь захвачены дети. При чем тут посторонние вопросы. И у нас что, врач командует когортой спекулаториев? Я что-то пропустила, пока прыгала на арене?

Марс понял сразу, что она на него ужасно злится. И даже догадывался, почему — и этот его порыв чувств с изъявлением ей своей любви на глазах у всего города, да и угораздило же его отвезти ее к этому сухарю Кезону, умеющему лечить кашель и ноющую поясницу, но пугающемуся при виде кровоточащих ран. «Наверняка он ей таки что-то вякнул. Про место женщины в римском обществе», — с досадой подумал Марс, понимая, что здесь и сейчас объясняться с Гайей невозможно, и лучше оставить все как есть до лучших времен. Если они оба доживут до конца операции.

Она едва успела вникнуть в суть присходящего, как снова раздался крик поганца:

— Вы все там что, заснули? Сейчас начну детей по кускам выбрасывать, они уже надоели. Ноют, зассали тут все, — он встряхнул стоящего на подоконнике мальчика так, что ребенок зашелся в истерическом крике.

Но тут произошло нечтно невероятное — мелькнула в окне еще одна мелкая тень, раздался тонкий, но тверый голосок:

— Не смей! Не трогай моего друга!

Гайя и префект с замиранием сердца успели разглядеть, как маленький мальчик попытался ударить поганца то ли кодикиллусом, то ли частью сломанной школьной табуретки, но был безжалостно отброшен резким ударом руки. До них донесся сдавленный стон.

— Так, — Гайя поправила меч. — Пора. Иначе начнем терять заложников.

Префект прикрыл глаза в знак согласия, давая ей полную свободу действий.

— Тебе же нужна девочка назад? — поинтересовалась Гайя у поганца. — Предлагаю себя. Сам же говоришь, что дети ноют, описались. Я не ною.

— Ты что, девка? — в голосе поганца звучало искреннее изумление. — Разденься, чтоб я это видел.

Гайя по примеру своего командира легко сняла шлем и стала отстегивать доспехи, моля Аполлона-целителя, чтобы кровь не проступила на тунике сквозь заспех наложенную повязку, но, видимо, скачка через весь город не смогла ей повредить, и она удовлетворенно вздохнула. Крови нет пока что, ну а боль внешне не видна. Она шагнула вперед, раскинув руки:

— Вот я, смотри.

— Оружие нигде не запрятано? Ну-ка, волосы распусти.

Она тряхнула головой и распустила свои рыжие локоны, упавшие ей на спину и плечи тяжелыми волнами.

— Хороша! — крикнул поганец. — Иди сюда, только медленно.

— К двери или к окну?

— К двери.

Она медленно, плавно пошла по брусчатке мостовой, легко вспрыгнула на высокую пешеходную часть улицы, ступила на крыльцо.

Марс провожал ее глазами, полными боли — ему вдруг так отчетливо стало понятно, что видит он любимую последнее мгновение в своей и ее жизни. И он смотрел, не отрываясь, стараясь впитать в себя каждое ее плавное движение сильного грациозного тела.

Едва Гайя переступила порог школы, как сильная мужская рука схватила ее выше локтя и грубо дернула вперед так, что она почувствовала, как еще шире рвется ее рана. Девушка скрипнула зубами, но нашла в себе силы улыбнуться тепло и спокойно детям, одновременно поднявшим на нее глаза.

— Ну что, мышата? Давайте знакомиться?

Поганец снова дернул ее и швырнул на пол туда, где были согнаны в дальний угол все дети. Малыши, хоть и были напуганы до крайности, но, увидев молодую, красивую, но все же взрослую и довольно крупную по сравнению с ними девушку, сразу почувствовали себя уверенне, прижались к ней.

— Тетя, я хочу пить, — доверчиво заглядывая ей в глаза, пролепетала заплаканная девочка.

И следом за ней запищали и остальные.

— Заткнитесь! — рявкнул главный злочинец, так и продолжавший стоять у окна, придерживая все еще стоящего на подоконнике парнишку лет восьми. — Ты, сука, заставь их замолчать. Иначе передушу их на твоих глазах. Или сначала тебя оттрахаю на их глазах. Да, так оно лучше.

Остальные двое поганцев захохотали, довольные шуткой своего главаря.

— Они дети, — примирительно сказала Гайя, вложив в голос как можно больше просительных и успокаивающих нот. — Они всего лишь дети и хотят пить.

— И кушать, — добавил рыженький взъерошенный мальчик. — И тетя, посмотри, что с нашим Гаем?

Он показал на мальчика, распростертого у другой стены — тот самый маленький храбрец, попытавшийся вступиться за друга.

Гайя попыталась встать, чтобы подойти к ребенку, но ближайший к ней злодей вернул ее на место ударом ноги в живот.

— Почему я не могу помочь ребенку? Он же не виноват, что оказался здесь. И тем более не виноват, что растет настоящим мужчиной.

Поганец смерил ее оценивающим взглядом — его удивило, что после двух таких ударов эта хрупкая светловолосая девушка остается такой же спокойной и улыбчивой. Он переглянулся со своими подельниками и разрешил:

— Хорошо. Встала. И медленно подошла к паршивцу. Можешь оттащить его к остальным.

Гайя повиновалась и, стараясь не делать резких движений, подошла к ребенку, мимоходом отметив про себя, что старик-учитель уже мертв и даже начал окоченевать. Она опустилась на колени возле мальчика, провела рукой по детской шейке, нащупала пульс и похлопала мальчугана по тугой загорелой щечке со следами подживших царапин:

— Эй, тезка! Гай! Ты меня слышишь?

Мальчик встрепенулся и открыл глаза. Первым его порывом было отползти на спине от незнакомой женщины, склонившейся над ним, но она удержала его сильными, но ласковыми руками:

— Не бойся. Я Гайя, и я из преторианской когорты. А ты Гай? Ты очень храбрый парень, и вырастешь хорошим солдатом. А для этого нам всем надо выжить в этой переделке. Идет?

Он с готовностью кивнул головой, фокусируя взгляд на ее форменной тунике, вовсе не похожей на обычное одеяние женщины, да и высокие чеканные наручи тоже не походили на девичьи браслеты.

— Так ты солдат?!

— Ага, — она подмигнула ему. — Голова кружится? Что еще болит?

— Да не особенно.

— Встать можешь? Или мне тебя на руках перенести?

Мальчик не успел ей ответить, как ее грубо прервал поганец, ударив на этот раз ногой в грубой сандалии на толстой дереянной подошве. Гайя успела чуть развернуться, и удар пришелся не в горящую от боли рану, а в бедро, что тоже было неприятно. Чтобы не злить гада, она просто подхватила ребенка на руки и быстро перенесла к остальным детям.

— Ну вот, мышата, теперь мы с вами все вместе.

— Пить, — напомнила девочка.

— И писить, — добавили еще две хором.

Гайя снова попыталась заговорить с поганцами, стараясь пробудить в них здравый смысл, и ей удалось. Но, как, оказалось, пить детям не давали еще и потому, что в самом помещении школы воды не было. Ближайший водоразборник был во внутреннем дворе дома, и оттуда амфорами забирали воду себе все, кто хотел. Дети же на перемене просто бегали туда, жевали купленные загодя по дороге в школу булки и запивали, зачерпывая воду ладошками.

— Я могу сходить к водоразборнику? — поинтересовалась она у поганцев.

— С чем? У тебя есть ведро?

Ее мозг лихорадочно работал. Ведро? Она же видела ведра у стоящих на посту вигилов. И у нее в голове созрел план.

— Может, попросим, чтобы нам передали ведро с водой?

— А что, — вмешался самый молчаливый из злочинцев. — Попьют, а после в пустое ведро пусть и льют. Да и нам не помешает.

Пока главный поганец выкрикивал в окно требование принести ведро с водой, Гайя думала, догадаются ли префект и остальные, что именно в этот момент есть смысл начать штурм, потому что все взоры и стрелы гадов будут обращены на улицу, и взгляд будет скользить по низу. Тогда есть надежда, что они не заметят, как Марс, Дарий и еще пара ребят спустятся с помощью веревки со второго этажа и ворвутся одновременно в дверь и окно.

Она внутренне собралась — если все пойдет так, как она продумала, то штурм произойдет в ближайшие мгновения.

— Мышата, мы с вами сейчас немного поиграем, — она потихоньку шепнула детям и подмигнула. — Как только я скажу, вы ложитесь на пол, и закрываете голову руками. И никуда не смотрите. Зато обещаю приятный сюрприз!

Дети посмотрели на нее — кто с недоверием, кто с радостью.

— И ничего не бойтесь. Я же с вами!

— И я! — добавил Гай, уже почувствовавший себя лучше и сидящий у стены так, чтобы смотреть на Гайю, которую немного смущал этот восхищенный детский взгляд.

Она услышала, как поганец кричит в окно:

— Медленно. Покажи, что у тебя только ведро! Пусть в пустое ведро на моих глазах перельют воду, чтоб я знал, что там на дне нет ножей каких. Хотя зачем детям и полуголой девке ножи. Руки покажи! Бери ведро, неси. Ставь. Поставил и ушел!

Ей не было видно, кто отважился принести ведро, но вот что-то на улице произошло — поганец выругался и закричал:

— Стой! Я сказал, поставил и ушел! Не двигайся! И зачем второе ведро?!

И он сделал два подряд выстрела из лука, который держал все это время с наложенной стрелой. Гайя, сама прекрасно стрелявшая, удивилась, как быстро гад сумел перезарядить лук. Очевидно, одна из стрел попала в цель, так как раздался возмущенный мужской вскрик:

— Совсем охренел?!

И она поняла, что или стрелой задет кто-то из вигилов, которым могли поручить принести воду, не вызывая лишних вопросов, или ее ребята нарочно отвлекают внимание негодяев, чтобы дать возможность скрытно подобраться к ним штурмовой группе. По опыту она больше склонялась ко второму варианту — вряд ли ее ребята послали бы вигилов под стрелы, скорее, одолжили у них их форменные накидки и снаряжение.

А вот воспользоваться помощью вигилов, чтобы проникнуть незаметно, с другой стороны в здание — это наверняка понадобилось, так как только вигилы знают в своем районе не только каждый проулок, но и особенности планировки зданий, подвальные ходы, обводные галереи и наружные лестницы.

— Мышата, прячемся! — крикнула она, почти не таясь, потому что одной ей понятный шорох толстой веревки подсказал, что времени не осталось.

Дети, ставшие за время заточения необыкновенно покладистыми, упали на пол там, где сидели. Глазенки Гая, уже лежащего на полу, но не уткнувшегося в пол и коленки, расширились перед ее лицом:

— Сзади!

Она, не глядя, обрушила назад удар — поняла, что главный поганец, тоже услышав шорох веревки по стене и ее крик, попытался отскочить от окна, заодно ударив ее ножом в спину. Как она отбила нож, Гайя и сама не поняла — но лезвие прошло в волоске от ее горла, когда она развернулась для удара. Вторым ударом она с ноги ударила пошатнувшегося уже мужчину по пояснице, чувствуя, как в очередной раз разрывается все глубже и длиннее разрез на ее боку.

Пока она вырубала главаря, в дверь и окна слаженно влетели ребята и, на ходу отцепляясь от веревок, выхватили мечи. Гайя заметила приподнимающиеся на шум головенки и накрыла детей собой — если завяжется бой, то на детей могут наступить не только поганцы, но и свои же ребята, потому что лучше чуть придавить заложника при освобождении, чем погибнуть самому и лишить тем самым людей шанса на спасение.

Бой длился несколько мгновений, но она все же ощутила таки на своей спине подошву чьей-то кальцеи, по закону подлости, скользнувшей по ее поврежденной стороне. Ей показалось, что на мгновение она потеряла сознание от затопившей все ее существо боли — а когда открыла глаза, ребята уже скручивали поганцев на полу и беззастенчиво обшаривали, выгребая целый запас ножей и небольших кожаных мешочков, в каких чаще всего и продавали тайком в храме Изиды дурман.

— Выводим! — рыкнул товарищам Марс, бросаясь к Гайе, распростертой на полу среди перепуганных детей, смотревших на расплывающееся на ее боку кровавое пятно.

— Она умерла? — тихо спросила у подбежавшего и опустившегося рядом с ней на одно колено Марса маленькая девочка с темными взлохмаченными косичками.

— Нет, нас убить не так просто, — подмигнул он девочке, пытаясь разорвать тунику на Гайе, чтобы взглянуть на рану.

— А она и правда солдат? — поинтересовался Гай, пока он разрезал прочную, на совесть сделанную ткань.

— Офицер. Центурион.

Мальчик не успел задать еще какие-то вопросы, так как помещение наполнилось спекулаториями, урбанариями и даже вигилами. К нему подошел вигил:

— Помощь нужна? С нами врач выезжает, могу позвать. И у эмитуляриев есть бинты. Надо?

— Не надо! — с полу послышался негоромкий, но твердый женский голос.

Гайя подняла голову и посмотрела на Марса:

— Руки убрал! — она рывком села, соединяя кое-как под ремнем разрезанную почти Марсом тунику. — Делом бы занялся и не путался под ногами! Ты заложников пересчитал? Ты проверил, куда и как ребята поганцев вывели? Они там не пересекутся? Учти, у тебя там и разъяренные родители.

— Там префект и ребята.

— Командир группы в этот раз ты. И ответственность вся на тебе. А ты тут врачеванием занимаешься, — она уже стояла на ногах, по привычке цепким взглядом обводя помещение, едва не ствашее могилой больше, чем десятку детишек. Труп учителя еще не вывезли, но ребята все же накрыли его снятым с гвоздя плащом.

Она распрямилась и двинулась к выходу, на ходу переговариваясь с Плавтом, тем самым урбанарием, который первым после вигилов оказался на месте происшествия:

— Молодцы. И вы, и вигилы. Все сделали свое дело. И вдвойне молодцы, что не полезли сами.

Она вышла на улицу и чуть пошатнулась от обилия свежего воздуха и яркого летнего заката. Префект сам подошел к ней — уже снова полностью одетый по форме, и даже с опущенным налобником:

— Спасибо, центурион, — и тихо прибавил. — Умница, девочка. Горжусь тобой.

Он перевел взгляд на ее залитый кровью бок:

— Еще раз достали?

— Нет. По той же прошлись. Так что ерунда.

— Сейчас сворачиваемся уже. Мне вот только еще один бой за сегодня выдержать, поговорить с родителями.

— А что с ними? Дети вроде все целы. Там только мальчика Гая ударили, но вроде ничего страшного тоже. Но мать его я бы предупредила.

— Гай? Надо же, мало того, что тезка…

— А что?

— Он напоминает тебя в юности. Вихры, царапины и несгибаемая воля, — он улыбнулся, вспомнив представшую перед ним впервые восемнадцатилетнюю Гайю, и тут же помрачнеет. — Нет у него матери, выяснили уже. С братом старшим растет, чеканщиком, что для сбруи украшения делает. Тут же весь квартал по упряжи. Улица и та Шорников.

Он задумался, ни к месту вспомнив о своей племяннице — подумал, что так и не заметил, как девочка выросла, скоро уже выдавать замуж, а он так ни разу с ней по душам не поговорил за те полгода, что вернулся из похода и занял эту сумашедшую должность.

— Разрешите идти? — вывел его из задумчивости немного усталый голос Гайи.

— Да. Отдыхай.

Она попыталась отыскать глазами того коня, на котором примчалась сюда и вспомнить, кому именно из молодых бойцов отдала свои доспехи, идя в заложники.

— Центурион, — солдат с ее доспехами в руках возник как из-под земли. — Твоя форма. И… Тебе бы на перевязку…

— Благодарю. За то, что сберег мои доспехи. А направлять куда-то старшего по должности и званию я б не советовала, — вымолвила она сухо, борясь с накатывающими приступами тошноты, и тут же пожалела, потому что недавно поступивший на службу преторианец совершенно не заслуживал такого обращения. Она обернулась к уходящему от нее юноше, окликнула:

— Ты не видел Дария?

— Он задержанных допрашивал вроде.

— Проводишь?

— Да, они в портике термополии на углу, там штаб был. Сенатор приезжал, который этот район опекает. Злой, лысый, толстый. Ногами топал, обещал всех тут повесить и живьем закопать, что детей не уберегли.

— Ну, это он погорячился, — в раздумье протянула Гайя.

Дарий сам заметил ее:

— Гайя! Жива! Ну, иди, брат, дай обниму, — и остановился, уже обхватив ее плечи и заметив кровь. — Так. Знакомая картина. Давай-ка, я все быстро сделаю, а сверху доспехи сейчас наденешь, видно не будет. Давай, давай, пока подол еще не намок.

Он разрезал тунику, которую не успел располосовать Марс, срезал и пропитанный кровью, скрутившийся бинт, вытащил из-под туники, бросил в стоящий рядом уринарий.

— Сам ненавижу, когда кто-то жалеет. И не люблю, чтоб кто-то видел, что ранен. Сразу чувствуешь себя легкой добычей в руках других.

— Согласна, — она нашла силы улыбнуться другу.

Дарий уверенными движениями быстро наложил прочную повязку, поцокав языком, когда разглядел саму рану:

— Слушай, тут все хреново… Все разорвано.

— Знаю, — прервала она его. — Давай скорее… После разберемся.

— С огнем играешь, — покачал головой Дарий. — Впрочем, я тебе это еще в лудусе говорил. Только ж ты никого не слушаешь.

Они вскочили на коней.

Марс ехал неподалеку, но Гайя была так зла на него, что не сделал попытки даже приблизиться, а когда он направил коня в ее сторону, то так сжала бока своего скакуна коленками, что он вынес ее далеко вперед всего отряда, двигавшегося не строем, а просто так — они могли себе это позволить.

День заканчивался…

И уже в палатке, когда они все обмылись, поужинали и готовились ко сну, она все также не смотрела в сторону Марса, не замечая, как он мучается, смотрит на нее со своей койки, не в силах заснуть и не решаясь снова подойти к ней. Пока он раздумывал, плечи Гайи, видневшиеся из-под простого грубого одеяла, стали подниматься равномернее — измученная всеми событиями девушка заснула, и он не стал ее тревожить.

Но заснуть сам Марс так и не смог. Среди ночи, чувствуя, что сходит с ума, он выскользнул из-под одеяла и неслышными шагами приблизился к койке Гайи. Он едва коснулся ее просыхающих после мытья волос, вдохнул их пряный лотосовый запах, не заметив, что Дарий, проснувшийся от движения воздуха, вызванного его перемещениями по палатке, смотрит в интересом и удивлением.

Но все оборвала букцина…

* * *

Рагнар к заключению в карцер отнесся как к само собой разумеющемуся. Не первый раз тут. Да и подвесили его сегодня значительно мягче — он хотя бы мог справить надобности по-человечески, а не обливать себя, как в прошлый раз.

Он проверил прочность кандалов — оружейник и кузнец в лудусе работали на совесть.

Его обвинили в убийстве трех человек — и выглядело это логично, так как камера его, а Гайя все же на положении больной была, и поверили скорее, что это он один раскидал трех насильников, чем израненная девушка. Он не стал спорить и все подтвердил — так лучше для Гайи.

Он коротал время, раздумывая о Юлии, вспоминая ее губы, кожу, запах шелковых волос, нежный тихий смех. Забываясь коротким сном, он чувствовал на своей груди прикосновения ее пальчиков, и это было сладкой пыткой для мужчины.

Единственное, что его угнетало — подходил к концу второй день его заключения, а это означало, что бои были сегодня утром. И его тревожила судьба Тараниса и Вариния — вывели ли их на арену. Насчет Гайи он даже не беспокоился — только безумец погнал бы ее на арену ближайший месяц. А вот опасения, что Таранис все же исполнит свою мечту и встретится на арене с Вульфриком, его терзали.

Дверь карцера заскрипела и пустила луч света:

— Еще жив? — раздался насмешливый голос.

Двое парней-ретиариев, поссорившихся с Рагнаром еще несколько месяцев назад, каким-то образом проникли в карцер и теперь, застав своего недруга в безопасном для них состоянии, принялись от души глумиться:

— Знаешь новости? Схватили девку, что к тебе шастает, молоденькую такую и хорошенькую. Так что ее Требоний сказал, всем ребятам на круг отдаст. Не только же тебе по матронам чистеньким прохлаждаться. А нам если и дают, то кухонную рабыню, пропитанную луковым запахом.

Рагнар зарычал, понимая, о ком идет речь. А те странно засмеялись — так, как будто были пьяны, хотя запаха вина он не чувствовал в затхлом воздухе карцера.

— И теперь мы используем ее по назначению, пока ты тут гниешь.

Они принялись хохотать, нести полнейшую околесицу, но Рагнар продолжал прислушиваться, надеясь уловить хоть что-то еще о Юлии. Ему повезло — парни совершенно потеряли всякий страх, и в открытую назвали ему место, куда спрятали девочку.

— Что от нее хотят? — он постарался спросить как можно равнодушнее.

— Как чего? — разразились громким и развязным смехом парни. — Чего и от всех баб. Теплой мокренькой норки.

И они со смехом удалились.

Рагнар, беснуясь, начал выкручиваться на цепях, стараясь раскачать вбитые в стену кольца. Через некоторое время, залитый потом с головы до ног так, что даже его собранные в хвост волосы пластом прилипли к мокрой спине, он выдернул столб, через который цепи тянулись от запястий к стене. Он чувствовал, как неотшлифованный металл наскоро откованных наручников снова сдирает кожу у него на запястьях, но это его совершенно не занимало. Напрягся еще раз и с хриплым рычанием разогнул кольцо, вделанное в стену, высвобождая сковавшие его цепи.

Одним ударом плеча он вынес дверь и оказался во дворе. Мужчина подобрал волочащиеся длинные и тяжелые цепи, накрутив их на руки — другого оружия нет, а с силой раскрученные, они могли стать оружием не только мощным, но и неожиданным для противника.

Он вспомнил, как несколько раз Таранис исчезал ненадолго из лудуса в вечерний час, когда у гладиаторов было немного свободного времени перед отбоем, и возвращался запыхавшийся и с непременным цветком троянды. Рагнар тогда посмеялся над другом:

— Ты что, в канализации проползаешь? А вроде не пахнет. Разве что трояндой.

— Все намного проще, — улыбнулся Таранис одними своими синими глазами и озорно забросил за плечи длинные черные волосы. — Пойдем, на всякий случай покажу.

Рагнар, оглядываясь, не показались ли надсмотрщики, пробежал от строения к строению, пока не оказался в узком проходе, где один из складов примыкал почти вплотную к высокому известняковому забору. Эта сторона лудуса, расположенного практически в центре города, каким-то образом примыкала к еще незастроенному яру. Он был настолько неудобен, что покупатели не стремились позариться на этот участок дорогой земли в черте города, а городскому магистрату было жаль вкладывать сестерции в то, за что можно их получить. Дальше, за высоким берегом забросанного всяким мусором и поросшего мелким кустарником яра, в который обрывалась стена лудуса, тянулся жилой квартал.

Взобраться на стену не составило никакого труда — узкое пространство позволило опираться спиной на стену склада, и подъем превратился в легкую прогулку, хотя мощные плечи Рагнара едва поместились в эту щель — все же Таранис был слегка изящнее. Сложнее оказалось спуститься вниз — и без того немаленькая, около десяти футов, стена продолжалась такой же стенкой яра, поэтому просто спрыгнуть вниз не получилось бы. Рагнар повис на руках с наружной стороны стены, раздумывая, куда же лез или прыгал Таранис. И тут он заметил поваленное дерево, образующее как бы наклонный мостик, лежащий наискосок яра, причем его толстая, с остатками корней сторона была как раз ближе к стене лудуса. Рагнар примерился, прикинул вес цепей у него на руках — раскачался и прыгнул. Ему удалось удержаться на скользком стволе, поросшем с одной стороны мхом, а дальше уже было не сложно — покрытая тонким льдом на пронизывающем ветру палуба его драккара была гораздо более скользкой, и к тому же ствол лежал совершенно спокойно, лишь едва прогибаясь под тяжестью его тела, но не кувыркался в волнах, норовя сбросить с свинцово-серую воду.

Ему осталось преодолеть небольшой подъем по вертикальному обрыву яра, и он, придерживаясь за ветки и, легко оказался на поверхности. Ему хотелось остановиться и как следует почесать зудевшие после крапивных зарослей ноги, но времени на это не было. Он огляделся — в сторону яра выходили стены пяти-шестиэтажных домов, лишь кое-где разбавленные небольшими, забранными деревянными ставнями окон. Естественно, что для желающих снять жилье соседство с постоянно галдящим грубыми мужскими голосами, бегающим, стучащим оружием лудусом было не самым желанным, и домовладельцы постарались заставить зодчих так продумать планировку, чтобы на заднюю сторону улицы окна почти не выходили. С учетом того, что верхние этажи строили из переплетенных ивовых прутьев, укрепленных только перекрестно набитыми досками и оштукатуренных сверху, окна можно было сделать где угодно.

Мужчина оглядел себя — ему предстояло выйти на улицу, и неприглядный после двух суток в карцере и переодоления преград внешний вид мог сразу же привлечь внимание бдительных вигилов и урбанариев, опасающихся больше всего проникновения в город разбойников-обитателей Куриного леса, так и прозванного Злодейским лесом.

Рагнар, пользуясь тем, что темнота сгущалась на глазах, постарался найти ближайший водоразборник и, несмотря на мешающиеся цепи, толстыми витками обкрутившие его запястья, более-менее начисто умылся и даже прополоскал набедренник, намотав его назад как есть, мокрым. Единственное, что его смущало — бегать по улицам Рима вроде не было принято в одном сублигакулюме, хотя гладиаторам и негласно дозволялось вообще обнажиться, идя на выступление в амфитеатр под конвоем солдат и надсмотрищиков. Собственно, они и не спрашивали — все равно идут на смерть, кто ж их будет убивать раньше времени. И сам Рагнар несколько раз, поддавшись общему настроению ребят, так делал, не испытывая ни малейшего смущения… Но тут было совсем другое, и он прикинул, как мог бы объяснить ночному патрулю урбанариев не только обнаженный торс, но и цепи на руках. И понял, что лучше патрулю не попадаться.

Отыскать храм Изиды оказалось не сложно — Рагнар умел читать по-латыни, а многочисленные надписи на гладко оштукатуренных и побеленных специально выделенных для этого участках стен домов — альбумах — указывали не только надписями на латыни и греческом, но и картинками, стрелками и еще какими-то знаками, что храм Исиды находится вот в том направлении и там рады каждому.

«Рады каждому…» — зло подумал Рагнар. — «Ну, гады, сейчас я вас порадую…»

Он рывком распахнул дверь храма, из-под которой, несмотря на глухую ночь, пробивался свет.

Мрачное, с высокими колоннами помещение было освещено многочисленными факелами, расставленными вокруг статуи, изображающей сидящую женщину, на голове которой находились диск и коровьи рога.

В центре располагался высокий жертвенник, на котором Рагнар увидел привязанное женское тело со свисающими вниз длинными волосами, цвет которых заставил его сердце пропустить удар.

Несколько жрецов, обритых наголо, с подведенными черной краской до самых висков глазами, вещали по очереди на хорошей латыни о том, что Изида, египетская королева Нила, не побоялась стать женой своего брата, а ее магический жезл позволяет ей исцелять умерших и появляться в реальном мире, и поэтому всем разумным людям следует поверить этой богине. А для особо сомневающихся в том, что надо зачинать ребенка от брата и обманом достигать высших знаний, жрецы упорно напоминали, что Изида является еще и владычицей преисподней, получив этот пост за то, что оживила убитого собственным братом мужа.

Рагнар встряхнул головой — ему было совершено не понятно, как можно всерьез воспринять все это и как можно поверить такой богине? Тем не менее, все те, кто присутствовал на ночном ритуале, а их было не так много, согласно кивали и откликались в один голос. Мужчину удивило, что никто не повернул голову в его сторону, да и охраны не было на входе.

Жрец между тем вещал уже что-то о тяжкой участи попавшего во вражеские вероломно расставленные сети страшего брата, за которого предложил вознести молитвы Изиде, чтоб препроводила в преисподнюю всех тех, кто посмел замахнуться на ее служителей. И в заключение предложил начать ритуал очищения вражьего стана — с принесения в жертву дорогого для их главного врага человека.

— И дочь этого безумного человека, отрицающего поклонение великой нашей матери Исиде, сегодня пройдет путем очищения, приняв в свое девственное лоно мужское семя, чтобы наполненной им, подобно тому, как наполнено молоком коровье вымя, предстать перед матерью Изидой в преисподней. Мы спасем ее душу, а бренное тело вернем родителям — чтоб им было, о чем задуматься.

Рагнар выслушал достаточно, опустившись на колени среди остальных участников церемонии и опустив голову как можно ниже. Он набрал воздух в легкие, тихо, стараясь не звякать цепями, спустил их с рук легкими круговыми движениями кистей. Освобожденные от слоя металла содранные запястья отозвались жжением, но это его только обрадовало — руки не затекли под тяжестью цепей и слушались его каждой жилкой.

Он рывком выпрямился во весь свой гигантский по сравнению с невысокими сухопарыми египтянами рост и взмахнул цепями, укладывая сразу нескольких бросившихся к нему наконец-то обозначивших себя жрецов-охранников, скрывавшихся в полумраке коллонады.

Схватка оказалась недолгой — египтяне были вооружены кривыми широкими мечами, скорее похожими на ножи, и не могли подойти к нему вплотную, а его цепи, раскрученные изо всех сил, летали с такой скоростью в двух плоскостях, что отбили и пару брошенных в него кинжалов, попутно ломая руки и ребра нападавших.

Несколько посетителей храма, судя по одежде, состоятельные римляне, вооружены не были вообще, во всяком случае мечами. А про ножи, если они и были, наверное, просто забыли в этой кутерьме и, как стояли на коленях, так на коленях и расползались по темным углам за колоннами.

Он отчаянно прорывался к жертвеннику, на котором слабо трепахалось, сдерживаемое врезающимися в нежную кожу веревками, обнаженное девичье тело.

— Юлия, я здесь, не бойся ничего! — крикнул он, ужаснувшись своему хриплому от напряжения голосу, способному скорее напугать окончательно, чем успокоить.

Но девушка услышала его и, хоть и не могла ничего ответить из-за завязанного плотно рта, хотя бы перестала биться в конвульсиях.

Один из уцелевших, потому что вообще не участвовал в схватке, жрецов занес кинжал над девушкой:

— Хоть и без очищения, но ты отправишься в преисподнюю! Изида милостива, она примет тебя!

— Нет! — Рагнар, отмахнувшись от остававшихся двоих храмовых воинов, из последних сил стремящихся сдержать его натиск, метнулся к жертвеннику, на ходу подхватывая валяющийся на полу египетский нож.

Он взмахнул клинком и часть веревок лопнула, и перемахнул через жертвенник, лишь кончиками пальцев придержавшись за его край — махнуть цепями над Юлией он не решился.

Цепь захлестнулась за ножку лампиона, наполненного маслом, и опрокинула его. Масло с шипением разлилось по мрамору пола и стало подбираться рыжими язычками к покрывалам, наброшенным на статую богини.

Юлия, которой удалось вытащить из разрезанных веревок руки и избавиться от кляпа, закричала на высокой ноте от ужаса, Рагнар резко обернулся, решив, что ее схватил незамеченный им воин, и тут жрец полоснул его по плечу кинжалом, который собирался как раз метнуть в девушку. Юлия увидела кровь, залившую его плечо и обнаженную грудь, и снова закричала, а Рагнар, уже не оборачиваясь на нее, захлестнул цепью горло жреца.

Пожар между тем продолжал захватывать все больше и больше убранства храма, заполняя все едким дымом. Рагнар схватил на руки Юлию, завернув ее в сдернутую полотняную занавесь. Поискал глазами воды — облить бы тряпку, чтобы Юлия не надышалась дыма, но не нашел ничего, а трогать небольшие сосуды, стоящие в нише стены, он не стал сразу — потому что видел такие на ночных оргиях во дворце. Именно из таких сосудов подливали в вино себе патрицианки, становясь на глазах развязными и любвеобильными.

— Вот и все, любимая, — он сбегал по ступеням храма с драгоценной ношей, прижатой к груди.

Вслед им гудело и шипело пламя разгорающегося пожара, и уже завыл вдали сигнал тревоги вигилов — это патруль увидел дым и задудел в дудку. Где-то загрохотали окованные железом колеса тяжелой повозки сифонариев, мчащихся с насосом и бычьими кишками, чтобы заливать пожар, качая воду прямо из ближайшего водоразборника.

— Где ты живешь?

— На Пыльной улице.

— Дорогу знаешь?

— Конечно. Может, ты поставишь меня на ноги? Я вполне могу идти, — она осторожно дотронулась до его плеча. — Ты снова ранен… Очень больно?

— Царапина, — он поцеловал ее легим поцелуем в кончик носа. — Даже не думай о таких вещах. Так тут далеко?

— Не особенно. Я знаю проходные дворы.

— Так… А тетя твоя знает, что ты проходными дворами бегаешь? И, кстати, как ты вообще там оказалась?

— Пришла к тебе. Помню, что обещала не приходить. Прости. Но тебя не было в цирке, и я испугалась, что тебя убили где-то на частой вечеринке. Или ранили на тренировке. И решила придти, — девочка явно не выдерживала его темпа и начала задыхаться.

Рагнар подхватил ее обратно на руки.

— Давай-ка показывай дорогу….

Они подошли к дому с задней стороны, так и не встретив никого — Рагнар видел, что не только над храмом, но и над пристанью поднимаются зарева пожаров. Впрочем, пожары в Риме случались почти каждую ночь, и это никого не удивляло.

Юлия соскользнула с его рук и приоткрыла небольшую дверь, через которую обычно выносили отходы и принимали разносчиков продуктов. Рагнара удивило, что ключ от дома, пусть и от черного хода, самого префекта спекулаториев, хранился под кустом лаванды. Он вопросительно посмотрел на Юлию, а она с проказливым выражением побледневшего от приключений личика шепнула:

— Мой собственный. Тетя не знает.

Она запрятала ключ обратно и потянула его в дом.

— А что скажет тетя? — одними губами спросил он.

— Я не Пифия, чтоб знать заранее. Вот на то, что она скажет, мы и ответим.

Она провела его в просторное помещение, отделанное мрамором, с большой, вделанной в пол ванной из нежно-розового камня, повернула медный кран, и вода с плеском стала наполнять ее широкой струей. Юлия опустила руку под струю:

— Теплая. Ночью-то и то жарко. Жаль, совсем горячую сразу не пустить, ее над подождать, сейчас погашен огонь в гиппокаусте.

— Это что? — он устало опустился на пол у стены.

— Не знаешь? — удивилась Юлия и спохватилась. — Ах, да… Конечно… Ну это в подвале у нас печь, ее топит раб земляным маслом. Оно черное такое, вонючее, его в больших метретах нам привозит торговец. Ну и от этой печи греется воздух в глиняных трубах, и зимой пол теплый в доме, а от него и в комнатах тоже, ну, кроме атриума, где окно над имплювием. И воду для ванны тоже там греют и по свинцовой трубе она сюда приходит. Гиппокауст под нами. Но сейчас лето. Это зимой горячая вода постоянно. А сейчас, только когда собрались помыться как следует.

— Да, помыться не мешает, — Рагнар взглянул мельком на свою грудь, залитую кровью пополам с потом и копотью, да и все тело было таким же. Как ни странно, Юлия, которую он плотно обернул египетской занавеской, почти не пострадала от копоти, только легкие и пушистые волосы немного спутались.

— Полезай, — она показала ему рукой на глубокую и широкую ванну, манящую чистой прозрачной водой.

— Давай лучше ты. Тебе только ополоснуться, а с меня грязь ломтями соскребать можно. А я пока передохну.

Она засмеялась тихим мелодичным смехом:

— Вот я с тебя и соскребу! Ты мой усталый герой, и я буду оказывать тебе всяческие почести.

— Что? — он не понял, шутит она или говорит всерьез.

— Иди сюда, — она протянула ему руку, увлекая за собой. — А после я перевяжу твои раны. Не думай, умею. Во всяком случае, помогала тете пару раз, когда случались несчастья с рабами. Как-то раз виноградарь тяпкой себе чуть полступни не отхватил. Ну и все такое. И дядя приезжал пару раз с тяжелыми ранами, я маленькая была, особо не доверяли и не показывали его, но видела через дверную щель, как тетя Гортензия ему перевязки делала. Ему тогда вроде как-то стрела плечо пробила. Боялись, что рука отнимется. Но тетя ему и массажи делал, и припарки, и на источники целебные тут у нас, за городом, возила. Обошлось. Он уехал снова, а мы остались ждать…

Она, заговорив ему зубы, умудрилась развязать таки сублигакулюм и подтолкнула его к воде:

— Ну же! Ты что, воды боишься? Такой большой…

И он решился — опустился в оживляющую приятную прохладу.

Не успел Рагнар прикрыть глаза от навалившейся слабости и жжения во всех ранах и ссадинах, как почувствовал плеск воды и ее нежные руки под водой.

— Юлия! Что же ты творишь?! — Рагнар услышал одновременно свой голос и испуганный женский.

— Тетя Гортензия! Доброе утро! — невозмутимо отозвалась из ванны Юлия и улыбнулась тетке ослепительной улыбкой.

— Утро?! Два часа до хорапримы. Ночь глухая, а не утро. И добрым никакое время суток не назвать, если у меня в ванне такое…

— Это из моих снов, тетя. Я нашла его!

— Как? Во сне? — Гортензия опустилась на мраморную скамью, прижав руку к сердцу. — Я скончаюсь, не дождавшись твоего достойного дядю! Или это мне снится кошмар!

— А где дядя? — всполошилась Юлия, ожидавшая найти поддержку в лице Секста Фонтея, потому что знала краем уха, что префект и его отряд борятся с проникающими во все углы римской жизни жрецами Изиды.

— Ты не знаешь?! — возмутилась тетя. — Ну да, конечно, если бы ты была, как я и думала до сего момента, приличной послушной девочкой! Но, как я вижу, ты ночь не у себя в спальне провела, так что странно, что не знаешь, что горят склады на пристани.

— Как? Разе это был не храм Изиды? — невольно ляпнула Юлия, а Гортензия схватилась за грудь второй рукой.

— При чем тут храм Изиды? — женщина присмотрелась к не успевшему смыть сажу с лица Рагнару, который предпочел остаться в воде до плеч, чем предстать перед почтенной матроной совершенно обнаженным. — Вы сожгли храм Изиды?!

И она зашлась в истерическом хохоте, который прервался так же внезапно, как начался.

— И все же, это кто? Он явно не плод воображения. Хотя бы потому, что кровь уже по воде плывет, — уже спокойно и сосредоточенно произнесла Гортензия, близоруко прищуриваясь и вглядывась в Рагнара.

И Юлия по возможности кратко и доходчиво рассказала тете все, начав с самых крайних событий и невольно выдав все свои предыдущие уловки.

Тетя уже не сидела и не стояла. Она то прислонялась спиной к стене, сплетя на груди руки, то принималась мерить шагами край ванны, котрую так не покинули ни Рагнар, ни Юлия.

— Дитя мое, — в глазах женщины блеснули слезы. — Разве ты не могла мне сразу обо всем сказать?! Мы же с тобой делились всем! Неужели я бы не помогла, не подсказала! Я же знала об этой руке…

И она рассказала им обоим то, что хранила в тайне много лет, сочтя пьяным бредом потерявшего жену деверя, открывшего ей душу ноябрьской дождливой и промозглой ночью.

Рагнар, слушая ее, чувствовал, как вода подступает к самому носу — он не заметил, как все его мышцы потеряли контроль и перестали слушаться.

— Откуда ты знаешь? Я-то это все помню, потому что был там…

Гортензия села обратно на лавку.

— Вот что. Поговорить у нас время будет. Вы там сейчас замерзнете уже в этой ванне. Судя повсему, как насильник он сейчас никакой, да и цепи эти. Надо же, с цепями в мою ванну… Ну да ладно. Юлия, у меня сил уже нет, я прилягу. Сейчас принесу тебе мазь и бинты, сама уже управляйся. Поесть тоже найдешь.

— Тетя! Ты самая хорошая тетя на свете… Ты чудо…

— Ты тоже. Чудо…

И женщина ушла, чтобы через какое-то время заглянуть снова, оставив на скамье корзинку, и удалиться окончательно.

Гортензия понимала, что сошла с ума, и это было обидно в тридцать семь лет. И решила подремать в надежде, что утром все происшедшее окажется сном, за свое поведение в котором ей стыдно не будет, а Юлия — ну, это всего лишь сон…

— Милый мой, отважный Рагнар, — Юлия коснулась губами его до скрипа отмытого плеча чуть выше раны. — Ты не представляешь, как я тебе благодарна!

Она прижималась мокрым телом к его груди, гладила руки и спину, и натертая мылом с мельчайшей пемзой кожа, став от этого чувствительнее, отзывалась сладкой болью во всем теле — ему хотелось еще и еще ее прикосновений и поцелуев. Он проклинал все еще свисающие с рук цепи, не дающие обнять и поцеловать девушку.

Юлия выскользнула из ванны, ополоснувшись под струей воды, бьющей из медного крана и окатив его тучей брызг:

— Сам вылезешь?

Он тоже смыл остатки мыла и одним махом выметнулся на мраморный бортик, звякнув таки по нему цепями.

— Садись, — она укутала его простыней, промакивая воду и кровь на его плече. — Не бойся, я очень осторожно…

— Не сомневаюсь, — он наклонился и поцеловал ее предплечья, с которых уже почти сошли намятые веревками полосы, не оставив синяков и ссадин, чего нельзя было сказать о его совершенно содранных кандалами руках.

Юлия, перевязав ему плечо, опустила глаза ниже, на руки, и ахнула:

— А как же ты меня нес?

— На руках…

Она взрогнула и стала целовать его, не разбирая куда, смешивая поцелуи со слезами.

— Юлия, — как можно нежнее сказал Рагнар, ощущая на коже корячие капли ее слез. — Ну что ты? Все же хорошо!

— Я от счастья… Я же ждала тебя всю жизнь! И видела во сне!

Тонкие пальчики Юлии сумели пролезть под браслеты кандалов, чтобы смазать все ссадины мазью и даже забинтовать. Ему сразу стало легче.

— Поешь?

— Честно говоря, не откажусь.

Она сбегала на кухню и, постаравшись не разбудить старуху-рабыню, доставшуюся еще в приданое Гортензии вместе с ее личной рабыней и составлявшей их небольшую семью, принесла лепешки, сваренные с вечера крутые яйца, плошку с моретумом из свежего мягкого козьего сыра, щедро приправленного чесноком, зеленью и немного оливковым маслом. Вернулась еще раз, прихватив холодное вареное мясо и кувшин с мульсом.

Она уселась напротив него, наблюдая, как он ест.

— А ты чего? — он кивнул ей на еду. — Ешь. А то сил не будет.

— Мне сил хватит, — она улыбалась, несмотря на бессонную ночь. — Мне так хочется на тебя смотреть и смотреть! Ты так красив.

Он подавился лепешкой:

— Юлия…

— Правда… И теперь, когда мы все поняли, что означают твои надписи на руке, то мне хочется смотреть на нее и смотреть. Да, понятно, что если ты выдержал такое, то все остальные раны тебе нипочем.

Он усмехнулся, вспомнив, как ему, еще совсем мальчишке, накалывали этот рисунок — жрецы, выполнявшие эту работу, должны были бросить наколку при первом же стоне юноши, и на всю жизнь он бы остался с недорисованной татуировкой как свидетельством слабости. Но он выдержал. И не пожалел — потому что боевые раны были позже, и он встретил их не дрогнув.

Его глаза сами закрылись от усталости — и тут вокруг поднялся крик и топот.

— Ни с места! Всем оставаться на своих местах! Несравненная госпожа, ты в безопасности, отойди от него.

Он сосредоточил зрение — вокруг стояла целая толпа мужчин с мечами, луками, топорами и почему-то ведрами.

— Вы кто?

— Декурион урабанариев Плавт. Пройдем для разбирательства и установления личности. Руки!

Он встал, удерживаемый за плечи с двух сторон, и протянул руки, волоча цепи.

Плавт присвистнул:

— Так. Беглый раб. Далеко бежали?

— Вперед.

— Отлично. Издалека?

— Из Лудус Магнус.

— Еще лучше. Потому что врешь. Оттуда невозможно убежать.

— Ну, извини, — он пожал плечами, забыв о ране, и едва не застонал от боли.

— Как проник в дом доблестного префекта спекулаториев? Цель визита? Ты сам понял, куда влез?! — Плавт ничего не понимал и пытался выяснить хоть что-то у этого великана, закованного в цепи, покрытого татуировками и бинтами и взирающего на него, несмотря на это, абсолютно невозмутимым взглядом глубоких и ясных изумрудных глаз.

Рагнар устало взглянул в глаза офицера городской стражи:

— Тебе правду?

— Естественно.

— И подробно?

— Время есть. Сейчас только посажу кого-из своих ребят записывать все, что ты мне скажешь.

К нему приблизился быстрым шагом воин с ведром и веревкой через плечо, что-то быстро прошептал.

— Как выяснилось, поторопились. Ну да ладно, если тут одно на одно со вчерашнего дня, то спекулатории не помешают. Хотя им сейчас не до нас. Все в порту, — ответил ему декурион урбанариев.

— Вот именно! — с нескрываемой яростью отзвался мужчина с ведром. — Ребята два пожара сегодня таких потушили! Наш наряд как последние дураки, в патруле. Подумаешь, девчонка с гладиатором лепешки ест. Нашел угрозу империи!

— Соседи нашли, — устало ответил ему Плавт. — Не я же. Видишь, мы его даже не крутим. Парень и правда вроде как подвиг совершил. Эй, Корнелий, ты с девушкой побеседуй. Тоже под запись. И есть кто еще в доме?

— Тетя моя, Гортензия.

— И с тетей побеседовать.

Новая волна шума и топота. Урбанарии вытянулись по стойке «смирно», а вигилы и вовсе постарались слиться с колоннами. По образовавшемуся коридору воинов четкими быстрыми шагами пронесся офицер-преторианец с хорошо заметными знаками различия когорты спекулаториев.

Рагнар поднял голову — перед ним стояла Гайя собственной персоной. Но какая! Все такая же подтянутая, стройная, как и несколько дней назад, когда он видел ее крайний раз, но неузнаваемая в полной форме преторианской гвардии, даже алый плащ развевался за плечами.

— Что тут происходит? Докладывай, — кивнула она Плавту.

— Рад тебе, доблестный центурион, — внешне суровый Плавт искренне улыбнулся, узнав отважного центуриона спекулаториев, не побоявшуюся пойти добровольно в заложники сегодня днем. Он удивился про себя — видел же своими глазами, что ее ранили, и один из ее товарищей второпях накладывал ей прямо стоя повязку, заслонившись от остальных двумя лошадьми, своей и ее. И вот она тут, все такая же собранная, только губы сжаты в бледную нитку.

Он постарался как можно яснее изложить то, что знал сам: как примчалась навстречу патрулю вигилов соседка префекта с диким криком и закатанными под лоб глазами. Она, цепляясь за руки и веревки пожарных, рассказала им, что страшный злочинец с руками, покрытыми до плеч черной кровью, притащил под утро связанную воспитанницу префекта и заперся в доме с ней и милой, доброй и такой беззащитной Гортензией.

Вигилы, естественно, бросились туда и за урбанариями, а вестового послали к спекулаториям — уже знали о том, что произошло на улице Шорников вечером накануне.

— Благодарю за службу, — она отсалютовала Плавту. — Все в порядке. Это наш воин. Прости, выехала спешно, не захватила приказ о его назначении. Копию пришлю с вестовым в течение часа префекту урбанариев. Вигилам высылать?

— Им тоже надо.

— Храм-то сгорел, — вмешался вигил. — Мы ж документы составлять должны. Одно дело, беглый гладиатор поджег, а другое, спекулатории громили поганское гнездо с дурью. Хочешь, напишем, что там они сами, дури наевшись, лампионы поопрокидывали?

— Хочу, — спокойно и твердо ответила Гайя. — Так оно и было.

Она обернулась к Рагнару:

— Давай свои браслеты.

Отстегнула фибулу, которой был скреплен плащ на ее плече, и длинной иглой ее застежки быстро раскрыла замки кандалов.

Он потер уставшие руки:

— Спасибо.

— Не за что, — улыбнулась она ему одними глазами. — Все, поехали.

— Куда? — кинулась к ней Юлия, которую еле удержал молодой, не по годам серьезный урбанарий Корнелий, внимательно записывающий все, что она рассказала про ее пленение жрецами храма Изиды, умолчав только о месте, где это произошло. Юлия сочла за благо сказать, что это произошло на соседней улице, в лавке с лентами и бусами.

— Юная госпожа, — официальным голосом, но максимально вежливо и даже почти ласково осадила ее Гайя. — Ты пережила многое сегодня. Тебе надо успокоиться. И прошу, ответь на все вопросы доблестных урбанариев. Не волнуйся, все закончилось.

— Гайя? — вгляделась под опущенный налобник Юлия и, получив утвердительный кивок, уточнила. — Куда ты его? Это Рагнар, он хороший. Я люблю его! Я все урбанариям сказала, объяснила! Он герой, он меня спас! Они, египтяне эти, меня хотели… Они хотели…

И Юлия разрыдалась громко и самозабвенно, упав головой на плечо Гайи. Та похлопала осторожно девушку по спине:

— Будет, будет. За Рагнара не волнуйся. Он теперь мой боец. Скоро увидетесь. Все, отдыхай и не волнуйся. Вернется с выезда командир, он не должен застать тут слезы и панику. Договорились?

Юлия кивнула.

Дом постепенно опустел…

* * *

Префект был готов сам себе отрезать голову и выкинуть ее собакам — и то есть не станут, так она раскалывалась и пульсировала.

Вторая выходка поганцев за эти сутки — многовато для Рима, где его ребята бдили на каждом углу.

Вигилы и в этот раз не постеснялись запросить помощь спекулаториев — их декуриону показалось странным, как именно загорелись склады с земляным маслом. Они заподозрили не только поджог, который их префект, толковый и жесткий, мог и должен был расследовать сам, а преступление, выходящее за рамки их компетенции — среди черепков метретов плавали и не успевшие до конца развалиться на мелкие части небольшие амфоры, так уже ему надоевшие, что только один взгляд вызывал тошноту. Ему казалось, что египетская отрава заполонила весь город и скоро будет вываливаться из акведуков.

— Как думаешь, что тут в основе? — он переглянулся с Марсом.

— Разборки. Вигилы говорят, такое уже было, когда на пожарах находили такие склады с заморским товаром, вроде как и не относящимся к хозяевам пепелища.

— Они явно нервничают. Я там Гайе оставил задание со жрецом ихним пообщаться…

— Она озлилась окончательно?

— С чего бы? Она с каких пор злится на приказы? В лудусе, что-ли, научили?

Марс усмехнулся:

— Она зла на меня. За то, что не сдержался и поцеловал на арене на глазах у всего города.

— Поцеловал? Ты ее зацеловал. Думаю, тут и я б обиделся.

Марс невольно хохотнул — представил, как стал бы целовать седого префекта на глазах у всего Рима.

Префект подумал, что правильно поступил, оставив Гайю в лагере — там тоже есть надежный человек, на которого он может положиться и в решениях которого не сомневается. Сегодняшний дежурный офицер, Друз, заставил его посомневаться вообще в том, что этого Друза взяли в спекулатории, когда вместо того, чтобы поддержать Марса с Дарием в таверне, он фактически бросил их самих разбираться с поганцами — благо тех оказалось немного, а выучка ребят была отточена до филигранности. А случись там кто менее опытный? Префект тогда сгоряча хотел и вовсе отстранить Друза от службы в когорте и вернуть назад в тот легион, откуда его перевели, но прикинул все, побеседовал с мужчиной, и убедился — Друз разумный исполнитель, честный и верный Империи офицер. А то, что не у всех ум такой живой, как у его любимицы Гайи…

Секст Фонтей посмотрел еще раз на Друза — и оставил его начальником табулярия когорты. Уж что-что, а ведение неизбежной переписки с сенатом и консулами, учет счетов за продовольствие и снаряжение, а то и скорбные пергаменты родителям и семьям погибших бойцов — все это можно было со спокойной совестью поручить дотошному и исполнительному Друзу.

Гайя вылетела по сигналу букцины, затягивая на бегу ремни доспехов. Секст Фонетй сразу заметил девушку, отметив про себя, что, не сомтря на заметную даже в свете факелов бледность, она подтянута и даже ее золотые локоны аккуратно убраны под шлем.

— Гайя, останься.

Она недоуменно бросила на него взгляд, не смея возразить командиру, но и отказываясь поверить своим ушам.

— Останься, центурион, — повторил он как можно жестче. — Ты нужна здесь на случай других происщшествий в городе. Если за сутки это второй серьезный выезд, не исключаю и третьего. Дежурный офицер сегодня Друз. Он не сможет действовать сам и один. Оставить тебе никого, кроме часовых, не могу. Горит пристань. Сейча весь город в панику впадет.

— Тем более! Я смогу остановить рвущихся на пристань владельцев складов.

— Это сделает оцепление урбанариев. Все, выполняй. И допроси жреца. Мне к нашему возвращению надо знать все имена связанных с ним лиц в Сенате. И вообще всю их поганую паучью сеть.

И он вскочил на коня, и обернулся, чтобы удостовериться в ее:

— Есть, командир, — и еще раз столкнуться с непониманием и обидой в ее глазах.

Беседа со жрецом среди ночи — Гайе это было по нраву. В ее глазах горела вся ярость, которую она не выплеснула на голову Марса, сначала выставляющего ее на посмешище города своими поцелуями, а затем бросающего в пасть этому отвратительному Кезону, и на голову префекта, не взявшего ее на крупное происшестве. Все они пытались что-то решать за нее…

— Ну как? Сразу расскажешь? — она не отрываясь посмотрела в темные, пугающие своей холодной чернотой глаза жреца.

Тот сидел ровно и прямо, положив руки на колени — точно так, как и изображали себя жрецы на своих многочисленных наводнивших Рим пергаментах, прославляющих поклонение Исиде. Гайя про себя отметила силу воли этого немолодого, но находящегося в прекрасной физической форме человека, пережившего довольно жесткое задержание, а затем и заточение в не самых комфортных условиях их лагеря.

Жрец, не отводя глаз, медленно и тихо промолвил на прекрасной латыни, почти без акцента, хотя до этого его пытались допрашивать, как увидела Гайя из протоколов, и Марс, и префект, и он утверждал, что понимает только на своем языке, но и Дарию, прекрасно говорившему по-египетски, тоже не удалось добиться правды — жрец дал понять, что наречие у Дария другое, хотя Дарий клялся, что прекрасно понимает все бормотание верного служителя Исиды.

— Прекрасная наложница командира? Не много ли воли берешь? Решила выслужиться в его отсутвие? — и, поймав тень удивления в ее глазах, уточнил. — Я прекрасно слышал, что произошло. И даже рад. И тому, что Рим снова горит, и тому, что в лагере никого нет.

— Вот как? Не удивлена, что тебя радуют беды Рима. Наконец-то снял личину несущего свет просвещения в наш город и нашему народу. А что до лагеря?

— Никто не помешает мне обратить тебя в истинную веру. К возвращению своего патрона ты будешь верной жрицей Исиды. Ну же, подойди ко мне. Взгляни в мои глаза поглубже, — его голос действительно был способен заворожить, но Гайя была слишком погружена в свои переживания.

— Давай проще поступим. Быстро рассказываешь мне все. А то отправишься к своей Исиде на вечное свидание. Она же у вас там преисподней заведует?

Она присела по обыкновению на край стола и продолжила в задушевном тоне:

— Знаешь, а меня враги на фронте называли Хельхейма. Тоже владычица мертвых. Так что я с твоей Исидой готова поспорить. А с тобой так и не о чем.

— Дитя мое! Посмотри на себя! Ты измучена, изранена. Но боги милостивы к тебе, и ты все еще прекрасна. Помни, пройдет не так много времени, и твоя красота сойдет на нет, обратится в прах. А жить ты будешь и воевать еще долго, и тобой, твоей изувеченной внешностью, злобной старой девы станут пугать новобранцев.

Гайя посмотрела на него расширенными глазами. Она привстала и переметилась так, чтобы жрец мог взять ее за руку:

— Твои руки, — продолжал вещать жрец. — Они сильные и покрытые шрамами, как и положено рукам воина. Но ни один воин не захочет, чтобы его ласкали такими руками…

— Да, — грустно промолвила девушка. — Наконец-то я могла это осознать. И только благодаря тебе. Спасибо… Не думай, я слышала подобные вещи и от других, но ты не унижаешь меня, как другие, а так ясно показываешь мне мои ошибки! Мне бы и правда хотелось бы пройти путем Исиды…

На лице жреца отразилось тщательно скрываемое торжество — ему таки удалось сломать эту гордую и сильную воительницу, воспользовавшись хорошо учтенными обстоятельствами, сложившимися в его пользу. Поздний ночной час, когда люди становятся податливее к внушению, и именно поэтому многие церемонии в храме Исиды проходили по ночам. И сосстояние намеченной жертвы тоже не укрылось от глаз опытного жреца — он много слышал из своей клетки, расположенной внутри большой палатки, чтобы не дать возможность пленнику еще и наблюдать за жизнью когорты спекулаториев, их тренировками, да и просто подсчитать численность.

Он слышал, как разговаривали между собой молодые солдаты, сменившиеся с караула — они обсуждали какого-то центуриона, которого откуда-то привез другой центурион прямиком к медикам с рассеченной грудью, а он сбежал сразу с перевязки, когда прозвучал сигнал тревоги, и вроде еще и отличился на освобождении заложников. Солдаты обсуждали мужество и выдержку центуриона, и единственное, что показалось странным жрецу — имя отважного офицера. Вроде оно прозвучало в явно женском варианте, но такое простой и часто встречающиеся римский прономен, что он не придал значения, решил, что послышалось: Гая какого-то прославляют, и еще сам отдал должное парню, который, будучи раненым, сам добровольно ввязывается еще в один бой, откуда, как снова уловило чуткое ухо жреца, центурион снова вышел не без потерь в здоровье, но с убедительной победой. Хотя что-что, а уж победы спекулаториев явно служителя Изиды не радовали…

Окончательно мозаика из обрывков фраз сложилась в его голове только тогда, когда спекулатории отправились на ночной пожар в порту на Тибре. Он слышал, как префект отдавал распоряжения центуриону, называя его все же Гайей, а не Гаем, и, что самое потрясащее, отвечал воин нежным, мелодичным, хотя и вполне твердым голосом. Но столько было в нем манящей неги, затаенной чувственности, что многое видевший на своем веку жрец был несказанно удивлен.

И вот она, эта загадочная Гайя, перед ним. И вопросы задает, хоть и прекрасным, как храмовая музыка, негромким голосом, но вопросы жесткие, как и взгляд ее красивых серо-зеленоватых глаз.

Но вот воля девушки наконец-то дрогнула, и он торжествовал победу. Ошибки быть не могло — слишко часто обращал он в истинную веру не самых слабых людей. И политики, и даже легаты попадали в его тенета. Жрец знал, что по крайней мере, один из маршевых легионов, стянутых в окрестности города на переформировку и обучение новобранцев, готов повернуть свои копья против Октавиана. Он знал лично нескольких сенаторов, и первого, основного из них — Фульвия, внешне выглядящего веселым лысым толстяком, любителем хорошего вина, красивых девушек и даже хорошеньких мальчиков. Жрец знал, что надежнее Фульвия опоры у заговорщиков нет — он умел отвести глаза всему городу.

Когда спекулатории едва не напали на след тайно оборудованной в подвале его виллы, рядом с печью гиппокауста, мастерской по упаковке привезенной из Египта дури с мелкие сосуды, Фульвий устроил звучный и яркий скандал с якобы понадобившимся ему зачем-то в любовники сиротой, сыном погибшего римского офицеры. И весь Рим от кулуаров Сената до самой темной, пропахшей прогорклым рыбьим жиром таберны — все обсуждали судьбу несчастного юноши, брошенного на арену цирка. И никому в голову не пришло, что такой жизнелюб и сибарит может быть не лоялен к императору, дозволяющему своему ближайшему окружению не только подобные развлечения, но скорую расправу над несогласными.

Его мозг лихорадочно соображал — стоит ли рискнуть. То, что сбежать от спекулаториев не удастся, жрец понимал отчетливо. Но вся та сеть, которую он выстроил за несколько месяцев упорно труда, сейчас грозила свалиться в Тартар, погребая все те надежды, которые на него возлагала знать Египта.

Он еще немного поговорил с девушкой и убедился, что она полностью в его власти — возможно, он правильно расчитал удар. Девушка слишком устала, у нее болят раны — а он задел еще и ее душу. И жрец решил идти напропалую — отправить ее с поручением в лудус, например, под благовидным предлогом проверить, жив ли еще сын легионера. Все равно других способов связаться с Требонием не было. Можно было послать ее и не в сам лудус, и жрец предусмотрел запасной вариант — без всякого риска, не переступая порог лудуса и не привлекая к себе внимание, она могла бы встретиться в условном месте с оружейником. И он решился.

На радость жреца, девушка с готовностью выслушала его.

— Да, конечно. Мне не сложно. Оружейник так оружейник. И поговорить о чем найдется.

Выслушав и повторив все, что он сказал, девушка вдруг взглянула на служителя Исиды совершенно другими глазами — такими, какими они были в самом начале из встречи:

— Что ж, жрец. Рвение твое похвально. Но уж извини, Исида от тебя отвернулась. Но я смогу вернуть ее милось, если ты мне все расскажешь.

Жрец понял, что проиграл.

Гайя вздохнула, глядя вслед солдатам, конвоирующим назад в клетку жреца. Есть что доложить префекту — но есть и о чем подумать. Значит, они не ошиблись! Все внутри у нее пело от радости — ей снова удалось вычислить поганцев на несколько шагов вперед! Помощник ланисты Требоний! Она почти точно поняла это еще тогда, когда он отказался вызвать не только спекулаториев, но и просто наряд урбанариев после того, как на Рениту напали наемники. Просто так скрыть три трупа — это серьезное преступление, и если он на это пошел, то смысл у него был рисковать. И на нее самою напали тоже не гладиаторы лудуса. Хотя куда как проще было бы изобразить несчастный случай на тренировке — ведь почти каждый день то кому-то ломали нос, но рассекали кожу. Так что один удар мог бы случайно оказаться посерьезнее — и никто бы ни в чем не усомнился. Что же заставляло Требония запускать наемников в лудус и затем заметать следу неудачных покушений? И почему же о самом ланисте ни слова не сказал жрец?

Ее размышления прервал часовой:

— Центурион Гайя. К тебе вестовой.

— Пусть войдет.

А дальше была знакомая, но безбородая фигура, вкатившаяся в штабную палатку и крепкие дружеские объятия:

— Гайя! Вот ты какая!

— Наставник! Какой же ты за несколько суток стал…

— Какой?

— Другой… Настоящий… Да, так что там?

— Мы с ребятами сигнал получили. Какой-то тип захватил дочь и жену префекта.

— И ты молчал?

— Охх… Тебя увидел и все забыл!

Они уже бежали к коновязи и одновременно влетели на спины своим коням.

— Знаешь, куда? — на всякий случай уточнил галл.

— Естественно. Префекту сообщили?

— Да. Наши как раз туда летели на усиление, мы с ними передали.

Гайя похолодела. Командир знает, что его семья в беде. И не может покинуть пост — потому что даже отсюда было видно зарево над Тибром. Вообще-то, работа для вигилов, а массовые волнения среди владельцев горящих складов и жителей припортовых улиц, разбуженных ночным пожаром и впавших в панику — дело урбанариев, но уж слишком явственно чувствовалась тут рука заговорщиков, и спекулатории опасались, что будет достаточно одного умело выкрикнутого лозунга, чтобы толпа двинулась на Форум и к императорскому дворцу.

Вот и знакомый дом, оцепленный двумя рядами урбанариев. Вигилы с насосом наготове. Гайя заметила молоденькую совсем девушку в такой же, как и всех вигилов, грубой дерюжной накидке и напоминающем мирмиллонский, с загнутыми бортами и гребнем наверху, но без единого украшения, шлеме, дремлющую полусидя на повозке вигилов между насосом и бочкой воды.

— Это кто?! — спросила она у бывшего наставника, спешиваясь у крыльца.

— Это? — улыбнулся галл. — Мирта. Помощник врачей когорты вигилов. У нас их много, мы же оказываем помощь и пострадавшим жителям. Так что выезжают они на крупные пожары. Нашим ребятам тоже достается.

Гайя легко взбежала по ступенькам, пронеслась через атриум, приготовившись уговаривать какого-то горе-жениха, привязавшегося к несчастнй Юлии, а в том, что тут все же нет ничего страшного, она уже убедилась по тому, что ей доложили урбанарии сразу же — злочинец сдался сам.

— Рагнар!

Ее радости не было предела….

Возвращаясь с Рагнаром в лагерь, она соображала, как же ей докладывать префекту о происшествии. Еще от дома она сразу же направила ему вестового с донесением, что первая информация была не точной, и что Юлию домой доставил спаситель, а вовсе не захватил вместе с Гортензией. А захват — да, был, причем в храме Исиды.

— Рагнар, — начала она непростой разговор. — Что бы ты хотел теперь?

— Выспаться.

— Я не об этом. Ты сбежал из лудуса. И правильно, я б оттуда сбежала бы в первый же день, если б не задание. Не собираешься же ты туда возвращаться?!

— А есть другие варианты?

— Ты не насиделся в карцере? Кстати, сидел там сейчас за мои грехи. Так что я твой должник, — она улыбнулась, взглянув в его глаза, светившиеся ласковым зеленым огнем. — Если ты не возражаешь, я попытаюсь забрать тебя в наше подразделение. Мне нужны разведчики, которые могут чуть больше, чем обычный римский воин. И знают несколько языков. Ты же еще и мореход?

Он повел по привычке плечами и поморщился. Она кивнула на повязку на его плече:

— Опять словил?

— Да ерунда. Но приятно. Юлия сам перевязала…

— Она и правда тебе нравится?

Он удивленно посмотрел на нее:

— Да больше жизни!

— Тогда тем более есть повод для разговора.

В лагере, уложив Рагнара на свою койку, она вернулась на пост.

Звон удил и голоса возвестили о возвращении когорты. Усталые, покрытые копотью, но хоть целые все до одного, они тут же стали приводить в порядок себя, оружие, коней — ведь следующий сигнал тревоги мог прозвучать в любой момент.

Гайя подошла к префекту и, видя его усталость, не стала докладывать по всем правилам, а просто сказала:

— Жреца допросила. Сказал правду. И мои данные это подтверждают. Лудус надо срочно зачищать и брать Требония, помощника ланисты, живьем. Ланиста, судя по всему, уже давно превратился в овощ и поет с голоса Требония. Мне кажется, тот его поит вином с дурью. Еще связного сдал. Его взять будет сложнее, потому что ничего определенного, кроме расплывчатого описания и клички.

— Что там с Юлией? Она и правда попала в заложники? И кто ж ее освободил? Только не говори, что ты. Хотя поверю легко.

— Нет, не я. Я порядки знаю твердо, и никогда не пошла бы на спецоперацию одна и тайком. А вот влюбленным гладиаторам не приказать.

— И кто ж такой храбрец?

— Рагнар. Как ни странно, я с гордостью называю его своим другом, хоть он и не римлянин. Именно он помогал мне выжить в лудусе, — и она быстро пересказала основные события, в которых участвовал Рагнар, не забыв упомянуть, как закрыл ее собой на арене, как взял на себя ее вину за убийство подосланных Требонием наемников.

— Крепкий парень. И инициативный.

— Мне нужны такие.

— Да и мне, — вздохнул префект, с отвращением рассматривая свою прожженную в нескольких местах тунику и покрытые сажей руки. — Но он же не римлянин.

— Гражданство можно и дать.

— Так он и не свободный. Но это как раз самое простое, выкупим. А он сам как? Может, он фуллонику мечтает завести на свободе, а не голову подставлять за государство, сделавшее его рабом.

Гайя вздохнула:

— Тут все не так просто… Прости, если причиню тебе боль. Наверное, лучше, если бы ты это узнал от своих домашних. Но раз уж так вышло…

И префект сквозь усталость и головную боль в который раз услышал ту историю про якобы данное его братом в пылу боя обещание незнакомому капитану северного корабля, невесть как и по каким рекам заплывшего в Геллеспонт и там ввязавшегося в драку римской триремы с морскими разбойниками.

— Значит, все же правда…

— Видимо, да.

— Я б хотел его увидеть.

— Он тут. В моей палатке.

— Вот как?

— Я же все равно должна была находиться в штабе. Так что мне не жалко. А ему перепало в схватке. Кстати, могу обрадовать. Не знаю, что еще, но помощь раненым оказывать твоя воспитанница таки умеет. Перевязала она его толково.

— Ну хоть это радует. Среди всего-то… Раз уж ты тут стоишь, полей-ка мне на спину, — и он наклонился, подставив спину под ведро с водой.

Усталый, полуголый и мокрый Марс с мокрыми после капитального мытья и стирки доспехами в руках откинул полог палатки — и замер. На койке Гайи отчетливо выделялись свисающие до пола светлые волосы, которые еще можно было принять в полутьме за гайины, а вот широченное плечо, густо покрытое черными узорами, перепутать было нельзя ни с чем.

Марс аккуратно положил доспехи на пол и приблизился к спящему Рагнару. Северянин спал так самозабвенно, что даже не проснулся, разметавшись беспечно на постели его любимой. Несмотря на то, что одно плечо и запястья Рагнара были забинтованы, в душе Марса поднялось желание скинуть его пинками с этой узкой складной койки, покрытой тонким грубым одеялом и простой льняной простыней. Он решил, что внезапная холодность Гайи связана с тем, что она затосковала по оставленному в лудусе любимому…

— Рагнар? Что ты тут делаешь?

— Марс? Ты снишься?

— Врежу, поймешь.

— Ты чего? — Рагнар с удивлением смотрел на друга.

— Ты почему в ее постели?

— Ах, вот ты о чем! Опять?! Марс… Ну, ты как подросток. Да сколько раз тебе повторять! Даже если я ее тунику надену, это будет означать только то, что мне это понадобилось для дела. Уймись. Я люблю Юлию и только ее.

— Какую Юлию? — Марс смущенно провел по мокрым коротко остриженным наконец-то после лудуса волосам.

— Племянницу вашего командира… Видишь, как меня угораздило…

— Да уж…

— Так, ребята, — полог опять качнулся, и в палатку ввалился такой же свежевымытый Дарий. — Кончайте болтать. Давайте хоть доспим пару часов.

* * *

— Пошла вон!

По глазам и тону Требония Ренита поняла, что помощник ланисты отнюдь не шутит.

— Как? — вырвалось у нее против воли.

— Ногами, пока целы. Радуйся, что Вульфрик не подрубил тебе сухожилия, а то бы до конца своих жалких дней ползала бы на четвереньках.

Она замолчала, не зная, что и сказать. Еще не остывшая после возбуждения арены, успевшая только умыться, но еще не осознавшая до конца мысль об обретенной свободе — она теперь должна была идти куда глаза глядят прямо в короткой эксомиде, к тому же щедро заляпанной кровью Вульфрика.

Гайи не было рядом, Таранис снова на вилле, Рагнар в карцере, даже наставник-галл, который относился к ней по-человечески, хотя и не был дружен как с Гайей, и тот умудрился выкупиться на свободу. Оставался только мальчишка Вариний, которого не вывели на арену из-за не сошедших еще с лица жутких синяков, наставленных Требонием. Но юноша и сам нуждался в поддержке старших в зверином мире Лудус Магнус.

И тут Ренита вспомнила — мир ей не враждебен. По крайней ере, точно есть одно место, где она нужна — лечебница при храме Эскулапа.

* * *

— Вставай, — потряс ее за плечо один из жрецов-врачевателей. В городе жуткий пожар напротив нас почти, на складах грузового причала. Сейчас привезут лодками портовых рабочих, которые пытались тушись сами до прибытия вигилов.

— А вигилы? — спросила Ренита, вскакивая и скручивая волосы под белое покрывало.

— Что вигилы? У них своих врачей выше крыши, как и у урбанариев с преторианцами. Нам только население… Что, отвыкла уже в своем лудусе-то?

Она даже обрадовалась свалившейся тяжелой и неприятной работе — это помогало не думать о Таранисе…

Нельзя сказать, что Таранис был так уж расстроен тем, что не попал в этот день на арену. Но вот упустить шанс боя с Вульфриком — это было для него непереносимо. Тем более, что пришлось опять посетить виллу Луциллы, которую он по свои меркам считал просто ненормальной.

Сам Таранис не был противником плотских утех. И в бытность командиром отряда, охранявшего священную рощу, Таранису и его воинам доводилось участвовать в обряде встречи весны, когда молодые девушки и женщины сами приходили в рощу, чтобы под священными дубами зачать детей от воинов, благословленных друидами подарить своему народу сильных сыновей, лучшие из которых в свое время тоже придут защищать священную рощу. Так было заведено издревле, и странным Таранису не казалось — хотя бы потому, что в обряде участвовали по желанию как воины, так и женщины.

Развращенность и ненасытность показавшейся при первом знакомстве хрупкой и застенчивой Луциллы его неприятно потрясала. Тем более, что Таранис каждый раз думал о том, что эти его объятия и поцелуи могли бы принадлежать Рените. Он не мог протестовать в открытую, потому что опасался того, что расплата настигнет Рениту — раз уж помощник ланисты пронюхал об их отношениях, или того, что его запрут в карцер или вообще перепродадут в другой лудус, и тогда Ренита останется совершенно беззащитна перед тем же Вульфриком. Единственное, что он мог — это притворяться перед многочисленными заказчицами, что не понимает по-латыни ни единого слова. Но, как сказала прямо при нем совсем молоденькая девушка, пришедшая как-то в компании подружек весело провести время с гладиаторами: «А мне с ним не в стихосложении упражняться, а в сложении совсем других элементов».

В этот раз он переживал особенно — Луцилла «вернула» его только через сутки, и он не только упустил возможность раз и навсегда покончить с Вульфриком, но и не знал ничего о судьбе друзей.

Первое, что он узнал от надсмотрщика — это история с побегом Рагнара, закончившаяся, с точки зрения всего лудуса и его охраны, совершенно необыкновенно. Как путано пересказал ему на ходу надсмотрщик, получалось, что в ответ на заявление ланисты префекту урбанариев о беглом гладиаторе-бунтаре, таящем угрозу Империи не меньше, чем в свое время Спартак Республике, пришел грозный ответ с распоряжение уплатить в казну солидный штраф, потому что Рагнар оказался непостижимым образом в когорте спекулаториев, причем дата зачисления стояла от прошлого месяца. И получалось, что Требоний запирал в цепь не презренного раба и пленника, а воина Империи. К тому же, вырвавшись на свободу, Рагнар, как поведал Таранису надсмотрщик, не убежал в Злодейский лес, что было бы естественным для удравшего гладиатора, а бросился спасать дочку самомго префекта спекулаториев и мимоходом разгромил храм Изиды. Недоумению надсмотрщика не было предела, а Таранис не особенно удивился — только про себя с горечью подумал, что все же был прав, и друзья, так или иначе вырываясь на свободу из ненавистного им всем лудуса, напрочь рвут с прошлым, забывая оставленных здесь друзей.

Спрашивать про Рениту у надсмотрщика он не стал — опять же, чтобы не навлекать лишнее внимание на ее голову. Он дождался, когда его оставили одного перевести дух и смыть запах приторно-сладких благовоний Луциллы, и по дороге на тренировочную площадку заглянул украдкой в валентрудий.

— А где Ренита? — спросил он как можно безразличнее у нескольких раненых, находившихся там.

— Нет ее, — с плохо сдерживаемым стоном вздохнул молодой парень с перевязанным кое-как плечом, бледный от мучающей его боли.

— В город за лекарствами ушла, что ли? — уточнил на всякий случай Терамис, про себя отмечая странный беспорядок, неизвестно откуда взявшийся на столах и полках, разбросанные по столу полуразмотанные чистые бинты, тут же лежащие пучки сухих трав, опрокинутую ступку, валяющиеся прямо на полу в углу окровавленные тряпки.

— Нет, — отозвался другой раненый, лежащий на сбившейся простыне, свисающей с топчана длинным хвостом в изножии и не закрывающей грубые доски самого предназначенного ему ложа. — Она с арены не вернулась.

— Как? Откуда? — задохнулся от страшного предчувствия Таранис.

— С арены. Ее же с Вульфриком поставили. Все мечтали с ним выйти. А выставили ее.

— Да как?! Она… она же…

— А что как? — рассудительно вздохнул тот раненый, что постарше. — Невеста смерти получила свободу. А сборы по ставкам она делала такие, что Требоний аж песенки напевать стал на радостях после ее выступлений. Вот он вместо нее Рениту и выставил.

Таранис почувствовал, что холодная тьма наваливается на него со всех сторон.

— А сама Невеста смерти? Она где?

— Не знаем, — почти хором ответили оба гладиатора. — Мы же раньше Вульфрика выступили. Вроде ее не видели. Она ж и так раненая была, может, и померла.

Таранис взвыл в голос и выскочил из валентрудия, столкнувшись возле учебной арены с дежурным наставником:

— Где?!!!

— Что? — переспросил не понявший сразу наставник и решивший, что у Тараниса за время его отсутсвия что-то украли. Такое в лудусе тоже случалось.

— Ах, не знаешь, сволочь? — и Таранис, потеряв власть над собой, схватил надсмотрщика за грудки, с силой встряхнув его так, что у того зубы клацнули. — Где Ренита?!

Без Рениты жизнь для него потеряла всякий смысл, и уже не было необходимости беречь себя — наоборот, чем скорее его прибьют, тем лучше.

Надсмотрщик ударил его кулаком в живот и закричал. В лудусе всегда были готовы хватать, вязать и сажать в карцер, поэтому надсмотрщики с плетками оказались тут как тут. Скрутить Тараниса оказалось не так просто — хоть и более изящный по сравнению с Рагнаром, постоянно составлявшим предмет для тренировок надсмотрщиков в этом деле, он дрался отчаянно даже не для того, чтобы вырваться и убежать. Хотел бы, удрал бы давно, а надсмотрщики умерли бы уставшими, догоняя его. Гордый кельт стремился разозлить их до такой степени, чтобы его забили насмерть, пусть и в кулачном, но бою — не топиться же в отхожем месте.

Его желание почти сбылось — все же надсмотрщиков было больше десятка, и к ним присоединились несколько солдат из внешней охраны лудуса. Его повалили, с такой силой задев краем лица о подвернувшееся ребро ступеньки портика, окружавшего учебную арену, что глубоко рассекли левую бровь и широкой полосой сбили кожу на скуле. Кровь тут же залила его, стекая на грудь, но единственное, что он подумал — что зря такой повод пропадает: не ощутит он нежных рук Рениты на своем лице.

Полуослепленного потоком липкой крови, его протащили по портику и втолкнули в таблиний Требония.

— Очередной бунтовщик? Ты тоже у нас окажешься спекулаторием? — рассмеялся с нескрываемой злобой в голосе Требоний.

Таранис в ответ тоже рассмеялся ему в лицо, хотя не то что смеяться, шевелиться было трудно со скрученными назад руками.

— Весело? — подняв голову мужчины за длинные волосы, вкрадчиво поинтересовался Теребоний. — Тогда повеселимся вместе.

Он кивнул одному из приближенных к себе надсмотрщиков, и тот, уже держа плеть наготове, отложил ее, подержался за замоченные в соленой воде фасции, тоже оставил их, и сдернул с гвоздя обычную тряпку, служившую Требонию полотенцем. Надсмотрщик умело завязал на длинном узком полотенце несколько узлов и опустил его в бадью к фасциям. Подождал, пока тряпка напиталась водой, вытащил ее, на давая зацепиться за торчащие прутья, слегка отжал и передал Требонию.

— Что ж, кельтское отродье, — расправил рукой помощник ланисты мокрую узловатую тряпку. — Портить твою кожу мы не будем, и только потому, что находятся дуры, которые платят нам за то, что мы им разрешаем ее погладить. Но наказать же тебя надо? Надо.

Он обошел вокруг совершенно равнодушно стоящего Тараниса и скомандовал подручным:

— Растяните его за руки.

И принялся охаживать мужчину по спине, бокам и груди. Всего лишь мокрая соленая ткань, но в умелых руках она причиняла страшную боль при каждом ударе. Требоний не был дураком — он, конечно, мог бы упрямцу, отказывающемуся проронить хоть ползвука, отбить и легкие, и почки. Но бил так, чтобы не оставить кровоподтеков, ничего серьезного не повредить, но оставить кельту такую боль в мышцах, чтобы тот двигался бы с трудом ближайшие дни.

— Доволен? — хохотнул снова Требоний, которому вся эта процедура приносила несказанное удовольствие. — В карцер его. Надеюсь, дверь там укрепили? Ну да все равно этому сейчас не до побега будет, ему бы себя в кучку собрать.

— Ему бы рожу чем промыть да смазать перед карцером, — напомнил один из экзекуторов. — А то ведь загниет там, а его ж за личико его распрекрасное бабы и требуют наперебой.

— А я что могу? — рявкнул Требоний, не заметив, как прислушался Терамис. — Все, нет у нас врача. Ну, найди где эту мулатку, может, на кухне сидит треплется. Толку с нее… Вульфрика и того удовлетворить не могла, раз он то на Рениту эту серую залезть порывался, то Невесту смерти ему подавай. Ну, хоть теперь все трое с моей головы больной свалились.

Таранис застонал сквозь сжатые зубы, и не от боли в теле, а от того, что еще раз услышал про гибель Рениты, да и Гайи тоже. Он успел подумать, что если и Вульфрика нет, значит, его каким-то чудом убила все же Гайя — не Ренита же.

Перед его глазами промелькнула совершенно ясная картина — Ренита, погибающая беспомощно от первого же удара Вульфрика, и в этом он усмотрел свою вину, потому что щадил любимую на тренировках, несмотря на просьбы Гайи. И Гайя, выходящая на арену из последних сил, пятная песок кровью еще до начала поединка, убивающая Вульфрика и сама умирающая от его удара, дополнившего и без того мучающую ее рану.

Тьма окончательно обволокла его.

Пришел в себя Таранис оттого, что катится вниз по ступенькам — это надсмотрщики даже не потрудились приковать его в карцер, просто связали ремешком руки и столкнули вниз.

— Ты жив? — услышал он тихий-тихий шопот откуда-то сверху.

Присел, ругаясь сквозь зубы, и поднял глаза на узкое вентиляционное окошко, выходящее вровень с учебной ареной.

— Эй, Таранис! Ну, очнись же! Ты там? — с отчаянием взмолился голос, в котором он узнал Вариния.

— Здесь я, — кельт отозвался, только для того, чтобы юноша не начал звать громче и не подставил бы сам себя, нарвавшись на очередные побои.

— Ты жив?

— Ну если отвечаю тебе… Сам-то как? На арене был?

— Не, — разочарованно, как показалось Таранису, отозвался мальчишка. — Ренита твоя была. И ей свободу дали! А Гайю снова ранили и Марс ее унес.

— Свободу?! То есть она не погибла?!

— Нет, конечно! Даже ни царапинки! А вот Вульфрика она убила! — юноша от восторга захлебнулся.

— Она? Ренита? Не Гайя?

— Нет. Точно она сама. А Гайя такого здоровенного уложила из Утренней школы, что жуть. И Марс к ней на арену прыгнул, на руки схватил, зацеловал и унес.

«Ох», — только и подумал Таранис про себя. — «Вот болван! Зацеловать Гайю на глазах у всего города! Тем более, что она-то не просто девка-гладиаторша и даже не просто рудиарий. Не завидую этой горячей голове!». А вслух только поблагодарил юношу за хорошие вести и попросил быть осторожнее, вернуться к тренировке. Но напоследок все же не удержался:

— И где она теперь?

— Не знаю. Никто не знает. Говорят, ее Требоний прямо оттуда полуголую выгнал. Никто ничего не знает.

И Вариний убежал, оставив Тараниса наедине с невеселыми мыслями. Одно только радовало — Ренита жива, и он обязательно ее найдет.

— Жив? — поинтересовались у Тараниса спустя несколько часов еще раз, но уже совсем другим тоном и гораздо ближе. Он открыл глаза, сощурившись на свет масляного светильника. Хотел вскочить, но каждая мышца отозвалась жгуче-тянущей болью, отблеск которой не скрылся от Требония.

— Вставай, отродье. Выглядишь ты погано, воняешь еще хуже, но к тебе посетительница. Так что сейчас тебя отведут обмыться, ну а морда твоя ободранная… Впрочем, пусть так и остается. Раз уж матроне угодно миловаться с гладиатором, пусть видит, что кровь проливать умеешь.

Требоний с торжеством оглядел кельта, покрытого засохшей кровью и прилипшей соломой, с трудом стоящего на ногах.

— И учти, не понравишься матроне, не удовлетворишь ее во всех отношениях, сгною. Забью насмерть.

Представшая перед Таранисом женщина была высокой, в меру стройной, что было трудно оценить под обилием надетых на нее дорогих покрывал из плотной, струящейся сирийской ткани, украшенной цветными лентами. Лицо женщины было покрыто густым слоем белил и румян, которые другую превратили бы в безжизненную маску, но у этой черты лица были настолько красивы от природы, а пользовалась краской она столь умело, что лицо ее скорее напоминало настоящую ионийскую статую из раскрашенного минеральными красками песчаника. Глаза, подведенные идеально симметричными полосками черной краски и оттененные у век синим, казались огромными, заминающими пол-лица. Губы, едва тронутые кармином, выпуклые и пухлые, манили даже его, избитого и измученного.

Таранис набрал воздух в легкие — он боролся с несколькими желаниями: ему хотелось одновременно сотворить взаимоисключающие вещи. И он раздумывал, стоит ли наброситься на эту богатую красавицу, улыбающуюся ему в полумраке еле освещенной притушенными светильниками комнате, изнасиловать ее всеми доступными способами, заставить выть от страсти и все более разгорающегося желания, или же, наоборот, отказаться дотрагиваться до нее, так непохожую на его любимую и потерянную теперь Рениту. Он с шумом выдохнул — любое проявление своеволия только отдалит его от встречи с Ренитой или хотя бы попыток найти ее.

И Таранис, сделав шаг вперед, стараясь не смотреть женщине в глаза, стал раздевать ее. Женщина стояла перед ним совершенно неподвижно. Упало на мраморный пол одно покрывало, за ним следующее, рассыпались по плечам светлые локоны, так напоминающие ему волосы отважной красавицы Гайи. Таранис почувствовал, как все его существо затапливает холодная ярость — как смеет эта напыщенная, надменная, накрашенная подобно статуе матрона обладать волосами и фигурой, так больно и явственно напоминающих ему Гайю. Эти две женщины, Гайя и Ренита, так внезапно вошли в его жизнь и, каждая по-своему, стали ему дороги. И обе одновременно пропали… Хотя о Гайе он беспокоился чуть меньше — раз уж она с Марсом. Но тут больнее встал в воспоминаниях их разговор о дружбе — и вот все же он оказался прав. Не нужен он Гайе, даже если она жива. И уж тем более, если она и правда центурион преторианской гвардии.

Он сдернул с плеч нижнее платье женщины — отстегнул сначала одну фибулу, поцеловал алебастровую кожу плеча, затем проделал тоже самое с другим. Все тело отзывалось невероятной болью при каждом движении, и мужчина еле сдерживался, чтобы не застонать. Он на мгновение прикрыл глаза, а когда открыл — то забыл про боль и свои мысли.

Платье женщины, по-прежнему стоявшей неподвижно, соскользнуло до талии, лишенное фибул, и обнажило повязку из грубых льняных лент вокруг ребер.

— Гайя?!

— Неужто признал? — таким же приглушенно-вкрадчивым тоном отозвалась женщина.

Терамис поднял взгляд — и как пелена спала с глаз. Он увидел за густо подкрашенными и от этого достигающими почти бровей ресницами умные, жесткие, переливающиеся серым и зелено-коричневым глаза Гайи.

— Гайя… Зачем ты так рискуешь?

— Все мы рискуем. Ты вот где уже схлопотал? И почему Ренита не зашила?

— Ренита? — с горькой болью переспросил он. — Ты разве не знаешь, что она пропала?

— Как пропала? Она получила свободу на арене! А дальше… Прости… Я виновата. Тоже так за нее обрадовалась, что даже не подумала о мести Требония в адрес уже свободного человека, тем более врача. А оно вот как обернулось… И честно говоря, хоть и не люблю оправдываться, но тебе скажу, что Марс меня унес как мешок. Я ж на руках у него отрубилась…

— Бывает. Не вини себя. Рагнар правда с тобой?

— Да, — и она вкратце рассказала то, что произошло в храме Исиды. — Так что Юлия ему пирожки носит. Чем вводит его в полнейшее замешательство. И в еще большее тетку Юлии, потому что той приходится печь эти пирожки на всю декурию. И вообще, я-то шла как раз выяснить про Рениту, заодно узнать, как выкупить тебя и Вариния.

Гайя мудро умолчала о том, что вместо нее рвался пойти на разведку в лудус Дарий. И он собирался поступить просто — заплатить за свидание с Ренитой, раз она и так связной спекулаториев. Гайе стоило больших трудов разъяснить другу, что гнев Тараниса будет страшен, и Дарию не позавидовать.

Но вот теперь все тут поменялось в одночасье. Ренита пропала, Таранис избит и брошен в карцер — когда она потребовала предоставить ей именно его, то Требоний, не узнавший ее, долго мялся, а затем предупредил:

— Несравненная матрона! Выбранный тобой презренный раб буен. Он сидит в карцере только день, и вряд ли это умягчило еще его непокорный нрав. А если набросится?

— Я умею приручать диких зверей, — прищурила сильно подведенные глаза матрона, расправляя складки дорогого одеяния и звякая длинными золотыми серьгами.

«В конце концов», — подумал Требоний, подбрасывая на ладони увесистый мешочек сестерциев, — «Может, и ублажат друг друга придурки. Авось и матрону он не загрызет, и сам присмиреет».

Таранис провел, не в силах сдержать себя, по нежной коже ее плеча:

— Вот теперь я понимаю Марса… Повезло ему…

— Ты в своем уме? — рыкнула она тихо, стараясь сохранить на подкрашенных губах нежную задумчивую улыбку. — Или с Марсом на пару с ума спрыгнули? Один целует на глазах всего города, другой лапает.

— Прости… Но я его понимаю во всем. Я б Рениту тоже бы зацеловал…

— Вот что. Хватит об этом. Слушай меня внимательно.

— Нам лучше прилечь. Чтобы не вызывать подозрений.

— Согласна. Тоже об этом подумала, — и она, после того, как они устроились рядышком среди подушек, рассказала о грядущих событиях, к которым должны быть готовы Таранис и Вариний. — Ты вправе отказаться. Могу выкупить вас обоих сейчас, чтоб не подставлять ваши головы. Но твоя помощь не будет лишней. А малыш… Понимаешь, может, это и глупо, но мне бы хотелось его триумфального возвращения в статус римлянина.

— Понимаю, — кивнул Таранис. — Да он и гордый не по годам, все равно откажется. Я б тоже отказался. Несколько часов ничего не решат.

Они обнялись и одновременно шепнули друг другу:

— Береги себя!

И рассмеялись…

Уходя, Гайя величественно бросила Требонию, подобострастно подсаживающему ее в лектику:

— Завтра приду снова к этому… буйному… Смотрите, чтоб он выглядел не хуже, чем сегодня…

Требоний радовался очередному правильному своему решению — кельт и правда брел назад в карцер задумчивый и присмиревший. «Горячая штучка эта посетительница, раз такого коня скакового объездила», — подумал помощник ланисты.

* * *

— Гайя, не мне тебя учить, — ворчал Дарий, затягивая бинт на ее ребрах. — Но рана выглядит все хуже и заживать не намерена. Вот скажи, так уж было необходимо сегодня тренировку самой проводить?

Она пожала плечами в ответ на слова друга — Дарий был прав, но обнаруживать засады в лесу умела она лучше всех и могла научить других, того же Дария, воевавшего в Египте и Сирии, где нет таких лесов и болот, как в Германии.

— Готовы? — в платку забежал Марс, схватил еще один кинжал, глянул его на солнце и убрал в ножны на голени.

Гайя про себя вздохнула — так размолвка с Марсом ни к чему и не пришла. Он вел себя теперь так, как будто ничего их не связывало крайние пару месяцев, да и вообще годы. Так, просто товарищи их одной когорты. Ей было от этого, как ни странно, больно — и это удивляло девушку. Казалось бы, все встало на свои места, и Марс больше не ставит ее в неловкое положение своими неожиданными поцелуями… Она не заметила, как вздохнула и на самом деле.

— Туго? — насторожился Дарий. — Ты скажи…

— Нормально. Спасибо. Теперь вот все это еще надеть, глаза нарисовать… Спасибо Юлии с Гортензией, поделились запасами.

Ее руки, привыкшие обращаться со всеми видами оружия, неожиданно легко и ловко принялись подрисовывать глаза — а Дарий, забыв, что и ему надо готовиться к операции по зачистке лудуса, стоял и смотрел, не в силах отвести восхищенных глаз.

— Может, тебе все же не идти в первых рядах? Зайдешь спокойно в ворота, с Друзом и префектом.

— А Таранис? Мне надо его всеми неправдами из карцера заставить их вывести. Иначе они могут просто прирезать его там, как только увидят нас на территории лудуса. Одним свидетелем меньше.

— А ты уверена, что он еще жив? И уверена, что он пойдет с тобой?

— Что касается самого Тараниса, то в нем я уверена, как в себе и тебе.

Дарий качнул головой и вышел из палатки — ему и Марсу с ребятами предстояло пробраться в лудус по тому пути, который вызвался показать Рагнар. А Гайя пойдет снова в обличии богатой матроны и купит ночь Тараниса. И все вместе они должны в первую очередь задержать Требония с оружейником. А затем уже остальные спекулатории спокойно зайдут в ворота и обшарят каждую щель лудуса в поисках доказательства вины Требония как подручного сенатора Фульвия, главного заговорщика.

— Готов? — Гайя сделала вид, что обнимает Тараниса, а сама внимательным взглядом окинула мужчину. Несмотря на его внешне бодрый вид и влажные после недавнего мытья волосы, она заметила безмерную усталость в глазах и непривычную бледность.

Он кивнул.

— Бери факел. Он сгодится как оружие.

— Поджигать будем гадючье гнездо? — нехорошо сверкнул глазами Таранис и усмехнулся. — Ты вроде не предупреждала.

— Постарайся как раз не поджечь! Скорее как дубина сойдет.

Она сняла часть покрывал, но не все — им предстояло преодолеть атриум главного здания лудуса, пройти через внутренние покои и выйти во второй двор, где и располагался таблиний помощника ланисты. В портиках и переходах им могли встретиться надсмотрщики, и Гайя не была уверена, что в мужской одежде привлечет меньше внимания. Наоборот, два гладиатора, разгуливающие возле главного здания без конвоя, вызовут подозрений больше, чем мужчина и женщина, торопящиеся с корзиной — наверняка хлопочущие по хозяйству рабы. Поэтому нижняя стола у Гайи была надета самая обычная, бледно-голубоватая и без золотого шитья, которым блистал ее паллий из тонкой козьей шерсти, сейчас небрежно брошенный на кровать за ненадобностью.

Они выскользнули за дверь и отправились в путь, не торопясь и не прячась за колонны, но все же стараясь не стучать подошвами сандалий.

Таблиния они достигли без приключений — разве что Гайя ударом в висок рукояти ножа, спрятанного в складках столы, убрала с пути ненароком попавшегося им навстречу надсмотрщика, узнавшего если не обоих, то Тараниса точно по его татуировке и длинным черным волосам, разметавшимся по плечам. Но дальше начались шутки старух Парок — Требоний был не один.

— Это еще кто?! — одними губами спросил Таранис, разглядывая из-за колонны в полуоткрытую дверь двух мужчин, непринужденно общавшихся с Требонием на незнакомом языке.

Мужчины были смуглы, плечисты и обриты наголо. Их бедра были прикрыты светло-желтыми, доходящими почти до колен, но уложенными без складок подобиями эксомид, стянутых спереди спускающимися вниз магкими поясами, а на плечи были накинуты леопардовые шкуры.

Гайя перехватила нож поудобнее — Дарий и Марс предупреждали, что египетские жрецы вооружены кривыми ножами наподобие тех, которыми любил сражаться и сам Дарий. Мысли девушки лихорадочно работали: одно дело вдвоем с Таранисом скрутить Требония, пока ребята в это самое время перебираются через стену, чтобы тихо и быстро повязать оружейника. А совсем другая история — сражаться вдвоем против троих, да еще и с учетом того, что она смогла передать Таранису только обычный боевой нож. У нее самой оставались еще и шпильки в прическе. И у обоих — уверенность в том, что недостающее оружие добудут в бою.

— Берем живыми, — успела она предупредить Тараниса, опасаясь в глубине души, что он ее услыхал, но не услышал.

Они переглянулись и ворвались одновременно, атаковав каждый по жрецу. Гайя краем глаза заметила, что Требоний метнулся к столу, заваленному кодикиллусами, чтобы схватить лежащий там же меч. Этого его замешательства хватило Таранису, чтобы махнуть ногой, ударив точно в горло слегка приклонившегося жреца, собирающегося пустить в ход свои ножи.

Таранис нанес удар, не задумавшись — и избитое тело отозвалось дикой болью, которая рассыпалась искрами в глазах мужчины. Требоний подал голос, спрыгивая с возвышения, на котором в нише размещался его широкий письменный стол:

— Не нравится? Прочувствовал угощение? Размахался…

Гайя отбила нож, направленный в основание шеи припавшего на одно колено Тараниса:

— Вставай!

С хриплым рычанием он рывком поднялся — и вовремя. Если бы не его нож, резанувший жилы на руке жреца, то египетский кривой меч поразил бы Гайю в живот. Таранис знал, что у нее под голубой столой скрывается повязка, и помнил, как лежала она у Марса в камере — этого было достаточно, чтобы прикрыть ее даже ценой своей жизни. Но это не понадобилось — Гайя тоже свалила второго жреца, не нанеся ему больше ни одной царапины: просто оглушила ударом в челюсть.

Одновременно с падением жреца и прыжком Требония в таблиний ворвался Дарий, а следом за ним еще несколько спекулаториев, среди которых Гайя узнала Марса, несмотря на одинаково закрытые черными кусками ткани до самых глаз лица. Дарий прямо с разбега прыгнул на спину помощника ланисты, как это делают охотящиеся крупные кошки.

— Не рыпайся, поганая морда, — рявкнул Дарий на дергающегося под ним и изрыгающего проклятия Требония. — Все, ребята, выводите.

Марс подошел к ней:

— Этих тоже забирать? — показал он на все еще бесчувственных жрецов, которых обыскивали и на всякий случай связывали ребята. — Или сразу в Маммертинскую?

— Пока к нам. И скажи, чтоб руку тому перехватили. Мне его еще допросить надо.

— А цитронами их не угостить с медом? — отозвался один из спекулаториев, поднимая тяжелое тело жреца, чтобы вывести наружу и погружить в повозку.

Гайя пропустила иронию мимо ушей и поинтересовалась у Марса:

— Рагнар с вами?

— Да. А иначе мы б и не нашли влаз сюда. Оказывается, бревно таки спихнули в сторону урбанарии, разбираясь с побегом нашего зеленоглазого друга.

— Ну, надо! — не сдержалась Гайя. — Когда не просят, они такое рвение проявляют… Сейчас бы не полезли б сюда.

— Секст Фонтей при мне их префекту еще раз напомнил, чтоб стояли на постах спокойно.

— А не спугнул? Если у них есть крыса, то не случайно мы тут на египтян этих тут и наткнулись. Ни разу не видела, чтоб кто из храма Исиды сюда шастал в открытую.

— И я не видел! Такое впечатление, что они уже от отчаяния страх потеряли.

— Оружейника взяли?

— Думаю, да. Рагнар как раз туда ребят повел. По времени должны были справится. Да и нет беготни вроде. Вспомни, как надсмотрщики чуть что носятся?

— Это точно, — она слегка прикусила губу, чтобы не застонать, и подумала, что, конечно, Дарий прав, но что делать…

Дарий, легкий на помине, подошел к ней, вернувшись со двора:

— Молодцы! Сработали четко! Никто не дернулся! Тут уже Друз вовсю надсмотрщиков переписывает поименно. Гайя, еще раз прими мое восхищение! Планировать ты умеешь. И воплощать тоже.

— Да пожалуйста, — улыбнулась она другу. — И запомни, что без вас всех это так и осталось бы планом.

— Сама как? — он нагнулся к ней, пока Марс был занят встречей Друза у дверей таблиния. — Совсем паршиво?

— Терпимо. И да, Таранис… Его мы берем с собой. Как и Вариния.

— Мы же это обговаривали. Конечно, берем.

Дарий обернулся, чтобы окликнуть кельта, но тот уже вовсю обнимался с Марсом, вернее, Марс сжимал его в могучих объятиях, не в силах сдержать радость от встречи с другом, а Таранис… От Дария не ускользнуло, что кельт явно испытывает жуткую боль, но вот повреждений, кроме ссадин на скуле и брови, не увидел. Те, хоть и выглядели воспаленными, но не могли причинить столько мучений взрослому тренированному мужчине.

— Тебя били египетские твари? — спросил он сзади на ухо, отстраняя слегка руки Марса от груди Тараниса.

— Египетские? Нет вроде, здешние… Но не без этого. Да ладно, ерунда. Разберусь.

— Ну-ну, — покачал головой Дарий, прекрасно зная, как умеют пытать египетские жрецы, не оставляя следов на коже.

* * *

— Друз, что у тебя?

Мужчина протер покрасневшие от дымного пламени светильника глаза. Он весь остаток ночи и до самого полудня пытался разобраться с запутанными донельзя документами, найденными при обыске таблиния лудуса. Друзу нравилось работать с кодикиллусами и пергаментами — они никуда не бежали и не брыкались, а просто требовали внимательности и тщательности, чего ему было не занимать.

Он поднял глаза на префекта, просматривающего те свитки, которые уже лежали на его столе с пометками — на какие места следует обратить внимание особо.

— Да букет! Хоть в вазоны ставь! А незаконных удержаний столько… Жаль, некоторых уже не вернуть. Этот поганец Требоний что творил? Он нашел еще таких же, жаждущих только денег и забывших про Сенат и народ римский. Они каким-то образом как обычных военнопленных оформляли покупку через невольничий рынок захваченных в плен военачальников покоренных племен.

— То есть тех, кого проводят перед Императором на триумфе, а затем содержат в соответствии с их статусом, готовя к обмену на попавших в плен римских воинов?! — префект даже потемнел лицом от такой неожиданной новости.

— Да, — подтвердил страшную догадку Друз. — Они их тут выводили на арену вместе с обычными пленниками. И даже не постеснялись записи сделать. Видимо, для того, чтобы подороже продать именитых бойцов своим посетительницам.

— Каким еще посетительницам? — потер виски префект.

— Римским, каким еще?! Тут и подпольный лупанарий был. Только наоборот. Женщины покупали… Ну и на Гайю очередь расписана а полгода…

— О Юпитер…. - выдохнул префект. — На Рагнара этого что накопал?

— Да. Искал в первую очередь на тех, про кого Гайя и Марсом сказали. Рагнар кораблем каким-то их там командовал. Он по нашим меркам морской трибун. За него можно было выменять десятка полтора наших! Северяне же пленников не убивают, они там их даже за общий стол сажают, так что ребята в Британии может, и живы, кто от ран сразу не умер! — Друз, прошедший Туманный Альбион с боями, даже застонал в слух от осознания всего этого, потому что и его друзья, захваченные раненными на поле боя, могли все еще ждать, когда их обменяют и вернут в Рим. Было б на кого менять…

— Так, — угроза в голоса префекта оставляла мало надежды Требонию пережить допрос, и Друз подумал, что хорошо хоть Гайя велела сразу увезти отсюда задержанных. — А кельт этот? Их с Марсом ближайший помощник? Про Вариния вообще не спрашиваю, потому что там вина и самоуправство сенатора Фульвия, и он еще будет мальчишке публично на Форуме извинения приносить. Жаль вот, имущество уже у добросовестных покупателей.

— Имущество? — задумчиво отзывался Друз, почесывая за ухом стилом и вчитываясь в очередной пергамент. — Так если мы его заберем, свое заработает… А, вот! Нашел! Таранис этот возглавлял отряд, который их рощу какую-то дубовую защищал. Наподобие этих египетских храмовых воинов и наших беллонариев, жрецы-воины. Тоже не баран начихал. Кстати, его не наши подстрелили, а тамошние дикари-предатели. Видать, не всем по вкусу был…

— При чем тут вкус? — поморщился префект. — Предателей везде хватает. Вспомнит Публия того же…

Глава 8

Императорский дворец на Палатине был хорошо знаком спекулаториям — как рабочее место. Вместе с обычными преторианцам они несли службу по охране Октвиана Августа и его близких. Но сегодня Гайю, Марса и Дария вызвали совсем для другого. В сопровождении префекта, все четверо при полном параде, в белоснежных туниках и алых плащах, со сверкающими доспехами и шлемами на сгибе руки, они чеканным шагом пересекли тронный зал и замерли перед свои молодым, но снискавшим уважение императором. Чуть поодаль стояли Таранис, Рагнар и Вариний в сопровождении Друза, вооруженного несколькими свитками документов.

— Что ж, — веско произнес Август. — Вам удалось. Я доволен. И рад, что от начала и до конца посмотрел вас в действии. Теперь я уверен, что когорта спекулаториев не стала мертворожденным дитятей. Она нужна Империи. И каждый из вас Империи нужен. Марс, я разобрался с твоим делом, хоть ты и не просил меня об этом. Ты храбро сражался, когда твой отец допустил здесь, в Риме, политические ошибки. Но ты-то тут причем? Ты своей кровью смыл все его грехи. Так что дом на Квиринале возвращается тебе в полной сохранности. Повезло, там никто и не жил, но содержали в готовности, так как собирались принимать там наместника Египта. Гайя, тебе по праву присваивается следующее звание. Отныне ты старший центурион. А вот что касается вас, иноземные друзья…

Октавиан задумался, глядя на Тараниса и Рагнара, таких непохожих на римских воинов даже в нормальной одежде, щедро предоставленной друзьями — эти их длинные волосы, татуировки…

— Гайя, что скажешь? Уже на правах старшего центуриона ты берешь их к себе?

— Конечно!

— Вот сама и стриги, если захочешь, кожу с них снимай. А хочешь, можешь так и оставить. Авось на параде под шлем спрячут. А так, так вы же все равно лица закрываете… Все, забирай. А с Варинием вообще все ясно. Кроме его желания служить Сенату и народу римскому, как его отец. Есть такое желание?

Юноша энергично кивнул, не в силах справится с волнением.

— Отлично, — Октавиан уселся на трон, расправив тогу и зная, что уже через час слова о его мудрости и справедливости даже к бывшим врагам Рима, проявившим воинскую доблесть на благо Империи.

Они вышли на высокую лестницу, ведущую из дворца к подножию холма.

— Что приуныл, малыш? Жалеешь, что погорячился и попросился к нам? Можно еще успеть перевести тебя в легион поспокойнее, — поинтересовался префект.

— Нет, что ты! — взволновался юноша. — Это такая честь! Другое дело, что я не смогу…

— Научишься, — улыбнулась ободряюще ему Гайя.

— Научусь. Но мне еще надо подумать, где все вооружение и коня взять. Воин же сам себя должен вооружить. Еще и потому сразу так не попадают в хорошие когорты.

— Вот ты о чем, глупый! — искренне рассмеялась Гайя. — У меня там жалования накопилось… Даже казначей ругался. Так что могу облегчить и тебе и ему жизнь.

— А это удобно?! — переспросил ошарашенный Вариний.

— Конечно! А знаешь, кто мне мои первые доспехи подарил? — лукаво улыбнулась она.

— Неужели сам префект? — догадался Вариний по ее тону и взгляду.

Она кивнула.

— Ну, положим, тогда еще старший центурион… — заметил префект.

— Вот и традиция когорты родилась! — воскликнула Гайя, оборачиваясь к Марсу. — А тебя, Марс, поздравляю! Искренне! Ты и правда это заслужил!

Она протянула ему руку, и он пожал ее. И тут случилось непредвиденное — если бы не Таранис, то пошатнувшаяся и рухнувшая замертво Гайя скатилась бы со ступенек мраморной нескончаемой лестницы.

— Гайя, родная моя! — Марс подхватил драгоценную ношу из рук друга, уже никого не стесняясь.

Бледные, как мрамор лестницы, губы девушки дрогнули:

— Все пройдет. Все хорошо. Мне бы просто выспаться…

— Выспишься. Милая, выспишься у меня дома! Представляешь, дома, — он бормотал что-то нежное, покрывая поцелуями ее лицо. И вздрогнул от сжигающего ее жара…

— Рениту бы сюда, — вздохнул Таранис, тоже почувствовавший, что девушка горит в горячке.

— Сейчас отправлюсь ее искать. Как только Гайю пристрою.

— Марс, — одернул его префект. — Ты уверен? Дом есть дом, но все же лучше отвези ее в лагерь. Там Кезон посмотрит. Или хочешь, его тебе на дом отправлю?

— Нет, — решительно качнул головой Марс. — Именно к нему я и не хочу ее. Он ее чем-то успел обидеть…

— А кого не успел? — тихо усмехнулся Дарий. — Да тут многие осторожность проявляют только потому, чтоб Кезону тому в лапы не попасть.

— Странно, — вздохнул префект, понимая, что за всей этой безумной текучкой дел что-то он упустил, и решил присмотреться к Кезону поближе.

Октавиан не обманул — Марс нашел дом в идеальном состоянии. С Гайей на руках взбежал по ступенькам, по которым когда-то карабкался на четвереньках, сопровождаемый рабом-педагогом. Многочисленные домашние рабы почтительно кланялись, встречаясь ему на пути, и он узнавал среди них смутно знакомые лица.

Марс покинул семью в неполные семнадцать, таким, как сейчас был Вариний — но сам Марс чувствовал огромную разницу, каким был он и каким этот отважный мальчишка. Марс и в армию-то был отправлен буквально за ухо отцом, уставшим от его выходок и загулов с приятелями, сопровождавшихся бесконечными запросами. И вот, спустя восемь с лишним лет, он, закаленный в боях офицер элитной когорты Римской армии, появляется на родном пороге — и с умирающей девушкой на руках.

Рабыни, разглядев его ношу, тихо зашептались и запричитали:

— Надо же, такая красавица… А уже труп…

— К воронам! — рявкнул Марс. — Спальня готова?

— Да, господин. Молодой господин… — склонился в поклоне вилик, помнивший Марса еще с пеленок и удивляющийся сейчас тому, насколько изменилось выражение глаз у бесшабашного и всегда веселого сына прежнего хозяина.

Оставив с Гайей рабынь, бросившихся раздевать и обмывать девушку, и для охраны — Рагнара с Таранисом, он снова вскочил на коня.

Он на ходу вспоминал, куда же любила ходить Ренита — вряд ли бы она отправилась бы далеко, если не предприняла ничего за годы. Когда Гайя вкратце поведала ему по горячим следам историю Рениты то Марс был несказанно удивлен — все же дело происходит в центре Рима, в одной из значимых гладиаторских шол. Да и не в цепях она в лудусе сидела — ведь ходила же спокойно по городу. И что, не могла никому сказать о своем бедственном положении? А люди, с которыми она общалась? Что, никого знакомых не встретила?

Рассуждая так, Марс решил, что искать Рениту в гостях у кого-то, для чего пришлось бы перевернуть весь Рим, а также в термополии, для чего было бы достаточно вразумительно дать ее описание урбанариям и просто подождать пару часов — смысла нет. Он сразу решил отправиться на осторов Эскулапа — это недалеко и вполне разумно, она же туда без конца бегала на какие-то лекции, встречи с медицинскими светилами из разных городов и для проведения ритуалов перед статуями Аполлона и Подалирия.

Во всяком случае, там наверняка ее знали, помнили и смогут сказать, когда видели крайний раз.

Он не стал ждать перевозчика, а просто направил коня в воду, и вскоре уже спрыгнул на поросший скудной травой берег острова, вытоптанный множеством ног жаждущих исцеления. Попросив коня постоять и попастись тихонько, он подобрал плащ, чтобы не касаться им многочисленных ожидающих очереди умирающих от старости и увечий рабов, свезенных сюда и прошенных на берегу управляющими, каких-то заплаканных бедно одетых женщин с засопливленными, несмотря на жару, хнычущими малышами на руках… Наконец, ему попался младший жрец, разносивший воду и выбиравший тех больных, кто нуждался во внимании врачей в первую очередь. Тот, удивившись визиту центуриона-преторианца в такое мирное святилище, все же сумел сосредоточиться и вспомнить, не появлялась ли здесь Ренита.

— Тихая такая, невысокая? Да, тут. Пройди по этой тропинке, доблестный центурион, поднимешься в базилику, где в основном с детьми малыми матери. Вроде там она.

Он без труда нашел базилику, расположившуюся за самим храмом, в тени нескольких олив. Слышался детский плач, усталое переругивание женщин. Кто-то из них даже попытался напомнить ему об очереди, но, увидев, кому именно она попыталась велеть встать в очередь на прием к врачу среди матерей с прижатыми к груди детьми в мокрых пеленках, женщина осеклась и даже сделала попытку спрятаться за спины других. Но Марс уже ее не видел и не слышал — он устремился в саму базилику, где и прислонился к колонне от навалившегося бессильного покоя.

Ренита, как всегда, сосредоточенная и завернутая в серые тряпки, склонилась к малышу со вздутым животиком, осторожно поглаживая затихшего в ее руках ребенка. Мать, замученная бедностью жизни и еще и подкравшейся болезнью ребенка, смотрела внимательно за каждым движением врача с внимательностью кошки, у которой взяли погладить котенка.

— Ренита, — негромко окликнул он женщину, борясь с угрызениями совести, потому что у него в доме умирала любимая, а здесь на руках у матери и врача точно так же умирал грудной ребенок.

Она обернулась:

— Марс? — начала улыбаться другу и тут же погасила улыбку, догадавшись по его глазам о печальных вестях. — Гайя?!

— Как ты догадалась?

— Ты же цел, а вот в глазах асфоделии… Что с ней? — она беспомощно завертела головой, оглядывая недовольно загудевшую очередь. — О, Панацея! Я же не могу тут все бросить сейчас…

— Гайя не доживет до вечера.

Ренита охнула и обратилась к обернувшимся на нее со смесью надежды и отчаяния женщинам:

— Не волнуйтесь. Храм Эскулапа поможет всем.

Она под негодующий ропот матерей спешным шагом пронеслась в храм, оставив Марса чувствовать кожей эту сковавшую женщин боль и досаду, и вскоре вернулась в сопровождении двух жрецов-врачевателей — пожилого человека с окладистой седой бородой и его помощника, молодого жреца, только недавно приступившего к служению Эскулапу и от этого старающегося изо всех сил соответствовать своему новому статусу.

Врачи успокоили женщин и продолжили прием, а Ренита деловито обернулась к Марсу:

— Идем? Где она?

— У меня дома. Умоляю, давай скорее. Ты и так долго ходила.

— Не долго. Я врач, и не могу бросить больных, ждущих помощи. И неужели нельзя было позвать к ней кого-то лучше меня и находящегося ближе?

Они уже спускались к воде, и Ренита торопливо расспрашивала Марса, подбирая подол одеяния, чтобы не макнуть его в растоптанную жижу берега. Марс свистнул коня и подхватил ее за талию, усаживая впереди себя:

— Нет. Не мог. Никому Гайю другому не доверю. Держись, мы сейчас поплывем. А вообще-то, погоди…

Он мгновенно сбросил доспехи и закрепил их на коне:

— Удержишься сама?

Ренита пожала плечами:

— А есть выбор?

Он с конем в поводу вошел в воду, слыша над собой не столько фырканье животного, сколько слабые вскрики Рениты. Но Тибр в этом месте был совсем узок, и они достатояно быстро оказались на городской части берега под неодобрительные взгляды перевозчиков, лишившихся хоть небольшого, но заработка.

Удивилась и Ренита:

— Странно. Сколько тут бываю, всегда лодкой пользовалась. Два обола, и ты там.

Марс взглянул на нее не менее удивленно, расправляя тунику:

— Даже не подумал… Прости.

Не удивлялся только конь, довольный купанием в июльскую жару, да еще и с такой легкой ношей на спине, как Ренита и пустые доспехи. Но тут его радости пришел конец, потому что Марс взлетел ему на спину.

Он тащил Рениту за руку по лестнице и атриуму, и ему казалось, что она двигается как во сне, и он подхватил женщину на руки — так и влетел в спальню, где на огромной кровати лежало неподвижно кажущееся хрупким по сравнению с окружающей обстановкой женское тело с разметавшимися по подушке золотисто-рыжими локонами.

— Все?! — выдохнул он, чувствуя, как уползает из-под ног мозаичный пол.

— Дышит, — скорбно и тихо ответила пожалая рабыня, проскальзывая мимо него с какой-то плошкой в руках.

Другая, помоложе, стояла в изголовье, обтирая влажным полотенцем лицо и грудь почти полностью обнаженной девушки, и украдкой локтем утирала слезы.

— Марс, если не хочешь уйти, то помоги мне ее приподнять, — Ренита спокойно, как у себя в валентрудии взялась за дело.

Наконец, она перевела дыхание и присела на скамью, куда бросила половину своих покрывал:

— Она очень сильная и здоровая. Жить будет. Только она очень безжалостна к себе. Наш организм боги устроили мудро, и он сам способен остановить нас. Примерно так, как рассыхающаяся повозка начинает угрожающе скрипеть в руках возницы…

Она не договорила, так как Марс гневно прервал ее речь:

— Гайя не телега! И тем более не старая!

— Марс, — укоризненно, но все так же невозмутимо протянула Ренита. — Успокойся. Иначе и тебе мяты с мелиссой налью. Хотя тебе бы кашу из них бы дать. Такой шум устроил!

— Я?!

— А кто же? На острове не слышал, как мне в спину шипели, что я больных бросила ради красавчика-любовника преторианца? Как я туда вернусь? Врач обязан соблюдать целомудрие.

— Что, и не жениться? — рассеянно и не к месту шопотом уточнил заглянувший к ним Рагнар.

— Жениться… Но не блудить же… — так же рассеянно ответила она.

— Так что там про телегу и организм? — перебил их обоих Марс.

— Ах, да. Так наше тело само нам показывает, что пора остановиться. Болью, чувством усталости, желанием поспать. Просто Гайя отказывается это все слушать. Что ее так гонит вперед?

— Служба… — пожал плечами Марс. — Это ее жизнь. Жизнь родине, честь никому.

— А ты? А вся ваша когорта? — прищурилась Ренита. — Хотя видела я ваше начальство… А если вы все себя на этом алтаре заживо сожжете? То что?

Марс не нашелся что ответить, лишь уточнил:

— Так как Гайя?

— Спит. Нормальным обычным сном уже. Жар ушел. Рану я промыла и вычистила. Если завтра не будет воспаления, то зашью. А вообще тут и моя вина большая… Если бы не сделала тогда разрез, чтобы всего лишь кровь спустить из кровоподтека, то и раны б этой не было. Но что же она делала, чтоб так все разодрать дальше?

— Да что обычно… Сражалась… На арене, на освобождении заложников, да и Требония этого поганого она же и задержала.

— Сколько же всего за три дня произошло, — расширила глаза Ренита. — Ей бы спать все эти дни, есть досыта…

— Ну вот, извини, не удалось…

— Тебе тоже? — подняла бровь Ренита, и Марс сразу узнал этот гайин жест. — Вот что, давай-ка тоже ложись. Она проснется не скоро, надеюсь, до утра будет отсыпаться и потихоньку выздоравливать. Я рядом, и если что, сразу помогу. Хотя кроме как попить воды, ей ничего не надо сейчас. И то, если попросит. Будить не надо.

— А после?

— А после видно будет. Разве что… А ягненка, а еще лучше пару или тройку, ты сможешь найти утром?

— Да хоть стадо с Бычьего рынка.

— Вот и пошли кого. Только чтоб очень здоровый, чистенький такой, крепенький был. Сделаешь?

Марс тут же послал вилика за ягнятами и всем остальным, что надиктовала Ренита, и послушно взглянул в глаза врача, не отводя одновременно взгляда от спящей Гайи, на лицо которой постепенно возвращался привычный нежный цвет, а не мертвенная бледность в сочетании с горячечным румянцем на скулах.

— Рагнар, — спохватилась Ренита, заметив повязку на его плече. — И ты тут оказался? Тебя посмотреть, пока время есть?

— Да нет, — улыбнулся ей зеленоглазый гигант. — Юлия обидится. Да там и говорить не о чем было даже сразу, ну уж если ей так хочется, пусть играется…

Ренита обратила внимание на удивительную теплоту в его глазах и голосе и удивилась — сколько же она пропустила. Рагнар, увидев ее недоумение, вкратце рассказал о всех событиях, лишь вскользь упомянув о пожаре и схватке в храме Исиды, да и то по его словам Ренита решила, что необыкновенное мужество там проявила как раз Юлия, а Рагнар так, разве что лампион опрокинул.

— А префект? — недоуменно уточнила Ренита.

Она видела префекта спекулаториев несколько раз и даже общалась с ним. И ей, как урожденной римлянке, было, несмотря на все обаяние Рагнара, трудно поверить, что римский офицер согласится на брак пусть не дочери, а всего лишь племянницы с безродным вольноотпущенником.

— Трудно пока сказать. Разрешил встречаться, но не терять голову.

— И как?

— Думаю, тут надо отдать должное Юлии. Она настоящая валькирия, когда надо чего-то добиться.

— И что ты собрался с ней делать?

— То, что положено, — слегка обиделся Рагнар. — Возьму ее в жены, как и завещал ее отец.

— Ох, — только и смогла вымолвить Ренита, в душе по-хорошему завидуя этой своенравной и юной девушке.

И спохватилась, осторожно поинтересовалась:

— А Таранис?

— Здесь, — лукаво улыбнулся ей Рагнар. — Отсыпается.

— Хорошо. Пусть поспит, после увидимся.

Таранис проснулся, как будто его кто-то окликнул. Он огляделся вокруг и вспомнил, как оказался здесь — как получил свободу из рук императора утром, как потеряла сознание Гайя, медленно и страшно рушась на мрамор лесницы, как невесомой пушинкой лежала на руках сначала у него, а затем у Марса. А после, когда уже Марс умчался искать Рениту, жестко отказавшись взять его с собой, потому что хотел оставить их с Рангаром охранять Гайю, боль во всем теле доканала его так, что это заметил Рагнар:

— Ты что это? Требоний поработал?

Таранис кивнул — знал, что Рагнар сам сталкивался с таким методом усмирения, и не раз помогал другу после карцера придти в себя.

— Иди, поспи.

— А охранять?

— Крикну. Сейчас не нападают вроде, а если случиться, то ты мне нужен не падающим на пол следом за Гайей.

Таранис не стал спорить — тем более, что во сне был шанс увидеть Рениту. Его преследовал ее смех, ее движения рук и прядь темных волос, выбившихся из-под покрывала. Он часто вспоминал ее глаза — восхищенные и удивленные, когда она прижимала к лицу лепестки принесенной им троянды, и сосредоточенные, полные заботы, когда она склонялась к его ранам.

И вот снова стоило ему провалиться в сон, как ее еле слышный, доносящийся откуда-то издали голос пришел к нему. Но почему-то он решил, что он слишком реален — и от этой мысли проснулся.

Мужчина, проклиная лудус и его начальство, с трудом поднялся с ложа, которое ему отвели неподалеку от спальни, где находилась Гайя, окруженная домашней челядью, за которой присматривал Рагнар.

Таранис прислушался — и за дверью явственно услышал голоса Марса, Рагнара и… Рениты. Он встряхнул головой, решив, что уже сходит с ума, путая явь и мечты. Отворил дверь, чтобы удостовериться, что с Гайей все в порядке — раз Марс здесь снова, значит, он хоть какого-то врача приволок, если не удалось найти Рениту.

И увидел ее прямо перед собой.

— Милая моя! — и, уже не в силах себя сдержать, заключив ее в объятиях, поинтересовался шопотом у Рагнара и Марса о состоянии Гайи. И, успокоившись, принялся целовать волосы и губы Рениты, совершенно не стесняясь присутствия друзей.

— Таранис, — Ренита обвила его руками, отвечая на поцелуи. — Даже не знала, что так буду без тебя скучать. Мы оба свободны! И снова вместе.

Она прижалась к нему как можно сильнее, но тут же отпрянула — мужчина, не переставая ее нежно целовать, вздрогнул в ее объятиях, а когда она подняла глаза, то заметила, что бездонная синева его глаз подернулась черным дымком. И тут же увидела рассеченную бровь, мокнущую ссадину на скуле…

— Милый, — выдохнула она. — Прости, я причинила тебе боль. Погоди-ка, я все поняла. Не с тобой первым в нашем проклятом лудусе так обошлись. Я угадала?

— О чем ты? — спросил он невозмутимо, зато Рагнар за его спиной прикрыл глаза в ответ на ее вопрос.

— Так, — протянула Ренита, становясь вновь привычно-сосредоточенной. — Марс, мне не очень удобно распоряжаться тут, но ты же сам разрешил. У тебя ванна есть?

— Конечно. Гиппокауст я велел сразу разжечь. Чтоб горячая вода была под рукой. Вдруг Гайя проснется и захочет помыться?

— И это тоже. Но пока что мне надо, чтобы в ванне полежал Таранис.

— Да, конечно, — Марс выглянул за дверь и отдал какие-то распоряжения вилику.

— Друзья, — удивился Таранис возникшей суете вокруг него. — Я просто чувствую себя дитем малым. Вы все так хорошо распорядились вокруг меня про меня…

— А ты против ванны? — переспросил Марс.

— Да не особо. Просто неловко как-то.

— Двигаешься ты неловко как-то, это да, — прищурился Рагнар. — Так что давай, слушайся Рениту. Ванна еще не самое страшное. Меня она в такой же точно ситуации напоила водой пополам с золой и чесноком. Так что соглашайся на ванну, пока не поднесла тебе такое угощение.

Ренита полыхнула щеками:

— Золу в воде ты пил, потому что я боялась, что тебе все внутренности отбили. Это теперь тебе смешно. А тогда не хихикал.

— Ну и не плакал же, — улыбнулся Рагнар. — Все, заканчиваем спорить, а то Гайю разбудим. Давайте по местам. Марс, ты иди спокойно спи, вы идите отмокать, я тут и в случае чего всех позову.

Ренита сама осторожно раздела замершего от восторга Тараниса — отстегнула пояс, сняла тунику и развязала сублигакулюм. Он стоял перед ней, глядя в глаза и улыбаясь так, как будто получил долгожданный подарок.

— Давай-ка, ложись в воду, — она проверила рукой, достаточно ли горячая вода, и вылила в ванну содержимое небольшой амфоры.

— Что это?

— Травы. Просто снимут боль в мышцах. А я еще и разотру подогретым маслом с ними же. И в воде тоже немного помассирую.

Он задохнулся от предвкушения счастья и соскользнул в горячую воду.

— Тебе же не удобно ко мне тянуться с края ванны? Залезай ко мне. Или эти травы тебе повредят? — он вдохнул пахнущий медом и лугом аромат, поднимающийся от воды.

— Нет, не повредят, — она осторожными движениями разминала его ноющую шею, спустилась к плечам.

— Тогда что же? Ты сейчас платье намочишь. И будешь ходить мокрая.

— Вообще-то ты прав, — она встала, сняла столу, оставшись в небольшом нижнем хитоне, и вернулась к своему пациенту, раскинувшемуся в ванне, положив темноволосую голову на бортик и закрыв глаза.

— А хитон тебе так уж нужен?

Она вздрогнула:

— У тебя же глаза закрыты!

— Милая моя, я вижу и слышу тебя во сне, наяву, с закрытыми и открытыми глазами.

Ренита подумала — и хитон отправился тоже на скамью, все же в заполненной паром ванной, не такой уж большой, было жарко, и ей стало страшно пропитать потом одежду, которую не на что будет заменить.

Ее руки скользили по телу Тараниса, и он с каждым прикосновением любимой чувствовал, как отступает боль и как скручивается тугой клубок в совсем неожиданном месте. Он застонал невольно от этой сладкой боли — и она встрепенулась:

— Что не так? Где больно?

Он молча взял ее руку и опустил в воду, прижав к своему телу и наблюдая за ее глазами.

— Это больно? А я думала… Вообще-то считается…

— Это приятно. Но может быть очень больно. Если не наступит разрядка.

Она отдернула руку:

— Как ты можешь? Ты же еле жив! Нет, даже не думай. Я не могу позволить тебе причинить себе же лишнюю боль и вред. Хватит уже Гайи, которая все себя на прочность испытывала. Вот, пожалуйста…

— Не ворчи, любимая, — примирительно погладил ее по руке Таранис, и это прикосновение его теплой и сильной руки заставило ее вздрогнуть. — Что ты дрожишь? Тебе же холодно! Иди ко мне, тут тепло.

И он утянул ее в воду, подхватив за талию. Она сначала сжалась от страха перед присходящим и боязни причинить ему боль своим сопротивлением. Но сориентировалась:

— Раз уж я тут, давай чуть приподнимись из воды, я вотру масло тебе в грудь и плечи.

Ее прикосновения продолжали сводить его с ума — и совсем перед глазами были ее обнаженные небольшие груди с темными сосками.

— Милая, а можно еще немного правое плечо? И чуть сзади, к спине вниз…

Она потянулась через всю его грудь — и задела своей по его смазанной не успевшим впитаться маслом коже. Они оба замерли от необыкновенного ощущения — и уже не смогли остановиться. Забыв про боль, про медленно остывающую воду, он покрывал ее тело поцелуями, прижимал к своей груди:

— Никода бы не подумал, что твои груди тоже могут массировать. Это так приятно…

Ренита покорно замерла в его руках, отвечая на поцелуи, становившиеся все более настойчивыми и долгими, а ее пальцы продолжали путешествовать по его телу, разглаживая каждую мышцу, втирая целебное душистое масло, запах которого кружил им головы.

— Любимая, тебе хорошо? — он шепнул ей таким завораживающим шопотом, что у нее снова закружилась голова и в животе сжался сладкий комок.

— Необыкновенно. Мне кажется это все чудесным сном. Так не бывает.

— Что именно не бывает? Ванны с горячей водой? Ты же росла в этом городе…

— Твоих объятий. Такой нежности. Меня никто так не ласкал. Даже в детстве.

— Значит, надо восполнить это. Ты заслуживаешь самого нежного обращения.

— Ты тоже, — она придержала его голову, разгоняя туман перед своими глазами. — Мне все же надо зашить тебе бровь. И ссадина эта мне не нравится…

— О чем ты? — он закрыл глаза. — Ты рядом. И мне больше ничего не надо. Я же чуть с ума не сошел, когда мне сказали, что ты погибла на арене! Сам чуть не поубивал там этих надсмотрщиков.

— И они тебя… чуть не убили, — с горечью вздохнула она, целуя его в здоровую сторону лица, обводя губами узоры его татуировки.

— И что? Говорил же, что мне без тебя не жить.

— Знаешь, — она на мгновение задумалась, обвиваясь в воде ногами вокруг его ног. — Я тоже поняла за эти дни, что не могу без тебя. Да, есть родной город, есть любимая работа… Но нет тебя, и все теряет смысл. Я не спала толком и не ела, старалась хвататься за все, что могла сделать. Вела прием целыми днями, а ночью дежурила с тяжелыми больными. Мне было страшно закрыть глаза…

— Мы вместе, что об этом сейчас вспоминать, — успокоил он ее.

— Да… Не покидай меня больше.

— И ты…

Он прижал ее к себе, чувствуя, что тело постепенно освобождается от боли и усталости.

— Любимая моя, ты не боишься? Кто я такой, чтобы заслуживать твоей жертвы? Может, еще не поздно остановиться?

— Нет, я не хочу останавливаться… И рядом с тобой ничего не боюсь. Не забывай, я все же врач и понимаю хотя бы то, что у меня будет твой ребенок, если мы продвинемся еще на шаг.

Он помрачнел:

— Не будет.

— Как? Но в трактате Гиппократа «О природе женщин…»

— А вот так, — он с болью успехнулся и рассказал, что еще мальчишкой, еще даже не прошедшим посвящение, случайно выпил какое-то снадобье, которое готовил его наставник-друид. Он чуть не умер, провалявшись несколько дней в бреду с сжигаемыми нестерпимым жаром животом и горлом, но железное природное здоровье и тайные знания учителя спасли его казалось бы бесследно. И только уже став настоящим воином и приняв свою первую девственницу в священной роще, он узнал, что семя его мертво. И сколько бы не было у него женщин, детей не было. Ни на родине, ни в Риме, когда он ублажал слетающихся к нему матрон.

К его облегчению, Рениту это не испугало.

— Знаешь, боюсь, что скажу тебе страшные вещи. Но я не смогла бы стать хорошей матерью. Особенно после этих нескольких дней, когда мне поручили лечить именно детей… я поняла, что в своем ребенке надо раствориться полностью… И боюсь, что у меня не хватит на это душевных сил, деля себя между материнством и лечение.

— Не пугаешь ты меня, любимая. У тебя другой путь. И любить я тебя буду не меньше.

Он закрыл ей рот поцелуем, не дожидаясь возражений. И скользнул губами по шее, гуди, животу вниз, к ее бедрам, перевернул ее обмякшее от восторга тело в воде так, чтобы она оказалась накрыта его широкими плечами — и краем глаза увидел, как тонкая струйка крови вьется в темной от травяного сока воде…

Они какое-то время бессильно лежали в остывающей воде, но вот Ренита закопошилась под ним:

— Жаль, но нам пора выбираться отсюда. Мне надо посмотреть, как там Гайя, а после все же заняться твоим лицом. Не хотелось бы, чтобы твою красоту испортили шрамы.

— А ты будешь меня тогда меньше любить? — лукаво сверкнул он сапфирами глаз.

— Что ты? Ты и так прекрасен. Просто не хочется портить такое совершенство…

— Совершенство ты… А я что…

— А ты для меня все.

* * *

— Где мы? — Гайя обвела все более светлеющим взглядом высокий потолок, разделенный терракотовыми балками на квадраты, заполненные лепниной, и мраморные колонны, поддерживающие этот потолок.

— Дома, — Марс наклонился к ней, борясь с желанием поцеловать, да и неловко это было делать при Рените, тут же подлетевшей к кровати.

Марс тут же почувствовал себя лишним в этой внезапно возникшей круговерти рабынь с водой и чистыми простынями, подвластными одному движению Рениты. Он только пожал плечами, удивляясь, откуда такие способности у неприметной и тихой женщины, к которой он привык уже в лудусе — самое большое, что она могла себе позволить, это тихо поворчать, а тут уверенно распоряжается в его доме. Но все, что делается на пользу Гайи, Марса устраивало, поэтому он предпочел выскользнуть в атриум, где дожидались уже новостей его друзья, к которым успел уже присоединиться Дарий.

— Марс, у меня для вас обоих приказ, — он помахал перед его носом свитком. — У тебя и у Гайи отпуск на целую декаду! Везет вам…

— Да уж, — криво усмехнулся Марс, пытаясь отвлечься от стоящей перед глазами картины его любимой Гайи, такой непривычно тихой и неподвижной.

— Как она? — осторожно поинтересовался Дарий.

— С ней Ренита. И целая куча куриц с тряпками. Но, признаться, я уже извелся. Ей и хуже доставалось, но как-то все проще происходило.

— А тебе не кажется, что она просто устала до предела? — Дарий все же отдал ему свиток, который так и продолжал держать в руках.

— Наверное. Мы все как-то не замечали, что она девушка. Привыкли видеть в ней только равного себе воина.

— Не поздно все исправить, — вмешался в разговор Таранис. — Что тебе мешает?

— Если бы это было так просто, — помрачнел Марс.

— Марс! — из приоткрывшейся двери показалась Ренита, и по ее спокойному лицу друзья догадались, что повода для тревои уже нет. — Ты ягненка припас?

— Да, конечно.

— Мне надо, чтобы его зарезали где-то здесь, и так, чтобы ни одна капля крови не пропала даром, — она окинула взглядом готовых действоаать друзей. — Сделаете, перелейте в чашу и принесите.

Вскоре Марс с серебряным фиалом, наполненным свежей, исходящей паром кровью ягненка, уже стоял возле постели Гайи.

Она посмотрела на него невероятно большими на исхудавшем за одни сутки лице глазами и улыбнулась слабой улыбкой:

— Марс… Что там у тебя? — ее ноздри затрепетали, ощущая сладкий запах, и она невольно провела язычком по все еще сухим губам, не растрескавшимся только благодаря тому, что Ренита всю ночь смачивала их водой.

Марс перевел взгляд на Рениту, она кивнула, и он присел на край кровати, еще раз удивившись тому, что в собственном доме спрашивет разрешения сесть на свою кровать. И снова ответил сам себе, что в сравнении со спасением Гайи его гордость — ничто.

Он приподнял ее, свежеумытую и аккуратно причесанную, с заплетенными в две косы недавно вымытыми волосами, и стал поить. Она пила теплую кровь, и как будто прямо на его глазах происходило чудо — краски возвращались на ее лицо, а глаза наполнялись живым блеском. Наконец, осушив фиал, она обессилено повисла у него на руке:

— Как хорошо…

Он не выдержал, и все же наклонился к ее алым от подкрасившей их крови губам, приник поцелуем.

Ренита деликатно отвернулась. В другой раз она, возможно, и сделала бы ему замечание — но теперь, после проведенных прекрасных мгновений с Таранисом, она и сама засомневалась в своих убеждениях. По всем канонам медицины, изощренно избитый Таранис не мог и не должен был быть с женщиной ближайшее время. Но она сама разрешила ему это… И более того, сама же с ним и была. Что совсем не укладывалось в ее представления о целомудрии врача, что предписывалось священной клятвой Гиппократа.

— Гайя, ты поесть готова? Или передохнешь еще? — поинтересовалась Ренита.

— Если только немного. Я только сейчас почувствовала, что проголодалась.

Ренита выскользнула за дверь и вернулась с темно-красным, гладким и блестящим куском свежего мяса — тоже на серебряной тарелке:

— Это печенка. Того же ягненка. Смотри, еще теплая. Ее сырой жевать легче, чем мясо, — пояснила она Марсу, протягивая тарелку. — Сможешь ее покормить? Режь мелкими кусочками только…

Марс с готовностью полулег рядом с Гайей, уютно устроившейся среди подушек, которыми ее заботливо обложила Ренита. Мужчина не мог оторвать глаз от того, как она ест — с таким удовольствием и так аккуратно. Его тело пробила сладкая дрожь, когда она несколько раз дотронулась до его пальцев губами, принимая плотный вишневый кусочек — он не решился кормить ее с ножа и предпочел протягивать тонкие ломтики прямо рукой.

Гайя заметила, как он вздрогнул и удивленно глянула на него:

— Тебе холодно?

— Да, — с готовностью согласился он. — Задувает их атриума…

— Тогда залезай под одеяло. Оно такое огромное, что и целую декурию укрыть можно. А то простудишься, и Ренита совсем собьется с ног. Кстати, как там ребята? Хочется верить, что уже не на ее попечении. Хотя, когда я их обоих видела крайний раз, они явно в ней нуждались.

— С ними все хорошо. И они ждут возможности с тобой повидаться. И Дарий тоже там. А от Вариния он привет привез.

Они все наслаждались общением друг с другом, лишь Рагнар немного грустил без Юлии, но вот к вечеру появилась и она:

— А меня дядя прислал! Велел проведать Гайю.

— Юлия! Как я тебе рада! — приподнялась навстречу девушке Гайя. — Прости, я виновата перед тобой. Паллий и покрывало остались в лудусе.

— Не важно. Я все равно их не носила. Ну и будет повод обзавестись новыми…

— Хочешь, как только Ренита меня выпустит отсюда, мы вместе сходим? И вместе выберем?

Юлия обрадовалась и захлопала в ладоши:

— Ой! Конечно, Гайя! Да мои подружки умрут от зависти, что я так запросто разгуливаю с тобой по лавкам Субуры!

— Это почему? — удивилась Гайя. — Ты же им не сказала, что знакома с Невестой смерти?

— Нет, конечно, — округлила глаза Юлия. — Но ты и так знаменита. Как Гайя. Об освобождении детишек не говорит на римских рынках и у фонтанов только немой.

— Вот как? — промолвила Гайя задумчиво, и улыбка сошла с ее лица. — А вот это уже не хорошо… Нет смысла, чтоб нас знали в лицо и по имени. Ударить могут по близким людям.

Она задумалась:

— Рагнар! Вот что, охрана охраной, но ты давай, собирайся, и тоже иди проводи Юлию. Нам всем так спокойней будет.

Рагнар с готовностью вскочил на ноги.

— Гайя, ты, наверное, устала от гостей и разговоров? — осторожно и очень тихо поинтересовалась Ренита. — Давай-ка поспи. И мне надо Таранисом заняться.

— Как он?

— Говорит, что лучше. С ним сложно. Ран же на теле нет, чтобы видеть их своими глазами. А вот боль жуткая. Но я уже с таким сталкивалась в лудусе, так что постепенно пойдет. Массажи, ванны. Кстати, и тебе массаж не повредит. Поспишь, сделаю. А вот завтра…

— Что?

— Все думаю, как зашивать твою рану. Воспаления все же вроде удалось избежать. Но зашивать надо мелкими стежками, чтобы не осталось толстого рубца.

— Так что тебя держит? Тут ты полная хозяйка.

— Мучить тебя снова…

— Мучить? Ты же мне помогаешь. И у тебя иголка, а не трезубец.

— Спасибо, — искренне поблагодарила Ренита, в очередной раз восхитившись мужеством этой девушки. — А сейчас спи.

— И я тебя посторожу, — с готовностью вызвался Марс, устраиваясь в изножии кровати.

* * *

Рагнар сопроводил Юлияю до самого дома префекта. По дороге им поговорить толком не удалось, так как Юлии было строго-настрого запрещено идти по улице, и ее всюду носили в лектике, как и положено римской женщине, огромные рабы-эфиопы, устрашающие одним своим видом.

На пороге дома он задержал ее за руку:

— Юлия… Ты не представляешь, как я рад тебя видеть. Видишь, я же обещал, что приду к тебе сам.

— Я верила и ждала. Ты меня спас, — она прижалась к его груди, дае не заметив внимательных прищуренных глаз в глубине полутемного атриума.

Префект отстраненно и тихо наблюдал, как бережно, не позволяя себе ничего лишнего, приобнял и поцеловал его племянницу этот варвар, неожиданно проявивший себя как герой. Секст Фонтей боролся с собой, делая нелегкий выбор — разрешить Юлии выполнить странную волю ее отца или употребить свою власть, чтобы не допустить такого странного союза. И ничего разумного не приходило ему на ум — потому что варвар был действиетельно достойным женихом. А то, что у него не было своего дома — так префект с Гортензией и не собирались жить вечно и тем более жить, глядя друг на друга. Боги не дали своих детей, поэтому он для себя решили — будут внуки, и они будут расти у них на руках. И вот теперь, похоже, его древний род, ведущий свое начало от первых троянцев, причаливших к болотистому устью Тибра, обогатится изумрудно-зелеными глазами… Префект вздохнул и потер лицо ладонями…

* * *

— Готова? — Ренита постаралась заглянуть ей в глаза. — Или все же дать отвар?

— Нет, — категорически отказалась Гайя. — Я и так еле отделалась от этого глупого ощущения, когда ты отдельно, а голова отдельно.

— Да что ж вы все так, — вздохнула Ренита, берясь за иглу. — Марс, может, тебе пойти куда? Все же не самое приятное зрелище.

— Нет, — так же упрямо тряхнул он головой. — Любимая, ты позволишь мне остаться?

Она кивнула и положила свою руку на его. Марс сидел, не смея пошевелиться и проклиная всех богов, которые сделали так, что эту боль терпит не он, а его любимая, такая нежная и хрупкая. Он шептал ей ласковые слова, дул на покрывшийся испариной от сдерживаемых стонов лоб.

— Гайя, милая, ну зачем ты так себя мучаешь? Тебе же не надо сейчас быть готовой к нападению батавов, выскочивших из чащи!

Она едва улыбнулась ему в ответ:

— Знаешь, лишняя тренировка не повредит. Зато я знаю, что попади в плен, пытки выдержу.

— Милая, ну о чем же ты думаешь! — с болью в голосе воскликнул Марс, чувствуя, как сжимаются на его руке ее тонкие, но необыкновенно сильные пальцы.

— Вот и все, — Ренита перевела дыхание.

Гайя блаженно закрыла глаза…

— Спасибо, Марс…

— За что? Это Рените спасибо.

— Ты не оставил меня.

— Да как же я мог бы? И вообще, ты заслужила награду. Правда, Ренита?

— Конечно, — она складывала инструменты. — И ягненка уже вилик привел в атриум.

— Когда ты успеваешь обо всем подумать? — удивился Марс.

Она только улыбнулась и поправила покрывало, которым по привычке продолжала плотно закрывать волосы.

Марс сначала отбивался отнаседавших на него то по очереди, то вместе на правах выздоравливающих Рагнара и Тараниса, а затем они с такой скоростью стали меняться парнетрами, что трудно было уследить, кто объединился против кого. Гайя с завистью наблюдала за ними, сидя на мраморных ступеньках, спускающихся в сад. Она бы не усидела, конечно, на рядом бдительно примостилась Ренита, у которой стало хватать решимости молча, мягко, но вполне уверенно вернуть приподнимавшуюся несколько раз девушку, глаза которой светились радостным блеском при виде мелькающих в умелых руках клинков.

— А ты не хочешь помочь Таранису? — задорно поинтересовалась Гайя у подруги. — Перехвати Рагнара, а то он их обоих загонял.

Ренита испуганно мотнула головой:

— Зачем? Это же всего лишь игра.

— А ты не хочешь разве размяться?!

— Так не хочу, — задумчиво ответила Ренита, и ее глаза сразу затуманились неприятными воспоминаниями об арене и Вульфрике.

Гайя умела вовремя остановиться, и поспешила успокоить подругу, но в глубине души задумалась.

Наконец, Марс, соскучившись по ее объятим и поцелуям, сделал вид, что получил от Тараниса смертельный удар и с большими испуганными глазами растянулся на ступеньках у ее ног:

— Я пришел издалека, о женщина, милая сердцу, чтобы пылко обнять твои, о царица, колени, — продекламировал он Гомера таким голосом, как будто действительно собрался отдать душу Гермесу-Психопомпу. — Позволь мне обнять тебя, о прекрасноликая Гайя.

Она засмеялась, но он приподнялся и осторожно, чтобы не причинить боль, но вполне откровенно обхватил ее талию, и правда спрятав лицо в ее коленях.

Гайя засмеялась еще более звонко, чем удивила друзей, никогда не слышавших таких глубоких, женственных нот в ее голосе и тем более смехе, и провела рукой по его мокрой от пота обнаженной спине.

— Мммм, — выдохнул Марс. — А еще?

— Когда ополоснешься, — она наклонила голову, любуясь его четким профилем и светящимися нескрываемым удовольствием глазами.

— Вот так всегда, — перевернулся на спину Марс, оставаясь головой на ее коленях и подставляя лицо солнцу, пробивающемуся сквозь широкие листья платанов. — Пожалуй, не погонят в воду только Рагнара. И то, только потому, что Юлии рядом нет.

— Ну почему погонят? — удивился Таранис, присаживаясь на ступеньку рядом, но поближе к Рените. — Я вот не откажусь. Если не один. А, милая моя?

Он прижался к Рените, а она невольно отдернулась:

— Что ты делаешь? Ты все время норовишь обтереться о мои платья.

— Разве? — он посмотрел на нее с таким лукавством, что даже Гайя прыснула смехом. — А это стратегическая хитрость, чобы заставить тебя раздеться.

— Мне кажется, ты иногда превосходишь сам себя, — она провела рукой по его растрепавшимся волосам, изначально собранных в хвост на затылке, но теперь прилипших к спине и плечам беспорядочными прядями. — Но уговаривать умеешь.

Она поднялась, придержавшись за его руку.

— Мы идем в ванную. А после, когда я буду точно знать, что тень Тараниса не слоняется в томительном ожидании, а спит спокойно… Да, кстати, я рада, что вы так резво подъедаете тех ягнят, печенкой и кровью которых мне приходится лечить Гайю.

— Так уж и лечить, — вмешалась Гайя. — Скорее, баловать.

— Так вот, — продолжила Ренита, оглядывая друзей. — Мне после надо будет много времени, чтобы спокойно заняться Гайей. Ты согласна, если замучаю массажем?

— Всегда готова, — девушка закрыла глаза у предвкушения приятных мгновений.

— А мне можно присоединиться? — подал голос Марс.

— Смотря что ты собрался делать, — строго заметила Ренита, еле сдерживая смех. — Если со мной в четыре руки, то толку не выйдет, здесь все же нужны знания. А если ляжешь рядом, то тоже толку не будет, у меня сил на вас обоих не хватит.

— Отлично разобрались, — подал голос Рагнар, стоя у колонны со сложенными на обнаженной груди руками. — Похоже, нам с тобой, Марс, ничего не остается, как продолжить тренировку.

И они вновь взялись за мечи, проводаемые завистливым взглядом Гайи, которой Ренита, уводя Тараниса, довольно строго заявила:

— Прекрасно знаю, что ты задумала. Но если не жалеешь себя, то пожалей мой труд.

Гайя покорно вздохнула — она понимала, что и так слишком много времени потеряла, и теперь ей поможет как можно быстрее наверстать упущенное только неукоснительное соблюдение указаний Рениты.

Марс проскользнул в дверь спальни и встал так, чобы Ренита его видела, а Гайя нет. Одними глазами он спросил, долго и еще, на что Ренита утвердительно кивнула и продолжила как ни в чем ни бывало разминать и поглаживать плечи Гайи, сбегая пальцами к ее бокам и спине.

Марс смотрел на это восхитительное зрелище поблескивающей от масла гладкой девичьей кожи, упругой под чуткими пальцами врача. И не выдержал — посмотрел на Рениту умоляющим взором, а она ому так же точно глазами показала, что нет, не пустит его массировать Гайю, слишком важно то, что она сейчас делает.

Этот безмолвные поединок глаз продолжался довольно долго, и наконец, Ренита, закончив основные приемы, кивнула Марсу.

Он перехватил движение ее пальцев и задохнулся от счастья — сейчас для него высшей наградой было находиться рядом с любимой, прикасаться к ней, наслаждаться видом ее постепенно крепнущего снова тела.

Ренита, понаблюдав немного за Марсом, убедилась, что Гайя в надежных руках и вполне справедливо подумала, что, наверное, там, в бешеных скачках и переходах по чужим тропам, в часы отдыха и затишься легионеры помогали друг другу размять затекшие мышцы, избавиться от боли в пояснице после прорубания сквозь чащу или строительства форта.

Гайя все же почувствовала изменения и обернулась:

— Марс? Надо же. И как ты здесь успел оказаться?

Он, совершенно опьяненный ее близостью, наклонился и поцеловал эти пухлые губы. И уже не смог остановиться — разве что одна мысль сдерживала его от решительного натиска: страх причинить боль в только начавшей наконец-то заживать ране. Отдых, сырая печенка и спелые фрукты в сочетании с заботливым уходом и чистотой делали свое дело, помогая ее крепкому организму быстро набрать необходимую боевую форму.

И Марс с тоской подумал, что вот скоро она уже окончательно встанет на ноги, и это с одной стороны, радовало его безмерно — потому что видеть любимую бледной и умирающей было невыносимо для него. Но еще более болезненной и невыносимой была мысль о том, что, едва встав на ноги, Гая вновь станет не его нежной возлюбленной и желанной гостьей, а боевым офицером, которого слушаются и уважают воины и уже начали бояться поганцы всего Рима.

— Ренита, — как-то во время массажа решилась заговорить с подругой Гайя о том, что уже давно сложилось в ее голове, в особенности после встречи с Кезоном. — Ты теперь свободная женщина. Я очень благодарна, что ты там помогаешь мне сейчас. Но отпуск неумолимо подходит к концу, и через несколько дней мы с Марсом вернемся на службу. А ты? Насколько я поняла, ты же попыталась вернуться на осторов Эскулапа. Тебе там хорошо?

Ренита задумалась — Гайя со своим вопросом попала в точку. Она сама не была теперь уверена в том, что очень хочет быть храмово целительницей. Бесконечная, монотонная череда боли и страданий вызывала оцепенение. Если в лудусе она лечила молодых мужчин с тренированными телами, лишь ненадолго ставших ее пациентами перед тем, как снова вернуться на арену за новыми ранами, то на осторове столкнулась с безнадежностью в другом виде. Старость, неизлечимые болезни — от этого не было способа избавить людей, лишь поддержать теплющуюся жизнь и ем самым растянуть во времени страдания. Да и триумфальное явление Марса, выдернувшего ее прямо с приема, не могло не отразиться на ее репутации, и она откровенно боялась возвращения в храм Эскулапа. Но что еще она могла для себя предположить? Замужество — разве что какой вольноотпущенник позарится, и этого она совершенно не хотела, хотя и не имела ничего против Тараниса как такового. Но что он мог ей предложить? И Рените было мучительно тягостно на душе отттого, что она начала осознавать, особенно после того, как стала окончательно близка с красивым и отважным кельтом, что вряд ли у них может быть общее будущее.

— Ренита, — окликнула задумавшуюся девушку Гайя. — Так что ты молчишь? Скажи мне, тебе есть, куда идти? Или, может, мне есть смысл поговорить с Марсом, чтобы он разрешил тебе пожить в этом доме?

— Кем? — с горечью переспросила она. — Домоправительницей? Приживалкой?

— Что ты сразу так? — успокоила ее Гайя. — Я пытаюсь помочь тебе найти как раз достойный способ продолжать жизнь. Мы с тобой еще не так стары, чтобы не намечать свой жизненый путь всерьез и надолго.

— Ну, у тебя-то все как раз размечено, — вздохнула Ренита. — Старший центурион, трибун, легат… Когда-нибудь ты с триумфом приведешь в Рим свой легион, и за твоим белым конем будут вести знатных пленников и нести вражеские знамена.

Гайя искренне рассмеялась — картина, нарисованная Ренитой, как нельзя больше соответствовала ее самым дерзким мечтам, хотя вообще-то она была почти уверена, что не доживет до таких высот, получит рано или поздно копье в живот.

— Ренита, а тебе не нравится такая возможность?

— Командовать легионом?! — вот тут уж настал черед Рениты хохотать от души.

— Не хочешь, не командуй. Но в каждом легионе есть врачи. И стать старшим врачом легиона ты вполне бы могла.

Ренита задумалась, не переставая разминать оживающие и крепнущие день от дня мышцы Гайи.

— А пожалуй что и нет.

— Почему? Конечно, с тобой обошлись жестоко, и мне стыдно, как римлянке, что это были наши с тобой сограждане и соотечественники. Но это были всего лишь отдельные люди, и ты же любишь Рим, и доказала всеми своими делами, что готова рискнуть многим для его безопасности и процветания.

— Рим я люблю. И действительно помогала тебе искренне. И еще помогу. Но легион. Кто меня пустит? Да и не выдержу я. Легион…

— А что тебя пугает? Длительные переходы, холод и зной? Опасности войны?

— Да, — просто и легко сказала Ренита. — Я всего лишь женщина, умеющая лечить.

— А победа над Вульфриком? Подруга, задумайся! Он был грозным противником, и победить его мечтали Таранис и я. А удалось тебе, причем легко и красиво.

— Ты прекрасно знаешь, — Ренита закончила массаж и устало опустилась на ложе рядом с Гайей. — Что в это заслуга только твоя. Ты целенаправленно готовила меня к бою с Вульфриком, исподволь показывая его излюбленные приемы. Я только на арене оценила это. А до того никогда не смогла бы и поверить, что такое вообще возможно.

— Но ведь вышло? Вышло. И в следующий раз выдет.

— На арене? Нет! Надеюсь, этот кошмар у меня позади. И вообще, Гайя, к чему весь этот разговор. Я в нем запуталась, как мышь в горохе. Легион, Вульфрик, остров…

— Причем тут арена, если мы о службе в Римской армии? Положим, легион ты сама упомянула. Пока что я легионом не командую, и предолжить тебе должность легионного врача не могу. А вот в нашей когорте вполне. Если ты хотела бы, мы с Марсом поговорили бы с префектом. Пока что у нас один врач, и, как назло, у меня с ним отношения не сложились. Ты и сама видишь, — Гайя кивнула на свой бок, украшенный свежим розовым шрамом, с которого только утром Ренита сняла наконец, швы.

— Вижу. И не понимаю, что же все-таки с тобой произошло. Мне сказали, что тебя увез Марс. И я же видела, как он, целуя и обнимая, уносил тебя с арены. Порадовалась за тебя. За вас обоих. И вдруг такое… Армейские врачи славятся своим мастерством. И даже по шрамам твоим и Марса я убедилась в справедливости этого утверждения.

— Кезон это отдельная песня… Грррр, — рыкнула яростно Гайя и рассказала Рените про свою встречу с этим чудо-эскулапом.

Ренита слушала, округляя глаза.

— Но ведь первая заповедь нашей клятвы «Не навреди»! И он не должен был, не имел права издеваться над тобой словами!

— А я ему и не дала! Смылась…

— Но это же не лучший выход! Вот и растравила рану!

— А надо было выслушивать гадости?!

— Ой, ну не знаю, — Ренита пожала плечами. — Но и какой-то Дарий, наматывающий тебе бинты в полутемной палатке… В голове не укладывается…

— Дарий, положим, не какой-то. А наш с Марсом боевой товарищ. И в палатке не темно, там же полог поднимается, — бодро отозвалась Гайя, понимая, что сейчас творится в голове у подруги. — Вот я и предлагаю тебе идти к нам врачом когорты спекулаториев.

— Что?! Мне?! — всплеснула сначала руками Ренита, а затем сникла. — Нет, не могу… Опять эти иссеченные мечами мужские тела, крошащиеся от сдерживаемых стонов зубы, кровь, смерть… Я так устала от этого всего в лудусе…

— В лудусе? — переспросила Гайя. — Но ведь это совершенно другое! Добивать никого не надо, а ведь тебя угнетало именно это. Лечить надо! Быстро и хорошо, а ты это умеешь. Ты же и Марса тогда спасла, и Рагнара с Таранисом только на моей памяти не по разу лечила, да и мне шовчик какой сделала, просто заглядение, совсем почти незаметно.

— Лечить, чтобы снова шли в бой и получали новые раны? Это было и в лудусе.

— В лудусе на арену гнали. И сражаются гладиаторы ради того, чтобы попытаться получить свободу, а на самом деле раз от раза набивая карман ланисты. А наша когорта, как, впрочем, и вся Римская армия, и вигилы с урбанариями, сражается на благо Рима и всей Римской империи.

— А что меняется с точки зрения врача? Раны и кровь везде одинаковы.

— Не уверена, — Гайя резко села, даже уже не поморщившись от боли, незаметно переставшей ее терзать совсем. — Нам не больно. Мы думаем в этот момент не о своей боли, а от благе Рима.

— А меня что там ждет? Все тоже самое… Я думаю только о боли. Да и могу не выдержать суровой жизни военной службы.

— Тебе ничего особо сурового и не предстоит. Есть санитарные палатки, ты и будешь там находиться. При необходимости, когда с выезда кого притащим своего, поможешь.

— Да не готова я к палаткам! — сокрушенно воскликнула Ренита, взмахнув руками.

— А что в них страшного? — удивилась Гайя. — Я так восемь лет живу. И ничего.

— Да, — согласилась Ренита. — Даже удивительно, что ты такая красивая. И волосы у тебя роскошные, и кожа нежная. А я всегда смотрела на легионеров, и удивлялась, какие они грубые, заскорузлые, обветренные…

— Положим, ты видела тех, кто только вернулся из похода. А я уже полгода в Риме. Конечно, по-разному приходилось. Но мыться я всегда находила способ, как и время волосы расчесать. А грубость, так это состояние души, а не необходимость. Воинская доблесть не заключается в грубости.

— И все равно мне страшно. Ты прирожденный воин. И у тебя получается быть красавицей и воином одновременно, как у амазонок, которых видел Одиссей. А я? Что я? Обычная женщина.

— Хорошо, — взяла ее за руку Гайя. — А Таранис? Он же тебе нравится?

Ренита зарделась:

— Да…

— И ты ему. А в когорте вы сможете быть рядом.

— Разве? Я в санитарной палатке, как ты мне только что сказала. Он с вами вместе воевать. Встречи украдкой, под насмешливыми взглядами. И снова мучительно ждать, когда его или тебя, Марса, Рагнара снова принесут изранеными? Нет.

— А что ты хочешь? Где ты хочешь его ждать?

Ренита пожала плечами:

— Где обычно женщина ждет мужчину? Дома.

— Ты хочешь дом и детей?

— У Тараниса не будет детей. А у нас обоих нет дома.

— Вот и ответ! Когорта станет вашим домом.

— Не знаю, — задумалась Ренита. — Хочу с Таранисом посоветоваться, самой подумать…

Марс вошел в спальню с лукавой улыбкой на лице:

— Гайя, Ренита попросила меня проводить тебя в ванну.

— Да? Второй раз за день? Она же сегодня уже вымачивала меня в каких-то травах, я едва не почувствовала себя перепелкой в супе, столько душистых трав плавало вместе со мной.

Марс улыбнулся еще шире:

— Надо же, ты стала шутить и смеяться! Моя любимая, если бы ты знала, как тебе идет улыбка!

— Хорошо! — кивнула она, сделав притворно-серьезное лицо. — Буду поганцам теперь исключительно улыбаться. И пытаться сбить их с ног шуткой, а не мечом.

— Тебе достаточно взгляда… Ты и меня заставляешь своими прекрасными глазами терять движение и дыхание, — он присел рядом с ней, обвив рукой ее похудевшую за время болезни талию.

К удивлению Марса, Гайя не сделала попыток сбросить его руку, но и не прижалась к нему там, как легко и податливо приникала к Таранису Ренита.

Он отвел ее в ванну, тщательно промытую по указанию Рениты и наполненную горячей водой с ароматным маслом лотоса. Марс, бесстрашно шагавший под вражеские стрелы и встречавший удары меча, глядя в глаза противнику, сейчас испытывал настоящий страх. Ему безумно хотелось искупаться вместе с Гайей — и Ренита сама ему это посоветовала, сказав, что швы уже сняты, рана затянулась и помощь женщин Гайе уже не нужна.

— Марс, — она взглянула на него озорными горящими глазами. — Ну не могу больше в этой лоханке. Простора нет. Ладно, пока заживало. А сейчас? А?

Он понял ее без слов:

— На Тибр?! А тебе верхом уже можно?

Она уверенно кивнула, и по ее готовности прямо сейчас вскочить на коня Марс догадался, что верхом ей еще рано. Во всяком случае, сразу и плавание, и верховая езда по бездорожью могут снова доканать гордую упрямицу. И он сообразил:

— Погоди-ка. Тибр сейчас холоднющий, на улице жара. Ледники тают, так что там ничего хорошего, да и такой поток всю глину со дна поднял.

Гайя заметно приуныла — он заметил это по ее опустившимся плечам, и тут же поспешил успокоить:

— Есть идея лучше. Идем?

Он привел ее в сад, где еще его дед, желая поразить Рим размахом и умением устроить жизнь, приказал соорудить довольно объемистый открытый бассейн — такой, какими могли похвастаться крупные термы. Это был самый настоящий кальдарий — подогреть такую массу воды, поступающей прямо из городского акведука, было бы невозможно при всем желании. Наполняли его не часто — вода все же зацветала. А накануне он все же приказал вычистить беломраморный резервуар и открыть задвижку водопровода, отправив предварительно деньги акварию Целия.

И сейчас окруженный буйно цветущими кустами нежно-палевой троянды бассейн отражал синее небо, отчего вода казалась пронзительно голубой и манящей. Увидев ее, Гайя обомлела, а затем сжала руку Марса:

— И? Туда можно?

— А для чего же тогда? Конечно! Тем более, мы тут одни. Разве что… Боюсь, тут вода холоднее, чем в Тибре, она же прямо с акведука.

— Ты же знаешь, что холодная вода меня не пугает. Главное, что ее много!

— И она совершенно чистая, так что тебе ничто не повредит. Точно не тяжело будет плавать?

— Наоборот! Я еще и поныряю!

— Тогда иди ко мне! — он одиним движением снял легкую, ничем сверху не стянутую эксомиду и совершенно обнаженный прыгнул в холодную воду, проплыл под водой и вынырнул у ее ног.

Гайя нерешительно оглянулась вокруг — присутствие домашней обслуги ее смущало. Другое дело, когда они все вместе останавливались у реки — там уж водой наслаждались все, включая коней и обозных мулов.

— Смелее, — подбодрил ее Марс, протягивая руки.

И она решилась, сняла легкую тунику, вытянулась всем окрепшим и легким телом — и нырнула в эту прохладную воду, проскользнув между руками Марса.

Он охнул, зажмурившись от нарочно брошенных ему в лицо брызг, и нырнул следом. Они резвились в воде до тех пор, пока Марс не почувствовал, что уже замерзает, несмотря на летнюю жару.

— Любимая, тебе не холодно?

Она удивленно посмотрела на него:

— Где ты нашел холод?

— Честно говоря, нашел. И не вижу смысла сейчас над собой издеваться, это же не переправа. Я вылезаю греться. Но боюсь, так продрог, что один и не согреюсь.

Она выпрыгнула на край бассейна, откидывая назад мокрые насквозь локоны, еще больше отросшие за время болезни.

— Марс! Ты и правда замерз? Прости, я так увлеклась, так обрадовалась, — она растирала его подхваченной со скамейки ему же принадлежащей эксомиды, накинула ему на плечи свою тунику, и попутно согревала дыханием его пальцы.

Марс вздрагивал, но не от холода — он на самом деле и не замерз, так, скорее, хотел найти предлог выманить из бассейна Гайю, опасаясь, что она перетрудит только заживший бок. А оно обернулось неожиданно — и вот уже Гайя его спасает от неминуемой, по ее мнению, простуды. И он, содрогаясь от невероятной сладости ощущений ее гибких сильных пальцев на своем теле, ее дыхания — не смел остановить любимую.

— Спасибо, милая, мне уже теплее, — прошептал он, привлекая ее стройное тело к своей груди.

Гайя приникла к нему всем телом, пытаясь согреть мужчину, которого, несмотря на все ее усилия, сотрясала крупная дрожь. Она даже забыла ненадолго, что ее грудь тоже обнажена — плавала она так быстро, что заметить это Марс все равно бы не мог, а сейчас…

Она закрутила головой, ища еще какую-нибудь простыню, чтобы завернуться в нее — но у них была только та одежда, в которой они спустились в сад, и ее туникой были обернуты плечи Марса, тоже стоящего перед ней совершенно обнаженным.

Она опустила глаза туда, где среди прохладной гладкой кожи их бедер пробуждалось что-то горячее и живое. Марс проследил за удивленным взглядом расширившихся глаз:

— Милая моя… Ты так прекрасна и так невинна…

Он боялся спугнуть ее и боролся с желанием предложить ей дотронуться до своего сокровенного органа, но ничего не мог поделать с ним самим — он неумолимо разворачивался, рос и тянулся к девушке, к складке ее бедер, пока не начал зарываться туда.

Гайя шумно вздохнула и уткнулась лицом в его грудь. Марс, не в силах совладать с собой, стал медленно опускаться на колени, чтобы приблизиться губами к ее губам, а затем спуститься ниже, пройти краешками губ, почти невесомо, по ее груди, дотронувшись до твердых сосков. А дальше…

Дальше суровый центурион Марсиус Гортензий забыл все… И помнил только свое желание бесконечно целовать эту промытую прохладной водой упругую нежную кожу, ласкать гибкое сильное тело, выцеловывая каждую трепещущую от волнения жилку. Он спохватился, что глаза его закрыты, только тогда, когда стал опускать голову все ниже и ниже, спускаясь к ее животу и бедрам. Она тихо застонала, и он вскинул голову:

— Милая, — и сам удивился, что голос стал хриплым, как будто он и правда успел простудиться. — Тебе больно?

Он подхватил ее на руки, продолжая целовать приоткрытые розовые губы, к которым вновь спустя много дней вернулась естественная окраска. Марс пристально, насколько это возможно сквозь туман, заволакивающий его глаза, вгляделся в ее лицо — и вздохнул облегченно, потому что на лице девушки был не отблеск боли, а затаенная счастливая улыбка.

— Марс, — тихо ответила она. — Мне так хорошо в твоих руках…

И он понял это как разрешение. С невесомой ношей на руках он ринулся сквозь кусты троянды, не замечая, как шипы оставляют следы на его боках и бедрах, лишь подняв Гайю над собой, как сегнифер легионную аквилу. Марс опустил Гайю на поляну, заросшую плотным ковром тимьяна, тонкие стебли которого переплелись в тугой, мягкий и толстый слой мелких листьев и душистых лиловых цветков. Тимьян буйствовал на этой поляне годами, и уже нельзя было даже разглядеть почву, на которой он рос.

Гайя ощутила под собой нежную, слегка щекочущую кожу зелень и полной грудью вдохнула окутавший их обоих аромат. Марс опустился рядом на колени, продолжая целовать и ласкать ее, боясь, что при малейшем его резком движении она взлетит на ноги и уйдет. Но девушка лежала спокойно, и он решился нависнуть над ней, коснувшись своим уже невыносимо тяжелым и горячим органом ее обнаженного живота. Она с изумлением вскинула глаза и слегка коснулась пальцами невиданной части его тела. Нельзя сказать, чтоб она не видела, как мужчины справляют малую нужду, и даже прямо не сходя с коня при спешных маршах, но такое она действительно видела впервые.

— Марс… — она провела пальцами по всей длине, чувствуя пульсирующую силу.

Он смог в ответ лишь застонать, и она заметила мелкие кровоточащие царапины на его теле:

— Что это? Откуда?

— Не важно, не отвлекайся…, - и он прижался к ней всем телом, заставляя свой орган пробиваться между ее бедер.

Ее огромные глаза стояли перед ним, и Марс стал целовать эти взрагивающие веки и порывающиеся что-то спросить губы, заставляя забыть ее обо всем. Запах тимьяна скрывал все остальные запахи вокруг и кружил голову — Марс успел подумать, что уже ничего не соображает, и способен чувствоаать только прикосновения любимой. Даже если бы сейчас сюда, в сад его фамильного дома в лучшем районе Рима, ворвался бы отряд батавов в медвежьих шкурах, он и тогда бы не смог оторваться от тела любимой, разве что закрыл бы ее собой. Он и закрыл, остатками сознания чувствуя, как медленно раздвигаются ее ставшие горячими бедра. И провалился в эту горячую влагу, чувствуя своим животом, как она поднимается навстречу ему на локтях.

Гайя понимала, что происходит нечто странное, но запах тимьяна приглушал все внешние ощущения, сужая мир до рук и губ Марса. И она, повинуясь зову своего тела, поднялась ему навстречу и прижалась к его внезапно согревшейся и повлажневшей уже не от воды, а от пота груди. Она поднялась бы, но его большое крепкое тело было сверху, и она невольно обвила его ногами и руками, чувствуя, как в ее теле оказалось незанятое пространство, куда и устремилось то удивительное естество, что она увидела у Марса впервые в своей жизни — хотя и выхаживала его несколько раз, лежащего в беспамятстве, и видела его целиком, но совсем не таким.

Короткая, промелькнувшая на задворках сознания боль заставила ее вдохнуть — и не более того, а затем то сладкое ощущение, которое захватило ее, заставив уступить ласкам Марса, вновь захватило ее от макушки до пят…

…Они очнулись оба одновременно, беспомощно оглядываясь вокруг — поляна тимьяна напоминала поле битвы, смятая и забрызганная кровью, которой были измазаны их бедра и животы.

— Марс? — она заботливо взглянула в его глаза, забывая о себе. — Неужели так можно ободраться в кустах троянды?!

— Моя милая, какая еще троянда? — он с трепетом коснулся ее бедер. — Тебе не очень больно?

— Мне? — она посмотрела на себя и снова расширила глаза при виде капель крови на бедрах. — Это же твоя кровь…

— Нет, — он наклонился к ней, покрывая поцелуями ее лицо, шею, грудь. — Твоя. Спасибо, милая… Ты сделала меня счастливейшим из смертных… Ты сберегла себя… Прости меня….

— За что? — она удивленно провела руками по его коротко остриженным волосам. — Это был мой выбор.

— Тем ценнее он для меня…

— Но нам пора отсюда выбираться. А то будут искать, и увидят такие сцены троянской войны…

Они аккуратно выбрались из кустов — причем без малейшего ущерба, так как рядом с проломленной Марсом дорожкой нашлась вполне пригодная обычная, из мраморных плит… Марс обнял ее, снова прижав к себе нежно, мягко, как самую большую драгоценность:

— Гайя… Моя любимая Гайя…

Она слегка отстранилась, ответив все же на его поцелуй:

— Марс, иди сюда, я помогу тебе обмыться.

Но он, сделав несколько шагов к краю бассейна, обхватил ее руками и они вместе повалились в воду, показавшуюся еще более приятной и освежающей.

Гайя стала осторожно смывать засохшую кровь с его царапин на бедрах, а Марс, вообще не чувствуя боли от бродящего в жилах перевозбуждения, стал целовать ее плечо, щекоча его языком.

— Не хулигань! — нежно шепнула Гайя, снова отбрасывая за спину опять промокшие волосы, пахнущие теперь тимьяном.

— Я? — удивился Марс, а сам скользнул под водой между ее бедер, осторожными движениями пальцев промывая там все.

Он не стал говорить Гайе о том, что искушенные в любовных делах римлянки, та же Луцилла, повадившаяся терзать в букавальном смысле слова и его, и Тараниса, сразу же после любовных утех обмывали себя большим количеством воды, смывая снаружи и изнутри все следы мужского семени, чтобы избежать нежелательной беременности. Обрушивать такие сведения на Гайю он не хотел прямо сейчас, но и понимал, что вряд ли она готова стать матерью прямо сейчас, даже не успев поносить фалеры старшего центуриона. Да и было бы жестоко, с точки зрения Марса, обречь ее, не оправившуюся после ранений и трудов крайних месяцев, снова испытывать свой организм, вынашивая дитя. В конце концов, у них была целая жизнь впереди…

Они плавали еще какое-то время, пока не продрогли на самом деле, и только тогда выбрались и отогрелись еще и в теплой ванне, отправились в спальню, где залезли вместе под одеяло и заснули, не выпуская рук друг друга.

* * *

Ренита, по привычке войдя в спальню к Гайе, опешила — на подушке, тесно прижавшись, лежали две головы, и пушистые распущенные локоны Гайи оплетали не только ее плечи, но и гордо развернутые даже во сне загорелые плечи Марса.

Ренита поначалу чуть не ахнула от неожиданности, но тут же залилась краской — она же сама первая нарушила все и всяческие приличия, отдавшись Таранису — без свадьбы, варвару, в чужом доме, да еще и исполняя обязанности врача, тем самым нарушив одну из заповедей клятвы Гиппократа, предписывающей соблюдать целомудрие. Это не запрещало врачу создать семью, но пресекало даже помышления о всяком бесчинстве. И Ренита то кляла себя и свою минутную слабость, то со сладкой мукой вспоминала руки и губы красавца-кельта на своем теле.

Она избегала встреч с ним несколько дней после того неожиданного соития в ванне, чем вызвала недоумение Тараниса, сменившееся вскоре мрачной грустью, заставившей помутнеть его сапфировые глаза. Она бережно, но молча и торопливо осматривала и смазывала его заживающие раны на лице, и старалась как можно быстрее найти предлог выскользнуть из комнаты.

Наконец, Таранис не выдержал:

— Что случилось? Я стал тебе противен?

Она выдернула руку из его руки:

— Нет.

— Тогда что? — он снова попытался завладеть ее ладонью, но она проворно спрятала пальцы в складках столы.

— А что должно быть? — она спокойно и тихо посмотрела в его глаза. — То, что от меня требуется, я делаю. Тебе же легче? Не болит же уже так?

— Да вообще не болит, — он не отводил глаз, старясь увидеть в ней причину этих перемен. — Почему ты избегаешь меня? Уже жалеешь, что мы были вместе? Скажи мне, что тебя тревожит?

Она отстранилась все-таки от него, но посмотрела очень нежно и грустно.

— Ренита… — начал было он, но женщина заторопилась и уже исчезла из атриума, заставив его обрушить кулаки на ни в чем неповинную колонну.

Ренита слышала его голос, зовуший ее с такой внутренней болью, что она едва не обернулась. Остановившись на мгновение, она зашагала еще быстрее, жалея, что нельзя пуститься бегом. Чтобы убежать от всех угнетающих ее мыслей. Она не хотела быть Таранису обузой, уверенная в том, что раз уж на мужчину свалилась такая честь, как римское гражданство и служба в элитной когорте, то пусть уж он не разменивается на такую мелочь, как она.

Она бросила еще один взгляд на спящих, тесно прижавшись друг к другу Гайю и Марса, вздохнула и вышла, прикрыв дверь.

Ренита вдохнула чистый, напоенный запахами нагретого солнцем сада воздух. И едва удержалась от того, чтобы не закричать в голос от боли и отчаяния. И разговор с Гайей, и настойчивость Тараниса — все это пугало ее, переворачивало всю ее сущность.

«Все. Пора», — внезапно спокойно и ясно сложилось в ее голове. — «Моя помощь здесь уже не нужна. Пора возвращаться в святилище. Ничего страшного. Трудом и молитвой я восстановлю репутацию, и со временем все забудется».

Она постояла еще немного, раздумывая, надо ли прощаться с Гайей и Марсом — она не хотела обидеть их, но и мысль о том, что они будут уговаривать остаться, предлагать совершенно неприемлемые для нее способы устройства дальнейшей жизни. Ренита не хотела ни в когорту, находя эту мысль нелепой хотя бы потому, что не хотела жить в палатке и бродить по полям, ни замуж за Тараниса, которому и самому еще предстояло подумать, где и каким образом он будет жить, когда отпадет необходимость охранять дом Марса.

Марс проснулся первым, но не вскочил, а сделал над собой усилие и не стал шевелиться, хотя и чувствовал, что рука затекла — на плече лежала золотисто-рыжая голова Гайи. Он посмотрел на нее еще раз, смогнул — нет, это не сон, хотя во сне Марс видел эту сцену тысячу раз. Мужчина мгновенно вспомнил все, что произошло между ними несколько часов назад — судя по едва стелящимся по полу красноватым лучам солнца, был уже вечер. Они проспали полдня — и от блаженного осознания этой ленивой свободы ему стало тепло на душе.

Марс только пару дней, как успел до конца осознать, что находится в отпуске, да еще у себя в собственном доме. До этого все его сознание было поглощено болезнью Гайи, да еще пришлось улаживать кучу формальностей с налогами на ремонт мостовой, оплатой водопровода, подведенного к дому и всем прочим. Он разрывался между эдилами, аквариями и спальней Гайи, возле которой неотлучно находилась Ренита, отпугивающая его своими повадками старой совы. Тем не менее, Марс ни разу не пожалел, что разыскал и привез Рениту сюда — Гайя ей доверяла и не спорила по поводу лечения.

Она безропотно пила сырую кровь, разрешала натирать себя смесями трав, хотя один раз и чуть не случилось непоправимое — безудержное старание Рениты привело к тому, что с какой-то особо душистой травой организм Гайи не смог примириться, и девушка начала не просто чихать, а задыхаться, пока Ренита не догадалась помочь ей выбраться из ванны с плавающими там пучками ароматных побегов самых разных мастей. Хорошо еще, что Марс, заметив возню и вылетающие в окно размокшие бурые веники, как безумный влетел в ванную, подхватил ее, обессиленную и сдавленно кашляющую, хватаясь рукой за едва зажившие ребра, вынес на воздух в атриум.

Когда Гайя отдышалась, он спохватился, что она лежит у него на руках совершенно обнаженная и поспешил сорвать с плеч плащ, в котором ездил по делам в город, и завернуть ее, чтобы ненароком еще и не простудить. Марс навсегда запомнил то чувство облегчения, когда она задышала ровно и спокойно, доверчиво прижавшись к его груди — это было настолько всепоглощающе, что он даже не прибил сразу Рениту, как хотел, а после и вообще забыл.

И вот сейчас это чувство тихого счастья повторилось — и он лежал не шевелясь, ощущая каждым мускулом ее теплое нежное тело, дыхание, разметавшиеся по подушке и его плечам локоны.

Он его пристального взгляда Гайя проснулась — зашевелилась и открыла глаза:

— Марс? — прошептала она с улыбкой. — Так это не сон? Неужели…

Он закрыл ей рот поцелуем, стараясь быт как можно более нежным:

— Да, моя любимая. Да, мое счастье. Даже если бы это было самым крайним, что мне отведено Парками, я бы согласился ради того, чтобы снова ощутить тебя рядом со мной…

— Я же и так рядом, — она неожиданно обвила его шею руками и прижалась своей грудью к его твердым мышцам.

— Еще ближе, — прошептал он прерывающимся от волнения шопотом и снова принялся целовать ее, не в силах остановиться.

Марс целовал, бродил руками по ее телу, впитывая в себя новые ощущения и одновременно боясь причинить ей боль — поэтому все его прикосновения были невесомыми, словно крылышки тех мелких голубых бабочек, что кружились днем над тимьяном, пока их не согнали они с Гайей, так внезапно ворвавшись в этот тесный мирок дальнего уголка полузаброшенного сада.

Невольно он скользнул пальцами по ее груди — и удивился, что соски, которые он видел столько раз при купаниях в речках, да и в бане лудуса, сейчас выглядели совершенно по-другому: темные, твердые и заострившиеся. Он чувствовал, что и сам давно возбужден — все же его опыт в таких делах был внушителен, и именно это позволило Марсу оценить по достоинству то богатство, которое сберегла для него любимая. Сумел он и не истерзать ее, лишая невинности — не только потому, что умел это делать, натренировавшись на германских пленницах, вешавшихся на красавца-победителя в надежде упрочить свое положение в новых обстоятельствах, но и потому, что любил ее бесконечно и все, что делал с ней, делал не ради себя, а ради ее счастья и удовольствия.

— Гайя, — он целовал ее ушко, невольно касаясь его изгибов кончиком языка, когда произносил слова. — Ты позволишь?

Она в ответ прикрыла глаза ресницами, и он, не прекращая целовать, проник рукой между ее бедер, почувствовав горячую, слегка скользкую влагу:

— Так ты ждешь меня, любимая? — он задыхался от счастья, едва сдерживая себя от вторжения в ее сокровенные тайны.

Гайя снова не ответила, но выгнулась ему навстречу, легко принимая его тело в свое. Они оба одновременно содрогнулись в волнах охватившего их обоих удивительного ощущения, которое Марс ни разу не испытывал в такой ситуации с другими женщинами.

— Марс, — она наконец-то открыла глаза и он утонул в ее бездонных и теплых озерах, переливающихся всеми оттенками топаза.

— Господин! Господин! — заколотил в дверь управлящий. — К тебе гонец!

— О, нет, — выдохнули они одновременно, взлетая с кровати и наскоро обмываясь водой из амфоры, для того и предназначенной.

Вместе со следами любовной влаги быстро смылось и чудесное настроение — они снова стали офицерами Римской армии, и в них, слаженно пробежавших через атриум и лестницу во двор, уже никто бы не заподозрил пламенных влюбленных….

Вестовой на ходу, пока они все вчетвером мчались в лагерь, рассказал, что в городе внезапно, среди послеобеденного покоя и тишины, возникла обыденная свара между торговкой рыбой на рынке и патрулем урбанариев, а затем все стало разбухать и бродить, как виноградные выжимки, и вылилось в то, что загорелись несколько лавок. Марс с Гайей заметили уже несколько повозок и пеших групп вигилов, пронесшихся в разных направлениях.

— Дождались, — префект был настроен мрачнее некуда. — Я предупреждал. Вырезать надо было под корень. Гайя! Как же тебя не хватало! Ты одна умеешь найти нужные слова. А тебя не было. Хотя что я, не слушай. Ты тоже нужна мне живой и здоровой, особенно теперь. Да, ты как?

Гайя внимательно вслушивалась в его резкие, отрывистые фразы.

— Опять жрецы Исиды?

Он кивнул:

— Они расплодили эту заразу еще и в мозгах римлян. И поэтому мы в глупейшей ситуации. Против нас и против урбанариев стоят наши же сограждане.

— Против нас стоит толпа. А это не одно и тоже. Толпа неуправляема. И кто-то что-то крикнет, и она уже ринулась.

Секст Фонтей взглянул на нее пристально:

— Что ты предлагаешь?

— Отводить в безопасное место императора. А все остальное уже после. Мы потеряли время.

— Так не теряйте его дальше, — внезапно рыкнул префект, и у Гайи заныло в животе от нехороших предчувствий. — Бери Дария, Марса, еще кого и вперед.

— Рагнара и Тараниса я возьму?

Он махнул рукой:

— Да хоть Цербера от врат Аида отвяжи.

— Разрешите идти?

— Да беги уже!

Он опустился на складной табурет в штабной палатке, обхватив голову руками — Фонтей впервые ощутил себя уставшим. Слишком уставшим от жизни и беспомощным от этого…

— Гайя! Я с вами! — рядом с Дарием некстати оказался Вариний, которого Дарию пришлось опекать все эти дни, приучая к жизни в подразделении.

— Нет, — рыкнула она. — И попробуй только ослушаться!

Она ни в коем случае не сомневалась в отваге и решимости юноши, да и видела его дважды на арене. Но посылать его снова на риск не хотела — только готовности биться до последнего вздоха было слишком мало, чтобы справиться с тем, что им предстояло. Решение пришло мгновенно:

— Дарий, ты его с лошадьми обращаться научил?

Дарий кивнул, застегивая доспехи.

— Вариний, сейчас будут сновать вестовые, возвращаться и отправляться патрули. И ты будешь вываживать лошадей. У них на это времени не будет и сил, — она тоже одевалась, рассовывая по всем возможным ножнам ножи. — Иначе лошади погибнут, если резко остановятся и остынут, а того хуже, сразу напьются холодной воды. Понял?!

— Понял, — упавшим голосом ответил юноша, рвавшийся в бой, а не дежурить у коновязи. Но здравым умом он понимал, что то задание, которое поручила ему Гайя, тоже важно для общего дела, и смирился.

— Марс, — негромко и отрывисто обратилась она к товарищу, словно и забыв, что совсем недавно спала на его плече совершенно обнаженная. — Нам проще туда добежать пешком, чем прятать где-то лошадей. Видишь, над городом дым?

Он проследил за ее взглядом — за городской стеной в разных местах поднимались клубы дыма разгорающихся пожаров и доносились отзвуки букцин вигилов.

Дарий присвистнул:

— Весело! Что ж, к тому и шло.

Они уже неслись по переулкам и проходным дворам, пробегая по многочисленным взвозам и узким улицам-лестницам, где не смогли бы пройти кони. Навстречу им попадались повозки вигилов, груженые насосами и бычьими кишками к ним, через которые вода подавалась из квартального водоразборника в пожар. Пробегали патрули и целые отряды урбанариев, и на лицах некоторых из них они заметили кровь, а на доспехах вмятины — это означало, что уже летели камни, выдернутые из мостовой.

Дворец на Палатинском холме был окружен несколькими кольцами оцепления — урбанарии снаружи, а ближе к самому дворцу и на лестницах — преторианцы.

* * *

…Ренита беспрепятственно покинула гостеприимный дом Марса. Она приветливо кивнула управляющему, который поинтересовался:

— Домина Ренита снова собралась прикупить снадобий и трав?

И оказалась на шумных улицах Рима. Ренита шла очень быстро, боясь оглянуться и боясь, что ей вслед кинется Таранис. Она боролась с чувством неловкости, что так и не попрощалась с друзьями, но была уверена, что все же правильно поступила — навязываться Таранису она не хотела.

«Его чувства приятны, но он сам не отдает себе отчета в них. Лудус — это отдельный мир. А теперь он на службе. И ему придется несладко — варвар в элитном подразделении… В лудусе новичков травили и испытывали на прочность. Кто его знает, каковы нравы в отряде у Гайи? Они с Марсом несгибаемы, и наверное, жизнь вокруг себя и людей организовали под стать себе. Таранис тоже не мальчик-зайчик, но это не его мир. И я не хочу мешать ему искать свое место в нашем Городе. И не готова я стать хорошей женой. Поздно. И не тому меня учили. И воином, как Гайя, тоже не могу и не хочу стать. У Гайи это как дышать, так легко и естественно… А мне ломать себя в каждом шаге. Нет, нет, нет…» — ее стандалии стучали по камням в такт мыслям.

— Посторонись, раззява! — она вздрогнула от неожиданности, возвращаясь на улицу из своих невеселых мыслей.

Оглянувшись, Ренита поняла, что на улице царит вовсе не то привычное оживление, когда спешат люди по своим делам, носятся дети и волокут поклажу громогласные ослики. Лица людей были мрачными, торговцы практически исчезли с улиц и даже многие лавки и термополии были закрыты.

«Странно» — подумала Ренита. — «До вечера еще далеко. И если бы что случилось, Марс бы точно знал».

Она добралась до берега и нашла лодочника-перевозчика. Он узнал ее — часто перевозил и запомнил, все же женщина-врач хоть и не была редкостью в Риме, но и не так уж их было много, как торговок рыбой.

— Спасаешься, дочка?

— От чего? — снова взрогнула Ренита, почему-то подумав, что уже весь Рим знает о ее бегстве из дома Марса.

— Да смотри, что в Городе-то творится! И ведь из-за чего? Ерунда какая-то. Урбанарии сделали замечание кому-то на рынке, тетка какая-то полезла свое слово вставить, ее вроде оттолкнули. А дальше и вовсе странные вещи стали происходить, — старик-лодочник мерно двигал веслами, неторопливо пересказывая женщине улышанные от предыдущих пассажиров городские сплетни. — За тетку вступились, и по всему вышло, что ее чуть ли не ногами урбанарии пинали. И народ полез урбанариев бить и громить их караульные помещения.

Ренита удивленно слушала, не зная, верить ли. Она достаточно часто, несмотря на положение рабыни, бывала на рынках и в лавках, видела урбанариев и в Цирке — и всегда была уверена, что именно благодаря им в Городе есть хоть какой-то порядок. Не случайно на тех же рынках передавали из уст в уста жуткие рассказы про разбойников из Куриного леса неподалеку от Рима и о старшных обитателей подземной канализации, представлялвшей собой огромные тоннели с водостоками, где вполне можно было и накопать потайных нор.

И вот теперь урбанарии в рассказе лодочника представали просто какими-то мучителями свободных жителей Рима… Успокаивало, что и сам лодочник сомневается…

Старший жрец посмотрел на нее прищуренными глазами:

— Нагулялась?

— Меня вызывали к пациенту. К пациентке… К трем… К двум пациентам и пациентке…, - она говорила все тише, понимая, что и сама запуталась в своих словах, и не удивилась недоверию в голосе старшего жреца.

— Продолжай… И это врач! Служитель величайших богов Рима, Аполлона, Эскулапа, Махаона, Подалирия…

— Гигии, Панацеи и Кулины, — устало закончила Ренита. — Я действительно была вызвана к пациенту. И забрал меня центурион преторианской гвардии Марсиус Гортензий. А лечила я старшего центуриона Гайю и еще двух воинов их когорты.

— Да ты разум потеряла, милая, — ласково произнес жрец, привычным движением беря ее за запястье и находя пульс. — Зачем ты вдруг нужна была бы преторианцам? У них свои врачи.

Она смущенно пожала плечами:

— Но можно же и узнать. Думаю, доблестный центурион Марсиус подтвердит.

— И что же он подтвердит? Что ты все это время, целую декаду, находилась в лагере преторианцев? В их госпитале?

— Нет. В доме.

— Еще интереснее. Каком?!

— Марсиуса. Но…

— Так. Все, — жрец поднялся с кресла. — Ни слова больше, мерзавка. Ты растоптала клятву Гиппократа, ты нарушила целомудрие не только врача, но и вообще достойной римлянки. И посмела приползти сюда, как побитая собака, которую вышвырнули за дверь из-за брехливости! Дрянь!

Ренита рухнула на колени:

— Нет!

— Встань! — брезгливо поморщился старый врач. — И учти, что грехи тоже болезнь. Будем лечить. Будешь пока что младшей помощницей врача. Да, наравне с еще не прошедшими посвящения. И поразмыслишь.

Ренита выпрямилась.

— Что ж. Прости, что посмела побеспокоить. Собственно, я зашла вообще сказать, что покидаю храм, так как меня пригласили на должность врача в когорту спекулаторум.

Жрец обреченно опустился на кресло:

— Бред. Буйное помешательство. Тебя придется поместить в холодный подвал под храмом и обливать ледяной водой. Это единственное и разумное средство врачевания помешательства. Голод, холод и воздержание.

— Врач, исцелись сам, — усмехнулась Ренита. — У меня другой рецепт для такого случая.

— Как ты смеешь! — снова вскочил жрец. — Наглая дрянь!

— Возможно. Наглость второе счастье. А у меня единственное.

Жрец что-то кричал ей в след, грозил небесными и земными карами вплоть до лишения звания врача. Она спокойно обернулась, сама удивившись пришедшим на ум мыслям:

— Нет. Никто не сможет лишить меня звания врача по вымышленному обвинению. А нарочно вредить моим пациентам ни один врач не решится.

— Что? — осекся жрец, сразу теряя всю спесь и клокочущий гнев. — О, всемогущий Асклепий… Неужели ты могла такое подумать?

Она не ответила ничего, даже глазами — просто смотрела в его глаза. Жрец не был глупцом и не был негодяем, он беззаветно любил дело, которму посвятил всю свою жизнь. И порой требовал от других такого же самоотвержения — но боги, которым он служил, были богами прежде всего жизни, и он это время от времени вспоминал. Вспомнил и сейчас.

— Иди с миром. Если решила, что там в тебе больше нуждаются пациенты, иди. Но ты уверена?

Она кивнула, не отводя вгляд.

Жрец снова усмехнулся, возвращаясь к язвительно-гневному тону — ему не хотелось отпускать способную и исполнительную ученицу. Он знал подробности ее странной биографии, но не стал вмешиваться, когда узнал о том, что девушку новый ланиста объявил рабыней — счел, что ничего ей не грозит, тем более из виду Рениту никогда не упускал.

— Ну-ну. Учти, в бездну позора и порока ты скатываешься быстро и уверенно.

Она вскинула на него глаза:

— И где же порок? В преторианской гвардии?

Жрец захлебнулся словами и махнул на нее обеими руками:

— Иди уже. И да… Помнишь, что накануне ид мы снова собираемся обсудить трактаты великого Гиппократа?

Она кивнула.

Перевозчик несказанно удивился, увидев ее снова на берегу:

— Я б на твоем месте бы туда не стремился. Глянь, что делается!

Над городом поднимались клубы дыма, а лодки причаливали одна за другой, привозя на осторов женщин и детей, которых их мужьям удалось беспрепятственно переправить в безопасное место.

Ренита с тоской подумала, что, возможно, как и при недавнем пожаре, ее руки потребуются здесь — снова привезут тех, кого вигилы вытащили из-под обломков горящих зданий. Но она действительно решила все же попытаться пробраться к лагерю преторианцев — если в городе беспорядки, то, возможно, уже льется кровь и ее друзья точно не сидят сложа руки. А это означало, что им снова может быть нужна ее помощь. Сердце Рениты сжималось по мере того, как лодка приближалась к глинистому берегу, с которого начинался Рим — она думала о Гайе, безрассудная отвага которой пугала Рениту.

Спрыгнув на берег и сунув положенные два обола лодочнику, тут же загрузившему в лодку новых пассажиров, стремящихся предусморительно покинуть городские кварталы, Ренита пустилась быстрым шагом по знакомым, но так разительно изменившимся улицам.

Ее, закутанную в темное покрывало, не особенно замечали спешащие по одному и целыми группами возбужденные горожане. Несколько раз ее окликали, предлагая присоединится, но ее скорбные глаза и тихий лепет служили своеобразным щитом — люди видели перед собой усталую и испуганную женщину, спешащую к своим детям и не способную ни причинить им вред, ни встать с ними рядом.

В одном из проулков она с ужасом наткнулась на разломанную мостовую, забросанные камни и полусгоревшие повозки, перегораживающие сам проулок. Она прибавила шаг, не в силах заставить себя даже посмотреть, нужна ли ее помощь — удовольствовалась тем, что никто не зовет и не стонет.

Но вот и ей не повезло — стремительно шагая по Субуре, дымящейся и по-прежнему шумной, но шумной не веселым оживлением торговли, а необяснимой ярости, вряд ли до конца осознаваемой самими людьми, она стала свидетелем совершенно безумной сцены — толпа кидала камни в небольшой отряд урбанариев, стремившихся не пропустить ослепленных низменными инстинктами людей дальше, туда, где располагались и конторы писцов. Несколько урбанариев приотстали от вынужденных отступить товарищей, оглушенные ударами булыжников по шлемам, и толпа выхватила их из шеренги, оттеснив остальных. Все это произошло с той же скоростью, с какой пролетают над гладью Тибра ласточки, схватывая на лету насекомых.

И вот на взвозе осталась только небольшая группа людей, не больше трех-четырех человек, пытающихся добраться до совсем еще молодого урбанария, из последних сил отбивающегося мечом от каких-то лопат и палок. Его лицо было наполовину залито кровью, его шатало, но он старался не причинить вреда нападавшим на него согражданам — лишь пытался выбить у них из рук их «оружие».

Ренита в ужасе прижалась спиной к стене, чувствуя все неровности грубо отшлифованного песчаника. Она лихорадочно пыталась вспомнить, есть ли обходные пути — и не могла вспомнить, все же привыкла ходить по основным улицам, ей же были интересны только надежные, годами проверенные лавки, торгующие снадобьями и требующими тщательного изготовления инструментами. Поэтому в грязные кварталы с сомнительными лавчонками она и не забредала — и что занесло ее сейчас, так только страх перед перегороженными то баррикадами, то повозками вигилов улицами центральной части Рима.

Она, не дыша, наблюдала за неравной схваткой подраненного урбанария и озверевших мужчин, в которых по виду легко распознала любителей египетской дури. Ренита, научившись под руководством Гайи держать в руках оружие, понимала, что силы парня на исходе — сила и скорость, с которой он отражал удары, уменьшались с каждым разом. И вот он опустился на одно колено, а затем и рухнул навзничь. И тут она, уже перестав рассуждать, в несколько прыжков, подобрав руками подол столы, оказалась рядом с упавшим урбанарием, подхватила с мостовой его меч.

В голове и у горла стучали молотки, она чувствовала, как ноги сначала начали подгибаться от страха, а затем вдруг стали легкими и послушными, отводя ее тело от занесенных палок. Она мгновенно сообразила, что этим людям абсолютно все равно, кто стоит перед ними — на ее не оставляющий сомнений женский облик они обратили внимание только в первое мгновение.

Она отбила удар лопаты, направленный в шею бессильно лежащего у ее ног урбанария. И почувствовала, что ее хватит на пару ударов — и все. Вульфрика на арене она завалила трезубцем — а он значительно увеличивал расстояние от врага, вооруженного мечом, а тут ситуация была совсем другой, и короткий римский меч делал ее досягаемой для обломков жердей, выломанных бунтовщиками из велариев, прикрывающих от солнца прилавки на рынке.

— Стоять! Ни с места! Оружие на землю! — услышала она резкий, не оставляющий места сомнениям и возражениям мужской голос.

Ее противники бросились врассыпную, но были накрыты пронесшейся по взвозу волной сильных тренированных тел и скручены на мостовой. Ренита от неожиданности просто выронила меч, что спасло ее от участи остальных. Или же преторианцы, а это были они, заметили ее мгновенное движение к распростертому на камнях урбанарию, постепенно приходящему в себя, и видели, что она прикрывала его собой во время короткой схватки.

Ренита, проклинала себя за то, что, забрав свои врачебные принадлежности, когда покидала дом Марса, не догадалась в сумку положить несколько чистых бинтов — знала, что уж этого добра в храмовой лечебнице с избытком. Но вот захватить их оттуда, возвращаясь снова в город, она действительно забыла — сбил с толку жрец. Хотя он же и подтолкнул ее к такому решению. Кто знает, прими он ее с улыбкой всепрощения, и даже мысль покинуть безопасный остров, хоть и сулящий ей тяжкий труд, в голову бы не пришло.

Она сняла головное покрывало, разорвала на несколько полос и стала перевязывать уже окончательно пришедшего в себя урбанария, и правда оказавшегося очень молодым — вряд ли ему исполнилось и двадцать.

— Все, милый мой мальчик, — привычно шептала она ему, не замечая, как совсем рядом остановился крупный белый конь.

Точнее, ноги коня она видела, но опасности в нем не чувствовала, потому что такие лошади были только у преторианцев, да и вряд ли кто другой мог бы оказаться здесь и сейчас. Закончив перевязку, она подняла глаза — и встретилась с изучающим взгядом префекта когорты спекулаториев, с которым уже хорошо была знакома, передавая сообщения Гайи.

— Вот где встретились, — мужчина улыбнулся ей, спешиваясь.

Она кивнула ему, но даже не сделала попытки приподняться — на ее коленях лежала голова юноши, а своей рукой она придерживала его поврежденную руку, которую тоже перехватила остатками покрывала.

Префект махнул рукой своим воинам, и они тут же бережно подняли парня, пристроив на коня впереди одного их них, а Фонтей протянул руку Рените, помогая подняться с колен:

— Куда направлялась? Ты же вроде у Марса гостила? Гайю на ноги ставила? Наслышан. Хвалю.

Она промолчала, смущаясь его похвалы и не понимая, может ли она сказать ему, что как раз в их лагерь и пыталась пробраться.

Сект Фонтей понял ее замешательство:

— Одну все равно тут не оставлю. Поедешь со мной. Жаль, тут и до моего дома далеко, и до Марса.

— Мне туда не надо, — негромко, но твердо произнесла Ренита. — Я искала Гайю. Она мне предложила поступить на службу… Но я даже не прошусь… Понимаю, что не место и не время… Но я могла бы быть полезной сейчас. А там видно будет.

— А что будет? Оно и так видно. И я сразу согласился с идеей Гайи. Она умная, глупостей не посоветует, в людях разбирается. Да и ты себя проявила неплохо, — он призадумался, оглядывая улицу, на которой вновь воцарился порядок, потому что его воины уже увели задержанных бунтовщиков, а тот, кому поручили раненного урбанария, тоже мягкой рысью направил своего коня в сторону казарм городской стражи.

— Эй, Квинт, берешь нашего нового врача, и доставляешь в лагерь. Кезона заткни. Мягко, но твердо.

К удивлению Рениты, воин, которому ее поручили, вполне сориентировался в противоречивом приказании своего командира, молча подхватил ее за талию и усадил впереди себя:

— Не свались.

Она вцепилась в жесткую гриву, страяясь не прижиматься к его телу, горячему даже сквозь кожу и металл доспехов.

— Ренита! — радости Вариния, встретившего их у коновязи, не было предела.

Квинт с удивлением переводил взгляд с мальчишки-новичка на эту немолодую, как ему показалось, растрепанную женщину, и думал, уж не родня ли она Варинию.

— Вы знакомы? — осведомился он на всякий случай.

— Да, в лудусе, — с юношеской непосредственностью выпалил взволнованный встречей Вариний, не заметив расширенных от удивления глаз офицера.

Квинт предпочел не развивать эту тему сейчас, а при случае все же уточнить подробности. Раз уж сам префект так приветливо обошелся с этой женщиной сейчас, а еще раньше взял на службу не достигшего совершеннолетия юношу и даже двух варваров, покрытых татуировками, то его, квинтово, дело небольшое.

— Мне что сейчас надо делать? — осторожно поинтересовалась Ренита, поправляя столу после верховой скачки, в которой участвовала, зажатая между шеей коня и грудью Квинта.

Он устало пожал плечами:

— Я тебе не командир. Ты же врач? Пойдем отведу к санитарным палаткам.

— Кто такой Кезон? — она слышала показавшиеся ей странными слова префекта и решила уточнить заранее.

— Врач нашей когорты, — неохотно бросил Квинт, на ходу срывая какой-то уцелевший среди вытоптанного дочиста лагеря спепной колосок и углубляясь в его сосредоточенное пережевывание. — Тебе туда.

Она взглянула в том направлении, куда показал Квинт, и увидела стоящие почти в центре лагеря две большие армейские палатки, какими был заставлен и весть остальной лагерь, но над ними была поднята аквила с атрибутами Асклепия — чаша с обвившей ее змеей. Она оглянулась в поисках своего провожатого — но он уже скрылся в еще одной палатке, у входа в которую стояли двое часовых. Женщина заметила, что и рядом с палатками врачей тоже прохаживается охрана и подумала, что здравый смысл в этом есть — с одной стороны, может, раненым и больным нужны покой и тишина, но с другой — при случае нападения на лагерь они будут защищены вместе со штабом.

Ренита стояла, не осмеливаясь сама зайти и оттягивая встречу с загадочным Кезоном. Но вот сзади нее возникло какое-то движение, последовавшее за простучавшими по дороге копытами небольшого отряда. Она оглянулась — несколько спекулаториев, по обыкновению с закрытыми до глаз лицами, бегом несли двоих своих наскоро перевязанных товарищей. Ребята были измучены донельзя, измазаны копотью и кровью.

Она невольно бросилась им навстречу, но не успела — они разминулись с ней и скрылись в палатке медиков. Все произошло так быстро, что следующим взглядом она заметила из выходящих оттуда уже без своей ноши, направлявшихся к кринице, тоже расположенной в центре лагеря. И, справедливо решив, что пациентов принесли двоих, а она слышала только об одном враче, решительно побежала в ту же палатку.

Ее наметанный взгляд сразу выхватил ремень, затянутый на бедре одного из воинов — ниже виднелась небольшая, уже не кровоточащая, но глубокая рана. Она знала этот способ остановки сильных кровотечений и пользовалась им — но ненадолго. Из греческих трактатов Ренита хорошо знала, что оставлять перетянутой таким образом конечность надолго нельзя. Лишенная естественной связи с остальным телом, она начнет умирать еще при жизни раненного, обрекая его на мучительные страдания и смерть в конце. Но, почему-то врач, который, очевидно, и был тем самым Кезоном, предпочел переключить свое внимание на второго пациента, ранение которого внешне было пугающим и кровавым, а на самом деле Ренита хорошо знала, что рассеченный лоб, если только не задета кость, кровоточит обильно, но редко когда внушает опасения в дальшейшем.

— Почтеннейший Кезон, позволь мне заняться твоим пациентом, — она уже направилась к тазу с чистой водой, предназначенному для мытья рук, ничуть не сомневаясь в отказе. Сама же не брезговала помощью Гайи и даже тупой похотливой мулатки, так и сгинувшей в постели Вульфрика.

Врач едва глянул на нее:

— Да, можешь умыть его и напоить, пока я занимаюсь тяжелораненым.

— Но, позволь, — она оторопела. — Ему срочно нужна помощь!

— С чего бы? — насмешливо и недоумевающее ответил ей Кезон, делая спокойно какие-то записи в кодикиллус, неторопливо поворачивая стило и задавая парню нелепые в данной ситуации вопросы о том, как долго его мать кормила его грудью в детстве.

— У него нога перетянута, судя по всему, почти час! Это предел! Его же где-то ранили, сколько-то везли сюда. Это же не в крылатых сандалиях Гермеса происходит!

— Что ты не в свое дело лезешь, если не знаешь! — как от назойливой мухи, отмахнулся от нее врач, продолжая заниматься своими делами. — Кровотечения же нет.

Ренита, поняв, что спорить бессмысленно, да и не полагается врачам спорить при пациентах, просто шагнула к рукомойнику и начала торопливо мыть руки, на которых еще оставались следы крови перевязанного ею на улице урбанария.

— Это что за самоуправство?! — подошел к ней Кезон с таким видом, как рассерженные родители водворяют на место потерявшего меру ребенка.

Она вскинула на него недоумевающий взгляд, не переставая оттирать дочиста кончики пальцев:

— Прости, моя ошибка только в том, что нас не представили. Ренита, бывший врач Лудус магнус.

— Бывший? Выкинули?

— Скажем так, разобрались с формальностями, — она резким движением сбросила с рук капли воды и шагнула к пациенту, все это время сквозь болевой туман наблюдавшему за перепалкой врачей и крайне заинтересованному в ее разумном завершении.

— И?

— И я врач когорты спекулаторум. Рада, что мы будем работать вместе. Все же даже в лудусе мне одной приходилось порой сложно. А тут почти война, — она проверила пульс у пациента, не замечая, как багровеет и меняется в лице Кезон.

— О боги Олимпа, вы сошли с ума! — воздел руки Кезон. — Да тут одни бабы! Тебя же приволокла сюда эта белая лошадь?!

— Ну да, — кивнула Ренита, осторожно ослабляя ремень, стягивающий бедро воина, старясь при этом зажать пальцем кровоточащий сосуд. — Только не волокла. Я спокойно сидела с доблестным центурионом Квинтом…

— Где?! На ней?!

— Ну да, — снова согласилась Ренита, которой разговор ни о чем был соврешенно не интересен, — и обратилась к пациенту. — Пошевели пальцами этой ноги. Ты их чувствуешь?

— Да.

— Я отказываюсь что-либо понимать, — топнул ногой в хорошей сандалии Кезон. — Ты явно издеваешься!

— Кажется, это ты издеваешься над раненым. Прекрати кричать и топать ногами. Ты завяжешь сосуд, а я подержу? Или наоборот?

Кезон гневно хлопнул о стол кодикиллусом, который по-прежнему держал в руках, забыв уже и о втором парне, так и остававшемся на столе — хорошо хоть, с уже перевязанной раной, но неумытым и терпеливо облизывающим сухие губы шершавым от мучительной жажды языком. Спекулаторий был молод и вышколен — и не смел вмешиваться в спор медиков, терпеливо дожидаясь, когда врач сам снизойдет до него. Но чем больше он вслушивался в разговор, тем больше убеждался, что неизвестно откуда взявшаяся невысокая и не особо привлекательная женщина все же права.

— Все, я умываю руки! — брезгливо, на едва не визжащей ноте провозгласил Кезон.

— Да, конечно, — не поняла его Ренита. — Я тоже всегда стараюсь промыть руки, переходя от одного пациента к другому, и указания на необходимость соблюдать чистоту мы находим в трактатах Гиппократа и в учениях жриц Гигии.

— Вот это и есть предел… — прошипел Кезон и широкими шагами покинул палатку.

— Ушел? Он вообще ушел? — завертел головой один из раненых, пытаясь что-то разглядеть из-под неловко навернутой, и от этого очень большой и неопрятной, повязки.

Второй, с раной которого возилась Ренита, с сомнением посмотрел на женщину:

— А ты вообще с ранами умеешь обращаться?

Она, подводя иглу под узел и сморщив нос от сосредоточенности, лишь отмахнулась головой:

— Гайя и Марс на мое лечение не жаловались вроде…

— Гайя и Марс?! — переспросил воин. — Ты откуда их знаешь?

— Из Лудус Магнус.

— Так, — всмотрелся он в склоненное над его ногой лицо женщины. — Это ты приносила сведения оттуда префекту?

— Может, и я.

— Точно ты! Я узнал тебя! Ты связная Хельхеймы!

Она улыбнулась спекулаторию и, ничего не ответив, продолжила зашивать его рану, успев при этом дать чаши с чистой водой им обоим.

Едва она закончила, как вернулась следующая группа, тоже понеся потери, а за ней еще одна. И пусть раны спекулаториев были в основном поверхностные, все же сказывалась высокая выучка, но и они могли бы при неправильном лечении надолго вывести ребят из строя. Некоторые с сомнением встечали глазами женщину врача, все же для армии это было слишком необычно — вот если бы она пришла к их женам с массажами и притираниями, никто из них бы и не удивился, так же как и доверил бы ей лечить ребенка. Но вот женщина, управляющаяся с кровавыми ранами… Да, для многих это было непривычно. Тем не менее, слова про связную Хельхеймы уже пронеслась по санитарной палатке и лагерю, и настороженность ребят постепенно сошла на нет, подкрепленная еще и ее осторожными движениями, не причиняющими лишних мучений, и нежными ободряющими словами, которые она находила для каждого.

* * *

Гайя, Марс, Дарий и Таранис с Рагнаром, миновав все препятствия бушующего пламенем пожаров и людских страстей, причем и тот и дугой пожар умело раздувался и разносились, иначе и быть не могло — выбежали к Палатинскому холму.

Лесница, ведущая вверх, охранялась преторианской гвардией, и ребята в тяжелых доспехах были готовы принять удары не только стрел, но и дротиков.

Не успела Гайя об этом подумать, как непрошенная стрела звякнула о камень рядом с ней. И еще одна, и целая туча…

— К воронам! — рявкнул Марс, припадая к ступеням за небольшой жертвенник, установленный на площадке между пролетами лесницы.

— Вниз! Отходите вниз, — скомандовала Гайя ребятам, стоящим в оцеплении на лестнице.

Она понимала, что внизу им придется принять ближний бой, но это лучше, чем просто быть расстрелянными на лестнице — они представляли собой слишком хорошую мишень, рослые, в начищенных доспехах и алых плащах. Жаль, но вот Гайе и ее группе было не спрятаться — надо было во что бы то ни стало попасть во дворец, чтобы потайными ходами вывести оттуда Октавиана.

— Да, дела, — крикнул ей на бегу Дарий, перемещаясь вместе со всеми зигзагами, чтобы усложнить работу стрелкам. — Это явно не фуллоны с пекарями.

— Да, тут чувствуется рука потверже, — бросил на ходу Марс.

Таранис с Рагнаром не отставали от других, и тоже, врассыпную, меняя направление, карабкались вверх. Они все выскочили на открытое пространство широкой площадки перед последней лестницей, за которой находились тяжелые дубовые окованные двери, ведущие в атриум дворца. Там стоял караул, которому стрелы пока что были не страшны — воины располагались в нишах, из которых с тревогой следили за товарищами, находившимися под перекрестным обстрелом.

Гайя, обернувшись, чтобы удостовериться, что весь ее маленький отряд цел, невредим и упорно идет вверх, с горечью заметила несколько распростертых на ступенях далеко внизу тел и пятна крови на белом мраморе, заметные даже в сгущающихся сумерках. Следующая стрела ткнула ее в плечо со спины, но звякнула о наконечник и невинно отскочила. Девушка невольно пригнулась и, махнув своим ребятам, приготовилась прыжками преодолеть крайний пролет. Но, видимо, еще один стрелок сидел на соседнем здании — потому что снизу вверх так далеко стрелы бы не залетели. На следующем ее шаге что-то толкнуло ее в спину гораздо сильнее, и она повалилась на ступени, чувствуя, как принимают на себя удар поножи, не давая разбить колени о ребра ступеней.

Она с удивлением почувствовала на своей руке между наручем и наплечником чью-то разгоряченную и сильную руку и в это же мгновение услышала над ухом голос Дария:

— Жива?

Она проследила глазами туда, куда он показал. Рядом с ней валялись уже не только стрелы, а пара дротиков. Это означало одно — поганцы приготовились основательно и войти во дворец и выйти оттуда никому не дадут, раз уж не поленились затащить баллисту на крышу соседнего, через впадину холма расположенного здания.

Гайя с благодарностью взглянула на друга:

— Спасибо. А ты?

— Все в порядке, — быстро ответил Дарий, помогая ей стать. — Еще два рывка.

Они влетели в нишу, дожидаясь остальных троих. Вскоре Марс, Таранис и Рагнар присоединились к ним, а сумрак окончательно спустился на Рим. Они оглянулись на город, усеянный вспышками точечных пожаров, и нырнули в распахнутую караулом при виде фалер Гайи дверь.

Они влетели в атриум, на бегу спросив у охраны короткое, всем понятное:

— Где?

Личная охрана императора, ребята из их же когорты, но составляющие отдельный отряд, уже приготовились к круговой обороне и заняли позиции у всех окон и дверей атриума, включая проем над имплювием.

Их командир, хорошо знающий Гайю и Марса с Дарием, приветственно махнул им рукой, не скрывая тревоги на лице:

— В дальних покоях.

Гайя хорошо знала расположение дворца, поэтому они быстро, сопровождаемые командиром охранников, пронеслись через несколько залов и портиков, натолкнувшись на грозный окрик:

— Стоять на месте, иначе применим оружие.

Гайя сама негромко назвала пароль, и в темноте прозвучало облегченное:

— Проходите… Вовремя, старший центурион. Что там слышно снаружи?

— Там баллиста на крыше инсулы с северо-западной стороны.

— Послать бы кого приглушить поганца, — ответил один из телохранителей.

— А что, некого?! — удивилась Гайя, зная, что в каждом боевом расчете охраны обязательно есть лучник, в совершенстве владеющий свои мастерством.

— Есть. Авл, — с горечью и раздражением ответил командир. — Да только подстрелили его, когда мы отгоняли лишних от южной террасы.

— Совсем?

— Две стрелы в правом плече. Жив, но стрелять… Меткости нет.

— Гайя, — сзади к ней подошел Таранис. — Разреши.

— Ты лучник?

Он кивнул:

— Если ваши луки не сильно отличаются от наших.

Гайя обменялась взглядами с командиром охраны — они приняли решение. Командир скептически взглянул на Тараниса, татуировка которого бросалась в глаза, несмотря на то, что длинные волосы были скручены в косу и убраны под шлем.

— Гайя, ты ему доверяешь?

— Полностью.

— Идем, — махнул Таранису командир. — Провожу к Авлу, он в караулке отлеживается. Если он тебе лук доверит…

Мужчины ушли. Гайя и остальные отправились дальше и, миновав еще два поста охраны, ощетинившихся копьями и мечами, вошли в таблиний императора, опустившись сразу на одно колено и приветствуя его по уставу.

— Император, надо уходить, — негромко и сдержанно сказала ему Гайя.

— Я в своей стране и в своем городе, — без позерства, но уверенно возразил ей Октавиан, глядя спокойными умными глазами в ее глаза и не отводя взгляд, в отличие от многих других. — И бежать никуда не собираюсь.

— Бежать я и не предлагаю. Но если поганцы пойдут штурмовать дворец, то ляжет весь отряд охраны. А если ты согласишься уйти с нами через подземные куникулы канализации в здание Табулярия, который хорошо защищен и имеет выходы за город, то там нам будет легче сберечь тебя малой кровью.

— Логично, — кивнул Октавиан, заправляя в футляр свиток, который торопливо дописывал в тот момент, когда зашли спекулатории, и сдергивая со спинки кресла плащ. — Я готов.

— Стой-ка, Дарий, — подозрительно проговорил на ухо другу Марс. — Это твоя кровь по всему полу?!

— Где? — мужчина оглянулся и увидел след кровавых шлепков, тянущийся по белому мрамору, и присвистнул.

— Ну да, — отозвался Рагнар, приглядываясь. — Тебя, видимо, стрелой или дротиком по голени зацепило.

Дарий только сейчас ощутил жжение и тяжесть в правой голени — задело его еще тогда, когда он закрыл собой Гайю на лестнице. Он тогда почувствовал холодную боль, полоснувшую по ноге, но быстро отвлекся, думая о том, чтоб сберечь Гайю.

— Есть чем перехватить? — тревожно обернулась Гайя, досадуя на непредвиденную задержку и испытывая одновременно благодарность по отношению к верному другу, закрывшему ее от смертельной опасности.

— Как положено, — усмехнулся Дарий, доставая из подсумка на поясе бинт, полагавшийся каждому римскому солдату, и умело обматывая им ногу.

— Помочь? — окликнула его Гайя.

Но Дарий успокоил ее:

— А твой бок кто бинтовал?! То-то и оно. Вот и все, бежим дальше.

— Вот и повод с нашей Ренитой познакомиться поближе, — пошутил на бегу Марс, когда они спускались по бесконечной лестнице, пронизывающей весь холм.

— Неее, — в тон ему отозвался Дарий, слегка прихрамывая на крутых ступеньках. — Я ж не самоубийца!

— Она хороший врач, зря ты так.

— Она женщина этого вашего Тараниса. И перебегать ему дорожку…

— Как ты догадался? — удивился Рагнар. — Ты ж заглядывал к Марсу в гости всего пару раз.

— И что, недостаточно? Да с первого взгляда на них видно, как он на нее смотрит, а она на него.

Марс только хохотнул, скрывая за смехом свое смущение — он тоже не мог даже сейчас сдержать взглядов в сторону Гайи, грациозно, несмторя на тяжелые доспехи, бежавшей впереди по лестнице в глухой, едва подсвеченной факелом темноте.

В куникуле было сумрачно и влажно, под ногами слегка хлюпала вода, хотя они шли по самому краю, специально сделанному для того, чтобы акварии, наблюдающие за работой канализации и водопровода, не бродили по пояс в холодных и зловонных сточных водах.

Внезапно, когда они прошли уже несколько поворотов, Гайя остановилась и приготовилась затушить факел в воде:

— Там движение впереди, — скорее показала, чем сказала она и дала сигнал прижаться к стене, а сама заслонила собой Октавиана.

В свете факела засверкали кривые египетские мечи.

— Только их не хватало, — пробурчал Марс, вытаскивая меч и в свою очередь, закрывая собой Гайю и Октавиана.

Бой завязался внезапно, в безмолвии и в полной темноте, едва освещаемой факелом, который удерживала Гайя. Им казалось, что враги буквально материализуются из каменных стен куникула, замшелых и потемневши от времени. Звенели мечи, задевая о стены, и Гайя каждый раз физически ощущала крик боли, которую издавал ее меч, ударяясь о камень вместо привычной ему человеческой плоти — и старалась направить клинок точно в цель. Один враг с гортанным вскриком свалился ей под ноги, на мгновение лишив подвижности, другой рухнул под ударами Марса в воду, взметнув тучу зловонных брызг.

Гайя чувствовала, что начинает уставать — все же сказался многодневный перерыв в тренировках. Она покрепче перехватила рукоять и ринулась в атаку, рискуя сорваться в клокочущий у ног поток сточных вод. Еще один едва различимый в полумраке мужчина слетел в подземный канал, держась обеими руками за перерубленное горло.

Рагнар отбивался сразу от двоих, возникших ниоткуда сзади спекулаториев, хотя дать зайти себе за спину они не могли дать никаким образом.

Тяжелее всех пришлось Дарию — он, конечно, не подал виду, что рана болит и почти не дает свободно двигать ногой, потому что боялся гайиного сурового приказа остаться во дворце, дожидаясь подмоги. А оставить Гайю, даже рядом с Марсом, готовым жизнь за нее отдать, Дарий не мог — он был влюблен в девушку с того самого момента, когда увидел ее впервые, только получив новое назначение.

Он тогда, уладив все формальности и побеседовав с префектом, отправился устраиваться в указанную ему палатку — и был удивлен, когда вечером один из офицеров, только что вернувшись после мытья, стал просушивать гребенкой длинные светлые волосы. Дарий за семь лет в армии, пройдя всю Сирию и повоевав в Египте, ни разу не видел ни солдат, ни офицеров с локонами ниже плеч. Он не захотел отвести глаз от диковинной картины, надеясь, что офицер сам поведает ему какую-нибудь историю про обет или что-то в этом роде. Но вот, закончив расчесывать все более закручивающиеся золотыми кольцами волосы, парень развернулся, чтобы взять тунику с койки, и Дарий заметил странное движение, которым он прикрыл полотенцем грудь. «Шрамы жуткие, что ли? Так кого стесняться, тут новобранцев нет, глянул бы на мои…» — подумал Дарий.

Но тут он сообразил — все же движение руки, изгиб крепкого, но изящного запястья, длинные пальцы… Он скользнул взглядом по всей фигуре воина, с которым предстояло впредь делить палатку — более того, спать им предстояло совсем рядом. Тонкая гибкая талия, выскользнувшая из широкого льняного полотенца, не оставила сомнений. «Женщина?!» — удивился Дарий еще больше, но вот его новый товарищ накинул тунику, привычно застегнул доспехи и опоясался боевым поясом, и сомнения у мужчины исчезли: «Надо же было привидеться! Парень, только уж очень тонкий и звонкий. Молодой совсем. Ничего, накачается… Только как же он такой юнец тут оказался? Видать, есть заслуги…» Не успел Дарий успокоиться, как странный золотоволосый воин наклонился затянуть кальцеи — и Дарий заметил, что нога-то у него неожиданно маленькая и узкая, явно женская. Но вот он выпрямился, ловко скрутил локоны в тугой жгут и надел шлем, привычно тряхнув головой, чтобы конский хвост, закрепленный на гребне, ровно лег по спине, защищая шею — и Дарий невольно залюбовался юношеской статью.

Пока не перевел взгляд на ягодицы парня, невольно оказавшиеся на уровне его глаз, когда он прилег на отведенное ему место, справляясь с нахлынувшей головной болью — следствием полного смятения ума и невольным напоминанием о недавнем ранении. Ягодицы были ровными, округлыми и переходили в стройные ноги, колени которых, выглядывающие из поножей, тоже были округлыми и ровными.

И Дарий вымолвил, борясь с сомнениями:

— Ты кто?

— Гайя, центурион, — она протянула ему руку, с открытой улыбкой наблюдая смятение красивого сероглазого парня с загорелым лицом и сильным обнаженным торсом.

— Дарий, декурион… — только и смог вымолвить он, пожирая глазами красавицу с сильной и стройной фигурой.

Бой продолжался, но египтян и их приспешников явно было больше, несмотря на то, что мечи спекулаториев разили без промаха.

— Да что они, как крысы выползают из всех нор?! — прорычал Марс хриплым от недостатка воздуха голосом.

— Похоже, у них тут и правда нора, — отозвалась Гайя, давно пустившая в ход не только меч, но и факел, а сама подумала, что все же они допустили в чем-то ошибку, потому что зачистки канализационных переходов проводили постоянно урбанарии, вылавливая скрывающихся там ночных воров и беглых рабов.

Спекулатории тоже несколько раз присоединялись к подобным облавам, и даже проводили учения в подземных куникулах. Гайя предполагала, что эти рукотворные ходы могут дать приют не только мелким нарушителям порядка, но и серьезным преступникам государственных масштабов.

Они с Марсом и Дарием выбрали время, и без шлемов и доспехов проползли, где согнувшись, где не коленках, а где и вовсе протискиваясь ползком, все обозначенные и не обозначенные на картах узкие второстепенные коридоры и тупики, по которым обычно не проходили ни акварии, ни урбанарии. Они обнаружили и новые, даже не выложенные камнем, наспех прорытые аквариями по частным заказам, проводящими воду к домам богатых римлян. Стройная система римских водостоков была под угрозой от такого бурного вмешательства, да и контролировать ее становилось все труднее.

Сразу по возвращении Гайя и ребята, потрясенные увиденным, докладывали префекту, даже не успев смыть с себя черно-бурую осклизлую и вонючую глину, в которой они вывалялись до глаз, стремясь проникнуть в каждое ответвление или подозрительную нишу:

— Если беспорядочных куникулов понарыли акварии, польстившись на деньги желающих иметь в доме водопровод и канализацию, то что говорить о злочинцах, которыми движут более серьезные цели?

— А если мы имеем дело с египтянами, то они хорошо умеют строить подземные ходы, — вмешался тогда Дарий на правах человека, хорошо знакомого с укладом жизни египтян. — В свое время они же понастроили пирамиды. Так там вообще один лабиринты. Пробовали мы с ребятами туда сунуться. Чудо, что вообще вышли.

Дарию, проверяя, насколько далеко уходит в грунт решетка, перегораживающая проход, пришлось несколько раз с головой окунуться в грязь, и теперь, весь покрытый ею и с торчащими в разные стороны слипшимися волосами, он напоминал эфиопа и выглядел бы комично в глазах друзей, если бы не серьезность их разговора.

Но префект, казалось, вообще не замечал ни исходящего от них зловония затхлой сырости, ни ошметков засыхающей и падающей на пол глины.

— Ты хочешь сказать, что и под Римом они постарались? — медленно, покачиваясь с носка на пятку, задумчиво поинтересовался префект.

— Уверен.

— А вот у меня сомнения, — покачал головой Марс, лазивший по подземелью, как и Дарий, полуобнаженным, и теперь мечтающий добраться до воды, ощущая, как глина коркой начинает засыхать у него на лице и теле, стягивая кожу. — Рим. Это не провинция! Целая когорта урбанариев, два маршевых легиона стоит под городом, сменяя друг друга. Те же вигилы.

— При чем тут вигилы? Им что в куникулах делать? Они воду берут чистую. Из водопровода, а не канализации, — с легким раздражением уточнила Гайя, тоже вся грязная и пропахшая подземельем, с прилипшими к черному лбу потемневшими от пропитавшей их грязи колечками волос, но настолько переполненная новыми впечатлениями, с такими горящими глазами, что Марс невольно восхитился ею.

И ни к месту вспомнил, что она первой шагнула по колено в зловонную вязкую жижу, бесстрашно лезла впереди них в самые темные и узкие ходы, не обращая внимания на отвратительное месиво под ногами, и ни разу не только не ойкнув, но и не задав вопрос о том, водятся ли тут змеи и пиявки. Даже им с Дарием, многое уже повидавшим на войне, было не по себе в этой глухой темноте, разрываемой только тусклым от недостатка воздуха светом чадящих факелов. Они шли, оскользаясь и придерживаясь за холодные, влажные стены ходов, когда-то прорытых под городом и выложенных где камнем, где кирпичом, покрывшимися от времени толстым слоем липкой черной плесени, пятнавшей при малейшем прикосновении их обнаженные руки и плечи. Марс один раз попытался было подхватить Гайю за локоть, когда она едва не свалилась во внезапно резко переходящий ступенями вниз проход, но был остановлен ее выразительным взглядом и больше таких попыток не делал. Он лишь мучительно наблюдал, как она тяжело заглатывает ртом спертый воздух и упорно пробирается вперед, не пропуская ни одной подозрительной щели, не боясь ни грязи, постепенно облепляющей их с головы до ног, ни снующих с возмущенным писком крыс.

— Я только хотел подчеркнуть, что порядок даже в таких сложных местах города, как подземные водостоки, все же как-то контролируется. Ведь так? И в городе в целом. А Дарий нам рассказывает про египетских строителей, якобы роющихся под Римом. Вигилы постоянно проверяют свои кварталы. Они же не сообщали о подозрительном движении?

— Вигилы в ночных патрулях ловят всех подряд. В каждой сомнительной личности видят поджигателя. А нам оно и на руку, — пояснил ей и всем остальным префект. — Но они же не обследуют сами коридоры. У этих ребят дел и без того много.

— А урбанарии? Они туда что, погулять ходят? — Гайя возмущенно сверкнула глазами, казавшимися Марсу необыкновенно светлыми, яркими и огромными на ее покрытом грязью и факельной копотью лице.

Марс не мог налюбоваться этими прекрасными глазами, с трудом удерживая нить разговора, который был важен и интересен и для него тоже. А когда опустил взгляд ниже, на прилипшую вплотную к ее высокой груди набрякшую жижей тунику, обрисовывавшую все, вплоть до небольших, ровных сосков — то окончательно потерял голову. И уже думал не о подземных норах, а только о Гайе, ее глазах и груди, к тому же высоко поднимающейся при каждом вдохе от негодования на урбанариев. Он ничего не мог с собой поделать, думая о том, что его любимая и в таком виде будоражит его воображение и чувства — тем более, что впитавшая грязь тряпка облепила еще и бедра, на которые Марс скосил глаза, чтобы не смотреть на эту тугую грудь, поднимающуюся в такт ее дыханию и словам.

Марс был бы согласен, чтобы она дотронулась до него и такими руками — до самых плеч вымазанными в грязи во время ползания на животе по узким влажным ходам, отчего ставшие совершенно черными пальцы выглядели от этого еще более длинными и тонкими — лишь бы ощутить ее прикосновения на своем теле.

— У них задачи другие. Они идут на облаву большим отрядом, много шума от них. Ловят как неводом, всех, кого вспугнули. И работают там, где могут мечом махнуть. То есть в широких проходах, где и повозка с сеном въедет. А чтоб подумать, присмотреться… Не учили их этому, — с сожалением вздохнул префект и обернулся к Марсу, добавив совершенно другим тоном. — Марс, мы тебе не мешаем? Помни, что случилось с Икаром, спустись на землю.

Дарий сдержанно, одними губами, хохотнул, подмигнув другу. Марс снова поднял глаза на Гайю и попытался ловить не только движения ее губ, но и смысл слов.

— Нас тоже не учили, — тряхнула по привычке головой Гайя, забыв, что ее локоны заплетены в тугие, подколотые к голове, косы, чтобы не собрать в них всю плесень со стен куникулов. — Однако до многого можно дойти самостоятельно, если понимать цель своей работы.

— Вот потому на тебя и надежда, — совершенно серьезно взглянул ей в глаза Фонтей. — На тебя и твоих ребят.

Чуть позже, плавая с Гайей наперегонки в ленивом Тибре, Дарий все убеждал ее:

— Уверен, что куникулы ведут не только в Большую Клоаку. Не удивлюсь, если они докопались до Куриного леса.

— Разве это реально? — удивилась Гайя, поймав подводное течение и наслаждаясь борьбой с ним. — Далековато. Это ж не дороги строить до Британии. Тут надо куда-то землю девать.

— Город застроен целиком. Так что любой ход будет проходить так или иначе под многими зданиями. В одном из них всегда найдется или откровенный предатель, или просто жадный до сестерциев дурак, согласный на то, что в его подвал накидают землю.

— И даже вывезут под предлогом расширения гиппокауста. И никто не придерется, даже курульный эдил. Разве что налог возьмет за проезд груженых повозок, — присоединился к ним внезапно вынырнувший прямо рядом с Гайей Марс.

На самом деле мужчина не особо стремился пообсуждать служебные проблемы после целого безумного дня ползания на четвереньках в зловонной темноте. Но возможность хотя бы проплыть рядом с едва мерцающим в речной воде перламутрово-белым телом обнаженной до сублигакулюма Гайи заставляла его сердце биться сильнее. Ее распущенные волосы колыхались в воде, речные струи перебирали и промывали каждый волос, и ему захотелось дотронуться до этих диковинных золотых водорослей, но Марс в последний момент сдержал себя. А Гайя, уловив его порыв, нарочно перекувырнулась по водой, мягко оттолкнув его своими узкими маленькими ступнями.

Дарий, как ни в чем ни бывало, продолжал плыть рядом с Гайей, расталкивая воду мощными короткими гребками, и еще и умудрялся рассуждать, время от времени сплевывая воду:

— А мы можем проверить все подвалы в Риме? Урбанарии, подтянем Второй легион, он сейчас на доформировке стоит под Путеолами…

— Даже вигилов можно привлечь, у них же свободные смены есть… — заметил Марс, чтобы не оставаться в стороне.

— Марс, вигилов-то оставь в покое. Ребята и так дело делают, пожары тушат. Префект же ясно выразился. Чем ты слушал?

— Согласен, — нехотя промолвил он, подныривая под нее, чтобы всплыть выше по течению, но сталкиваясь под водой с Дарием.

Разговор увял, перейдя в бурную возню с брызгами.

Этот разговор припомнился Гайе почему-то именно сейчас, когда все вокруг исходило зловонием, чадом факела, звоном клинков и брызгами воды. Она с досадой думала, что если бы они тогда, пару месяцев назад, еще до операции под прикрытием, вырвавшей надолго их с Марсом из повседневной службы, они бы провели бы всей когортой быструю и тихую внезапную зачистку канализационной системы или же наоборот, выслали бы туда несколько неслышных и невидимых глазу умелых разведчиков, с которыми с легкостью пошла бы и она сама — ничего сегодняшнего не произошло бы.

Но исправлять что-либо было уже поздно, и оставалось приготовиться к смерти — потому что, хоть и поредели ряды врагов, но они удивительным образом собирались с новыми силами.

— Они дурью до глаз накачаны. — крикнул Марс. — В них человеческого ничего нет! Смотрите, они прут и прут вперед!

Гайя и сама это давно поняла — такой силы, упорства и нечувствительности к ранам она никогда не видела.

Но вот выметнулась из узкого хода еще одна тень, затянутая в черное и практически неразличимая в темноте:

— За Рим! — и Гайя почувствовала вплотную к себе сильное и тренированное мужское тело, не обремененное доспехами, лишь прикрытое окрашенной в черный цвет туникой и такими же галльскими браками. Лицо незнакомца тоже было закрыто до глаз черной тканью.

Почувствовав, что их ряды хоть и незначительно, но укрепились, Марс, Рагнар и совсем выбившийся из сил Дарий обрели второе дыхание и решительно, плечом к плечу закрывая тоже стоящего с мечом наизготовку Октавиана Августа, атаковали и сбросили в воду оставшихся египетских воинов — хотя в их реальном происхождении уверен никто не был, эти люди вряд ли родились в Египте, скорее, прониклись тлетворными идеями.

Гайя и незнакомый воин в черном скрутили двоих оставшихся на ногах гадов.

— Спасибо, — прерывистым шопотом поблагодарила неожиданного помощника девушка, предплечьем стирая заливающий глаза пот.

— Не за что, это же не тебе, а Риму, доблестный старший центурион Гайя, — голос мужчины был низким и звучным, с бархатными нотами, прикрывающими несгибаемую сталь внутри.

— Мы знакомы? — удивилась Гайя, подсвечивая затухающим факелом его лицо, но ничего кроме жестких темно-серых глаз под ровными темными бровями, не увидела.

— С детства, — усмехнулся воин и рыкнул на поганцев, рывком поднимая обоих за локти. — Встать! Встаем. Что разлегся? Особое приглашение? Пошел!

Гайя содрогнулась, услышав такой разительный контраст в его голосе — как он разговаривал с ней и как он скомандовал пленникам.

Она заметила, что ребята подошли поближе и тоже прислушиваются к разговору, и переключилась на Дария — мужчина прислонился спиной и затылком к кладке, уже не заботясь о том, что пачкает плесенью спину.

— Ты как? Рагнар, подставь ему плечо, — негромко попросила, не дожидаясь ответа Дария, Гайя, зная, что гордый Дарий ни за что не согласиться, чтобы его волокли.

Спорить тонкокостному и легкому, хоть и довольно высокому, с развитой мускулатурой Дарию с Рагнаром было бесполезно, и скандинав подхватил начавшего сползать на одно колено мужчину на плечи.

— Все, выбираемся отсюда, — оглянул их всех черный воин. — Гайя, ты же в Табулярий их вела?

Марс про себя удивился, как просто и естественно ведет себя незнакомец в присутствии императора — казалось, он или не узнал укутанного плащом Октавиана, или чувствовал себя слишком самоуверенно в его присутсвии.

— Стой. Не так лихо, — осадила его Гайя. — За помощь в драке спасибо еще раз. Но кто ты такой, чтобы я отчитывалась перед тобой, куда мы идем? Да полуничку собираем! И подозрительно, откуда ты мое имя знаешь. Что значит с детства?!

— Гайя…, - в голосе воина не было ни тени смущения или сомнения. — Не время и не место выяснять личности здесь и сейчас. Время поджимает. Поганцы ушами шевелят.

— Поганцев можно и вырубить, — оборвала она его со зла.

К ее удивлению, черного воина такой способ устроил, и он занес кулак над сжавшимся от ужаса пленником, но Гайя железной хваткой остановила его руку:

— Бить и без того битого и связанного? Это во-первых. А во-вторых, я и сама его поколочу, но позже. Мне ж у него столько надо спросить! Я такая любознательная.

Крайние фразы девушка произнесла погромче и вполне отчетливо, с расчетом, что услышит и пленник. Ее слова попали в нужные уши — связанный по рукам и ногам египтянин, которого крепко держал черный воин, затрясся крупной дрожью, переводя затравленный и сразу протрезвевший взгляд с одного пленившего его римского солдата на другого, и, по мере осознавания факта, что один из солдат еще и женщина, мозг пленника все больше утрачивал связь с реальностью.

— Подержи-ка, — воин передал поганцев Марсу. — Веди.

Марс погнал впереди себя пленников, рассудив, что в случае еще одного нападения они заодно послужат ему щитом. За ним шел Октавиан с обнаженным мечом. Следом Рагнар легко, как пушинку, волок Дария, который время от времени просил нового друга прекратить ломать комедию и отпустить его идти на своих двоих.

— Когда будет две своих, тогда и пойдешь, — проворчал Рагнар.

Рагнар зорко поглядывал вокруг, готовый в любой момент отразить атаку несколькими метательными кинжалами, закрепленными в ножнах у него на груди так, что их было легко выхватить одной рукой.

Воин специально приостановился, чтобы поравняться с замыкающей движение Гайей — девушка опасалась нападения с тыла и шла осторожно, старясь не пропустить движения или шороха со спины. Когда он заговорил с ней, она хотела резко оборвать незнакомца — место и время для объяснений он выбрал неудачно.

Но вот вдали засветились факелы, установленные в держатели на стенах куникула — это означало, что они находятся в той части переходов, которая примыкает непосредственно к подвалам Табулярия и расположенного здесь же Монетного двора. Эти коридоры и подступы к ним надежно охранялись другим отрядом преторианцев — и Гайю с ее группой уже встречали.

— Поставь же. Укушу, — пошипел Дарий, и Рагнар от неожиданности угрозы осторожно опустил его на ноги, привалив к стене.

— Ты чего?

— Посты сейчас будут. Сразу поднимут панику, поволокут на плаще.

— И что? Не на щите же.

— К Кезону?! Да лучше сразу к Харону, — Дарий фыркнул, не имея ни малейшего желания сейчас пускаться в мрачные рассказы про лечение рубленых ран с помощью слабительного, прописываемого якобы для очищения и облегчения организма раненого. И уж совершенно никому он не стал бы пересказывать те мерзости, которые распускал про Гайю врач когорты. Уж кому-кому, как ни Дарию, даже во сне видевшего золотоволосую амазонку, как окрестил он ее про себя еще при первой встрече, было знать, что Гайя не только не делает всего того, что приписывал ей изощренный в знаниях анатомии Кезон, но и даже ни разу не целовалась ни с кем, если не считать лошадей и огромных служебных молосских догов, превращавшихся в послушных щенков при виде нее.

Даже когда Дарий понял, что Марс, с которым она прослужила долгие годы и вместе перешла в когорту спекулаториев, тоже безумно влюблен в девушку — Дарий не отступил. Он просто предпочел любить ее издалека, но быть всегда рядом тогда, когда надо было помочь или поддержать. А с кем в конце концов останется Гайя, он даже не задумывался, будучи уверен, что ни с кем — уж слишком девушка была гордой, независимой и влюбленной в службу.

Гайя, увидев факелы, задышала ровнее и позволила себе оглянуться на незваного собеседника. Его лицо по прежнему было скрыто черной тканью, как и у нее, но в мечущемся свете больших факелов черты лица стали резче и четче, и были видны частично высокие твердые скулы, ровная переносица, часть лепного лба, обтянутые загорелой кожей, лучики морщин со светлыми промежутками в углах усталых безжалостных глаз.

— Так кто ты?

— Гайя, неужели ты меня не помнишь? — он коротко засмеялся и стянул маску. — Ах, да, конечно… Хотя тебя я узнал и в темноте даже спустя восемь лет.

Незнакомец даже сейчас, в полутьме, усталый и грязный, был хорош собой. На вид тридцати с небольшим, с жестким волевым подбородком, на конце которого была небольшая ямка, с прямым ровным носом, оканчивающимся трепетными тонкими ноздрями, как у породистой лошади, Легкая темная щетина на щеках и подбородке оттеняла резкие и лаконичные черты его сурового лица — лица настоящего римского воина.

Она недоуменно молчала, перебирая в памяти события, предшествовавшие ее побегу из дома. Неужели?! Она смутно вспомнила, что, помимо закрывшего ей белый свет несостоявшегося жениха Валерия Глабра, был еще какой-то Апполинарис, молодой офицер, зачастивший в их дом и о чем-то подолгу разговаривавший с ее родными при закрытых дверях. С Гайей, вечно растрепанной и лазившей то на шелковицу за забравшимся туда котенком, то на смоковницу положить выпавшего из гнезда птенчика, он особо и не общался — так, проходил мимо если, то смотрел на девчонку испытующим улыбчивым взглядом, но не более того. Но он уже тогда был центурионом.

— Доблестный Апполинарис?! — неуверенно спросила она.

— Просто Рис. Для тебя просто Рис, — он положил свою ладонь на ее, сжимавшую по-прежнему меч. — Тем более, что меня догнала почти по фалерам… Старший центурион в двадцать шесть? Так, глядишь, и трибуном станешь скоро.

— Рис…, - промолвила она, привыкая к новому имени и задыхаясь от навалившихся непрошено воспоминаний о родительском доме, детстве и так неожиданно оборвавшейся юности. И вдруг сказала что-то, первое пришедшее на ум. — А шелковицу старую срубили… В отцовском доме живут его дальние родичи, все там вроде перестроили.

— Так, — вдруг посерьезнел Рис. — Какие родичи?! Они тебе там нужны? Вышвырну, как только поднимемся, пообщаемся с поганцами и хоть чуть отмоемся от этой склизклой дряни.

Она удивилась такому резкому переходу от схватки в подземелье, где каждый шаг мог стать последним, к мелким и никчемным с ее точки зрения разборкам с какими-то родичами, каким-то образом умудрившимися выжить ее из дома.

— Не стоит. Пусть их. Мне все равно некогда украшать атриум драпировками. Для меня дом скорее память о тех людях, которые жили там и были мне дороги. Больно это, а не то, что мне там не дают жить. Я и сама не хочу, — и неожиданно прибавила более резко. — А хотела бы, давно бы разобралась. Суд в Риме работает исправно, и Римское право незыблемо.

— Ах, Гайя, — улыбнулся одним уголком рта Рис. — Ты все такая же. Гордая и бескомпромиссная, отважная и… И необыкновенно прекрасная. О Юпитер, ты хоть знаешь, какой стала красавицей?!

Она удивленно уставилась на него, чувствуя, что брови уходят от удивления под маску:

— Я? Красавицей? Слушай, а может ты все перепутал? Спутал меня с кем другим?

— Нет. Тебя, моя любимая и долгожданная Гайя, я не спутаю ни с кем. Можешь не верить, но я искал тебя все восемь лет. И когда ты убежала, я тут же отправился на поиски.

— Да, видать, кот-мышелов из тебя не вышел! — пошутила Гайя, видя, что они уже поднимаются по ступеням, вырубленным в каменном монолите, на котором был построен Табулярий.

— Тогда да. Но за эти годы я научился, — и было непонятно, шутит Рис или говорит серьезно.

— Научился чему?

— Ловить. Догонять. Выслеживать. Затаиваться и выныривать из темноты и из воды. Страшно?

— Нет, — она пожала плечами. — Для меня это работа. А тебе же за тридцать уже должно быть?

— Тридцать один. Я старше тебя на целую войну.

— Здорово. Я бы хотела бы с тобой встретиться в более спокойной обстановке, на тренировке. Уверена, что ты мог бы многому научить нас с ребятами.

— А что, мысль мне нравится. А то вот так подстрелят, и весь опыт к воронам. И вообще, у нас с тобой впереди теперь много времени. Уверен, нас-то с тобой точно не подстрелят. Боги любят пьяных, глупых и влюбленных.

— Я не пью.

— Я тоже. И мы с тобой не дураки явно, если носим свои фалеры и еще живы.

— Тогда что?

— Гайя, я влюблен в тебя точно также, как и восемь лет назад. Вот ты даже маску не сняла, а мне достаточно видеть твои глаза, брови, поворот головы. Из сорванца ты стала прекрасной воительницей, Минервой, Артемидой…

— Вот уж Артемидой….

— А что? Не знаешь, что Диана не только охотница, но и богиня плодородия, а Гомер считал ее образом девичьей стройности?

— А еще она богиня целомудрия.

— И при этом дает помощь в родах. Ты меня не переспоришь, моя найденная прекрасная невеста. О великие боги, как же я рад, что ты осталась прежней Гайей во многом! Не представляю, смогла ли ты бы заинтересовать меня, если бы только скорбно обрывала бы розовые лепестки возле статуэток Лар.

— А еще я обрываю уши врагов. Все еще нравлюсь?

— Да, — он пропустил мимо ее подначку, ответив по существу. — Да, нравишься. И мы поженимся завтра.

— Что????

Он не успел ответить, потому что они вышли к посту преторианцев, перекрывающему вход в само здание Табулярия, куда можно было попасть из Сената и из Палатинского дворца. Обменявшись паролями, они прошли в помещение, где хотя бы смогли опуститься на каменные скамьи и кое-как умыться из небольшого фонтана.

— С этими что делать? — поинтересовался начальник караула, охранявшего Табулярий, у Гайи и осекся, узнав императора, спокойно умывавшегося и оттиравшего брызги слизи с голеней, как и все остальные.

Начальник караула опустился на одно колено в традиционном приветствии, с прижатой к груди рукой. Октавиан улыбнулся воину:

— Да ладно уж. Сейчас не до церемоний. У вас тут как, не жарко?

— Нет, — уверенно ответил начальник караула. — В центр, к Сенату и на Форум, урбанарии никого не пропустили. Ребята насмерть стояли.

Октавиан прикрыл глаза, чтобы офицер не видел муку, с которой ему, императору, приходилось принимать гибель своих лучших и преданных подданных.

— Много?

— Пятеро. Раненых больше.

— А у вас?

— Нас они прикрыли полностью. Во внутренних караулах потерь нет.

— И это уже хорошо. Продолжай свою службу, ты же что-то хотел спросить у старшего центуриона.

Начальник караула кивнул и снова обратился к Гайе:

— Куда поганцев? В Маммертинскую?

— К нам в лагерь.

Гайя почтительно обернулась к императору:

— Великий Август, какие будут приказания? Мы готовы сопровождать тебя дальше, если угодно подняться в Табулярий, в его тайные покои, разумеется.

— Благодарю за службу, старший центурион, — искренне произнес Октавиан, еще раз подумав, что эта умная и отважная девушка в очередной раз принесла Риму пользы больше, чем десятки напыщенных сенаторов.

Гайя и ее отряд, пополнившийся теперь Рисом, который, к облегчению Гайи, не стал брать командование на себя, сопроводил императора в самое сердце Табулярия и передал полномочия по его охране тем воинам, которые охраняли это важнейшее для империи государственное учреждение.

— А мы в лагерь. Отдых не обещаю, вполне может последовать задание. Так что не расслабляйтесь. Разве что надеюсь, хоть помоемся, — она брезгливо повела плечами. — Рис, ты с нами?

— По всей видимости, да. Забыл сказать, меня же перевели на какое-то время в вашу когорту из дальней разведки.

Гайя услышала, как Марс за ее спиной тихонько и недобро свистнул.

А Марс, идя сзади нее, злился про себя на Риса, так решительно завладевшего вниманием принадлежащей только ему любимой, хотя и не мог не оценить той помощи, которую подал им Рис в этой схватке. Трудно сказать, удалось ли бы им выбраться оттуда без потерь, если бы не его появление. «Вот только как и зачем он там оказался? И откуда вынырнул?» — размышлял про себя Марс. — «И можно ли ему доверять? Не ловушка ли все это? Или именно его послали нарочно, понимая, что Гайя его узнает и не перережет горло, приняв за еще одного лазутчика?» Мысли роились в его голове, а глаза неотрывно смотрели на дорогую фигурку, маячившую впереди, и если бы она сейчас дала бы себя обнять, он, не задумываясь, прижал бы ее к груди как самое драгоценное свое сокровище, не делясь ею ни с каким Рисом.

Глава 9

Таранис без особого труда справился с дальнобойным луком Авла — оружие привычно легло в руку, заставив кельта усмехнуться — в прошлый раз он натягивал лук, чтобы стрелять в римлян, штурмующих святилище в роще. А теперь ему тоже предстояло стрелять в римлян — но уже с их согласия. Он не особо вдавался в подробности кто тут против кого. За время общения с Гайей и Марсом уяснил, что есть Рим со своей мощной военной машиной, частью которой и являлась когорта спекулаториев, и есть враги Рима, в том числе не только недовольные римским порабощением народы Ойкумены, но и вполне римские внешне граждане. И вот как раз это Таранису принять оказалось легче: он хотел воевать с римлянами, но друзья Гайи и Марса стали и его друзьями. Так что Таранис хладнокровно прицелился и снес с крыши сначала баллистария, а затем и весь запаниковавший расчет баллисты.

Он спустился к Авлу, ждавшему его, а точнее, свой лук. Несмотря на простреленное и наспех перевязанное плечо, лучник преторианцев держался уверенно, хотя и несказанно злился:

— Да лучше в задницу! Да куда угодно, кроме глаз и рук!

— Поправишься, — успокоил его Таранис, бережно передавая лук.

— Конечно, — согласился Авл. — Если только козел Кезон не изуродует, как Зевс черепаху, вытаскивая стрелы.

— Это что за зверь?

— Черепаха?

— Кезон. Что-то я про него уже слышал недавно нелестное.

— Не удивлен, раз ты в отряде Гайи. Он же ее травит, этот горе-врач.

— Как?! Отраву подсовывает?! — не совсем понял Таранис гневную латынь лучника.

— До этого не дошло, Гайя же принципиально предпочитает терпеть боль, а не глотать снадобья. Но была б возможность, наверное, траванул бы. Он ее ненавидит.

— За что?!

— Женщина. Красивая. Умная. И офицер к тому же, — на этом у лучника желание откровенничать пропало, и он снова погрузился в полудрему, вызванную тяжелой раной.

Таранис даже сквозь окровавленную повязку видел, что наконечники стрел не вынуты, и подумал, что Рениту бы сюда…

Между тем дворец заволакивало дымом. Сначала его защитники решили, что это ночным ветром натягивает в окна, но затем оказалось, что кто-то сумел поджечь подвальные помещения, где хранились запасная утварь и те ненужные подношения, во множестве стекавшиеся к императору, но не находившие применения даже в качестве бесполезного украшения. Среди них были даже обычные ивовые корзинки с овечьей шерстью, подаренные наивными селянами и принятые с благодарностью и ответными подарками. Октавиан требовал от скриб и виликов, чтобы они передавали это добро для бедных граждан для раздачи вместе с хлебом, но что-то не всегда у них там складывалось.

Командир охраны собрал своих воинов:

— Штурм дворца сейчас, когда император в безопасности, нам уже не страшен. Но дать сжечь дворец тоже не резон, сгорим вместе с ним. Будем тушить.

— А вигилы? — спросил кто-то.

— Похоже, им есть чем заняться в городе. Увидят пламя, и сюда примчатся. Но во когда? Да и не факт, что обстрел прекратился. Нам еще надо наших ребят с лестницы вытащить.

Он отправил нескольких воинов принести тех преторианцев, которые были ранены или убиты на лестнице при обстреле, а с остальными принялся заливать разгорающееся пламя. Для сильных и здоровых мужчин не составило труда, сбросив лишние доспехи и шлемы, таскать воду из бассейнов и фонтанов вниз, заливая горящие склады. Они подняли на лицо свои черные маски, напитав их водой, и только щурили слезящиеся от едкого дыма глаза.

Командир дворцовой охраны, человек неглупый и опытный воин к тому же, оставил все же людей наблюдать за состоянием дел в остальных помещениях дворца — и не зря. Пока основные силы были заняты тушением пожара, еще несколько смельчаков покрепче под угрозой тоже получить стрелу втащили под защиту стен тех своих товарищей, которые получили ранения при обстреле лестницы. Ребят наскоро перевязали, выяснили, кто из них еще способен держать в руках оружие, чтобы в случае жесткой обороны и боя в помещениях дврца защитить себя и товарищей. Оставили с ними на всякий случай одного здорового солдата для охраны — и это все, что защитники дворца могли для них сейчас сделать, разве что водой еще напоили.

— Тревога! Проникновение противника через западную лестницу! — раздался окрик дозорных. — Зашли через подвал!

Преторианцы, тушившие пожар, спешно выливали оставшуюся воду, добивая кое-где пробегающие по тлеющему мусору язычки пламени. Подвальное помещение, лишенное естественной вениляции, было заполнено едким дымом пополам с паром, образовавшимся от щедро вылитой на угли и раскалившийся камень пола воды. Ребята наперебой кашляли, сплевывая тягучую черную слюну, и проклинали на чем свет стоит всех злочинцев Рима во главе с Исидой и ее не в меру бодрыми жрецами.

Услышав тревогу, они, как были, потные и закопченные с головы до ног, не успев надеть доспехи, в мокрых насквозь грязных и прожженных туниках, выхватили мечи и ринулись в бой.

Отряд защитников дворца снова поредел — командиру пришлось оставить троих дотушивать пожар: разгрести и пролить как следует все угли, чтобы затаившийся жар не дал новой вспышки.

Таранис с ходу врубился в схватку — им пришлось вчетвером, включая командира, противостоять десятку вооруженных кривыми мечами египетских храмовых воинов, которыми, как ни странно, управлял вполне римского вида молодой мужчина с хорошей военной выправкой.

— Этого живым брать, — отрывисто бросил командир, и в то же мгновение едва не выпустил меч из рассеченной руки, но успел перекинуть его в левую.

Командир выругался страшным и грязным ругательством, но не отступил. Таранис, понимая, что как бы ни пытался мужчина не показывать боли и нахлынувшей слабости, долго он не протянет и уже не воин. Кельт, вглядываясь в лица нападавших, вдруг отчетливо понял, что под внешним египетским антуражем — подведенными черной краской к вискам глазами, выбритыми наголо головами, своеобразными доспехами в виде широких полукруглых нагрудников — за всем этим видны вовсе не египетские черты лица. И его взяла ярость — он, военнопленный, воевавший против Рима, сейчас увидел, что может принести пользу этому Риму, не предавая своего народа. А эти, с позволения сказать, римляне — пакостят в своем же гнезде, как не делает самая гадкая птица. И его уже было не остановить — помнил, что стрела, которой его подстрелили после одержанной таки победы в роще, была своей, а не римской. Цена предательства была записана шрамом на его груди.

— Падла ушастая, — он прижимал к полу предводителя лже-египтян, успокаивая его ударами головой о мрамор.

— Не убей его, нам еще поговорить бы, — негромко и резко сказал командир, затягивая зубами повязку на руке.

— Эх, — приподнял пленника, имеющего весьма жалкий вид, Таранис. — Убил бы с радостью.

— Странно, они же шли четко в покои цезаря, минуя посты охраны. И ведь почти дошли, мы сейчас в приемной, — негоромко, словно сам с собой, рассуждал командир охраны. — Я не первый день на этом посту. И ребята мои тоже. Ничего не понимаю. Как будто поганцы знали расположение постов и даже пароли.

— Командир, там вигилы! — в зал вбежал один из дозорных.

— Как они пробрались?!

— Они центонами своими укрылись, стрелы в толстых тюфяках вязнут. Говорят, дым черный и отблески в нижнем ярусе портика заметили.

— Пусть доливают, — устало махнул здоровой рукой командир.

— У них повозки внизу. Они готовы раненых вывезли.

— А на улице как они защитят?

— У них же топоры и багры. Сказали, сюда же приехали, значит, отбились. Ребята они все как на подбор, крепыши, и большинство в этом расчете фракийцы. Спокойные и деловые.

— Их только прикрыть бы, когда они наших раненых будут грузить. И выпустить не через лестницу, а открыть нижний портик.

— Будет сделано, — приготовился бежать передавать распоряжения солдат, но остановился. — А прикрывать кто будет? Авл же лук держать не может.

— Таранис, — кивнул на переводящего дыхание кельта командир охраны. — Авл ему уже свой лук доверял.

Таранис занял позицию в нише лестницы, простреливая все то пространство, где находились повозки вигилов. Он старался выследить и выцелить вражеских лучников, которые пытались подстрелить мулов, впряженных в пожарный обоз. К счастью, вигилы тоже что-то соображали в военном деле, и они выбрали достаточно безопасное место для стоянки, так что Таранису важнее было расчистить им коридор для движения по взвозу, чтобы они могли беспрепятственно свернуть к Марсову полю, где располагалась вигилия, или же выбраться на дорогу к Дубовым воротам, чтобы отвезти раненых непосредственно в преторианский лагерь.

Вигилы, наполнившие пустые помещения дворца гортанными громкими голосами, заверили командира, категорически отказавшегося ехать с ними, несмотря на ранение:

— Не переживай, доставим мы твоих ребят по возможности к вам туда. Уже отвезли по дороге нескольких от Бычьего рынка. Там тетка какая-то у вас делами заправляет, суровая такая, хоть и мелкая. Она там всех ваших ребят прямо на пороге санитарной палатки раздевает догола и моет сама, ей даже воду греют в котлах. Как уж она заставила? Да, нам в вигилии проще, у нас водопровод и баня своя.

Таранис, услышав эти разговоры, почувствовал тепло в груди — бесспорно, Ренита каким-то образом сумела пробиться в лагерь.

Авл, прежде чем дать вигилам себя утащить, попрощался с луком — провел рукой по его отполированной древесине:

— Таранис, сохрани мне его! Это самое дорогое и родное, что у меня есть. Воюй им за меня сегодня. И сам тоже уцелей, а то ведь я лук именно тебе доверил. Другим бы не оставил.

— Постарюсь. А ты давай лечись. Знаешь, — сказал он доверительно лучнику. — Там моя жена будущая. Она тебя на ноги обязательно поставит.

— Да мне б руку сберечь, — простонал Авл. — Мне ж стрелять!

— И на руки поставит.

Вигилы уехали, пообещав передать заодно сведения о состоянии дел во дворце.

Им предстояло продержаться до прихода подкрепления.

* * *

Ренита перевела дыхание. У нее уже давно ныла спина от напряжения и бесконечных наклонов к лежащим тут и там мужчинам, но она из последних сил старалась не показать усталости — по-прежнему улыбалась им, поддерживала под голову, когда поила и успокаивала, обещая, что милость Эскулапа почти бесконечна.

Ребята слегка смущались присутствия женщины — все же они привыкли показываться народу Рима не в таком беспомощном состоянии, но вскоре успокоились, видя, что она держится просто и совершенно естественно, даже подавая уринарий.

Когда вигилы привезли партию раненых из числа дворцовой охраны, Ренита услышала краем уха от них, что там все еще идет бой и что у них там новый лучник — хоть и странно раскрашенный, длинноволосый, но бьет без промаха. Она попробовала уточнить осторожно у ребят во время перевязки — но имени этого воина никто не знал, хотя сомнения ее почти развеялись тогда, когда один из преторианцев, которому она вынимала засевшие в плече и чуть ниже наконечники стрел, негромко сказал:

— А повезло тому парню, если ты и правда его будущая жена.

Ренита предпочла не ответить, только улыбнулась привычной улыбкой, получающейся уже с трудом от усталости. Ей хотелось верить, что это о Таранисе, но вот смущали слова про жену. Да и времени прошло много с того момента, как вигилы забрали раненных из дворца и сумели проехать с ними в преторианский лагерь — она слышала, как они поминали аидовых змей, рассказывая про медленное путешествие пожарного обоза через заваленные мусором улицы города.

Светало.

Вернулись Гайя и ее группа. Марс, проводивший Дария к врачу, был несказанно удивлен, увидев тут Рениту:

— Ты мне существенно жизнь облегчила. Я ж собирался сейчас за тобой ехать на Квиринал. Кстати, Дарий, знакомься, это та Ренита, ночь которой ты собирался купить перед зачисткой лудуса.

Ренита зарделась, а Дарий, полуобнаженный и мокрый после тщательного мытья у кринцы, рассмеялся, опираясь на плечо друга:

— Ты при Таранисе не скажи!

— Да, а Таранис где? — спохватилась Ренита. — И Гайя?

— Гайя домывается, скажу ей сейчас, что ты здесь. А Таранис… Когда мы уходили из дворца, он был жив и здоров.

Ренита снова замкнулась в себе, направив все свои силы на Дария и видя только его рану:

— Давай, милый, сейчас посмотрим, что там с твоей ногой. Как же тебя угораздило? У большинства руки рассечены. Бедра кое-где. У некоторых лица повреждены. А в основном все же доспехи у вас тут хорошие, много тела закрывают. Мало кому в щели между пластинами попали, единицы таких. А нога сзади…

— Он меня прикрыл, — с порога отозвалась Гайя, приветствуя и Рениту, и отлеживающихся после перевязки ребят, которых Ренита еще не отпустила в свои палатки.

— Да ладно тебе, — отмахнулся лежащий на животе Дарий, чувствуя себя неловко и от вопроса Рениты, и от позы, в которой ему пришлось лежать, чтобы она могла заняться его икрой.

— Гайя! — Ренита была теперь спокойна, увидев подругу невредимой, хоть и усталой. — Тебе надо отдохнуть.

— Конечно. Сейчас заберу Дария, мы же все равно в одной палатке. Риса пристрою.

Гайя говорила легко, а сама мучилась в душе. Друз, распоряжавшийся местами в палатках и выдачей продовольствия, твердо ответил на ее вопрос о Рисе:

— В твоей палатке места полно. Она на десять человек, а вас там ты, Марс, Дарий, Квинт. Ну и эти двое варваров. Так что Рис у вас. А куда мне его? На аквилу поднять и сегнифера приставить?

Рис, тоже умытый и полуобнаженный, потому что туники они тщательно отстирали и раскинули на край палатки просыхать, уверенно зашел в палатку.

— Гайя? Вот уж поистине рука богов. Будем спать с тобой рядом. А хочешь, можем и сразу вместе лечь, все равно завтра в магистрате наш брак зарегистрируют, я уже договорился. Если хочешь, то и префект имеет право нас сам поженить, тем более если сейчас боевые действия идут.

— Вот именно, — отозвалась Гайя, осматривая свой меч, — Боевые действия. Так что и разговаривать нет смысла ни о каких женитьбах. И вообще, Рис, твои шутки далеко зашли. Мне они неприятны. Давай хватит, все устали, снова дернуть могут в любой момент. Так что давайте отдыхать.

Она видела, как напрягся Марс, войдя в палатку и увидев тут Риса. Дарий, опиравшийся на его плечо, только приподнял бровь и прохромал к свой койке.

— Гайя, — подошел к ней совсем близко Рис в тои момент, когда она уже собиралась заползти под одеяло. — Это не шутки. Твои родители обещали мне тебя. У меня сохранился даже брачный договор, который я подписал с твоим отцом. Вот только незадача. Когда он послал за тобой, чтобы объявить о том, что выходишь замуж за меня, оказалось, что ты сбежала из дома. Ну а как искал, я тебе уже говорил. Искал.

Гайя сжала виски руками — мир закрутился не в ту сторону:

— Спаси меня, Ата, богиня безумия, от своего приставания. Рис, я отказываюсь что-либо понимать.

— А и не надо. Просто пока поверь. А выспишься, успокоишься, и документы почитаешь. Кстати, твой же дом родители сразу тогда тебе завещали, а родичи могли в нем жить и присматривать, если бы я тебя увез бы надолго к своему месту службы.

— Нет, все равно какой-то фарс, — прошептала Гайя.

— Моя милая и любимая Гайя! — погладил ее по плечу Рис. — Спи. Набирайся сил. Ты стала настоящим воином за эти годы. Вот мышцы-то какие на руках, на плечах. Постой-ка, дай гляну… Да не прячься ты в одеяло, я уже все заметил. Этот шрам на боку от меча, и он довольно давний. Года четыре? Угадал? А этот на ребрах совсем свежий… И на скуле вот еле заметный… И брови рассечены не раз. Дай-ка руку…

Она сжалась, помня слова Кезона о том, что никому она такая не нужна, и ни один мужчина не захочет, чтобы его ласкали руками воина — сильными и в шрамах. Но голос Риса был нежен, он завораживал и обволакивал, как и его прикосновения к ее телу.

— Гайя моя! Ты прекрасна. Ты сильна, и родишь мне красивых сыновей, одного за другим. И вместе мы вырастим из них настоящих воинов. Таких, как мы сами.

— Рис… Прошу тебя… Не надо… Ложись спать.

— Хорошо, ложусь. Так уж и быть, забуду, что трибун, и подчинюсь старшему центуриону.

И он коснулся шрама на ее брови легким прикосновением губ.

Марс, видевший это, хоть и не слышавший очень тихого разговора, понял, что Рис каким-то образом оказался проворнее него и яро борется за внимание Гайи. Но вывело Марса из равновесия даже не это — Гайю вожделели многие, и после долго лечили выбитые челюсти. А вот этого неизвестно откуда взявшегося, но уже пользующегося определенными позициями Риса она не ударила, хотя Марс и успел злорадно подумать в момент поцелуя, по какой же траектории полетит трибун — в дверь палатки или на койку Рагнара, который уже задремал и спросоня мог бы не пощадить.

Но усталость взяла верх, и все они заснули — хотя никто и не безмаятежно. Рагнар думал о Юлии, остававшейся хоть и под охраной, но в городском доме префекта. Марс — о Рисе и тех неприятностях, которые он несет своим вниманием к Гайе. Дарий, отказавшийся от обезболивающего, в полусне думал о том, что такая вроде пустяковая рана надолго вывела его из строя, лишив возможности бегать, да и во веревке спуститься в ближайшие дни будет трудно. Гайя, засыпая, сравнивала зрелую красоту Риса и привычную ей уже, но такую близкую — Марса. И где-то на краю души пожалела о том, что, может, и поторопилась, отдав свою евственность именно Марсу.

* * *

Дворцовую охрану сменили только под утро, и на хораприме, с первыми лучами солнца, они уже были в лагере. Командир, которого подхватили солдаты, стоявшие на посту у входа в лагерь, чтобы проводить к врачу, на прощание хлопнул Тараниса по плечу:

— Спасибо, дружище. Хочешь, пока Авл выздоравливает, я тебя на его место возьму в свою смену?

— Видно будет, — уклончиво отметил Таранис. — Мой командир вроде пока Гайя.

— С ней-то я договорюсь, если что. Было бы желание.

Таранис сначала хотел пойти вымыться как следует, чтобы не представать перед Ренитой в таком виде, в каком они все вернулись сейчас. Да и не хотел ее отвлекать от работы — пусть уж сначала займется командиром охраны. Тем более, что он был совершенно спокоен, потому что выбежавший ему навстречу Вариний сразу выпалил:

— Ренита у нас! — и осекся при виде замученных и грязных воинов, с трудом передвигавших ноги к кринице.

— С ней все в порядке? — Таранис нашел силы улыбнуться юному другу, тем более вести он принес радостные.

— Наверное, — пожал плечами Вариний. — Мы с ней толком не виделись. Она из палатки санитарной еще не выходила. Кезон же сбежал жаловаться. Так что все на нее одну, как в лудусе. Там к ней пару капсариев приставили, хотя бы носилки носить, ребят перекладывать. Ты к ней пойдешь?

Таранис задумался на мгновение:

— Побегу!

И, как был, рванул в сторону хорошо заметного символа Эскулапа, поднятого над несколькими палатками в центре лагеря.

Ему повезло — Ренита как раз вышла на утоптанную ровную площадку, где стояла горячая вода в котле, и вместе с легионером-капсарием, в обязанности которого и входило оказывать помощь раненым непосредственно в бою и вытаскивать их, помогала вымыться командиру охраны, который упорно не соглашался раздеться:

— Перед женщиной? Я, боевой офицер? Да вы что тут все, смеетесь?! Дури нанюхались? У меня всего лишь рука задета, я что, сам после перевязки не помоюсь?

— А при чем тут женщина или вообще медуза-горгона? — ворчливо возражала Ренита. — Я же не на сатурналии собралась поплясать с тобой. Мне надо, чтобы ты всю эту грязь не тащил за собой на стол и в постель. Другие раненые не виноваты, что у тебя тараканы в голове такие, что раздеться при мне не можешь. Они-то заслужили чистоту, как того и требует незыблемый Гиппократ!

Таранис остановился в нескольких шагах от любимой, наслаждаясь ее решительностью и уверенными жестами. Она краем глаза заметила движение:

— А это кто тут еще один такой же чумазый? Куда ранен? Сейчас обмоем и перевяжем, не волнуйся, мой хороший. Сам разденешься или тоже упрашивать?

— Милая, для тебя я разденусь сразу и по первой твоей просьбе. Если только тебя не огорчит, что у меня ни царапинки.

Она услышала родной голос и, позабыв свое твердое решение больше не мешать Таранису жить так, как ему подсказывает судьба, бросилась на шею любимому:

— Ты жив! Родной мой, любимый…

Он зацеловал ее на глазах у всех, не обращая внимания, что снова пачкает ее лицо и одежду, как тогда в сполиарии.

— Таранис, — она отстранилась от него. — Ну вот опять…

— Зато ты теперь тоже чумазая, так что вместе и помоемся. Я согласен подождать, пока ты зашьешь ему рану. Можно, я прямо тут посижу, возле палатки?

— Посиди. Тут не долго, — она вдохнула исходящий о него запах пота, железа, гари и крови, и он показался ей совершенно иным, чем тот, что исходил от остальных ребят, гораздо приятнее. Запах Тараниса кружил ей голову, а его лицо было для нее красивым и в копоти. Отважный, сильный, и при этом нежный и игривый — он сам кружил ей голову каждым своим словом и движением.

Закончив с оказанием помощи и еще раз проверив всех тех, кого она не рискнула отправить на свои места, а оставила возле себя, чтобы не прозевать поднимающийся жар или открывшееся кровотечение, Ренита дала указания капсариям и вышла на улицу.

Таранис и правда был там, где и обещал — возле палатки. Мужчина сидел прямо на утоптанной земле, согнув одну ногу в колене, а другую вытянув вперед, по-прежнему грязный настолько, что даже его татуировка не так бросалась в глаза, и спал, откинув назад голову со слипшимися от пота волосами.

Ренита с замиранием сердца подошла к нему, чувствуя, как острая жалость затапливает ее, опустилась рядом с ним на колени, провела пальцами по закопченному лбу:

— Милый…

Он встрепенулся, распахнул глаза и его бездонные синие озера стали сразу теплеть, встретившись с встревоженным взглядом Рениты.

— Идем? — она помогла ему встать. — У меня осталась теплая вода. Я принесла полотенца, давай за палаткой вымоемся. Я помогу тебе, да и сама уже тоже явно нуждаюсь в том, чтобы освежиться. Сто потов сошло, пока всех перевязала и осмотрела… Безумие какое-то. Бойня на улицах, и не понятно, с чего… А ребят жалко.

Они разделись, оставив только сублигакулюм у него и тонкий нижний хитон у нее. Ренита вылила на Тараниса ковш воды и стала растирать его грудь, плечи и спину густым мылом, сделанным по галльскому рецепту, из листьев и корней мыльнянки. Он пошатнулся от того, что голова пошла кругом в сладком дурмане от ее прикосновений, и она придержала любимого, обвив рукой его талию:

— Немного еще осталось, сейчас волосы тебе промою, а дальше сам. А я за это время тоже помоюсь быстренько.

Он воспользовался случаем, и, несмотря на валящую с ног усталость, прижался к ней еще ближе.

— Осторожно, — шепнула Ренита, отвечая на его поцелуй. — Знаю, что у тебя на уме, но тут все видят караульные.

Они завернулись в широкие полотенца.

— Ты куда теперь? — спросил у нее Таранис.

— К себе. А вдруг кому моя помощь опять потребуется?

К ним подошел Друз, деликатно сделав вид, что не замечает их вида:

— Ты Таранис? Тебе в ту палатку, — он показал рукой на одну из стоящих ровными рядами больших палаток лагеря. — Там Гайя и ее группа. А тебе… Ренита, давай сейчас ты тоже туда, чтобы хоть выспаться. Уже наслышан, как ты ту пахала всю ночь.

— А раненые?

— Я же знаю теперь, где тебя искать. Что ты думаешь, тут трудно позвать?

Таранис не заставил повторять дважды — подхватил ее на руки и унес, не забывая целовать по дороге.

Но вот когда они, тихонько откинув полог, скользнули в полутьму, то оказалось, что свободная койка приготовлена одна. Они легко узнали золотые влажные локоны Гайи, свешенные ею вниз для просушки, приметную руку Рагнара, покоящуюся на одеяле, четкий профиль Марса на подушке. Квинта, доставившего ее в лагерь, Ренита узнала сама и шепнула о нем Таранису:

— Вот он вместе с префектом меня спас с улицы.

Дарий глянул на них из своего угла и приложил палец к губам, поманив Тараниса:

— Привет! Давай, устраивайся тихонько. Придется вам уж вместе с Ренитой, ее койку занял Рис.

Таранис мысленно благословил Риса и затолкал слабо возражающую Рениту к себе под одеяло, заполз следом сам. Он обнял ее так крепко, словно боялся, что она исчезнет. А Ренита прильнула к нему, успев подумать: «А Таранис же и не знает, что я хотела от него сбежать…»

Тех, кто отработал в ночь, подняли только к обеду — волнения на улицах пошли на спад, и урбанарии, подкрепленные солдатами одного из стоящих лагерем недалеко от города легионов, взяли дело в свои руки.

— Мне тут надо кое с кем побеседовать, — предупредила друзей Гайя, тщательно заплетая волосы в косу.

— А мы тогда умываться, перекусим и на тренировку, — ответил ей Марс.

Дарий порывался встать тоже, но друзья его осадили.

Таранис не удивился, не найдя Рениты рядом с собой — он слышал сквозь сон, как за ней тихонько проскользнул караульный, и она, шепнув ему что-то ласковое на прощание и поцеловав прямо в покрытую татуировкой щеку, накинула тунику и исчезла.

— Гайя, тебе там помочь? — поинтересовался с готвностью Рис.

— Не уверена, что тебе полагается присутствовать при допросе. Там кроме «наших» двоих, еще Таранис приволок фрукта. С тем мне особенно хочется пообщаться.

Она ушла, пытаясь прикинуть в голове схему допроса — ибо захваченный Таранисом предводитель лже-египтян явно был подготовлен не в Египте изначально, как ей уже успел вкратце рассказать кельт, поделившись своими впечатлениями от ночного боя. Ей казалось, что и те воины, с которыми они сами столкнулись в канализации, тоже не были по происхождению египтянами, во всяком случае, те двое, кого они захватили. К сожалению, трупы остальных, свалившись в воду, уже давно были вынесены зловонным потоком через Большую Клоаку в Тибр.

Гайя вспомнила допрос старого жреца — он тогда намекнул что-то про то, что и в легионах есть сторонники учения культа Исиды. Да и Публий, печально известный предатель, тоже когда-то служил в их рядах и кое-какие навыки все же мог усвоить… Сердце девушки сжалось от нехорошего предчувствия, и мысли полностью занялись работой, освободив ее от переживаний по поводу выбора между Рисом и Марсом. Она успела только устало и злорадно подумать, что, естественно, никакого бракосочетания ни сегодня, ни в ближайшие дни не предвидится…

— На мечах? Два? Один? — предложил Марс Рису после пробежки вокруг лагеря.

— А ты умеешь двумя? — прищурился Рис, выбирая второй клинок, и, увидев в руках Марса вполне уверенно взятые на изготовку мечи, ухмыльнулся. — Думал, ты такой простой рубака, весь состоящий из устава.

— Чтоб я тогда здесь делал? — в тон ему ответил Марс, изготовившись к атаке.

— Эй, ребята, не так ретиво! — крикнул им Рагнар, тренировавший Вариния и успевающий отбиваться от наседавшего на него Квинта. — Это же не лудус, тут оружие все боевое!

— Лудус? — скривил губы Рис. — А, Марс? При чем тут лудус? Ты что, еще успел побыть презренным гладиатором? Или варвар только о себе?

И тут Марс сорвался — потому что гладиатором была и его любимая Гайя, и никто никогда не посмел бы при нем не только сказать, но и подумать, что она презренная. Да и друзей обижать тоже не давал никогда.

— Ах ты гад, — обрушил он на Риса оба клинка, контролируя себя все же, чтоб не ранить чужого трибуна ненароком. — Что ты знаешь о презренных гладиаторах, лудусе? Да что ты знаешь о Гайе, что так запросто посмел набиваться ей в женихи?!

— Набиваться? — резко и четко парировал его выпады и с мечами, и на словах Рис. — У нас все было договорено с ее родителями, когда ты, мальчишка, еще учился меч в руках держать.

— Но ведь выучился.

— Не спорю. Но Гайя моя.

— Мы с ней бок о бок прослужили восемь лет. Где ты был? Отсиживался?

— Воевал, — коротко ответил Рис, не скрывая раздражения. — И да, даже не отсиживался, а отлеживался. Время от времени. И поэтому ее боевые шрамы меня не пугают. Знаю им цену.

— А я был с ней все это время. И тоже знаю цену ее отваге и выдержке. Думаешь, она заплакала хоть один раз, получая свои раны?

— Не думаю. Такая жена мне и нужна. Сильная, храбрая, умеющая защитить себя и своих детей.

— Не получишь!

— Эй, эй, ну-ка, мечи положили! — встревожился не на шутку Квинт, слышавший их хриплые реплики и видивший полный неподдельной ярости поединок.

Они, повинуясь здравому рассудку, положили мечи, но тут же сцепились в рукопашной схватке, уже потреяв всякий контроль. По лицу Риса стекала кровь из ноздрей, Марс с трудом ловил воздух, ощущая шелест двух сломанных ребер.

— Марс, держись! — раздался юношеский крик, Марс узнал ломающийся голос Вариния, бросившегося между ними, но не смог задержать занесенный кулак. Не смог и Рис.

Юноша вскрикнул и откатился кубарем по земле. За ним следом уже неслась чудом оказавшаяся тут же Ренита, а Рагнар и Таранис скручивали драчунов.

— Малыш, ну опять тебе досталось, — Ренита помогла встать юноше, который вроде легко отделался, во всяком случае, встал сам и крови на нем не было. — Идем, я осмотрю тебя как следует.

Он попытался вырваться из ее цепких рук:

— Ты Марса посмотри! Он же его почти убил!

— Да оба хороши, — ответил сквозь зубы Таранис, едва сдерживая разъяренного, но теперь уже рвущегося не бить Риса, а удостовериться в целостности Вариния Марса.

— Ну, ребята, чудные же вы тут собрались, — сплюнул сгусток крови Рис, выкручиваясь из рук Рагнара, расписную руку которого он только что заметил.

— Разбегаемся и прячемся! Гайя идет! — крикнул Квинт, делая попытку исчезнуть с тренировочной площадки.

Но было поздно. Она, торопившаяся поделиться с друзьями теми подробностями, которые узнала от пленников, была ошеломлена не только зрелищем настоящей драки, чего не могло быть в когорте спекулаториев, но и теми словами, которые она услышала. Ей было до глубины души неприятно, что и Марс, и Рис треплют ее имя. Решают ее судьбу как два кабана-секача на болоте, в кровавом поединке. Она сама считала себя в силах разобраться со своей жизнью и своими чувствами.

Гайя посмотрела грустно, переводя взгляд с одного на другого, развернулась, как на плацу, и ушла, все быстрее и быстрее переставляя ставшие непослушными ноги, пока не побежала бегом. Она добежала до загона, вскочила на своего коня и умчалась куда глаза глядят.

Девушка слышала, как ее нагоняет другой всадник, но даже не обернулась, тем более, что это было бы и бесполезно — ее волосы распустились из косы и на сильном ветру неслись сзади густым покрывалом. А придержать их тоже было нечем — она не удосужилась взнуздать коня, и удерживалась на нем только пятками, закинутыми на круп, и слегка руками за гриву, чтобы не причинить боль животному.

Она остановилась, пустив коня тихим шагом — он-то был ни в чем не повинен, и загонять боевого скакуна ради своей прихоти она не собиралась.

— Гайя, — дотронулся до ее плеча подъехавший Рис.

И она поняла, что ждала не его — ей в душе хотелось, чтобы это Марс ее догнал. Но Марса не было, а Рис заглядывал ей в глаза своими, пронизывающими насквозь и в тоже время любящими.

— Прости, Гайя. Не сдержался.

— Бывает.

— Гайя, пойми, мне нужна только ты!

— Кто тебе дал право заявлять о своих желаниях так?

— Брачный договор. И усталость. Прости еще раз.

— Рис, мне не хотелось бы начинать разговор с обсуждения таких подробностей. Но раз уж ты так серьезно настроен, думаю, тебе надо знать. Я не девственница.

— Это было понятно с самого начала. Не удивлюсь, если ты и рожала. Восемь лет в армии… Конечно, столько достойных и храбрых мужчин рядом. Гайя, я тебя пойму. И приму такой, какой есть.

Она задохнулась от его страшного откровения.

— Не смей! Не смей так говорить!

— Да что с тобой, глупышка! Ты была глупенькой девочкой, когда бежала за этим папугой Валерием. И ясно, что ничего хорошего тебя не ждало. Но все позади. И повторяю, мне плевать, с кем и когда ты спала. Отныне будешь только со мной. Ты же не изменяла! Ты же и не знала, как оказалось, что отец тебя сосватал мне! Он боялся говорить именно потому, что опасался твоего побега или еще какого чудачества!

— Рис, ты не понимаешь! Я ни с кем не спала. Ни разу. Все эти годы. И только вчера, наконец, осознала, что люблю Марса и отдалась ему. Ты опоздал на несколько часов.

— Не опоздал. Марс так Марс, и то, что с ним ты тоже была, я понял по его ярости. С которой он напал на меня.

— Тоже? Не тоже! А только с ним! — слезы брызнули у нее из глаз. Ей было плевать уже на Риса, потому что жить жизнь с человеком, не способным поверить ее простым и искренним словам, была бы невыносима. Ей стало больно за себя, за Марса. — Что ты с ним сделал?!

— Пару ребер сломал вроде. Разве это страшно? А тебя это так задевает? Тебе Марс какой-то важнее, чем прекрасное будущее? Жена трибуна. Сама овеяна славой. Я даже не потребую от тебя запереться в четырех стенах с детьми и пеленками. Моего жалования достаточно, чтобы нанять хороших нянек и воспитателей. Ты будешь служить. Рядом со мной.

— Нет. Спасибо, конечно, что не настаиваешь на том, чтобы я вышла в отставку. Но замуж за тебя я не пойду. Я действительно люблю Марса.

— Да что ты в нем нашла?

— Трудно сказать. Не искала особенно. Мы долго просто дружили. Вместе воевали, вместе теряли друзей и обретали новых. Это такой большой кусок моей жизни, что все, что было, кажется нереальным.

— Ты уверена? — в его глазах и голосе была запредельная горечь.

— Да, — она наклонила голову к самой гриве.

— Что ж, — поцеловал он ее на прощание. — Больше мы не увидимся. Не хочу тебя ничем тревожить. Служи. Люби Марса. Пусть боги вам помогут обоим. Я искренне желаю тебе счастья, отважная и гордая Гайя. Ты выросла хорошим человеком и воином, твои родители могли бы гордиться. И да, документы на дом я оставлю на твоей койке. Прощай.

Он пустил коня вскачь, а она не стала догонять, нарочно давая ему время.

Вернувшись, она натолкнулась на прячущееся за маской невозмутимости любопытство в глазах часового. Обиходила коня. И только после этого спокойно пошла к Рените, чтобы узнать о состоянии мальчишки. Но Вариний встретил ее сам:

— Гайя? Где ты была? Ренита там волнуется, что ты утопилась в Тибре.

— Утопилась? Это нереально…, - девушка даже вымученно улыбнулась, потому что Ренита не знала, что второй стихией для Гайи была вода.

— Ты к ней заглянешь, или мне передать?

— Марс где?

— В палатке. Составил компанию Дарию.

— Я туда, а ты и правда, не в службу, а в дружбу, Рениту успокой.

Юноша кивнул и умчался по проходу между палатками.

Гайя откинула полог и пригляделась в полусумраке:

— И как вы тут оба?

Она поискала глазами Риса, и с облегчением увидела пустую койку, под которой не было его вещмешка.

— Уехал. Получил новое назначение, — ответил на ее безмолвный вопрос Марс. — Будешь скучать?

Она пожала плечами:

— Скорее, злиться. И на тебя тоже. Вот ты слег на декаду, не меньше. И еще месяц болеть будет. А ты мне нужен живым и здоровым! Тем более, что и Дарий лежит. А если штурмовать через окна?

— Ты и Квинт, еще есть пара ребят.

— Да мне что, раздвоиться, растроиться?

— Это да, — вздохнул Марс. — Могла б раздвоиться, не пришлось бы Рису уезжать. Так-то он воин неплохой, я его когда в бою увидел, решил, что нам повезло. А оно вот как обернулось.

— А разделилась бы на три части, как же я был бы счастлив! — со смехом ответил со своей койки Дарий, уже порядком уставший лежать полдня с задранной на подушку ногой. — Мне б тоже кусочек Гайи бы достался.

— Балабол! — бросила в него Гайя своей подушкой, которую он ловко поймал и подсунул себе под спину.

Девушка подсела на койку к Марсу:

— Показывай, драчун.

Она отвернула край одеяла, посмотрела аккуратно наложенную Ренитой повязку на его ребрах.

— Ерунда, — заверил ее Марс. — . Если бы не Ренита, никто бы ничего бы и не узнал. Подумаешь. Два ребра, да и не сломаны, а так, трещины. До свадьбы заживет.

— И ты о свадьбе?! А у тебя с кем?

— С тобой, — Марс посерьезнел. — Рис тут документы тебе какие-то оставил. И попросил, чтоб я проследил, чтобы ты права на свой дом оформила как можно скорее. Он толковый в этом деле оказался, за что и спасибо. А насчет свадьбы… Наверное, не стоит с тобой так. Потому и не предлагаю ничего. Захочешь, я всегда готов. И даже сейчас.

— Лежи уже, жених, — она поправила на нем одеяло. — Так, вы тут не подеритесь, а у меня куча дел.

И она выпорхнула из палатки, потому что день еще не думал заканчиваться, и ей надо было рассказать префекту о том, как допрашивала пленных. Она сожалела только о том, что, возможно, поторопилась их прикончить, хотя другого выхода у нее и не было — сведения они выложили все, сомнений не оставалось, слишком решительно она их попросила об этом. Гайя знала, что далеко не все даже в их когорте одобряют ее способы ведения допросов, считая ее излишне жестокой. Но она утешала себя тем, что те, с кем она имела дело — даже не военнопленные, а предатели Римской империи, заслуживающие самого жесткого и безжалостного обращения.

* * *

Ренита забежала проведать Дария и поменять ему повязку. От мужчины не укрылась задумчивость в ее глазах. Она делала привычную работу, но ее мысли были далеко отсюда.

— Ренита, а как ты вообще оказалась на улице тогда? Что тебя надоумило вылезти в такой день?

— Мы же не знали. Из разговора с Гайей я поняла, что их подняли по тревоге уже после того, как я ушла.

— Хорошо хоть, Таранис не знал, что ты бродишь где-то! Он бы сошел с ума. А так… Он был спокоен, что ты в доме Марса.

— Я так и не сказала ему, что и как делал в тот день. Сказала, что, мол, вышла и сразу встретила Квинта, и он меня сюда отвез.

— А Квинт? Мне-то он как раз все и рассказал.

— Ой, — она схватилась за щеки. — И Гайе?!

— И Гайе. И Гайя тобой гордится. И Марс, который сейчас отсыпается, как суслик, тоже гордится. Ты хоть сама понимала, что рискуешь? Вот мне и то досталось шальной стрелой, а уж что о тебе говорить.

— Я не задумывалась. И вообще, тот урбанарий мне случайно попался, я же не шла специально раненых подбирать на улице. Я…, - она задумалась, сосредоточенно расправляя складки бинта на ноге Дария.

— Правду, Ренита, — мягко попросил мужчина, оборачиваясь к ней, для чего ему пришлось выгнуть шею, потому что он лежал на животе, подставив ей голень. — Я не случайно с тобой об этом заговорил. Прости, привычка спекулатория замечать то, что многим не видно. Таранис так рад тебя видеть, что забыл, как ты от него пряталась на вилле Марса, а я запомнил, когда приезжал к вам всем туда накануне. Вы поссорились тогда?

— Нет. Я сочла, что не хочу обременять его своим существованием.

— Обременять?! Да где ему еще такую подругу найти, чтоб и понимала, и не смущалась того, что он варвар, пусть и на службе империи, да и подштопать можешь, когда надо. Ты о чем?

— Наверное, я уже стара для любви, для отношений.

— Ты, конечно, не те девочки-невесты, которых в Римме принято отдавать замуж в шестнадцать-семнадцать лет. Но ты умна, и это то, что Таранис ценит в тебе.

— Не понимаю, а ты почему со мной об этом заговорил? Мы же едва знакомы.

— Ты дружишь с моими друзьями. Таранис тоже мой друг. И мне хочется, чтобы он был на заданиях совершенно спокоен. А не метался в мыслях о том, что тебе взбредет в голову.

Она замолчала, задумавшись.

— Я хотела как лучше и спокойнее.

— Могла бы у него спросить. А заговорил еще и потому, что донесся уже слух о том, что ты кому-то сказала, что ты здесь вроде как временно, что придет другой врач вместо Кезона, и ты вернешься в храм Эскулапа. Это так?!

— Так, — она потупилась. — Мне здесь бесприютно. В лудусе было подобие своей норы, куда я могла спрятаться от всех. А здесь все навиду, эти палатки… И с меня потребовали не носить мои хитоны. И убрать головное покрывало… И я чувствую себя голой.

Ренита встала с краешка его койки и распрямилась во весь рост, смущенно показывая ему форменную тунику преторианской гвардии.

Дарий присвистнул:

— Ну вот теперь я окончательно понял Тараниса. Как в свое время понял, почему Марс влюблен в Гайю по уши. Ты ж красавица! И ноги у тебя стройные!

Она зарделась.

— Мне так неловко. Солдаты смотрят…

— Вряд ли. Боюсь, им не до того, по крайней мере, сейчас. Да и Таранис сразу показал, что ты его невеста. Так сказать, если тебя это не обидит, заявил свои права…

— Нет. Не обидит. Я не такая гордая, как Гайя. И мне даже приятно, что он берет какие-то сложные моменты на себя. Но ведь я помню, как Марс бешено дрался за Гайю в лудусе! И не хочу, чтобы служба Тараниса началась с драк!

— В нашей когорте такого беспредела и не может быть. Все люди разумные.

— Да? А ребра Марса, сломанные тем черноволосым мужчиной, что промелькнул тут? Поломал Марса, довел Гайю до слез, пнул Вариния… Герой, нечего сказать.

— Ренита, тебе некоторые вещи еще сложно понять. Рис и правда герой. Но на его долю столько испытаний выпало, что крыша у него иногда едет. Да она у всех нас едет, просто у всех по-разному. Так что привыкай. Не держи зла на Риса. Гайя с Марсом его простили. Думай о Таранисе. Вот если он тебя потеряет, тогда точно его никто и ничто не остановит. И жить он не будет. Разве что кучу людей за собой на поля асфоделий уведет. И хорошо, если поганцев.

Она задумалась.

— То есть ты считаешь, что все пока нормально складывается? И мой вид тоже?

— Конечно. А что вид? Обычный легионный врач.

— Спасибо, — она собрала медикаменты в корзину, с которой обходила палатки. — Я пошла дальше.

* * *

Спустя несколько дней, которые прошли в бесконечных тренировках и выездах, замученная Гайя буквально рухнула на койку.

В палатке никого не было, даже Дарий уже стал понемногу выходить на прогулку, для чего по настоянию Рениты к нему приставили Вариния — чтобы Дарий мог опереться на его плечо, а сам в это время заниматься с ним и остальными молодыми воинами, разъясняя им задачи службы. Учить других для Дария было мучением, ему было проще самому пробежать и залезть куда угодно, при этом как следует подравшись. Но глаза новобранцев горели огнем, схватывали они все налету — и мужчина оттаял, увлекся, тем более. Что и разница в возрасте у них была не столь велика — в свои двадцать три Дарий был старше восемнадцатилетних мальчишек разве что на свой боевой опыт. А так — он бы не отказался бы погонять с ними харпастром на широкой луговине за лагерем. Сейчас ему мешала нога, хотя и быстро подживающая благодаря усилиям Рениты, а до этого мешали бесконечные дела.

Гайя, удостоверившись, что все заняты делом, а Марс, ребра которого еще были затянуты повязкой, ушел помогать Друзу разобраться с запасами оружия, задремала, наслаждаясь покоем и ощущением свежевымытого тела.

Ее разбудили осторожные нежные поцелуи:

— Спокойно, Гайя, это я…

— Марс, что ты здесь делаешь?

— Освободился побыстрее. Если к занудству Друза присоединить мои способности командира… — в его голосе слышался смех.

Марс спеленал ее руками и ногами, не давая даже пошевелить головой, но при этом успокаивал нежными частыми поцелуями, и Гайя успокоилась, расслабилась в его надежных руках, только сейчас поняв, что мужчина совершенно обнажен.

— Марс, а если кто войдет?!

— Никто не войдет. Я велел часовому никого близко не подпускать к твоей палатке, разве что боевая тревога. Тогда уж извини.

Он настойчиво, но осторожно развязал ее сублигакулюм и провел пальцами по внутренней части бедер девушки:

— Признайся, ты видела меня сне?!

— Почему ты так думаешь? Мне снятся только кошмары. И те не о тебе..

Он остановил ее речь долгим поцелуем в губы, а сам продолжил ласкать ее бедра, живот и нежные влажные складки возле них.

Гайя слегка пошевелилась и застонала, но в ее стоне Марс услышал не боль, а наслаждение, и от осознания того, что Гайе хорошо с ним, мужчина окончательно потерял голову. Последнее, что он слышал отчетливо, это был недоуменный Гайин вопрос, перешедший в очередной стон наслаждения:

— А твои ребра?

Такие робкие встречи вдвоем стали входить у них в привычку. В лагере они больше не рисковали — все же там вся жизнь на виду, но время от времени, упорядочив свои дела хотя бы в том, что действительно можно ввести в какое-то расписание, как тренировки и отчеты, они уезжали в дом Марса на Квиринал, предупредив вестовых, где их искать.

Товарищи и даже префект понимающе кивали, хотя и отводили взгляд. Прошла пара месяцев, уже наступила глубокая осень, готовая перейти в зиму, небо над Римом было затянуто низкими тучами.

Когорта готовилась отметить свадьбу Юлии и Рагнара — префект дал согласие, хотя и долго сомневался.

— Юлия еще так молода…

— Она пока что неиспорченна. А кто знает, что ей взбредет в голову. Характер у девчонки сильный, а жизненного опыта с воробьиное крыло, — выразила свое мнение Гайя.

— Сама ты вроде замуж не стремишься, — испытующим взглядом посмотрел на нее Фонтей. — Думаешь, никто не видит, как вы с Марсиусом по углам прячетесь?

Она вспыхнула до корней волос:

— Разве это так заметно?

— А то нет! И врач эта, Ренита, с лучником. Не когорта, а лупанарий форменный! Если так дальше пойдет, то мне придется всем солдатам и офицерам разрешить притащить в лагерь жен, а с ними детей и кур.

— Каких кур?!

— Как каких? — смешался префект. — Детей же вроде яйцами свежими кормят.

— Их и молоком кормят. Тогда уже сразу коз, — улыбнулась Гайя.

— А ты-то откуда знаешь? — удивленно воззрился на нее префект. — Можно подумать, детей она растила.

— Разведчику много положено знать, — спокойно выдержала его взгляд Гайя.

— Да? Ну тебе видней. Тогда скажи мне, доблестный старший центурион, — и префект развернул перед ней пергамент с очередным приказом императора.

Гайя и сама задумалась после слов префекта о детях. Они с Марсом занимались любовью уже пару месяцев, но внутри себя она ничего не ощущала, хотя знала еще с детства по рассказам матери, что дети должны появляться чуть ли не от нескромных взглядов. Ну, а посидев у костров на привале, узнала об этом гораздо подробнее и уж вовсе не возвышенно.

Она спросила у Рениты, набравшись храбрости, и получила смущенный ответ:

— Мне так стыдно. Но мои знания по медицине тут бессильны. Я же сколько лет в основном только раны всех сортов и лечу. Даже простуженных на моем счету меньше, чем пальцев на руке. Но, знаешь, на острове Эскулапа есть врачи, которые именно в этом хорошо разбираются.

— И как я туда заявлюсь?

— А тебе обязательно или в маске, или при полном параде с фалерами? Просто в палии не судьба?

Гайя задумалась.

— А если ты со мной сходишь?

— С удовольствием.

— Кстати, а у тебя тоже вроде животик не округлился, хоть вы с Таранисом давно вместе спите, и гораздо чаще, чем мы с Марсом.

Ренита потупилась.

— Понимаешь, это же не моя тайна.

— Ты мне не доверяешь? В конце концов, твое дело. Я не обижусь.

— Ты не подумай, что я нарушаю клятву Гиппократа и вытравливаю плод. За это отрубают руки. Семя Тараниса мертво. Он мне сам сказал сразу об этом, но я не верила. А вот теперь и сама убедилась.

— А ты хотела детей?

— Честно говоря, нет.

— Вот и я особо не готова пока стать матерью. Мне нравится служить и я вижу пользу отечеству, которую стараюсь приносить. А дети? Хотя, конечно, когда я представлю детей Марса…

— А Марс?

— Марс уже заговаривал об этом. Он хочет иметь наследника. Он остался последним в роду, ему надо передать сыну дом, имя.

— Тогда давай завтра и пойдем.

— Завтра я обещала с Юлией сходить за покупками. И посоветовать что, и поохранять ее. Заодно и себе куплю что-нибудь.

— Голубушка, — пожилой врач с седой опрятной бородкой обмыл руки после тщательного осмотра пациентки под тонкой струйкой воды в водоразборнике в виде головы медузы-горгоны. — Мне нечем тебя утешить. Скажи, где же ты могла так замерзать? И еще мне кажется, что тебя могли ударить по животу когда-то так сильно, что и этим тоже повредили детородные органы.

Гайя молчала, не зная, есть ли смысл сейчас признаться врачу, что да, замерзала, и не раз, то лежа часами в засаде на снегу, то бредя по пояс в болотной жиже, то преодолевая по крошащемуся льду реки, еще и помогая вытаскивать тонущие баллисты и обозные телеги. И после этого еще часами приходилось шагать в строю, пока возникала возможность развести костер и просушиться. И длительные переходы под косыми струями сбивающего с ног дождя, когда дорога превращалась в сплошное месиво, а колеса и копыта постепенно забрызгивали легионеров жидкой грязью с головы до ног, превращая в упрямо движущиеся глиняные статуи.

Как она могла рассказать все это тихому, опрятному врачу, всю жизнь лечащему римских матрон от женских болезней? Как и поведать ему, что рукопашный бой входит в ее ежедневные тренировки, а там всякое случается, не говоря уж о ситуациях, когда эти навыки приходится применять в реальной схватке.

Она только подняла на врача глаза:

— Да, замерзала. Ударяли. Что же теперь со мной будет?

— С тобой? Ничего особенного, если это не причиняет мучительной боли. А вот матерью ты точно не будешь.

— Никогда?

— Тебе двадцать семь почти. И ты только два месяца, как узнала мужчину. Что так? Твоих женихов пугали шрамы на твоем теле? Откуда они? Это же явно не веретеном укололась или неудачно курицу зарезала. Ты кто? Врач обязан хранить тайны своих пациентов.

— Старший центурион преторианской гвардии.

— Ого! Сильно, голубушка. Но тогда мне остается только развести руками. Старшие центурионы как-то ни разу еще ко мне за сорок лет работы не обращались по такому поводу. Да и вообще не обращались, они чаще к хирургам… Так что, прости, голубушка. Ничем не могу тут помочь. Но милость богов бесконечна. Возноси мольбы и жертвы Диане, покровительнице материнства, Деметре, богине плодородия. И, конесно же, Панацее. Может, они и услышат тебя. Иди с миром.

Гайе хотелось рыдать вслух.

Ренита, дожидавшаяся ее в роще неподалеку, поняла все без слов, прижалась к подруге:

— Значит, мы с тобой так и будем рядом служить. Что поделать? Кто-то рожает детей, мы будем их защищать.

Гайя улыбнулась ей и кивнула.

Марс, которому она вкратце рассказала подробности своих злоключений у врача, сжал виски руками:

— О нет… Столько сегодня грустных новостей!

— А еще?

— Свалились на мою голову родичи по матери, двоюродная тетка. Они живут в Капуе, прослышали, что я вернулся в Рим, что Октавиан август вернул мне дом и снял позор с родового имени, и поспешили заверить меня в том, что я у них любимый родственничек, надежда и опора.

— Это же прекрасно! Родные люди.

— Да?! А ты их видела? И к тому же…

— Что именно к тому же?

— Да не важно, — он отмахнулся рукой и попытался заключить ее в объятия, но настроения не было ни у нее, ни у него.

— А что важно? Ты расстроен, что у тебя не будет наследника?

— Понимаешь…, - в его голосе слышались горечь и сомнение. — Я даже предположить не мог. Ты такая сильная и здоровая! И вдруг…

— Тревога! — разнеслось над лагерем.

Марс, опоясываясь мечом, подгоняя снаряжение и вскакивая на коня, думал о том, хорошо ли он поступил, не сказав Гайе, что тетка не только прибыла в гости со всем семейством. Но и привезла ему невесту, ссылаясь на какие-то давние договоренности между семьями. Все это напомнило ему историю с внезапно свалившимся на голову Гайи Рисом. Но если у Риса хватило чести и разума отступить, принять мир таким, как он сложился в его отсутствие, то тетка была настойчива и орала, сотрясая своды старинного дома Марсиуса:

— Нет, ты подумай! Всеблагие боги, поразите меня молнией прямо на этом месте!

— Тетя, не надо на этом месте, тут статуэтка этрусской работы.

— Марс! Я серьезно с тобой говорю!

— Тетя, а я суровый центурион, и тоже не шучу. Не надо решать за меня мою судьбу. Это никогда ни к чему хорошему не приведет.

— Но тебе нужны наследники!

— И они будут. И не от худосочной бледной моли Лавинии, а от моей красавицы Гайи.

— Красавицы! — фыркнула тетка. — Представляю эту красавицу. Если она так выглядит, как ты…

— А что я? Меня выдернули с тренировки. Я думал, дом горит, когда сюда примчался гонец от вилика с выпученными глазами. И мой вид… Прости, тетя, если позволишь, я вернусь в лагерь, вымоюсь и предстану перед тобой в парадной форме. А не после двух часов рукопашного боя на пыльной земле.

— А что, — вмешалась Лавиния, худенькая и миниатюрная девушка, лицо которой густо покрывали белила, румяна, синяя и черная краска на веках и кармин на губах. — Он и так выглядит возбуждающе. Как Геракл, победивший Лернейскую гидру.

Марс с ужасом и отвращением посмотрел на свою так называемую невесту. Мало того, что трогать ее было страшно из-за нездоровой хрупкости, так еще ему показалось, что если Лавинию прижать осторожно лицом к беленой поверхности альбума, то ее портрет останется на белой стене подобно фреске. Он невольно улыбнулся, а девушка приняла это на свой счет и сочла признаком восхищения ее словами.

— Марс, я готова выйти за тебя замуж. Меня, конечно, никто не спрашивал, но вот уж упускать такого завидного жениха я не намерена. И дом у тебя роскошный, и сам ты такой огромный, сильный.

— Благодарю тебя, прекрасная дева, — склонил голову Марс перед Лавинией исключительно из вежливости. — Но позволь мне все же покинуть тебя, дабы не оскорблять твой изящный нос вонью моего пота.

И он, не дожидаясь ответа от остолбеневших женщин, выскочил из атриума собственного дома, вскочил на коня и умчался в лагерь, где и столкнулся с Гайей, такой непривычно красивой в новом бледно-салатовом палии, с заколотыми серебряной диадемой тщательно причесанными волосами, но почему-то смертельно бледной.

* * *

Бой был долгим и яростным. Гайя, едва успевшая переодеться в форму и скрутить волосы в привычную косу, рубилась плечом к плечу с Марсом и Дарием.

На этот раз снова небольшой отряд лже-египтян, вполне рослых молодых мужчин обучной внешности римских предместий — более или менее правильные черты лица, карие, но не черные, как у настоящих египтян, глаза. И снова — опьяненные египетским снадобьем до странного состояния, в котором они могли сражаться, демонстрируя чудеса выносливости и храбрости. Вот только действия их не поддавались никакому здравому объяснению. Что они хотели, захватив небольшую лавку с благовониями и лентами, в которой находился торговец, грек-вольноотпущенник преклонных лет, да несколько римлянок с достатком выше среднего, но и не принадлежащих к знатным фамилиям, чтобы пытаться их пленом и позором шантажировать мужей и отцов?

— Будем готовить штурм? — спросил у нее Марс, как только спекулатории приехали, поднятые по тревоге урбанариями.

— Не думаю. Тут очень трудно заходить, да и сдается мне, что лавка благовоний выбрана не случайно. Здесь все рассчитано. Мы запутаемся в ее узком пространстве, заставленном посудинами, не успеем, и поганцы перебьют заложников. Да и подожгут помещение. Большинство благовоний еще и отлично горит.

— И чего они добьются?

— Во-первых, нас будет ненавидеть весь город. Одна неудача в нашем деле перечеркивает сотни побед. И если бы женщины были женами сенаторов, то еще нашлись бы те, кто даже позлорадствовал бы. А здесь такие уважаемые, солидные семьи. Жена врача, дочь старшего писца из Табулярия.

— А во-вторых?

— А во-вторых, не исключено, что на владельца лавки и будут указывать все улики как на главного поставшика египетского зелья. Тоже легко замаскировать под благовония.

— Логично, — вздохнул Марс.

— Да я сама логика, — пожала плечами Гайя. — Так что будем выманивать и добивать на улице.

Гайя разговаривала с Марсом как ни в чем не бывало, а внутри все переворачивалось от боли. Перед самым выездом она хватилась Марса — и получила невозмутимый ответ проходившего мимо Друза:

— Так он же домой отпросился ненадолго. У человека свадьба послезавтра, надо же подготовиться, гирлянды заказать, гладиаторов…

Гайя ощутила, как будто ее полоснули мечом под коленями, и лишь с трудом совладала с собой. Друз не был похож на человека, склонного к злым шуткам и необдуманным фразам — уж если он упомянул о свадьбе, значит, так оно и есть…

Она видела, что мужчина отводит от нее взгляд, старается не смотреть в глаза, как будто она была в чем-то глубоко виновата перед ним. Или он перед ней. Ее гордость его отведенный взгляд особенно задевал, потому что она прекрасно помнила, с каким нескрываемым восхищением он смотрел на нее даже тогда, когда ей самой хотелось стать невидимой.

И ведь после той разведки в водостоках, где они целый день ползали по уши в черной вязкой грязи, Марс смотрел на нее, как на юную Флору, так и норовя обнять, едва они, заляпанные и усталые, прибежали бегом отмываться на берег Тибра. Пока они по горячим следам докладывали префекту, она, захваченная работой, даже не обращала внимания, что вся измазана до неузнаваемости, и лишь выйдя из штабной палатки, осознала, что выглядит и пахнет также пугающе, как и ребята.

Ей и на войне не раз приходилось оказываться грязной с головы до ног при марше по раскисшим дорогам или форсировании болот, подолгу не мыться, пропотевая насквозь так, что запах собственного тела вызывал отвращение — но все остальные были такими же, начиная с командира легиона и включая Марса. А уж вымазывать полностью лицо, шею и обнаженные руки густым слоем смывающейся после с трудом сажи с котла, отправляясь ночью в разведку, вообще было привычным делом и для нее, и для Марса. Но только впервые Гайя почувствовала себя неуютно — уж слишком пристально смотрел на нее Марс и у префекта, и сейчас, по дороге к берегу. Потому и предложила бежать бегом к берегу — заодно и не засохнет окончательно глина, если взмокнут как следует на бегу.

— Гайя, тебе спинку помыть? — шутливо поинтересовался Дарий, едва завидев воду.

Она ответила молодому воину с такой же легкой интонацией, чтобы не обидеть:

— Долго ждать придется, пока ты сам отмоешься. А то сейчас ты меня только хуже испачкаешь.

Тот расхохотался на весь берег:

— Куда уж хуже?!

А Марс, не долго думая, подхватил девушку на руки, прижал к себе ее горячее после бега тело и вбежал вместе с ней по пояс в нагретую за день жарким летним солнцем воду.

— Пусти, — рыкнула она ему, и Марс от неожиданности разжал руки, а когда хлопнул ими по воде в надежде опять схватить ее, она была уже далеко, кувыркалась в воде, с наслаждением избавляясь от покрывающей ее грязи.

А когда, отмывшись, расслабленные после купания и усталые, они медленно шли вдоль кромки воды в лагерь, и Гайя, подставляя ветру для просушки волосы, снова ловила на себе странные, долгие взгляды Марса.

А сейчас… Сейчас она стояла в полных доспехах, начищенных до зеркального блеска, и даже со слегка подведенными нежно-синей краской глазами, а он… Он старательно отворачивался.

Она проглотила горечь обиды и сосредоточилась на предстоящей операции. «Кто знает, может, мне суждено здесь лечь. Или ему. Или нам обоим. Так что толку сейчас забивать голову сиюминутным? На кону жизнь нескольких женщин, и все они достойны жить дальше. Так что я буду рыдать о своем мелком горе?» — подумала она.

— Так как ты собираешься их выманивать? — вырвал ее из раздумий Дарий.

— Мы попробуем с ними поговорить.

— И?

— А в это время ты и ребята зайдете с тыла. Наверняка там есть или черный ход, или подвал, через который можно пролезть. Кошкин лаз. Как-то надо туда просочиться.

— Ты разрешишь нам провести разведку? Это надо зайти со стороны другой улицы.

— Идите. Только предельно тихо. А мне придется начать отвлекать их уже сейчас.

Когда бой закончился, все они поспешили высказать то, что в очередной раз потрясло в облике и повадках врага.

— Не понимаю, — бросил Дарий, стряхивая свои парные кривые боевые ножи от крови. — У них прекрасная выучка.

— Это не просто опьяненные дурью юнцы, и не приехавшие из Египта тамошние жрецы.

— Такое впечатление, что их готовят римские офицеры. Причем не самого простого пошиба. Эти люди готовы сражаться врассыпную, малыми отрядами, и не в поле, а в любых условиях, — Гайя по крупицам собирала то, что они все наблюдали эти месяцы, выкорчевывая тлетворное влияние последователей Изиды. — И это уже не те фанатики культа Изиды, как тот старый жрец, который так и предпочел покончить с собой одним ему ведомым способом, но не сотрудничать с нами дальше. Те, с кем мы имеем дело сейчас, разве что внешнюю атрибутику используют. Все эти подведенные глаза, даже кривые мечи, не более, чем дань внешнему виду, своего рода маскировке. И по подземного египетского мира им как до геркулесовых столпов.

— Кто-то же должен все это оплачивать? — задумчиво промолвил Марс, пытаясь на себе подтянуть надрубленный ремешок наплечника, чудом не пропустивший удар к телу. — Снаряжение, жалование офицерам, еда для солдат. И где-то они должны стоять лагерем.

— А если ходят на занятия, как в грамматическую школу? — бросил идею Дарий, который сам, будучи из хорошей квиритской, но не очень богатой семьи, вынужден был учиться не у наемных учителей, как Марс, а ходить сначала в грамматическую, а затем и в риторическую школы.

— А ты представь место, куда долго, несколько месяцев подряд, каждый день, ходят взрослые молодые мужчины. Много мужчин. И что, соседи не заметят? Урбанарии на своем участке пропустят? Да даже фуллон будет знать, потому что его уринарии будут полны возле этого дома! — опровергла его идею Гайя.

— Надо Друза попросить, пусть постарается узнать у пекарей, у владельцев термополий, не появились ли за четыре месяца где-то дополнительные приработки, постоянные клиенты в большом количестве? Если они где-то собираются, то наверняка после заходят в ближайшую таберну или термополию перекусить, — поделился своими соображениями Квинт, которому мысль Дария очень понравилась.

— Ну хорошо, — сдалась Гайя. — Эту возможность мы тоже проверим. Но все же надо искать где-то лагерь, похожий на наш. С палатками. Местом для тренировки, кострищами. И, конечно же, боевым охранением. Возможно, даже более серьезным, чем у нас сейчас. Таким, как выставляется на вражеской территории.

Префект, которому она доложила все накопившиеся выводы, вздохнул:

— Вот и я так думаю. Готовят их где-то. Вот что, Гайя. Учти, не мы одни работаем. Риса ты знаешь ведь?

Она кивнула и насторожилась. Слышать о неудачном сватовстве ей сосвершенно не хотелось, пусть он был трижды красавец и вообще замечательный разведчик.

— Рис сейчас опять в глубинном проникновении. Везучий до ужаса. Не только все еще жив… Ну, по крайней мере, был жив декаду назад, пока посылал донесение. И знаешь, его сведения совпадают с твоими выводами.

— Рада.

— Ты в Сирии когда-нибудь была?

— Нет. И тебе это прекрасно известно, — удивилась Гайя.

— Теперь побываешь! Если только согласишься. У вас же с Марсом все же к свадьбе дело идет, я надеюсь.

— Служба прежде всего.

— Не сомневался в твоем ответе. Ну ничего, вы еще молодые, все впереди. Это моя Юлия такая торопыга…

И префект, проверив, нет ли кого лишнего за дверями, стал негромко посвящать Гайю в план предстоящей операции.

Спустя час она и вызванный к префекту, поднятый среди ночи Дарий, вышли из таблиния префекта спекулаториев и спокойно, как ни в чем ни бывало, отправились в лагерь, переглянувшись с понимающими улыбками.

— Тишина. Смирно, — лицо префекта, построившего на рассвете когорту, не выражало ничего хорошего. — Сегодня ночью в случайной уличной схватке ушли наши боевые товарищи. Гайя и Дарий.

Строй выдохнул одной грудью. Гайю и Дария знали и любили все в подразделении.

Стоящая на дальнем фланге Ренита, не сдержав себя, разрыдалась в голос.

Смотреть на Марса было страшно — его лицо в одно мгновение потемнело и заострилось.

— Не может быть… — прошептал он, но тут же вспомнил, что и правда койки Дария и Гайи пустовали всю ночь.

Он, занятый своими домашними делами, разрываясь между службой и назойливой родней, сразу после выезда помчался разбираться с претензиями Лавинии, которая, как оказалось, уже начала под руководством его тетки готовиться исподволь к свадьбе. И усталого, запаленного после схватки Марса ждала полная восклицаний и воззваний ко всем богам табличка от вилика, ошеломленного таким самоуправством. Поэтому Марс в полуха услышал слова Гайи, что она у префекта, и успокоился.

— Когда похороны? — подошел он к командиру когорты после построения.

— Сегодня к вечеру. Я уже распорядился насчет саванов, урны, дров. Ароматических смол.

— Где?

— Здесь. Вот вигилы, те вообще позаботились, когда строили на Марсовом поле свое здание. Они там сразу погребальное ложе мраморное сделали. А нам придется, как в походах. Сложим погребальный костер за воротами лагеря.

Марс застонал и едва не рухнул на колени.

«Не сберег. Не удержал», — билось в висках.

«Но, с другой стороны, теперь руки развязаны. Может, это происк богов? И на Олимпе виднее, на ком мне жениться? И не надо спорить с Парками?» — шевельнулась гаденькая мысль и была тут же отброшена.

— К воронам! — вслух рявкнул Марс, не заметив стоящей рядом заплаканной Рениты.

Он вскочил на коня.

— Вон. Убирайтесь вон из моего дома, — твердым ледяным голосом приказал он непрошенным родственницам. — Иначе я, клянусь Юпитером, вызову наряд урбанариев. Или вовсе вигилов, потому что подожгу дом вместе с вами и вашим барахлом.

Тетка, увидев безумные глаза молодого офицера, предпочла ретироваться вместе с привезенной ею невестой, бормоча о разнузданности нынешнего племени.

В сумерках, подсвеченное заходящим солнцем, пламя факела казалось таким же рыжим, как и волосы Гайи. Факел дрогнул в руках Марса. Еще мгновение — и огонь поглотит то, что осталось от его любимой. Никому не дали даже взглянуть на тела, даже приоткрыть саван, чтобы поцеловать, вложить монетку Харону в рот.

— Они изрублены. Изуродованы до неузнаваемости, — негромко проговорил префект. — Не надо. Запомни, Марс, ее такой, как она была при жизни.

Марс медлил возле аккуратно сложенной поленницы пропитанных маслами и смолами дров, на вершине которой лежали два тела, обернутые в белоснежные саваны. Он еще раз присмотрелся к трупам, чтобы запомнить каждый изгиб тела любимой, навсегда уходящей от него. «Надо же, досталась Дарию все же. Он поведет ее по полям асфоделий, он будет сопровождать ее в путешествии через Стикс».

Пламя взметнулось сразу по всем углам, жадно пожирая тонкую ткань саванов. И Марс, не замечающий нестерпимого жара, так и не отошедший на безопасное расстояние, похолодел: нога тела, которое было названо и оплакано, как тело Гайи, была гораздо больше размером, грубая и широкая. Но он же прекрасно помнил ее узкие, маленькие, нежные, несмотря на постоянное ношение армейский кальцей, ножки. Она даже стала последнее время пурпуром подкрашивать ноготки на ногах, чтобы сделать ему приятное. Он вгляделся еще раз — ошибки быть не могло, потому что второе тело явно было мужским, а это — женским. Но это была не Гайя.

Он пробрался к префекту:

— Нога…

— О чем ты? — осторожно поинтересовался командир, обреченно подумав, что вот теперь, инсценировав смерть двух лучших офицеров, третьего лишится реально.

— Это не Гайя?!

— А кто же, — устало вздохнул префект, лихорадочно ища объяснения происходящему.

— Там не ее ноги! У Гайи маленькие ноги! Ты же знаешь! Над ней всегда смеялись легионные сапожники! А на костре я увидел огромную толстую стопу!

— Раздуло от жары… Сам не знаешь, разве?!

Марс отошел, не в силах справиться с волнением.

И утром, проведя бессонную ночь у остывшего костровища, снова предстал перед префектом.

— Вон отсюда, центурион! — рявкнул Секст Фонтей во всю мощь своих легких. — Вон! И что б я тебя в таком виде не видел! Ты еще с запахом вина заявись! Небритый, в пепле. Это что? Римский офицер?! Мало мне этой плакальщицы-врачихи.

Марс развернулся, вышел и через час снова был у префекта.

— Тебе нечем заняться?! Учти, хоронили не тебя. Так что вот тебе задание. Берешь троих толковых ребят и на обходы лавок. Урбанарии тебе в помощь.

Марс двое суток без отдыха выполнял поручения префекта, которые сыпались на него, как из рога изобилия. Вдобавок, ему пришлось взять на себя обязанности и Гайи, и Дария, лишь частично разделив их с Квинтом. Рагнар был на задании, и не присутствовал даже на церемонии прощания с Гайей и Дарием — его приставили телохранителем к одному из тех немногих сенаторов, которым полностью доверял Октавиан и на которого постоянно происходили покушения — расплата за принципиальные взгляды и острый язвительный язык, которым он эти взгляды не ленился высказывать и в Сенате, и на Форуме и даже в термах.

Таранис был целыми днями то занят упражнениями в меткой стрельбе, в чем ему равных не было, кроме Авла. Поэтому и заданий у обоих метких лучников было много, и не всегда со своими группами. Ренита каждый раз переживала, когда Таранису приходилось подолгу сидеть где-нибудь на крыше или в специально нанятой комнате на верхнем этаже инсулы с луком наизготовку, чтобы не пропустить покушения на передвигающегося по улице с торжественной процессией императора — Октавиан любил покинуть тщательно охраняемую лектику и выйти побеседовать с простым римским народом.

Ренита, утратив подругу и переживая за Тараниса, с которым они все же поженились по римским законам, мрачно сидела в санитарной палатке, занятая приготовлением очередной порции снадобий. Она уже не плакала, потому что боялась за слезами пропустить деления маленьких весов, на которых тщательно взвешивала компоненты лекарств. Немного успокоившись, женщина задумалась — ведь ее не позвали подписать свидетельство о гибели этих офицеров, а без такого документа, как она уже знала, их родным трудно будет оформить пенсию. Хотя, насколько она знала, у Гайи семьи не было, она же так и не успела выйти замуж за Марса. Да и вряд ли Марс польстился бы на деньги, которые выплачивает империя за гибель своих лучших сынов.

Но вот за ее спиной тихонько прошелестел полог. Она резко обернулась — неужели опять кого-то достали поганцы в схватке? И встала, увидев родную фигуру:

— Таранис! Ты жив! Ты цел? — она по привычке пробежалась по его телу, рукам, бедрам, доставив ему никогда не надоедающее наслаждение.

Таранис даже прикрыл глаза от удовольствия, давая ей исследовать всего себя.

— Моя милая, если у меня что-то и болит, то это губы. И то, только потому, что они жаждут твоих поцелуев.

Ренита вся растворилась в его руках и губах, наслаждаясь каждым моментом, который им даровала жизнь. И, несмотря искреннюю скорбь о гибели Гайи, она не испытывала сейчас угрызений совести — ведь именно Гайя и научила ее жить полной грудью.

* * *

Еще декаду не удавалось Марсу попасть на глаза префекту и переговорить с ним с глазу на глаз. Точнее, как только он приближался к штабу, так сразу же возникал Друз и оглашал следующее задание. Зачистки каких-то притонов, проверка несения службы вигилами, допросы мелких лавочников, подторговывающих египетским зельем… Голова у Марса шла кругом.

Но вот он решился, и зашел к префекту прямо домой.

— Как ты мне надоел! — префект прикрыл глаза рукой при виде Марса, худого и бледного, превратившегося в собственную тень за эти дни.

— Надоел? — Марс, теряя контроль над собой, зарычал. — Нет, это ты мне сейчас ответь, как старому другу. Они ведь от тебя шли? Гайя сразу после штурма отправилась на доклад, а за Дарием прислали в середине ночи. А на рассвете выяснилось, что их зарубили на ночной улице. Да кто и как?! Они не те бойцы, чтобы лечь сразу! И если ты говоришь, что они изрублены… То это сколько же шел бой?! И где были те же урбанарии пресловутые?

— Урбанарии их и нашли. Не успели ребята вовремя. Пока бежали со своего вызова… Вот и припозднились.

— Не на столько! И вообще, имя же командира наряда урбанариев известно? Назови мне его, я ему в глаза посмотрю. Да я весь их курятник переверну!

Префект увидел, что глаза Марса налились нездоровой краснотой, и что мужчина впервые в жизни потерял контроль над собой. Он тихонько дернул за шнурок под письменным столом. И скомандовал вошедшему бесшумно караулу:

— Взять его. В карцер. На трое суток.

А сам молча отвернулся к окну, чтобы не видеть, как разлетается один караул, опрокидывая спинами лампионы, еще не зажженные в этот час, за ним вбегает второй и третий, и, наконец, утирая разбитые окровавленные носы и губы, несколько дюжих преторианцев волокут своего же офицера в холодный подвал дома префекта.

— Марс! — из забытья, вызванного голодом и холодом, его вывел голос Юлии. Он приподнялся на локте, ощутив под собой свежую солому, пахнущую медом и хлебом.

— Юлия? Тебе что здесь надо?

— Я вообще-то, живу здесь, — обиженно буркнула Юлия. — А пока дядя не видит, я решила тебя покормить. Ты можешь подняться?

Марс пошевелил руками и ногами, ощущая только слабость от голода, но никаких следов побоев не обнаружил. Он вспомнил все предшествовавшие события и застонал. Ему было невыносимо стыдно, что он так сорвался, устроил дебош в таблинии префекта, сгоряча поколотил своих же товарищей…

— Юлия, а ребята там сильно пострадали? — осторожно поинтересовался у девушки, замершей по ту сторону решетки с корзинкой в руках.

— Как сказать… Они сказали, что им и хуже перепадало. Знаешь, даже хвалили тебя, мол, рука твердая и тяжелая, невзирая ни на что. А так… Ну, да, я им сама помогала умываться и кровь остановить. И тетя Гортензия…

— Рагнар где?

Юлия вздохнула:

— Опять на задании. Да что же это за жизнь такая. Я думала, что не повторю судьбу тетки никогда. А вот опять сижу и жду.

— Рагнара?

— И Рагнара, и дядю. И еще кое-кого…

— Кого же? — не понял Марс.

— Да я еще не знаю, — замялась Юлия. — Да и какая разница? Рагнар, конечно, хочет сына. А мне так и дочка хороша. А сын тем более.

— Поздравляю, — Марс окончательно пришел в себя от этих новостей.

Он поднялся, но заметил, что тяжелая цепь удерживает его за правую руку и левую ногу.

— Эк меня стреножил твой дядя. Тебе, кстати, не попадет, что сюда пришла?

— Не попадет. А заковали тебя для того, чтоб сам себе бед не наделал. Дядя очень переживал, когда ты взбесился.

— Где он сейчас? Я ему так взбешусь!

— Марс, давай-ка сначала поешь. А то сил беситься не будет.

Он вздохнул и взял протянутую ею снедь, начал жевать, не чувствуя вкуса.

— Ну как? Эти пирожки я сама пекла. Меня Гайя научила.

Марс чуть не подавился, с трудом проглотив сразу ставший шершавым и горьким нежный медовый пирожок, и снова застонал.

— Что с тобой? — испугалась Юлия. — Тебе нехорошо? Пирожки не понравились? Они свежие, ты не думай. Я надеялась, что Рагнар сегодня утром вернется, нажарила с утра пораньше. А вестовой передал, чтоб не ждала раньше декабрьских ид. Это еще почти декада…

— Нет, что ты, пирожки замечательные. И пропадать им не надо. Ребятам скорми, которые дом охраняют.

— Скормлю, — печально кивнула Юлия. — Они уже тут так отъелись, что сменяться не хотят.

Она вздохнула еще раз, пожелала ему терпения и ушла. А Марс остался в раздумии — неужели префект ничего не сказал своей племяннице о гибели Гайи, опасаясь за ее беременность?

— Остыл? Готов слушать? — префект выглядел еще более усталым и измученным, чем пару дней назад, когда Марс буянил у него в таблинии.

Марс потупил взор.

— Тебе предстоит серьезное задание. Вот пергамент. В нем приказ, подписанные Октавианом Августом. Тебе надо добраться в Сирию, на самую ближнюю границу. Там стоит наш небольшой гарнизон. Они не дают бандам прорываться в сторону моря. Найдешь командира гарнизона, вручишь приказ, и вернешься вместе с двумя нашими воинами, выполняющими там срочное оперативное задание. Надеюсь, к тому времени, когда ты доберешься, они с ним уже справятся. Разница у вас в полторы декады.

— Их имена я узнаю, когда командир гарнизона прочитает приказ?

— Да почему же? Гайя и Дарий.

Марс едва устоял на ногах.

— Да, — кивнул префект. — Зная тебя, я не мог так сразу во всем признаться. Ты бросился бы следом, сорвал бы всю операцию. Зачем? А так они абсолютно для всех мертвы. И никто не будет выслеживать их. Пойми…

Марс кивнул — он имел представление о работе под прикрытием, хотя бы из своего гладиаторского опыта, и к тому же знал, что Гайе эти задачи приходилось выполнять гораздо чаще.

— Когда отправляться?

— Сейчас. Мойся, проверяй оружие. Бери коня и путь. В Остии сядешь на корабль «Ворон Аида». Вот пергамент его капитану.

— Веселое название.

— Так и дорога у него веселая. И напоминаю, никому ни слова. Даже друзьям.

Марс без приключений добрался до сирийского порта. Едва трирема «Ворон Аида» разгрузилась, как рабы стали грузить на нее бочки с водой и корзины с провиантом, готовая в обратную дорогу. Марс, прощаясь с капитаном, с которым даже сдружился за время путешествия, заметил:

— Даже отдохнуть тебе не дают! Хоть несколько дней бы здесь погулял, — обвел он рукой шумный и пестрый портовый город, бурливший у причала.

— Какое там, — вздохнул немолодой морской трибун. — Сейчас и главный груз привезут, сам поймешь, почему я так спешно отплываю назад.

И точно, не успел Марс осмотреться в порту и понять, куда ему двигаться дальше, как причал заполнился повозками, которые тащили облепленные мухами мулы, издающие характерные неприятные звуки. На повозках лежали и полусидели изможденные люди, в которых, несмотря на худые, измученные лица и покрывавшие их тела выношенные, потемневшие от грязи туники, Марс узнал легионеров. Все они страдали или от тяжелых болезней, или от ран, закрытых пропитанными желто-зеленым гноем повязками.

Марс остановился, наблюдая, как раненых грузят на трирему. Вдруг на одинх носилках, что пронесли мимо него, он увидел знакомое лицо и кинулся следом:

— Дарий!

Рабы, повинуясь жесту Марса, поставили носилки на песок, и Марс опустился на колени возле друга:

— Крепко тебе досталось?

— Ничего. Жить буду, — попытался слабо улыбнуться Дарий.

Марс вглядывался в его дочерна загорелое, исхудавшее лицо, от этого казавшееся намного старше, да и глаза Дария, и без того жесткие, сейчас стали еще более холодными и пронизывающими.

— Дарий, а я тебе приказ вез. О возвращении вас с Гайей в Рим по окончании задания, — растерянно проговорил Марс, боясь спросить про Гайю. Но Дарий сам догадался:

— Гайя жива. Позавчера точно жива была. Они опять в рейд ушли. А меня вот, как видишь… Лечиться отправляют домой. Она и настояла.

— Жарко вам тут пришлось?

Дарий пожал полуголыми плечами, на которых расползалась разорванная, очевидно, при перевязке, туника:

— Да тут вообще не холодно. Да и я здесь не первый раз. Гайе тяжелее пришлось. Знаешь, я постарался быть с ней рядом. И вообще — быть. Как же ты смог…

— Как она? — жадно выспрашивал друга Марс, но говорить Дарию было трудно, он впадал в забытье, приходил в себя снова, а рабы торопили Марса, им надо было закончить погрузку скорее.

Марс сжал ладонь Дария:

— Ты держись. Тебе главное, до Рима добраться. А там уж Ренита тобой займется.

— Добраться бы, — прошелестел Дарий, рука которого лежала на забинтованном животе, словно оберегая рану от неосторожных прикосновений. — И да… Учти…

Но тут мужчина вновь заскрежетал зубами и потерял сознание, а рабы подхватили носилки, опасаясь крика выходившего из себя на жаре надсмотрщика, руководившего погрузкой.

Марс проклинал себя. Если бы он не устроил скандал, может, префект бы направил бы его пораньше сюда, и он бы успел — не пропустил бы тот бой, в котором тяжело ранили Дария. Оставалось надеяться на Нептуна, который донесет трирему до ближайшего мирного порта, где раненых встретят настоящие римские врачи, где будет вдоволь еды и питья.

Все его мысли были только о Гайе.

Еще несколько дней ушли на то, чтобы, купив нового коня, потому что везти животное капитан «Ворона Аида» категорически отказался, и коня пришлось оставить в Остии в тамошней вигилии, отыскать затерянный в приграничных песках оазис, в котором располагался крошечный римский гарнизон.

Командир равнодушно прочитал приказ:

— И что? — устало спросил он Марса, тоже, конечно, за время путешествия подрастерявшего столичный лоск, но не до такой же степени.

Командир форта был небрит и немыт, несмотря на то, что Марс видел колодец в оазисе, и даже довольно большую поилку для коней, куда и отвел своего скакуна после того, как дал ему остыть после бешеной скачки по пустыне.

— Как что? — не понял Марс, вглядываясь в эти потухшие, воспаленные от песка и яркого солнца глаза.

— Что я должен делать с этим приказом, центурион? — устало повторил командир, и совсем другим тоном добавил. — Выпить хочешь? Тут неплохое местное вино. Не фалерн, но по мозгам дает. И сразу все забываешь.

— Что именно, центурион? — холодно осведомился Марс.

— А все, — махнул рукой офицер, и Марс догадался, что он и сейчас пьян. — Этот бесконечный песок, отупляющий ветер, этих дикарей, налетающих из пустыни.

— Ясно, — присвистнул Марс. — Так что с приказом будем делать?

— А ничего. В костер. Дарий? Так отправили его с партией раненых. Доживет ли? Не знаю, у нас и врача-то нет. Был, да сам заболел. Пожелтел да и помер.

— И ты не сообщил в Рим? Не попросил прислать замену?!

— А толку? Да плевать на нас Риму. Мы далеко. У нас песок, ветер и дикари. Это вы там в Риме жрете лежа соловьиные языки в меду, — офицер терял контроль над собой, к тому же он и во время разговора несколько раз приложился к небольшому бурдюку, валяющемуся тут же на полу палатки, заваленной в беспорядке разбросанными доспехами.

— Гайя где? — взяв его за грудки и встряхнув пару раз, рявкнул Марс.

— Так вот в том и дело, — пьяно возразил ему командир гарнизона, так и не удосужившийся представиться. — Что никакой Гайи и не было.

— Что?! Да я Дария видел в порту! И он мне сказал. Что здесь она! Да без него я бы не нашел твою задницу мира, которая по ошибке называется римским фортом. Распустился! Еще одна пьяная выходка, расстреляю, как собаку. Перед строем. Хотя, наверное, у тебя и солдаты такие же… Так где Гайя?!

— Да что прилип? Нет Гайи. С Дарием вместе мальчишка какой-то приехал, — от нешуточной угрозы Марса офицер начал трезветь. — И надо сказать, лихой разведчик. Отчаянный. Под все стрелы лезет. Так он тут как в рейд ни пойдет, так банду и разнесет. Еще рейд — еще банда. Так что простительно, что парень греческому греху подвержен. Да пусть спит с мужиками, все одно баб тут толком нет, зато воюет неплохо.

— Как его зовут? — уточнил Марс, с ужасом пытаясь осознать последнюю фразу.

«Неужели Гайя спала с Дарием? И при этом все же выдавала себя за парня? Как ей это удалось-то при ее красоте? Эти глаза, эта грудь, это все не спрятать. И принять на себя такой позор…» — у него не укладывалось в голове, и припомнились слова Дария про «только учти…». Что хотел сказать друг, прежде чем впал в беспамятство? Предупредить, что Гайя переодета в мужчину и работает под прикрытием? Или признаться, что спал с ней все это время?

Марс настороженно ждал ответ командира форта.

— Хель. Сам понимаешь, это же не его настоящее имя. Вроде, припоминаю, Дарий его Гаем вроде как-то назвал. Да, вот, на днях, когда ранили его, в бреду. Хель его сам перевязывал и настоял, чтобы отправили все же с кораблем в Рим.

В душе у Марса все запело. Это могла быть только его Гайя.

— Да вот и они вроде возвращаются! — ткнул его в бок локтем командир форта.

Вдали показалось облако пыли. Небольшой отряд в десять всадников ворвался на территорию форта. Впереди скакал хрупкий юноша, в котором сразу можно было распознать великолепного наездника, тем более конь под ним был полудикий, местной горячей породы — сам Марс намучился с таким вдоволь только что, а этот парень управлял бешеным животным одной рукой, потому что вторая висела на перевязи у груди. Лица всадника Марс не видел — оно было обернуто тряпкой, как и у остальных. Но фигура, движения, с которыми он спрыгнул с еще не остановившегося скакуна, как бросил поводья подбежавшему караульному и выслушал его доклад — Марс окончательно узнал любимую.

Он бросился к ней, увязая в сухом и колючем песке, сразу набившемся в кальцеи:

— Гайя!

Юноша повернул к нему голову, распуская здоровой рукой закрывающую лицо ткань:

— Гайя мертва, — и медленно, равнодушно развернулся к нему спиной, намереваясь идти дальше.

Марс, чувствуя, что снова находится на границе разума, бросился за ней:

— Ты меня не узнала?

— Приветствую тебя, центурион Марсиус.

— Я привез приказ. И заберу тебя с собой. Тебя отзывают в Рим.

— Что ж, приказ есть приказ. В Рим я прибуду. Задание выполнено, сегодня мы окончательно разгромили лагерь, в котором готовили лазутчиков для засылки в Рим. Их переправляли под видом раненых легионеров, которых убивали по дороге, перехватывая обозы, везущие их в порт для отправки в Рим.

— Дарий жив. Я видел его в порту.

— Хорошая весть. Мы позаботились об охране этого обоза. Можешь не беспокоиться, центурион, возврашайся в Рим, к жене. Не думаешь же ты, что я проигнорирую приказ? Тебя не конвоировать прислали?

В ее голосе было столько усталости и равнодушия, что Марс оторопел. Она оживилась только при известии о Дарии, и его сердце сжала ревность.

— Гайя? — сделал он последнюю попытку, но она его не слышала. Обернулась к своему отряду, что-то стала с ними обсуждать, даже послышался короткий мужской смех.

Он не мог отделаться от мысли, что видит дурной сон. Встретив Дария, он, конечно, умом понимал, что время, проведенное здесь, конечно, не могло не отразиться на внешности его любимой, но не настолько же! Исхудавшая почти до костлявости, но не ослабевшая — он видел, как стальные канаты мускулов обвивают ее обнаженные руки и широкие плечи. И, самое главное — она лишилась своих золотых локонов! Ее волосы, свалявшиеся от пота и грязи под головным покрывалом, которым здесь пользовались все, были коротко, как и положено римскому воину, острижены и казались темнее, чем привычные Марсу ее золотые локоны. От короткой стрижки и темно-коричневого пополам с пылью загара черты ее лица казались тонкими, как будто вырезанными из драгоценного дерева. И только огромные глаза оставались прежними — прекрасными, умными, но еще более жесткими.

Марс с тоской смотрел на нее издали, не смея подойти еще раз. Она и сейчас, покрытая сплошным слоем пыли, в задубевшей от пота оборванной грязной тунике, с этой небрежной, в бурых пятнах повязкой, была для него прекраснее всех. Он уже и забыл, как выглядела Лавиния, его несостоявшаяся невеста.

Гайя, закончив дела и отпустив отряд отдыхать, ушла в свою палатку. С тоской посмотрела на пустующее место Дария, и бессильно опустилась на пол. Ее сотрясали беззвучные рыдания. Ей вдруг, впервые за все свои двадцать семь лет, стало невыносимо жаль себя. Разом навалилась боль от потери друзей, от многодневной скачки по раскаленной пустыне, от простреленного левого запястья. Она была готова заплакать по-настоящему — слезами, в голос, но не умела. Поэтому просто сидела на полу маленькой палатки, лишенной каких-либо удобств, даже складных коек, и раскачивалась из стороны в сторону.

Она сдернула полосу от плаща, на которой была подвешена раненая рука, и зубами дернула залипший узел. Повязка, пропитанная кровью и так и не смененная за те три дня, что они были в рейде, крепко прилипла к ране, и она просто сорвала ее вместе с коркой крови, не имея ни сил, ни желания отмачивать. Боль в запястье невольно заглушила боль душевную.

«Зачем? Зачем все это? Для кого беречь себя? Плевать. Мне плевать на все, кроме задания. А его я выполнила. Осталось только выполнить приказ и вернуться в Рим. А что там делать?! Жить в палатке рядом с Марсом, бежать на штурм рядом с Марсом, а после провожать его к жене? И ходить к ним в гости на Сатурналии?! Нет…» — она уже давно приняла решение. И официальный приезд Марса был ей на руку — он просто подтвердит в Риме ее решение и отвезет соответствующие пергаменты.

Она с первого дня пребывания в форте поняла, что его командир, центурион Порций, никуда не годится. Немногим ее старше, он выглядел опустившимся и разочарованным в жизни. Вяло выслушав приказ, он повел на них с Дарием сонными глазами:

— Ваш приказ, вы и выполняйте. Я не мешаю.

Он не мешал, когла она сумела где взглядом, а где и окриком, за пару дней привести в чувство его солдат и фактически возглавить гарнизон. Порций был сам потрясен, как эти двое столичных офицеров, молодые парни, сумели вывести всех здесь из сонного отупения и заставить воевать — собственно, для этого гарнизон тут и стоял.

Когда Хель и Дарий привели отряд из рейда, почти не потеряв бойцов, да еще и захватив пленников, которые вывели их на следующую банду — Порций удивился и напился. А дальше напивался без удивления.

Гайя потому и обрадовалась Марсу, что уже давно они с Дарием решили, что ей надо в интересах империи брать командование на себя, а Дарий был готов сопроводить Порция в Рим, чтобы отдать под трибунал — ведь именно благодаря его попустительству свилось такое змеиное гнездо под самыми дверями Римской империи.

Немного отсидевшись и успокоившись, Гайя все же решила пойти помыться — въевшийся в кожу мелкий песок до кровавых ссадин стер нежную кожу бедер и под ее тяжелыми, затянутыми плотной тканью грудями, которые она тщательно стала прятать еще перед посадкой на корабль, твердо решив больше никому и никогда не показывать, что она женщина.

Она приподнялась, но почувствовала, что сил нет. Да и Марс бродит где-то неподалеку, и, если на остальных солдат ей было наплевать, то снова показываться ему на глаза в таком виде она почему-то не захотела — и сама удивилась себе. «Неужели его мнение мне небезразлично? Да ему же плевать на тебя, дурочка ущербная! У него красавица жена в Риме. А ты кто? Ободранная, тощая, рука и та гноится… Гадость… Все, забудь о нем. Мыться и спать. Отсыпаться. А там отправить Порция с Марсом в Рим, и вообще забыть обо всем, кроме дела. И давить поганцев прямо в их гнезде, как гадючат. А там, может, стрела и успокоит» — думала она.

Выглянув из палатки, подозвала караульного и попросила принести ей сюда побольше воды — во всех ведрах, какие он найдет. Она не боялась налить воду прямо в палатке — она все равно стояла на песке, и вода уходила бесследно.

Спартовые осмоленные ведра появились очень быстро, и она, превозмогая усталость, тщательно вымылась, с наслаждением избавляясь от конского запаха, которым пропиталась за эти дни, и слоя пота пополам с коричневой пылью. Воды было так много, что она напоследок несколько раз окатила себя с головы до ног, чувствуя, как наполняется влагой ее пересохшая кожа.

Наконец, девушка вытянулась на свернутом запасном, выстиранном перед рейдом плаще. Она лежала полностью обнаженная, потому что в остатках воды выстирала тунику и сублигакулюм и развесила их на веревках, поддерживающих изнутри палатку. В случае тревоги она успеет быстро одеться — проверено не раз.

Из последних сил она все же перевязала руку чистым бинтом и даже приложила мазь — рука ей еще нужна была в бою.

Во сне она снова увидела Дария — его серые смеющиеся глаза над своим лицом, его умелые руки.

— Дарий, ну разве так можно? — воспротивилась она тогда, когда он предложил ей впервые помыться в палатке, которую они делили на двоих.

— А что такого? — удивился он. — Ты же моешься вместе со всеми, и ничего. А тут и сблигакулюм можешь скинуть.

Он обдал ее полным восторга взглядом, как будто и не было за плечами трехсуточного рейда по пустыне, и прибавил заговорщицким шопотом:

— И складочки потайные все свои промоешь. А?

— Что ты несешь? — вытаращилась она на друга, от которого такой вольности не ожидала.

— Несу? Воду. Нам с тобой, моя красавица Гайя.

— Красавица! Нашел красавицу, — горько усмехнулась она, проведя рукой с въевшейся под обломанные ногти чернотой по почти наголо, как и у него, обритой голове. Это тоже была идея Дария, успевшего до когорты спекулаторум повоевать в здешних краях.

— Гайя, ты и правда красавица! А египетские царицы тоже, кстати, голову брили. Они парики носили.

— Все-то ты знаешь! — усмехнулась она, но признала, что такое мытье гораздо удобнее и приятнее, чем на глазах у всего гарнизона, так и не понявшего, парень она или девушка. Да и не гадавшего особо — не бывает же таких римских девушек, обритых наголо и скачущих на диких лошадях за бандитами.

Они помогли друг другу содрать с себя многодневный пот, покрывавший их тела липкой коричневой грязью, причем Дарий откровенно хулиганил и, пользуясь теснотой палатки и прикрываясь необходимостью помочь Гайе то отмыть спину, то и вовсе ягодицы, всячески норовил провести своей грудью по ее груди, соприкоснуться животами, размазывая по ним обоим нежную, густую пену местного мыла с одуряющим запахом троянды. Эти ощущения будоражили Гайю, несмотря на усталость.

— Гайя! Ты такая теперь чистенькая, — не унимался Дарий. — Так и хочется тебя всю обцеловать, как приносящую удачу статую. Всю-всю, не пропуская ни единого куточка твоего прекрасного тела.

Он прижал ее к себе, такой же отмытый дочиста, влажный от прохладной воды и тоже полностью обнаженный. Стал целовать губы, продвинулся к уху, спустился по шее. Она сначала вяло протестовала, а затем ее тело стало невольно отзываться на его ласки.

— И твои потайные складочки я тоже поцелую, — игриво шепнул ей Дарий, опускаясь медленно перед ней на колени, спускаясь губами по животу и ниже.

Она невольно издала короткий стон, а он мгновенно выпрямился и подхватил ее на руки, опуская на расстеленный плащ.

— Гайя! Забудь все. Я люблю тебя. И всегда любил. С первого раза, как увидел. Но ты любила Марса, и я не стал тебе мешать. И не важно, что ты старше меня на четыре года. Война всех сравняла.

Она унеслась к ярким сирийским звездам в его руках.

А ночью их подняли по тревоге — поганцы прорвались к самому форту. И вот уже Дарий кусает губы, силясь вырвать стрелу, пробившую пластину его доспеха на животе…

— Гайя, — хрипел он, пока она его бинтовала. — Не плачь. Все образуется. И я еще снова и снова буду тебя целовать. Тебе же хорошо со мной?

Она кивнула:

— Конечно! И я вовсе не плачу. Это песок попал в глаза.

Она чувствовала себя виноватой перед Дарием — эта стрела предназначалась ей, как и та, что летела в нее на лестнице императорского дворца. Дарий второй раз закрыл ее собой. Она ни к месту вспомнила, что вовремя их безумной ночи Дарий вдруг шепнул:

— Я Дарий, а не Марс…

Видимо, имя Марса невольно сорвалось тогда с ее губ.

Марс, видевший, в какой палатке скрылась Гайя, не сдержался и все же решился зайти к ней. Он долго выжидал, пока форт погрузится в относительный покой и не будет столько лишних глаз.

Наконец, неслышной тенью он скользнул к палатке и еще успел подумать про себя, что если бы вот так просочился бы враг, то Гайя была бы мертва. И караул не заметил его. Марс решил, что во что бы то ни стало завтра же вместе с Гайей покинет это проклятое место.

Девушка спала, раскинувшись на плаще, и совершенно обнаженное ее тело, на котором причудливо выделялись дочерна загорелые лицо, шея, руки, ноги и молочно-белое тело с похудевшими, но все равно упругими грудями, нежно светилось в темноте.

Марс приблизился и поцеловал ее губы, сухие и растрескавшиеся.

Она пошевельнулась и пробормотала его имя. Он прислушался — нет, он не ошибся. Во сне она все же звала его, а не Дария.

— Я здесь, моя хорошая, — и он уже не смог остановиться.

Он целовал ее, покрывая поцелуями все ее исхудавшее, ставшее еще более крепким тело, наслаждался вкусом промытой нежной кожи, гладил короткие завитки золотистых волос. И, уже совсем готовый пойти до конца, он раздвинул рукой бедра девушки, усталой и измученной настолько, что у нее не было сил не только отогнать его, но и открыть глаза. Но, увидев стертые песком до кровавых ран ее бедра, он в ужасе отдернул руку — не из отвращения, а из страха причинить ей еще больше боли.

— Милая моя Гайя… Прости меня, — бормотал Марс между поцелуями и ласками. — Прости, если сможешь. Знаю, ты вышвырнешь меня вон, как только проснешься… Но позволь мне напоследок насладиться прикосновениями к тебе. Моя нежная, милая, прекрасная Гайя… Как же я, дурак, виноват перед тобой! Что же ты с собой позволила им сделать!

Он обнял ее осторожно и бережно, положив рядом меч — надежды на гарнизон форта у него не было окончательно, да и Гайя спала настолко крепко, что вряд ли бы проснулась сейчас при приближении врага. А ведь он знал, что она сумела в лудусе, даже напоенная Ренитой сонным отваром, сразиться с наемными убийцами, проснувшись за мгновение до своей смерти.

Наутро, проснувшись в его объятиях, Гайя прикрыла глаза снова, взмахнув густыми, даже здесь не выгоревшими ресницами.

— Марс…

— Да, моя любимая.

— Зачем? Зачем ты будоражишь прошлое? Оно осталось за сотни миль отсюда. И Гайя там мертва. К кому ты пришел сюда этой ночью? На что надеялся?

— Я здесь, с тобой. И больше уже никуда никогда тебя не отпущу! Нет, ты, конечно, можешь служить хоть в Парфии, хоть вовсе в Гиперборее, но я везде буду с тобой.

Она недоверчиво взглянула на него:

— А жена тебе позволит?

— Какая жена, к Эребу?! У меня есть только ты!

— Но у меня никогда не будет детей. И полно шрамов. А теперь еще больше. А у тебя невеста же была, так разве ты не женился?

— А ты тут не к Рису отправилась?! — в тон ей возмутился Марс. — Может, пожалела, что не приняла его предложение, и отправилась догонять?

— Как ты можешь! Как ты мог так подумать! — вскинулась она, но он спеленал ее по руками и ногами.

— Лежи и не рыпайся. И слушай. Я без тебя жить не хочу и не буду. Знаешь, я же чуть нашего старика Фонтея не укусил за ляжку!

Она улыбнулась, а он поцеловал ее ушко и шепнул:

— Хочешь, расскажу?

— Хочу.

— Но сначала я посмотрю твою руку. Мне даже сам вид повязки не нравится, — он ножом смахнул витки пропитавшейся гноем ткани и в ужасе присвистнул.

Ни слова не говоря, он раздул угли возле палатки и раскалил нож. Она с расширенными глазами, не поднимаясь, смотрела за его приготовлениями, понимая их смысл. И, когда он подошел к ней с раскаленным добела клинком, она просто доверчиво прижалась к нему и прикрыла глаза.

Марс, не услышав от любимой ни единого стона, сам был готов кричать в голос, зная, какую безумную боль она терпит.

— Вот и все, — он опустил на скудное ложе обмякшее внезапно тело девушки, показавшееся ему необыкновенно легким. — Моя милая, мужественная Гайя…

Марс бережно перевязал ей руку и прилег рядом, обнимая ее и баюкая в своих объятиях.

Справившись с ошеломительной болью, Гайя постаралась осознать, что же происходит: Марс явился сюда не просто за ней, он прибыл с приказом Октавиана. С таким же успехом могли послать и Квинта, и Друза и еще пару сотен воинов их когорты. Но он пробрался к ней в палатку, ночью — и сквозь сон, Гайя, конечно слвшла его слова, чувствовала объятия, но предпочла отпустить все на самотек, потому что сил спорить и бороться в тот момент не было. А сегодня утром он помог ей справиться с раной, которая начала уже пугать и ее самою — девушка привыкла одинаково уверенно держат оружие в обеих руках, и возможность потерять левую ее настрожила.

— Марс, так что за приказ? Понимаешь, я не могу сейчас вот так взять и бросить здесь все.

— Но ты же сама сказала, что банда разгромлена, и теперь нашим ребятам ничто не угрожает по пути домой.

— Банда… Да кто их знает, сколько их тут. Надо выждать, понаблюдать. И к тому же, я не могу бросить солат форта. Сам, наверное, заметил, что за кусок навоза этот Порций. А ребята поверили в себя, научились воевать и чувствовать себя при этом единым кулаком. И уехать сейчас, будет означать предать их.

— Они не маленькие дети. Взрослые мужики, легионеры. О чем ты?!

— Любому отряду нужен командир.

— Понимаю. И что, лучше тебя не нашлось? Ты не переоцениваешь себя?

Она вспыхнула:

— Что ты знаешь о войне здесь?

— Но и ты провела здесь не так долго. За полтора месяца все равно не спасти границу империи. К тому же ты ранена, измождена.

— Как и все тут, — отрезала она.

— Гайя, приказ есть приказ. Мы можем сколько угодно рассуждать о судьбах этого гарнизона, но тебя ждет Рим, и ты нужна там. Вернемся, доложим вместе обстановку тут.

— Вот я и думаю… За невыполнение приказа меня, естественно, накажут. Могут и отдать ликторам.

Марс задохнулся, осознав, на что совершенно сознательно пытается пойти Гайя — розги и обезглавливание, причем перед всем строем, с позором. Он представил, как его гордую красавицу Гайю выведут на помост — вряд ли втянут, она слишком горда, чтобы унижать себя сопротивлением и мольбой о пощаде. Сорвут со спины тунику, опустят на колени и исхлещут розгами. А затем голова в золотистых кудрящках скатится на землю под ударом топорика ликтора. Он взвыл от боли и скрипнул зубами.

— Да что тут думать! — взорвался Марс, хватив кулаком по полотняной стенке палатки так, что чуть не вырвал колья, на которой она крепилась. — Ты о себе подумай! Руку потеряешь!

— Я больше потеряла, — безжизненным голосом проговорила Гайя, глядя в бесконечную желто-бурую даль пустыни.

Марс совсем задохнулся от раздирающей его душу боли — он понял, о чем говорила любимая. Он только замешкался в одном — валиться перед ней на колени? Но примет ли она такое его унижение? Или, наоборот, проявить мужскую решительность, и, как недавним утром, спеленать ее руками и ногами, еще раз заставить выслушать его признания?

— Послушай меня. Не как старший центурион. Как человек. Как женщина. Моя женщина, — он с трудом выговорил эти слова. — Я не могу без тебя.

— А как бы ты жил с женой? Так бы и рвался всю жизнь?

— Да какой женой?! — ему казалось, что он кричит так, что слышно на всю пустыню, а на самом деле его внезапно севшее горло издавало хрип.

— Матерью твоих будущих наследников, — спокойно ответила Гайя, пальцами приглаживая непослушные после вчерашнего мытья отрастающие и сильно кудрявящиеся волосы.

Марс хотел что-то возразить, обнять ее, успокоить — но в палатку ворвался караульный:

— Гай! — и осекся, увидев ее незатянутую грудь и руки Марса, протянутые к ее талии.

Парень закашлялся и не знал, то ли ему выходить спиной, то ли вообще протереть глаза — ему показалось, что и выражение лица у бесстрашного разведчика Гая сейчас другое, более мягкое и действительно женственное.

— Гай…

— Докладывай, что ты встал столбом? — ее голос вновь был сдержанным и отрывистым, и угадать, кому он принадлежит, было невозможно.

— Нападение на наш дальний разъезд. Вернулся один конь, без всадника. На шкуре и попоне пятна крови.

— Поднимай всех! — она стремительно застегивала доспехи. — Марс, ты как?

— С вами.

К их удивлению, наготове оказался и Порций — неожиданно выбритый и трезвый. Но скрыть подрагивание рук, которыми он небрежно придерживал узду, было сложно.

— Уверен? — негромко спросил Марс, понимая, что в таком состоянии Порций, каким бы умелым воином он ни был бы, станет легкой добычей для врага, и хорошо еще, если просто ляжет, а не попадет в плен.

Порций смерил его презрительным взглядом:

— Да кто ты такой, что б за меня решать? Нашелся столичный щеголь. Это ты учти, что пустыня не похожа на мозаичный пол триклиния.

Гайя махнула рукой, и десяток всадников устремился за ней. Марс даже не удивился ни тому, что Порций так легко отдал ей бразды правления фортом, ни тому, что девушка так легко за короткий срок сориентировалась в незнакомой обстановке этой войны.

Они нагнали банду пустынных кочевников за барханами, предварительно наткнувшись на изуродованный, полуразорванный труп одного из легионеров. Лошадь Марса попятилась и встала на дыбы, едва не сбросив всадника.

Порций глянул на него с нескрываемым презрением, за которым видна была с трудом скрываемая горечь:

— Что? Впервые такое видишь? А у них забава такая. Вроде нашего харпастрома. Только вместо набитого опилками овечьего желудка у них, поганей, сам видишь, что. Не боишься стать следующим?

Марс пожал плечами:

— Рано или поздно все равно все у Харона в лодке будем.

— Это да, — криво усмехнулся Порций и пустил коня вперед.

— Продвигаться дальше смысла нет. Они сидят и поедают те запасы пищи, которые отняли у нашего разъезда, — показала Гайя рукой в сторону барханов, куда уходили быстро заносимые ветром следы.

Марс только тут заметил, что ее глаза, как и глаза многих мужчин, обведены широкими мазками сурьмы — он припомнил из рассказов товарищей по когорте, тоже начинавших службу в этих краях, про странный, но оказавшийся полезным местный обычай, который, вместе с закрывающими голову и лицо платками, переняли легионеры. Сурьма предохраняла глаза от воспалений, неизбежных при постоянном попадании в глаза мельчайшего песка, забивающего веки и ресницы. Но, в отличие от мужчин, делавших это небрежно, лишь бы краска выполнила свое предназначение, и в душе стеснявшихся необходимости «подводить» глаза, глаза Гайи были подкрашены очень четкими линиями, сделавшими их огромными на посмуглевшем и худеньком лице с заострившимися чертами. Вот она, поставив задачу воинам, снова натянула на рот и нос нижний край платка — и на ее лице вообще остались только эти глаза.

Марс встряхнул головой, сосредотачиваясь на предстоящем бое — если он выживет, то сможет снова полюбоваться ее глазами. Уцелеть бы ей самой, чтобы не пришлось ему — второй раз — оплакивать ее гибель. Для себя мужчина твердо решил одно — жить без Гайи он не будет. И если ее сразит шальная стрела, то следующая будет его, даже если придется проскакать полпустыни и вызвать на бой целое племя кочевников.

— Сколько человек было в разъезде? — спросил он у одного из легионеров.

— Трое.

— Мы видели один труп, и только один конь вернулся в форт, — сам себе произнес Марс, и легионер кивнул.

— Хорошо, если убиты, — легионер промолвил неожиданные для Марса слова и прибавил, поймав прищуренный взгляд еще незнакомого ему центуриона. — То, что они вытворяют с ранеными, попавшими к ним в руки, лучше даже тебе не знать. Так что живым не сдавайся.

Марс понимающе кивнул. На самом деле лн знал, на какие зверства были способны некоторые германские племена, расправляясь с пленными легионерами. Но все же там, где воевал он, чаще римлянам на чужбине грозила та же участь, что и германцам с галлами, захваченными римскими войсками — рабство. Причем у многих племен рабы становились почти членами племенной общины, а рубка леса, обработка полей, выпас скота и даже работа в кузнице не были смертельным трудом для крепких, закаленных мужчин, которых варвары даже подлечивали, притащив без сознания с поля боя и первым делом забрав себе добротные римские доспехи, оружие и обувь.

— Гай, — торопливо подъехал к Гайе один из легионеров. — Присмотрись-ка. Кажется, ребята наши у них. Глянь, на чем они сидят! Связали их, суки…

Гайя прищурилась, вглядываясь из-под руки:

— Похоже. Атаковать в открытую сейчас нельзя. Попробую снять хотя бы парочку гадов, а вы готовьтесь рвануть вперед, пока у них возникнет паника.

Она сняла с плеча лук, приладила стрелу, прицелилась, держа вторую наготове. Выстрел, второй — и она стремительно бросила коня в сторону, на ходу выцеливая третью и четвертую цели.

Марс видел, как один за другим забились в конвульсиях на песке четыре тела, как заметались остальные, вскакивая на лошадей, выхватывая кривые мечи и что-то пронзительно вопя. Он вспомнил, как вели себя сирийцы на арене в конном сражении — и успокоился, уже представляя их стиль боя.

Два отряда всадников стремительно сближались. Двое легионеров, отмахнувшись мечами на обе стороны от врагов, пронеслись дальше, не встревая в бой — они должны были успеть подхватить своих товарищей, живых или мертвых, забросить к себе на коня и вывезти в форт, где уже оставшиеся там караульные разберутся, что к чему.

Потяжелевшие с двойной ношей кони скакали уже не так резво, да и рубиться на мечах было затруднительно, потому что волей-неволей под удар подставлялось безвольно висящее тело, которое надо было еще и придержать своим телом или свободной рукой. Поэтому те, кто приняли бой, постарались сделать все, чтобы освободить им проход и не дать поганцам отвлечься на них.

Бой был явно неравным — бандитов, даже с учетом четырех застреленных Гайей сразу, было в полтора раза больше, чем римлян.

— Отступайте, — крикнул им Порций, тяжело дыша и не переставая рубиться с наседающим на него сирийцем, проявляющим чудеса упорства и храбрости.

Мимо Марса пропела стрела, и он заметил, что несколько сирийских воинов приотстали от основной схватки и поливают дождем стрел стремительно уносящихся с ранеными двоих легионеров. Вот лошадь одного из них споткнулась, заржала почти человеческим, полным боли голосом, и опрокинулась на колени, разбрасывая своих всадников. По тому, как упал на песок, легко перекувырнувшись и сдергивая с плеча лук, легионер, Марс понял, что его еще не задели. А вот раненый, которого тот пытался спасти, или получил еще один смертельный выстрел, или был в глубоком беспамятстве — несмотря на то, что товарищ даже в бешеной скачке успел перерезать на нем веревки, солдат лежал ничком на песке, не дела попыток ни отползти, ни даже пошевелиться.

— Уходите, — снова, через звон клинков, услышал он голос Порция и удивился, насколько твердо и резко в этот раз прозвучала команда. — Я прикрою. Гай, уводи ребят.

Гайя свистнула — и отряд развернулся в сторону форта, не забывая отстреливаться в сторону преследующих их кочевников. Они пронеслись пару стадиев и, снова повинуясь жесткому окрику и свисту Гайи, развернулись лицом к заметно поредевшим, но не утратившим боевого пыла врагам.

— Вперед. За Рим! — крикнула девушка, и легионеры буквально втоптали в песок остатки разбойничьего отряда.

Марс оглянулся в поисках Порция — но того не было видно. Он проскакал туда, где они расстались. Изрубленное тело центуриона лежало, полунакрытое погибшее лошадью. Вокруг громоздились трупы кочевников — собирать их было уже некому, банда была уничтожена полностью. Марс спрыгнул с коня, закрыл уже запорошенные песком глаза Порция:

— Наверное, так даже лучше для тебя, — проговорил он вслух, как будто мертвый мог его услышать, и с трудом перебросил тело через круп своего храпящего от непривычного груза коня.

Он неспешно подошел к остальным, дожидающимся его и осматривающим трупы кочевников, ведя коня в поводу. Марс заметил еще на одном коне такой же скорбный груз — одного раненого они все же не довезли, сирийская стрела догнала парня за полстадия до спасительных стен форта. Еще трое легионеров получили легкие ранения — у одного было рассечено предплечье, а у двоих Гайя как раз в тот момент, когда подошел Марс, обламывала древки стрел, чтобы вытащить наконечники уже в более подходящих спокойных условиях форта.

Легионеры, еще возбужденные боем, шумно переговаривались:

— А ты, Гай, как всегда, молодец. Лихой же ты парень. Слушай, а как ты стрелял-то с такой рукой?

— Да как все. Тетиву-то я правой рукой натягиваю. А левой что? Разве что лук придержать.

— Ну ты и шутник к тому же! — раздался взрыв хохота, и кто-то из воинов по-дружески ударил Гайю по плечу, а у Марса все перевернулось в душе от обиды и недоумения.

«Зачем?! Зачем ей все это? Неужели она хочет всерьез остаться среди этого хрустящего на зубах песка, недалеких рубак, не способных догадаться, что перед ними прекрасная юная женщина, а не сорванец, заслуживший фалеры старшего центуриона безудержной храбростью и удачливостью» — мучительно думал он.

Она заметила Марса:

— Цел?

Он кивнул:

— А ты?

— Да что со мной будет, — в ее голосе было столько беспечности, что ему стало страшно.

— Да ты за Гая не бойся, — весело ответил ему молодой, судя по чертам лица, но с уже взрослыми, жесткими глазами парень, который тут явно верховодил среди солдат, но с безусловной оглядкой на Гайю. — Он из таких передряг вылезал и ребят вытаскивал! Погоди, вечером тебе у костра расскажем.

— Цезоний, — оборвала его Гайя. — Вряд ли центуриону Марсусу Гортензию интересны сказки на ночь.

— Не такие уж и сказки, — фыркнул Цезоний. — Сам тогда расскажи, как выкрал из кибитки старшую жену ихнего вождя. Да так, что тот все племя привел в обмен на нее. Ты ее, кстати, не обрюхатил? Одну вернул, без добавки?

— Нет, — просто ответила Гайя, поразив Марса в очередной раз своей естественностью в любых ситуациях и умением найти нужные слова и тон. — На тебя понадеялся.

Вот тут уж дружный хохот едва не заставил оползти ближайший бархан.

— Отдохнули? — обвела глазами свой отряд Гайя. — Все, по коням. Раненых придерживайте.

Они вернулись в форт.

Гайя, как будто и не участвовала в схватке — спрыгнула с коня, отдала распоряжения, куда нести раненых, куда трупы, напомнила, чтобы обтерли и выводили коней, чтоб тут же привели в порядок оружие.

Марс сделал попытку заговорить с ней с глазу на глаз, но она остановила его:

— Погоди. Столько всего надо сделать. Тела нельзя оставлять надолго, распухнут на жаре мгновенно. И врача тут нет. Умер от какой-то местной гадости еще до моего приезда. Так что мне придется сейчас помыться наскоро и стрелы ребятам вытащить.

— Помочь?

— Давай, — неожиданно легко согласилась она. — Знаешь, у тебя неплохо вышло. Рука почти не болит.

— Большой личный опыт, — отшутился Марс, раздеваясь до сублигакулюма рядом с ней, чтобы полить друг другу воды на пропыленные тела.

Он, оглянувшись вокруг, сделал неуклюжую попытку дотронуться до нее — видеть ее обнаженное точеное тело, казавшееся мраморным из-за коричневых разводов смешавшейся с потеками пота пыли на белоснежной коже груди и живота, было для него невыносимой пыткой. Марс, борясь с сотрясающими низ живота спазмами, провел кончиками пальцев по ее груди, вырисовывая причудливый узор, скатился в тесную ложбинку между грудей, наслаждаясь ее бархатистой, скользкой и немного липкой от пота кожей. Еще немного, и он повалил бы Гайю на песок прямо так, как есть…

Она рыкнула на него:

— Отставить! Ошалел? Они и так меня извращенцем считают. Потому и приходится прикрываться хотя бы храбростью.

— Милая моя… Да за что же тебе такие мучения? — простонал Марс, убирая руки.

Она вместо ответа обрушила на него ведро ледяной воды и энергично принялась тереть ему спину прямо песком.

Только поздним вечером он все же вернулся к начатому накануне еще разговору:

— Гайя, хочешь ты или не хочешь, у меня на руках приказ. Ты немедленно должна вернуться в Рим.

— Тогда ты оставайся командовать фортом.

— Постой-ка, — в его голове созрело простое и здравое решение. — Этот парень, Цезоний. Видел его в бою. Посмотрел, как ребята с ним общаются. Он в каком звании?

— Декурион.

— Маловато, конечно, для командира форта, но ты же, как старший центурион, имеешь право составить на него представление к очередному званию. А пока что назначить временно.

— Могу, — кивнула она.

— Вот. И сделай так.

— А что? Мысль неплохая. И парень он смышленый и храбрый. Ребята за ним пойдут. Доживем до утра, так и поступим.

Она дочитывала приказ в полной тишине. Слышно было, как песчинки трутся друг о друга при слабом движении ветра, который в это утро тоже стих, как будто озадачился вместе с небольшим гарнизоном римского приграничного форта. Солдаты ловили каждое слово — услышав в начале вполне обычную фразу: «Я, Гайя Флавия, старший центурион когорты спекулаторум…», они ждали фразу заключительную, чтобы еще раз услышать, кто же все-таки подписал документ.

Она дочитала. Свернула пергамент, неспешно вложила его в цисту, вручила Цезонию и уже совсем простым тоном прибавила:

— Поздравляю. Искренне в тебя верю. И всегда верила.

— Верила? — переспросил ошарашенный Цезоний. — Так погоди… Гайя Флавия, старший центурион… А ты кто тогда? Гай, я ничего не понимаю.

— Вообще-то, я и есть Гайя, — улыбнулась она обступившим ее солдатам, которым Марс запоздало подал команду «вольно».

— Гай… — недоуменно пожал плечами один из них, потирая лоб. — Ты сейчас шутишь? Или валял дурака все это время? Хотя… Хотя, похоже, дураки мы все…

— Точно дураки, — поддержал его другой. — Кромешные. Один Дарий умным был. Вот и тискал по углам.

— Да, а мы-то думали, храбрые парни Гай с Дарием, да порченные…

Гайя залилась краской смущения, и Марс слегка приобнял ее за плечи, видя смущение и солдат, и девушки.

— Челюсти она ваши пожалела, — примирительно сказал Марс солдатам. — А то ломать бы пришлось, если б все к ней приставать полезли. Она ж с ноги бьет, не разбирая, за такие дела. А вам тут и так достается.

Он взглянул на Гайю:

— Так, боевой мой товарищ Гайя?

Она кивнула.

— Ну а раз все выяснили, то давайте прощаться. Готовы захватить письма, если, конечно, повезет их доставить.

Глава 10

— Ничем не могу вас порадовать, — вздохнул пожилой и усталый морской трибун, начальник порта, для которого это место службы завершало двадцатипятилетнюю службу Риму. — В ближайшую декаду ни одной нашей триремы. А подождете месяц — так и «Ворон Аида» вернется за новой партией раненых. Надежнее его вам и не найти корабля.

Трибун, так и не сумевший сделать карьеры, так или иначе был виновен в том что происходио сейчас в Риме. Выяснить, кто он — либо нашедший способ получить дополнительный приработок за свои нелегкие обязанности, либо настолько бесхитростный, что пропустил у себя под носом пару лет орудовавших бандитов, ловко заменяющих по дороге раненых легионеров вполне здоровыми и обученными наемниками, предстояло военному суду. Но задерживать его сейчас Гайя с Марсом не могли — все равно бы не смогли бы доставить в Рим — разве что и правда ждать «Ворона Аида».

— Мы подумаем, — пожал ему руку Марс, понимая, что этот человек просто не способен придумать выход из такой, казалось бы, безвыходной ситуации.

Но по глазам Гайи он догадался, что у девушки уже созрел план, потому и поспешил выйти с ней во внутренний дворик, лишенный даже чахлой растительности. А когда услышал ее предложение, даже присел на край пустого, с кучками песка и мусора на дне, бассейна.

— Гайя, ты понимаешь, насколько мы рискуем?!

— Ничуть не рискуем! Нам же надо вернуться в Рим. У нас приказ, — она испытующе посмотрела на Марса, и он послушно кивнул.

— Да.

— Вот. А приказы не обсуждают, а что?

— Выполняют, — также механически произнес он.

— Вот. И мы его выполним. Доберемся в Рим на пиратском корабле. По крайней мере, до Сицилии точно. А оттуда легко до Ости хоть с рыбаками добраться.

— Что же у тебя все так легко? — вздохнул Марс.

— Но ведь всегда получалось?

— Хорошо. Сдаюсь. Но вот дальше мы будем играть по моим правилам. Обещаешь?

— Хорошо. Попробуем, — она лукаво прищурилась, ломая голову, что же такое могло придти в голову Марсу.

Моряк в заношенном сублигакулюме на коричневом от загара, сухощавом и жилистом теле, но с несколькими ножами на легком кожаном поясе без чеканных тяжелых накладок, равнодушно скользнул взглядом по сравнительно молодому, но начинающему полнеть, одутловатому торговцу, закутанному в темный плащ. К мужчине жалась молодая женщина в синем покрывале, закрывающем ее фигуру и накинутом на голову. Она смотрела испуганно и с любопытством на суету порта, на ощетинившуюся веслами трирему со спущенными парусами.

— Взять вас на борт? — моряк провел рукой по своему обритому наголо костистому черепу. — Смотря сколько заплатишь. И чем.

— А чем ты хочешь? Сестерции устроят?

— Динарии. Золотые.

Торговец поразмышлял, провожая глазами низко пролетающих над водой чаек, задумчиво, с полувопросом, бросил моряку.

— Да ты грабитель!

— Да, — спокойно согласился он и тихо, заговорщицким шопотом прибавил. — А ты только сейчас понял?

Торговец сделал вид, что не услышал вторую часть фразу или не вник в ее смысл.

— Ну ладно… Последнее отдаю… Но все же молодую жену, сам понимаешь, отвезти надо. Не здесь же ее держать.

— И давно женаты? — плотоядно осклабился моряк. Показывая редкие, выбитые с одной стороны зубы.

— Месяц… Хочу доставить ее к моим родителям поскорее. А то ведь после, сам понимаешь, труднее путешествовать будет.

— Да уж, — понимающе кивнул моряк. — Сам понимаешь, места у меня тут особого нет, так что устраивайся на корме. И уж не знаю, как ты там будешь с ней управляться на глазах моих дармоедов?

Моряк ошеломленному подмигнул Марсу, проворно спрятал в складках сублигакулюма мешочек с динариями и пропустил их по шатким сходням на борт триремы. Он хотел было заглянуть в тщательно увязанную поклажу незадачливых путешественников, но вдруг, словно отвечая на его слова, молодожен обнял свою юную супругу и стал целовать так, как будто им запретили на время путешествия даже поцелуи. Моряк вздохнул — даже в его черством сердце шелохнулось на дне что-то теплое, оставшееся с тех времен, когда и он был молод, безрассудно отважен, готов влезть в любую драку и тоже любил такую же свежую, гибкую и большеглазую девушку. Но годы прошли, и прошли бессмысленно и безвозвратно: он верховодит на пиратской триреме, она давно стала толще самой упитанной жертвенной коровы в своем более спокойном супружестве.

Гайя стояла на корме и задумчиво смотрела, как бурлит море, обтекая тяжелое мощной судно, несущееся вперед на всех парусах и двадцати парах весел. Она слышала, как внизу, под досками верхней палубы, день и ночь мерно бьет барабан, задавая ритм, и в ответ раздается такой же равномерный выдох-стон из двух сотен глоток гребцов. Время от времени снизу раздавались крики надсмотрщиков, свист бича, а даже сквозь свежий морской ветер из-под плотно пригнанных досок верхней палубы с нижней пробивался удушающий запах немытой плоти и испражнений.

— Я почти уверена, — шепнула она Марсу, — Что мы на правильном пути.

— Ну да, на Сицилию. Он, правда, идет чуть дальше от береговой линии, чем ходят торговые и даже военные корабли. Рискует или лоцман у него хороший. Зато быстрее.

Она вынуждена была прижаться к нему еще ближе, спиной чувствуя маслянистые взгляды матросов, возившихся с веревками парусов.

— Прислушайся. Гребцы переговариваются иногда между собой по-латыни. И надсмотрщик кричит им по-латыни. А все матросы и их капитан в основном сирийцы. Тебе это ни о чем не говорит?

Он расширил глаза от пришедшей на ум догадки:

— Ты хочешь сказать…

— Да. Мы охотились за бандой, которая нападала перед самым портом в пустыне на обозы с ранеными, и в окровавленных туниках, в повязках грузили наемников, обученных по египетскому заказу. Причем наших же соотечественников, поэтому и моряки могли ничего не понять сразу. К тому же часть раненых они оставляли для отвода глаз. Причем таких, чтоб привлекали внимание стонами, лихорадкой.

— Но ты же сама доложила в первый же день, что разгромила даже их гнездо.

— Была уверена. Но и ты сам крайнюю стычку видел. Их там неиссякаемо, наверное. Мы уничтожили тех, кто напрямую получал деньги от «культа Исиды».

— А это кто?

— А это пираты. Самые обычные. Грабят торговые суда. Но гребцы у них наши!

— Уверена?

— Теперь да. Значит, не всех раненых просто убивали в пустыне. И не всех пленных замучивали до смерти.

— Их продавали на галеры?!

— Да. Зато живы.

— В голове не укладывается. И что будем делать?

— Как что? — она посмотрела на него своими огромными ясными глазами, которые так и не перестала подводить сурьмой, что очень нравилось Марсу. — Захватывать. Пиратов за борт. И в Остию, как и собирались.

— Гайя, — обреченно вздохнул Марс. — Я согласился сесть на пиратский корабль, лишь бы скорее оказаться в Риме. Дурак же я! Если ты вообще собиралась тянуть несколько месяцев с возвращением, то почему я поверил в твое желание выполнить приказ незамедлительно?! Но вдвоем захватывать боевую трирему?!

— Не вдвоем. Здесь двести гребцов.

— Они прикованы. Они измождены, изранены, голодны. Как они нам помогут?!

— Изможденные и голодные люди так не гребли бы. Наверняка их подлечили. И кормят вполне нормально, приглядись, варят же им прямо тут, на палубе. В лудусе тоже не скупились, вспомни. Хоть и не баловали разнообразием и пряностями.

— Гайя, тогда можно не волноваться за них. Себя до конца подлечи. Рука же еще не зажила, — он досадливо махнул рукой и уставился в море, не переставая все же играть пылко влюбленного молодоженов и обнимая ее второй рукой за тонкую пружинистую талию. — А в Остии сразу доложим, за ними вышлют пару кораблей Императорского флота и разберутся. Это же даже не по нашей части.

— Ах, не по нашей? А ребята на веслах? Они солдаты Римской армии. И мы не можем бросить их тут.

— А если не получится? Не забывай, что их обвинят в поддержке нашего заговора и исхлещут плеткой.

— Их и так хлещут. Вот, прислушайся.

Снизу, под самыми их ногами, и правда раздавались крики, щелкание плетки с вплетенными в концы свинцовыми шариками, чей-то стон. И все это перекрывал неизменный, мерный рокот барабана.

— Гайя, а как тебе удалось уговорить Дария уехать?

— А разве не надо было? Он бы здесь не выжил.

— Наоборот. Я удивился, что ты сумела ему доказать это.

Она усмехнулась:

— Военная хитрость. Сказала ему, что мы сами на себе должны убедиться, что дорога свободна. Хотя в этом есть и горькая доля истины. Ты же не видел, кого именно грузили на корабль?

— Честно говоря, я увидел сразу Дария и остальных даже не рассматривал…

— Эх, — вздохнула она и зажмурила глаза, чтобы он не увидел ее слез.

Прошло еще несколько томительных дней путешествия по однообразной глади моря. Удары весел, журчание воды, барабан, гудение натянутого паруса.

Гайя надсадно искала выход, потому что Марс был прав — рисковать жизнями гребцов они не могли, надеясь только на удачу.

Все решила случайность. Гайя по обыкновению, стояла на корме, глядя в море, а он отошел ненадолго к другой стороне той же кормы, чтобы справить, как и полагалось здесь, свои надобности. А возвращаясь, увидел роющегося торопливо в его вещах одного из матросов — щуплого, неприятного на вид, с похожим на гриб-дождевик носом, но удивительно злобного и завистливого настолько, что даже сами пираты его старались отогнать от себя.

— Что ты делаешь? — спросил Марс.

Тот отскочил было от частично распотрошенного им узла, но тут же взял себя в руки:

— Плата за воду!

— Какую воду? Что ты городишь? Я расплатился с капитаном. А ты не лезь не в свое дело.

Гайя обернулась на шум и похолодела — в тряпках были аккуратно сложены и завернуты их доспехи, а оба меча Марс так и хранил на своем теле, плотно обложив тряпками и примотав к спине.

Она уже даже начала жалеть товарища, вынужденного много дней не мыться и спать, не раздеваясь. Она и сама сейчас не рисковала раздеться и облиться водой, как это делали они с Дарием и вся команда «Ворона Аида». Здесь она лишь украдкой умывалась и обтиралась намоченной в морской воде тряпкой, а бедолага Марс так и обтекал потом под ставшими заскорузлыми одеждами на палимой солнцем палубе, ополаскивая только лицо и шею. Гайя, засыпая в его объятиях, чувствовала, что еще немного, и Марс станет пахнуть хуже, чем гребцы, но ничего ему не говорила и старалась не показать отвращения, хотя запах его прокисшего пота преследовал ее даже во сне — понимала, что он страдает за их же благополучие.

И вот теперь все пошло прахом.

Завязалась перебранка, которая постепенно перешла в потасовку, на Марса и вредного пирата уже стали засматриваться остальные члены команды. И тут нервы Марса не выдержали — он схватил обидчика за шиворот и швырнул в море.

К удивлению всех, пират булькнул и пошел ко дну — оказалось, что он не умеет плавать, чего не ожидал никто.

На палубе воцарилась тишина. Неспешной, развалистой походкой, цепко ставя босые ноги, пришел капитан. Оценивающе посмотрел на Марса:

— Торговец? Странно. Прыти в тебе много.

Он обвел взглядом свою замершую в ожидании суда над провинившимся пассажиром команду.

— Что ж, Уховертку и вы не жаловали. А как вам этот молодец? — он показал на Марса, и команда загудела, переговариваясь. — А что? Молод, сил вышвынуть Уховертку хватило, значит, не так уж и слаб. Заменишь его на парусах до Сицилии. У меня команда маленькая, раз в пять меньше, чем обычно на таких посудинах. Каждая пара рук на счету.

Марс кивнул.

— Вот и отлично. Раздевайся.

— Мне не мешает.

— Зато мне мешает. И вонь твоя тоже мешает. Снимай свою хламиду, — и капитан сдернул с Марса его широкий, из плотной ткани плащ.

На спине мужчины явственно обозначились привязанные какие-то вещи. Капитан прищурился:

— А это что?

— Ах, это? — с улыбкой махнул рукой Марс. — Товар. Не знаешь разве, что все перевозят и деньги, и золото поближе к телу.

— Знаю, — спокойно согласился капитан. — И знал, что у тебя что-то есть на теле, иначе б ты не сидел бы в этой тряпке день и ночь и не вонял бы старым козлом. Вот только предположить не мог, что у тебя там. Думал, золота мешок. Сам покажешь?

Марс замялся.

Капитан сделал знак своим подручным и снова обратился к Марсу другим уже тоном:

— Торговец, значит. Нееет. Плечищи-то у тебя, как оказалось, не хилые. И стрижен по-военному. А это что у тебя? — он заметил старый шрам на плече Марса. — Товар очередной защищал? Нет, брат.

Подручные капитана сорвали с Марса тщательно привязанные мечи, и пираты тихо ахнули — такие гладисы были только у римской армии, а у этих и вовсе у перекрестья рукоятки были выбиты символы преторианской гвардии.

— Лазутчик ты и есть лазутчик. Вот только даже на весла я тебя не посажу, не то что к парусам пустить. За борт его. На веревке. Я честный моряк, и деньги за то, что доставлю своим кораблем до Сицилии, взял. Доставлю. Может, рыбы что по дороге и отгрызут, но тут уж я не виноват. Рыбам он не платил.

Пираты связали Марса по рукам и ногам и подтащили к самой кромке кормы, заставив перешагнуть через ограждение.

— А с девкой твоей мы позабавимся, — крикнул он, сталкивая Марса вниз, в воду.

Увлеченные зрелищем пираты не сразу заметили, что Гайя скинула с себя одежду и, оставшись в одном хитоне, ласточкой прыгнула в воду, даже не подняв брызг. Они закричали, но было уже поздно — волны сомкнулись над головой молодой женщины, и пираты только успели заметить, что она коротко острижена:

— Не иначе тоже парень, только глаза накрашенные всегда, чтоб нам глаза отвести. Да и разве девка так в воду прыгнет красиво? Жаль, не выплыл, бедолага.

Гайя изогнулась в толще воды и, стараясь экономить набранный в уже начавшие гореть легкие воздух, выхватила нож из набедренных ножен.

В несколько гребков она оказалась возле Марса, перерезала намокшие и с трудом поддающиеся веревки. Ей пришлось несколько раз осторожно всплывать, приподнимая над водой только рот и нос, захватывать воздух и выталкивать так же точно Марса, успевшего нахлебаться воды.

Наконец, они оба оказались свободно плывущими в воде. Гайя успела ухватить кусок ускользающей от них веревки, привязанной к ограждению кормы:

— Держись. Мы не выплывем одни в открытом море к берегу.

— Что ты предлагаешь?

Она сверкнула глазами и изложила свой план, от которого Марс чуть и правда не выпустил веревку из ослабевших рук.

— А я пролезу в отверстие для весел?!

— Как кот. Главное, чтоб голова пролезла.

Они подобрались почти вплотную к борту корабля, и Гайя протянула ему второй нож:

— Не вырони. Сможешь забраться по борту?

Он кивнул — получалось же по обрывам германских гор.

Самым сложным оказалось приблизиться к борту корабля так, чтобы не получить удар веслом, но им удалось примериться к ритму работы гребцов и проскочить. Проскользнув так, чтобы не попасть под непрерывно двигающуюся рукоятку весла, они сразу же, промогавшись от соленой воды еще пока лезли вверх, заметили надсмотрщиков, и пока те от неожиданности всматривались в полутьме в неизвестно откуда появившиеся мокрые фигуры, просто перерезали им глотки.

Марс рыкнул на барабанщика, и тот продолжал отбивать ритм, чтобы наверху не заподозрили ничего подозрительного.

Гайе пришлось принять на себя бой с двумя надсмотрщиками — одного она сразу полоснула по горлу, а со вторым пришлось повозиться, потому что произошло неожиданное — подвело недавно простреленное и не успевшее зажить как следует запястье. Рана после того, как Марс ее очистил и прижег, затянулась, но рука еще болела, и от холодной воды неожиданно для Гайи стала действовать хуже. Она почувствовала это, когда поднималась с помощью ножа по борту из воды — была готова кричать от боли, цепляясь из последних сил непослушной левой рукой, никак не желающей даже сжаться в горсть. И вот теперь в самый неподходящий момент ладонь разжалась и выпустила нож, но в правой остался меч, который она успела выбить из руки первого, уже валяющегося мертвым надсмотрщика, и забрать себе.

Они сцепились на мечах, а гребцы, постепенно выходя из ставшего для них привычным состояния отупения, стали с неподдельным интересом наблюдать за боем, тем более, что одним из бойцов оказалась крепкая, но гибкая и изящная девушка с красивой грудью, к тому же полуобнаженная, в мокром тонком хитоне и узком сублигакулюме.

— Наяда, — суеверно выдохнул один из гребцов, жадно ловя восхищенными глазами каждое ее стремительное движение.

Вот она, чудом избежав удара в живот, вскочила на скамью позади одного из гребцов и попыталась сверху обрушить удар на рослого надсмотрщика, но ее опередил сам гребец — он подсек ноги надсмотрщика цепью, сковывающей его руки. А дальше опустился меч Гайи.

Она с облегчением перевела дыхание и оглянулась на Марса — оказывается, он уже обыскивал тела, открепляя с поясов кольца с ключами от кандалов, которыми гребцы были прикованы к скамьям по рукам и ногам.

— А ты здорово дерешься, — подмигнул ей гребец, в котором она безошибочно разглядела молодого сильного парня, несмотря на его заросшее свалявшейся бородой лицо и такие же спутанные, грязные волосы на голове. — Где научилась?

— Четвертый легион, Германия.

— Ого. Сильно, если не врешь. А тут как оказалась?

— А сейчас всем расскажу, слушай, — она подмигнула ему в ответ и выпрямилась во весь рост. — Мы из когорты спекулаторум преторианской гвардии. Центурион Марсиус Гортензий и старший центурион Гайя Флавия. Моряки есть?

— Есть, — раздалось несколько десятков уверенных голосов.

— Вы остаетесь. Кто-то должен и грести, пока будет идти бой. И рисковать вами мы не можем. Лично я не умею пока что управлять этой посудиной. Остальные — за мной! Команду — за борт. Лоцмана найти и привести живым и здоровым. Ясно?

И по тому, как две сотни глоток слаженно выдохнули:

— Так точно!

Она поняла, что не ошиблась. Перед ней действительно были те ребята, на которых уже пришли семьям скорбные пергаменты за подписью императора о том, что сын, муж, отец погиб на боевом посту, защищая интересы Римской империи в далекой Сирии.

— За Рим!

И они, полностью обнаженные, вооруженные только своими цепями, заросшие волосами и грязью, рванули за ней, окруженные волной исходившего от их месяцами немытых тел зловония. Они дрались так, как будто не из весельной палубы вырвались, а из самого царства Нептуна, чтобы покарать своих мучителей. Не прошло и четверти часа, как пиратская команда ушла на корм рыбам.

Лоцман, немолодой сириец, на удивление легко согласился провести корабль прямо в Остию. Он неплохо владел латынью, и объяснится с ним Гайе не составило труда. Лоцман невозмутимо пожал плечами:

— А что толку спорить? Капитан на дне, и кто мне заплатит за плавание? К тому же, если трирема сядет на мель или заблудится, я лично так или иначе погибну с ней вместе. Это тоже не входит в мои планы. А раз уж вы тут все военные, то меня за спасение почти двух ваших центурий римляне еще и наградить должны. Я ж не делал и до этого ничего плохого. Я с пиратами не грабил.

— Ага. Только долю добычи получал, — хохотнул недобро Марс, подыгрывая Гайе.

— Долю? — снова пожал плечами лоцман. — А на рыболовном судне что, не получал бы? И на купеческом получал бы долю от прибыли. Деньги не пахнут.

— Логично, — согласилась Гайя. — Если найду здесь пергамент и чернила, то сама напишу тебе документ, подтверждающий помощь нам. А еще лучше — в остийском порту.

Она окинула долгим взглядом своих новых товарищей.

— С этим мы разобрались. Но вот и грести, и управлять парусами нам придется самим. Я тоже не отказываюсь от общей работы. Но сейчас надо поднять снизу тех, кто имеет опыт морского дела. Пусть они ведут корабль. А нам предстоит отмыть палубу, вас, найти среди пиратских пожитков хотя бы сублигакулюмы. Ну и побриться сможете тоже. Надеюсь, поганцев не с ножами ихними за борт отправляли?

Мужчины одобрительно загудели и рассмеялись дружно на ее шутку — многие из них уже оказались вооружены отобранным в бою оружием. Проворный Марс разыскал их мечи, отобранные капитаном, вручил Гайе ее клинок. Когда бывшие пленники увидели чеканку у рукоятки, то все поняли и поверили Гайе окончательно, тем более, что Марс извлек все же ее доспехи их тюка и как бы невзначай протянул ей. Легионеры сначала попереводили взгляд с фалер старшего центуриона на высокую, крупную грудь, которую они должны украшать, но все же уже совершенно естественно приняли Гайю как командира их внезапно сложившегося морского отряда. Она и правда оказалась здесь самой старшей по званию: большинство ребят были рядовыми и в лучшем случае декурионами.

— Раненые есть? — она заметила свежую кровь на обнаженных мускулистых телах некоторых из них.

— Не волнуйся, — обратился к ней один из гребцов. — На этой триреме даже врач был. Если только за борт не выкинули мы же сгоряча. Но вообще неплохой такой старикан-сириец. Нас же всех Харон знает в каком состоянии сюда приволокли. А он за хозяйское добро радел. Почти всех вылечил. Чтоб гребли лучше.

— Марс, возьми ребят, обыщите тут все. Может и повезет, жив врач?

Старика отыскали быстро — он предусмотрительно спрятался в дальний угол и прикрылся сложенными запасными парусами. Поняв, что убивать его не собираются и просят просто заняться привычным ремеслом, принялся врачевать новые раны своих пациентов.

Гайя прикрыла глаза — слова про радетеля за хозяйское добро больно резанули по сердцу, заставив вспомнить Рениту.

* * *

Ренита тайком плакала почти каждую ночь, а иногда и днем, если выдавались свободные мгновения. Ее друзья, причем первые настоящие друзья в ее жизни, ушли один за другим — погибли Гайя и Дарий, умчался куда-то в ночь и не вернулся до сих пор Марс. И даже Тараниса она видела отчаянно редко — хорошо если, раз в несколько дней. Да и то, он приходил с заданий измученным, голодным, иногда и перемазанным то в известке, то в грязи, а оказавшись в палатке, долго и вдумчиво приводил в порядок свой дальнобойный лук, наскоро мылся, ел и тут же засыпал.

Он мало рассказывал ей о своих заданиях, а она не выспрашивала, довольствуясь тем, что могла просто прижаться к нему, такому большому, теплому, надежному, уткнуться лицом в его влажные после мытья волосы и радоваться тому, что сегодня у нее на попечении нет пациентов, и есть возможность хоть несколько часов провести рядом с мужем. Радовалась и тому, что хоть целым вернулся.

Несколько раз случалось так, что даже увидеться им не удавалось…

Как-то ребят сильно потрепало в ночной схватке, и Ренита сутки не отходила от троих раненых, жизнь которых висела на волоске. И еще два дня ночевала там же, в полевом госпитале, готовая вскочить по первому их стону — напоить, подать уринарий, обтереть влажной тканью лицо и грудь, помочь повернуться поудобнее.

И когда она, наконец, смогла доползти до ставшей полупустой после гибели друзей, палатки — то на своей подушке увидела только уже привядший цветок троянды с аккуратно обломанными шипами. Она прижала эту троянду к лицу, вдохнула шелковисто-сладкий запах засыхающих лепестков — и разрыдалась, опустившись на пол возле койки.

Так ее и застал Рагнар, тоже не часто ночующий на своем месте — он все еще исполнял обязанности телохранителя при одном из сенаторов, а в свободные часы стремился навестить молодую жену.

— Ренита? — гигант неожиданно изящно для своих размеров опустился на колени рядом с ней. — Даже не спрашиваю, о чем ты. И даже не утешаю. Но, может, не надо?

Она согласно покивала головой, не прекращая сотрясаться всем телом в рыданиях.

Рагнар молча сидел с ней, гладил рукой по спине, и она постепенно затихла, подняла на него покрасневшие припухшие от слез глаза:

— Зачем ты сидишь со мной? А Юлия?

— Ночь глухая. Куда я сейчас к ней? Утром пойду.

Но перед рассветом в палатку проскользнул вестовой, растолкал Рагнара, и тот, снова затянув доспехи, также бесшумно исчез.

Что касается Квинта, то молодой офицер был так загнан свалившимися на него обязанностями Марса и Дария, что, хоть и был в палатке тогда, когда пришла Ренита, и когда она довольно громко рыдала, и когда пришел, а затем и ушел Рагнар — все равно проснулся только по утренней букцине. Столкнулся с Ренитой осоловевшим со сна взглядом:

— Привет медицине! — и выбежал из палатки умываться и вести свой отряд на зарядку.

Ренита привела себя в порядок, провела рукой по так и нетронутой подушке Гайи, поправила зачем-то одеяло на койке Дария, расправила складку над висящим в углу плаще Марса. И отправилась к себе, в свой пропахший лекарствами и травами мирок. По дороге она постаралась стереть с лица грусть — раненым не следует видеть врача неуверенным и огорченным. И, откидывая полог, она уже была бодрой и веселой:

— Соскучились, мои хорошие? Просыпайтесь, сейчас я вас умою, накормлю, повязки поменяем, — Ренита пробежалась рукой по их лбам, посчитала пульс, кого-то нежно погладила по плечу, кому-то взъерошила короткие волосы. — А утро сегодня просто чудесное! Кто тут самый смелый первым перевязываться?

Она заканчивала делать перевязки, как в палатку влетел вестовой:

— Ренита, к префекту бегом.

— Командовать будешь солдатам, — проворчала женщина. — У меня люди живые. Я что, побегу, бросив парня на столе?

Она закрепила бинт, проверила, не туго ли, уложила раненого в койку и дала лекарство. И только после этого неспешным шагом покинула палатку. Но вот выйдя из нее, понеслась изо всех сил по прямой ровной дорожке между аккуратными рядами палаток, приостановившись только у штабной. Часовой при виде нее вытянулся в струнку, а она смутилась — никак не могла привыкнуть к таким почестям. Как и к неизбежным армейским ритуалам.

— Доблестный префект, военврач Ренита… — нужное слово выскользнуло у нее из головы, и она закончила неуверенно. — Пришла. К тебе.

Префект с трудом подавил улыбку, насупив брови, чем напугал ее окончательно:

— Пришла, так садись. И слушай внимательно. Прибыл гонец из Остии. Вчера причалила трирема «Ворон Аида», привезла раненых из Сирии, будь она трижды проклята. Один наш.

Она задохнулась, не смея вымолвить имя, и все же решилась:

— Марс?!

— Дарий.

— Но…

— А вот так. Привыкай. У спекулаториев, как и у кошек, девять жизней он дал ей возможность справиться с потрясением и продолжил. — Его уже везут сюда, задействовали виаторов. Надеюсь, не растрясут, если уж на корабле довезли. Так что готовься.

— Он очень плох?

— Трудно сказать. Но если префект урбанариев Остии прислал сюда гонца и виаторов даже от доставки почти отвлек, то суди сама.

— Может, они сделали глупость? Может, мне лучше было туда доехать? Уехала бы с вестовым ихним.

— К тому моменту он уже был в пути сюда. Но вестовой еще здесь, ест, коня ему подбирают. Через четверть часа выезд. Успеешь?! По дороге перехватите, она тут одна и хорошая.

— Я побежала соберу необходимое для него!

— Давай. Эй, а ты верхом-то ездишь?!

— Да, — честно крикнула Ренита, вспомнив, как Марс переправлял ее на своем коне через Тибр и вез к Гайе, а после Квинт скакал с ней по горящему городу.

Она успела отругать себя за самонадеянность — потому что еле держалась на резво несущейся по широкой мощеной дороге белой лошади преторианской гвардии. Вестовой и двое солдат, выделенных префектом для ее сопровождения, давно поняли, как трудно этой маленькой упрямой женщине, и стремились ей всячески помочь, а заодно помочь и лошади.

Наконец, они заметили вдали движущуюся повозку со знаком орла.

— Дарий! — невзирая ни на какие больше условности, кинулась к нему Ренита. — Живой! Хвала Аполлону! Жив…

— Да ладно тебе, — он поймал ее ладонь своей исхудавшей и пожелтевшей рукой.

Если бы ни серые, в темных ресницах глаза и привычный только слабый голос, Ренита бы и не узнала бы Дария. Она, продолжая поглаживать его пальцы, внимательно слушала то, что говорил ей сопровождавший его помощник врача:

— Мы его вчера осмотрели, помыли как следует, побрили. Повязку наш врач поменял, но просил предупредить, что рана в плохом состоянии, да еще и заболел он в пути, легкие застудил на корабле. Так что… — и шепотом доверительно прибавил. — Не решился он у нас оставлять. Все же Рим есть Рим, у вас и храм Эскулапа под боком.

Они разговаривали одними губами, чтобы их не слышал Дарий. Но тот, видимо, и сам понимал, что происходит, потому что, едва они тронулись в путь, прошептал Рените, заходясь в тяжелом кашле:

— Гайя тебя вспоминала.

— Как она? Хотя о чем я… Ты же не вчера оттуда уехал…

— Не вчера. Но с ней, надеюсь, Марс. Я его встретил в сирийском порту…

— Они вернутся? Или их вообще туда перевели? Почему мне никто ничего даже не намекнул, что ты и Гайя живы? Думаешь, легко было стоять у вашего погребального костра? — она была снова на грани рыданий.

— Не все можно сказать сразу. Просочись куда сведения, что мы живы и направляемся в Сирию, и за нами была бы настоящая охота. Могли бы не доехать.

— Неужели я похожа на предательницу?

— Ну что ты… А вот глаза, поведение твое могли бы выдать невольно. Так что прости. Знал только префект. Гайя же вообще плыла уже туда под видом парня.

Ренита горестно вздохнула, укладывая его голову поудобнее на своих коленях — она сразу же перебралась со своего коня к Дарию, чтобы хоть как-то попытаться облегчить его участь. Ровная, выложенная по всем правилам и регулярно ремонтируемая дорога, связывающая Остию и Рим, не причиняла раненому особых страданий, да и погода еще стояла не жаркая — лишь совсем недавно начал дуть теплый флавоний, предвещающий начало весны.

— Как хорошо, — вздохнул Дарий. — Все же лучше умереть на родине. Это воевать можно где угодно. А перед смертью хочется посмотреть на родные колонны и кипарисы, на эту дорогу с гермиями…

— Что ты болтаешь? — оборвала его Ренита. — Кто ж в таком возрасте радует Харона?

— Ренита, я взрослый человек. И не надо меня утешать. Я уже спокойно принял свою участь. Если не встал на ноги сразу, значит, и не судьба. Меня ж не первый раз зацепило, и всегда только отряхивался и бежал дальше.

— И в этот раз побежишь. Обещаю. Расскажи мне про Гайю. Она-то цела?

Дарий кивнул.

— Она вообще молодец. Ты не представляешь, что там творилось, когда мы приехали. Мне-то вообще было велено просто ее защищать в случае чего. А задание она в основном выполняла. Так ты не поверишь, тамошние солдаты ее так и считали парнем. Просто слишком безрассудно храбрым по молодости своей.

— В ее храбрости я не сомневалась. Знаешь, она же мне как-то жизнь спасла, — и Гайя рассказала Дарию о том, как Гайя отбила ее в рукопашном бою среди ночи у четырех наемников.

— Это на нее похоже, — согласился Дарий.

— Ой, а как же ее коса? Или они решили, что это новая мода? Над Таранисом же иногда посмеиваются и поддразнивают, все уговаривают подстричься так, как положено. Кстати, они и меня уговаривают…

Дарий удивленно глянул на Рениту:

— Смеются же не со зла?

— Нет. Он и сам отшучивается, не злится.

— Вот видишь. Так что все не так страшно. Хоят я б, честно, не смог бы с такой косой, как у Тараниса и Рагнара. И Гайя тоже свою отрезала. Там же жара, пылища, воды мало. Хорошо, мы хоть в оазисе стояли, там колодец. А в других местах и месяцами не моются солдаты.

— Гайя без косы?!

— Да ей неплохо. Вернется, сама убедишься. Может, и сама тоже захочешь.

Ренита испуганно помотала головой с туго скрученным пучком на затылке:

— Неее. Не думаю, что Таранис одобрит.

— Да дело твое. Только вот сейчас весна придет, на учения будем выезжать в поля, в лес, на болото. Куда ты с такими волосами? Некогда будет причесать.

— А как же Гайя справлялась?

— Сам не знаю. У Марса лучше бы спросить, он с ней дольше служил, и как раз в лесах и болотах. Она шустрая. Хотя и мучилась тоже порядком. У нее же волосы густые, вьются. Их и промыть второпях трудно, и сохнут долго. Она же здесь их всегда с койки вниз свешивала. Мы еще с ребятами ее пугали, что мыши полевые взберутся по ним и качаться будут.

— А она?

— Да пусть, говорит, на здоровье.

— Ну да, что уж ей мышей бояться, если она ничего не боится, — вздохнула Ренита.

Она была готова говорить с ним обо всем на свете, лишь бы отвлечь мужчину от мрачных мыслей.

Дарий страшно злился на Рениту, что она затолкала его одного в пустую палатку, в то время как остальные находившиеся на ее попечении ребята лежали все вместе и могли коротать время за болтовней.

— Пойми, у тебя рана гноится пока что. Это заразно. Справимся с этой гадостью, тогда и успеете еще друг другу надоесть, — увещевала его Ренита, заставляя целыми днями есть и спать.

В первые дни Дарию, измотанному длительным путешествием по зимнему штормящему морю, в зловонии и тесноте, действительно хотелось только выспаться — наконец-то чистому и в чистой постели. Все ребята украдкой, невзирая на окрики Рениты и даже пинки особо ретивым, уже успели его навестить — иное было бы странным, учитывая умение спекулаториев проникать туда, где их совсем не ожидали увидеть. Так что пока Ренита старательно гнала в шею двоих отвлекающих, остальная когорта вполне спокойно навещала товарища. На вопросы о Гайе он лишь пожимал плечами — оставляя ответ на совести спрашивавшего.

Ренита, чтившая учение Гиппократа о том, что «еда должна быть лекарством, а лекарство едой», для своих пациентов не ленилась рано утром сбегать на ближайший городской рынок, купить то, чем не разнообразили довольно суровый паек воинов великой римской армии — яйца, молоко, яблоки и цитроны, а на обратном пути еще и забежать прямиком на бойню, где у нее уже была договоренность о свежайшей, теплой печенке.

Хозяйственный Друз, удивленный тем, что она ни разу не пришла к нему ни с какими просьбами, как-то поинтересовался:

— А ты каким образом продукты приносишь?

— Покупаю, — удивленно подняла на него глаза Ренита. — Неужели с прилавка ворую?! Как ты можешь?!

— Да успокойся ты, — сделал шаг назад Друз, уже пожалевший о неловко произнесенном вопросе. — Ты что, свое жалование тратишь?

— Ну да, — пожала она плечами. — А что такого? Это запрещено?

— Нет. Просто Кезон так не делал. Что приносили с общего котла, то капсарии и раздавали.

— Бред какой-то, — сжала виски пальцами Ренита. — Разве это трудно? Даже в лудусе я старалась убедить помощника ланисты, что мне нужны и мед, и молоко, и много чего другого.

— И как? Получалось?

— Со скандалом. Но получалось.

— Ты умеешь скандалить? — брови Друза взлетели вверх. — Ни разу не слышал. Ты ж тихоня. Или Таранис тебя держит в ежовых рукавицах? Не обижает? А то скажи.

— Да что ты! Когда ему меня обижать. Мы ж видимся мельком. А скандалить? Пока просто не с кем было.

— Так уж и не с кем?

— Все взрослые. И человеческую речь понимают. В лудусе я и с варварами управлялаь. Даже с африканскими. А тем, кто латынь понимает, просто обещала дать слабительное. Такое, что год не попустит.

— А такое есть?

— Нет.

Друз рассмеялся:

— Да уж… А ты не так проста, как я думал, пока все документы на тебя собирал. Не такая уж ты беззащитная дурочка, обманом оказавшаяся в рабстве.

Она пожала плечами:

— Какая есть. А что?

— Настораживаешь… Ты ж вовсе не глупа, Ренита. Так что тебя держало несколько лет на положении рабыни? Требоний что-то знал о тебе такое, что тебе было проще бесплатно и безропотно работать на него? Какие услуги еще ты ему предоставляла?

— Друз, — ее глаза были расширены от страха, а язык заплетался. — Друз, к чему ты ведешь?!

— Просто складываю факты.

— И?

— А это очень интересно, поверь. Это же моя работа. Врагов Рима не обязательно бить мечом или стрелять из лука. Они могут быть и вполне незаметными. Даже беззащитными внешне.

Ренита прижалась спиной к туго натянутому полотнищу палатки, ощущая спиной ее зыбкую упругость. А Друз, казалось бы, не замечая ее смятения, спокойно продолжал без тени злобы или ехидства — как будто разговор шел не о ней. Его негромкий голос звучал спокойно и дружелюбно:

— Вот смотри. То, что ты сдружилась в лудусе с Гайей, не удивительно. Две женщины, так что логично. Но вот ты тут, а Гайя… Сама понимаешь, если Дарий жив, как будто сожгли не его изрубленное тело. Ты тут руку на чьей стороне приложила?

— В смысле? — она понемногу пыталась взять себя в руки и понять, куда клонит Друз.

— Подумай. Не случайно Гайя самой первой подозревала именно тебя. Как ты сумела ее разубедить?

Ренита такого поворота мыслей не ожидала и оползла по стенке палатки, судоржно пытаясь сжать в руках туго натяную ткань.

— Да что ты? — подхватил ее под локоть Друз, и тут же негромко. Между делом, поинтересовался. — Тебе есть о чем плакать?

Она не могла вымолвить ни слова — Друз обвинял ее сразу во всем. Неужели он думает, что она прилагает все силы для исцеления своих пациентов только ради того, чтобы упрочить свое положение в когорте?

Ренита медленно поднялась, оперевшись на руку Друза.

— Зачем ты так со мной? Разве я сделала что-то плохое?

— Нет. Если б сделала, мы бы не тут бы разговаривали. Скажи, а тебе не обидно, что никто не пришел тебе на помощь в лудусе? Те же урбанарии могли бы разобраться в два счета. Ты обращалась?

— Нет.

— А Гайе сразу рассказала.

— Она спросила.

— Ренита, вот и я тебя спрашиваю. Просто спрашиваю. По-дружески. Все же Гайя и Марс, да и тот же Дарий мне не чужие.

— Мне тоже.

— Потому мне и интересно хотя бы то, на чьих руках оказался мой друг.

Он не договорил — плотно закрытый от прохладного утреннего ветра полог палатки с хлопком откинулся в сторону, обнаженный, лишь перехваченный широким бинтом в талии, Дарий стремительной молнией подлетел к Друзу и врезал ему в челюсть так, что Друз рухнул плашмя под ноги Рените. А Дарий шумно вздохнул, взглянул на женщину — и сам чуть не рухнул, вцепившись еще костистой ладонью в полог.

— Почему ты встал?! — первое, что смогла вымолвить Ренита, не зная к кому из них бросаться.

Друз медленно сел, поворачивая головой и потирая челюсь.

— Ренита…

— Не сломана? — она уже забыла о его жутких словах, опустилась на колени рядом и принялась ощупывать его лицо.

— Ренита, — отвел Друз ее руку, пораженный искренностью и неподдельным состраданием во взгляде и голосе женщины. — Я не об этом. Это ерунда и не заслуживает внимания. А вот я и правда скотина. И получил заслуженно. Прости. Дарий. Ты тоже прости. Наверное, тебе виднее.

— Да что там. — отмахнулась Ренита. — Мы все переживаем о Гайе… И вы тут только не подеритесь.

Она схватила поднявшегося на ноги Друза за руки и с опаской взглянула на медленно выпрямившегося, но все еще не отпустившего полог Дария.

— Я бы никогда б не поднял руку на раненого, тем более моего друга. Как ты могла подумать, что я дам сдачи ему сейчас?!

— Ну, положим, — вмешался Дарий со своей обычной усмешкой и вернувшимся в глаза лукавым блеском. — Я ж на тебя руку поднял, а ты явно по голове ударенный, если такое о Рените подумал.

— Так. Все, — успокоилась окончательно Ренита. — Марш в постель, защитник. Дай-ка руку.

Ее деликатно, но быстро отстранил Друз, легко подхватив друга на руки.

Но с этого дня Дарий начал потихоньку, несмотря на ворчание Рениты, подниматься. К тому же сделали свое дело и все ее примочки, и хорошая еда, и даже то, что Дарий был постоянно в кругу друзей — ребята забегали постоянно, и по одному, и целой кучей. Ренита перестала на них замахиваться полотенцем — опасности для больного уже в том не было. Дарий уже и смеяться стал, не хватаясь украдкой за живот.

А Ренита боялась спугнуть удачу — как-то постепенно разбежались по своим контуберниям все ее бывшие пациенты. Она тут же затеяла уборку и вместе с капсариями перетряхнула и перечистила все свое хозяйство.

— Ты б не накликала б беды, — заметил ей вскользь префект, проходя мимо санитарных палаток с высоко поднятыми для проветривания крыльями.

— Не волнуйся, мы же все равно готовы, если что, — заверила она его, не поняв до конца смысла слов.

— Не сомневался, — кивнул Фонтей. — Но как-то даже странно. Знаешь, говорят, свято место пусто не бывает…

— Ах, вот оно? Что ж, поправимо, — прищурилась она. — Пугает, что нет пациентов? Будут. Ложись на стол. Сделаю массаж.

Префект с сомнением покачал головой:

— Что, на виду у всего лагеря?!

— И что? Я же не жрица Прозерпины, и тайных обрядов не провожу. Тайн тут вообще нет. Они все что, не видят, что ты уже хромаешь от усталости?

Фонтей оказался в затруднении — их разговор слышали несколько человек, и уйди он сейчас, его воины бы решили, что он не доверяет их врачу. Это могло бы и осложнить жизнь когорты — он прекрасно помнил Кезона, тихо и незаметно восстановившего против себя почти всех, и легионеры просто стали скрывать мелкие повреждения, лишь бы не сталкиваться с равнодушным медиком. Он прикинул — особо спешных дел у него не было. Префект махнул рукой и отстегнул пряжки доспехов…

Они думали каждый о своем. Ренита, скользя руками по его еще крепким мышцам, пересеченным тут и там старыми и не очень шрамами, размышляла о том, что и ее Таранис тоже со временем превратится в такого же умудренного опытом седого воина, и что у них, как и у префекта с его милой улыбчивой женой, которую Ренита видела несколько раз мельком, тоже детей не будет. Хорошо хоть, племянница у него есть, да и внуки скоро пойдут один за другим. А в том, что Юлия и Рагнар всерьез возьмутся за то, чтоб заполнить большой полупустой дом префекта детским многоголосьем — она не сомневалась. Ренита уже водила Юлию к тому же самому знаменитому не только в самом риме, но и в его окрестностях врачу — и тот лишь улыбнулся и будушей матери, и своей коллеге:

— Если этой юной и здоровой особе кто и понадобится, то лишь самая обычная повитуха. Роды не болезнь.

— Но она такая маленькая и тоненькая…

— И что?

— Ты не видел ее мужа, — округлила глаза Ренита, тихо и быстро переговариваясь с врачом на греческом, чтобы не поняла Юлия, рассеянно поглаживающая заметно округлившися живот и улыбающаяся своим мыслям.

— Кентавр, что ли? — усмехнулся врач в седую бороду.

— Почти, — вздохнула Ренита.

— Ренита, какие-то глупые у тебя мысли. Была б ты торговкой рыбой, было бы естественно. Но ты же врач! Стыдно! Ты же ходишь на все лекции сюда.

Ренита пристыженно вздохнула:

— Хожу. На все, кроме женских и детских болезней.

— Напрасно. Самой скоро пригодится.

— Нет, — она потупила глаза.

— Очередная глупость. Уж тебя-то не били по животу, как твою подругу, старшего центуриона. Как она, кстати?

Ренита подняла на него глаза, полные слез. Старый врач понимающе вздохнул:

— Ясно… Что ж, жизнь воина чаще всего коротка. А она, судя по всему, воин-то лихой была. Тело как у мужчины. Хотя жаль, что матерью не стала. Все ж красавица редкостная, дети были бы тоже красивыми и здоровыми. Она ж сама-то здоровая была. А то, что израненная, так это по наследству не передается. Да что там говорить… Давай о тебе поговорим. Так что ты себе придумала?

— Дело не во мне.

— Муж? Да вы там что, в своей этой когорте, только и делаете, что лупите по животам и ниже?!

— Нет, у него с детства. Друидская отрава.

— Ого. — присвистнул врач. — С этим у нас никто не справится. В смысле, даже не возьмется.

— Я так и думала.

— А ложь во имя спасения? Вокруг тебя полно здоровых молодых мужчин. Роди от кого захочешь. А ему скажешь, что это ты его вылечила. Позваривай что-нибудь общеукрепляющее. Ванны поделай с ромашкой какой, так, тоже для общей пользы. Мне тебя учить, что ли? Заодно и ценить тебя будет больше.

Она испуганно посмотрела на старого знакомого, от которого не ожидала таких советов:

— Ложь… Строить жизнь на лжи… Не думаю, что мое желание стать матерью так уж велико, чтобы лгать любимому человеку.

— Как знаешь. Тут уж я точно не советчик. Я врач. А не философ.

— Но в любом случае спасибо, что нашел время на нас с Юлией.

— Заходи. И все же подумай.

Секст Фонтей, расслабившись под ее умелыми и чуткими руками, слегка задремал. И ему снилось, что он еще совсем молод, и впервые расстается с юной женой Гортензией, которую и не успел толком узнать. Он надеялся, что успел посеять в ее лоно свое семя, и к его возвращению из похода она уже будет матерью очаровательного кудрявого мальчишки с розовыми круглыми пятками. И все несколько лет, в которые растянулся тот год, молодой центурион, покачиваясь в такт шагам своего коня, погружался в теплые мысли о своем доме, где его ждут жена и сын. Он видел в мыслях, как приедет теплым и ясным весенним утром, как взбежит по мраморным ступеням, заставленным вазонами с диковинными яркими цветами, как Гортензия выйдет ему навстречу — с непременным сыном на руках.

Но все вышло не так. Промозглая декабрьская ночь. Темный и холодный дом, встретивший его идеальной чистотой и пустотой. И он сам себя почувствовал чем-то лишним в этой гулкой беломраморной пустоте — заросший, не мывшийся несколько месяцев, с полумертвой ногой, развороченной галльским копьем. Его привезли умирать…

Как он сумел тогда краем уходящего от запредельной боли и усталости сознания увидеть, как Гортензия бледнеет при виде него и летит, летит виском на угол имплювия, равнодушно поблескивающего подсвеченной факелами в руках у солдат, внесших его носилки в атриум? Но ведь успел, соскочил и поймал на руки это худенькое тело, такое странно и неожиданно узкое в бедрах для матери двухлетнего ребенка. Он даже успел подумать, что топот солдат, ржание коней возле дома, закудахтавшие при виде падающей госпожи и его коричневых от гноя повязок — все это разбудит сына. И он выйдет, увидит и испугается.

— Ребенка не пускайте сюда…

— Какого? Ты привез ребенка, господин? — переспросила старая рабыня, и он едва не уронил свою ношу, бессильно присев с ней на руках прямо на пол, опустившись на одно колено, неловко пристроив рядом почти не слушающуюся поврежденную ногу.

— Гортензия…

— Прости, — она залилась слезами, уткнувшись в его грязную тунику. — Не знаю, за что нас наказала Диана. Просто не дала мне понести от тебя, вот и все. Прости меня…

— Ты ни в чем не виновата. Он же не умер в младенчестве от твоего недосмотра. Его просто не было. Значит, будет. У нас впереди еще много времени.

— Ты не уедешь?

— В ближайшее время вряд ли.

Он слышал за спиной отчетливый плаксивый шепот все той же старой рабыни: «…если только в хароновой лодке» и вскинул голову:

— Вот так вы тут встречаете своего господина? Готовые разве что похоронить?

Стайка немногочисленных, разбуженных среди ночи домашних рабынь испуганно вылетела из атриума, и через какое-то время они уже предлагали ему горячую ванну и поздний ужин. Гортензия, оправившаяся от первого испуга, но все же с опаской заглядывающая ему в глаза, хлопотала с перевязкой:

— А утром я приглашу врача.

Он до сих пор сохранил в душе это чувство благодарности к своей Гортензии — она возилась с ним полгода, и это не мешало им позаботиться и о наследнике. Но наследника так и не было…

Он еще пару раз, возвращаясь из походов, надеялся все же увидеть ее с ребенком на руках. Но увидел с испуганно прижавшейся девочкой, до ряби в глазах похожей на его брата и довольно большой, чтобы быть его собственной дочерью. Так в их жизнь вошла Юлия.

А теперь Юлия готовилась исполнить то, что не сумели сделать они с Гортензией. Вот только мысль о новоиспеченном зяте заставляла Фонтея кряхтеть и стонать, оставаясь наедине со своими мыслями. Эти русые косы почти до пояса, эта разрисованная до плеча рука…

Но Рагнар быстро перестал раздражать его своей такой неуставной внешностью — живой ум и природный такт помогли мужчине найти общий язык с родней своей жены. А вскоре нашлось применение и необычной внешности Рагнара — причем совсем перед тем, как северянин, чтобы не служить бельмом в глазу ни у родственников, ни у товарищей по когорте, уже было решился отрезать свои золотые волосы и ходить с обычной армейской короткой стрижкой, лишь бы Юлии было хорошо. Хотя как раз Юлии его волосы и нравились. Если у них выдавался свободный вечер, она усаживала его на кровать после ванны и сама причесывала, заплетала ему косы.

Такая вот необычная внешность Рагнара натолкнула однажды вечером префекта, уныло наблюдающего из своего кресла над обнимающимися в дальнем углу атриума за колонной зятем и Юлией. Он, может, и рявкнул бы на них — но его любимая девочка выглядела такой счастливой, такой вдохновленной и успокоенной, что он не решился.

Префект надсадно размышлял, как ему выполнить срочное задание Октавиана — спасти от нескончаемой череды покушений одного из тех немногих сенаторов, которые сохраняли верность не деньгам и даже не ему, императору, а самому Риму. Самое простое, что мог сделать префект — это приставить хоть половину центурии, чтобы караулили круглые сутки под каждым кустом, на крыше и даже в ванне. Но это означало признать на государственном уровне, что император не в состоянии управлять порядком в своем же сенате. А еще — привлечь лишнее внимание к фигуре и так уже порядком запуганного, но еще не сдающегося сенатора, упорно накладывающего вето на все попытки протащить поблажки сторонникам культа пресловутой Исиды. А вот нанять варвара-охранника — для этого и не нужна настоящая угроза. Это просто модно. Сам префект не брезговал появляться вне службы под охраной не своих молодцов. А четырех темногокжих рабов-африканцев.

И полуобнаженный, в длинных кожаных штанах тонкой выделки, с золотистой косой почти до пояса, многочисленными ножами в ножнах на поясе, бедрах и даже голенях — Рагнар был еще и украшением, забавным зверем, которого сенатор к всеобщему удовольствию брал с собой и на пиры, и в баню. Естественно, что караул преторианской гвардии в алых плащах и суровыми лицами, с мечами и щитами, с развевающимися на начищенных шлемах конскими хвостами в тепидарии бани смотрелся бы даже не смешно, а просто глупо. К тому же абсолютно все, кто его видел, даже предположить не могли, что этот варвар, покрытый татуировками и шрамами, способен не только понимать латынь, но и писать и читать…

Юлии было в любом случае не до смеха — она только теперь до конца поняла, какой мучительной жизнью прожила ее всегда добродушная и готовая дать совет и одолжить пол-амфоры масла всем обратившимся к ней соседкам. Теперь они по-прежнему коротали вечера и ночи вместе — иногда даже не ложась спать, а так и обнявшись вместе под одним теплым плащом, мучительно прислушиваясь к каждому звуку на улице, к каждому стуку копыт по мостовой. А дождавшись — с затаенным испугом выбегали на крыльцо, тревожно вглядываясь в лица своих мужей: все ли в порядке?

— Юлия, иди спать. Тебе вредно сидеть по ночам.

— Тетя, я еще немного подожду. Почитаю. Он же обещал.

— Обещал, — проворчала Гортензия, поправляя непослушные ветки миртового кустика в вазоне. — Обещал, значит придет. Только может, поверь мне, завтра придет. А ты невыспавшаяся и в плохом настроении. А ему надо смотреть на твои надутые губки? Он и так устал. Так что давай, дитя мое, умывайся и спать.

— А если…

— А если, то я тебя подниму. Не буду же я кормить сама этого варвара. Еще скажи, что я его купать должна. А рабыня у нас старая. Ей уже это не под силу. Надо тебе в помощь молодую купить. Будет ребенок, и нянька понадобится.

— Не понадобится. Рагнар сказал. Что у них матери сами кормят и воспитывают детей. И при этом работают по дому и по огороду сами.

— Деточка, где ж я тебе огород-то возьму?! Ну вот разве что в вазонах порыхлить можешь, если так тянет… — рассеянно ответила Гортензия, занятая своими мыслями.

Женщина размышляла, что приболела совсем не вовремя, и совершенно не собиралась показывать ни Юлии, ни супругу, что последний месяц еле встает по утрам, с трудом справляясь с накатывающей серой тяжелой волной тошнотой и головокружением. Сначала она думала, что съела какой-то залежавшийся кусок по давней привычке подъедать самой то, что уже не дашь ребенку, а выбрасывать жаль. Но дни шли, а легче ей не становилось. И удивляло, что ничего другого у нее не болело — разве что стали отекать ноги, и утром, вставая на пол, она ощущала, что ее ступни как будто припухли. «Не иначе рассказы Юлии о своем самочувствии так меня затронули», — подумала она. — «Надо же. Как я уже подготовилась стать бабушкой. Даже женские недомогания исчезли. Это боги мне показывают, что все, стала окончательно старухой. Бабка Гортензия…»

Хлопнула дверь. Что-то радостно-удивленное крикнула беззубым ртом старуха-рабыня. Пролетела ураганом Юлия. Гортензия присела на кушетку: «А что я побегу? Варвара приветствовать в собственном доме? Парень он неплохой, Юлию любит. А что мне еще надо? Меня не трогают. И ладно».

— Рагнар, — Юлия повисла у него на шее, не забыв по уже выработавшейся привычке предварительно окинуть немаленькое тело своего мужа цепким взглядом, ища глазами следы крови и прикрытые одеждой повязки. — Что сегодня пожелает мой супруг? Ванну? Ужин?

— Всего лишь поцелуй моей маленькой красавицы. И больше мне ничего не надо.

— Так уж и ничего? — лукаво прищурилась она, уютно устраиваясь на его мощных руках.

— Совсем ничего, — ответил он, целуя ее губы. — Ну разве что кусок мяса побольше, и пару лепешек с хорошим куском сыра… А так, да, ничего, кроме твоего поцелуя.

Юлия хохотала у него на руках, наполняя своим счастливым смехом каждый уголок дома, даже заставив старую сову недовольно ухнуть где-то под стропилами.

— Ты надолго? — шепнула она любимому, сразу посерьезнев.

— До утра. Это же целая вечность, — таким же жарким шепотом ответил он, целуя ее глаза и распущенные по плечам волосы.

Но вечность эта пролетела как один вздох — и на рассвете он проснулся первым, выскользнул из-под одеяла так тихо, как только мог, чтобы не разбудить Юлию, безмятежно раскинувшуюся на подушках с детской счастливой улыбкой на разрумянившемся лице. Но Юлия почувствовала его отсутствие и тут же завозилась. Провела рукой по опустевшей половине кровати, сонно сморгнула:

— Ты надолго?

— Нет, конечно. Разве я могу надолго тебя оставить? Посторожу немного сенатора, и сразу же к тебе.

Она засмеялась, понимая, что он просто шутит, а вернется тогда, когда сможет — через день, через два, декаду… А ей остается сидеть и молиться Виртуте, богине воинской доблести, чтобы привела его снова живым и невредимым назад.

* * *

— Ренита, да присядь. Не суетись, — Таранис обнял Рениту за плечи, наслаждаясь прикосновениями к ее волосам, распущенным по плечам, что она, вообще-то, делала крайне редко, всегда готовая вскочить и бежать оказывать помощь.

Но вот сейчас на выезде никого не было, разве что стояли обычные патрули на Палатине, но если бы там что и произошло, то, пока вестовой бы долетел до лагеря, а ребята кинулись бы на выручку своим и вернулись бы — она бы успела бы не только причесаться, но уже и приготовить горячую воду. Ренита горестно вздохнула при этой мысли — при возгласе «Тревога!» у нее каждый раз обрывалось все внутри. И, когда ребята возвращались назад, она точно также, как выбегала несколько лет к Воротам жизни — неслась им навстречу, чтобы как можно скорее остановить кровь, разобраться, кому ее помощь нужна в первую очередь.

Таранис расправил пальцами ее волосы, такой же длины, как и у него самого, но значительно мягче и тоньше. Распущенные волосы Рениты не лежали одной волной, как у красавца-кельта, а тут же разлетались во все стороны по плечам и спине, и она раздраженно сдувала их со лба и отбрасывала со щек.

— Что с тобой? Устала? — он заглянул в ее глаза, пытаясь в очередной раз найти там ответ на свои вопросы.

А вопросов у него накопилось много, и самым главным был тот, который он не решался задать Рените — а счастлива ли она с ним? Или просто поменяла одну неволю на другую? Жизнь в преторианском лагере была тяжела для нее точно также — бесконечная работа, удушливый запах пота и крови, с трудом сдерживаемые стоны. К тому же здесь не было даже того подобия жилища и жалкого удобства, к которым она привыкла — не было своей, пусть и крошечной, комнатки, не было водопровода, являющегося неотъемлемой частью римской жизни. Но Ренита ни разу ему не пожаловалась ни на что… Таранис подумал, что она, наверное, никак не может оправиться от потери подруги — все же общение с Гайей придавало сил Рените, и во многом он видел в интонациях, движениях своей любимой то, что она невольно переняла от Гайи.

Он осторожно, чтобы не спугнуть ее хрупкое спокойствие, коснулся губами лица женщины, поцеловал усталые морщинки в углах глаз:

— Ты сегодня снова занята?

— Нет, — рассеянно ответила она, но все же прижалась к его груди, едва доставая кончиком носа прямо между его сосками.

Он наклонился и поцеловал ее макушку, снова расправил непослушные пушистые волосы:

— Мне бы хотелось пригласить тебя просто прогуляться вдоль берега Тибра. Надо же, провел год в этом городе, и даже не знал, что тут может быть красиво.

— Да? — удивилась она. — Я родилась здесь. И тоже не знаю, что здесь может быть красиво. И Тибр видела только в городской черте и то, только потому, что иначе на остров к храму Эскулапа не попасть. Он мутный, пахнет фуллоникой и заполнен отбросами.

— Тут выше по течению.

— А что там делать?

— Просто гулять. Посмотреть вокруг себя. Я сегодня там прошелся…, - он замялся, поняв, что ни к чему рассказывать Рените про то, что ему пришлось пройтись от палатина вдоль всего Марсова поля, пытаясь понять, где бы мог засесть кто-нибудь, кому взбредет в голову засесть с дальнобойным луком на пути Октавиана, решившего лично посетить не так давно отстроенное здание вигилии на Марсовом поле за театром Помпея.

— Ты гулял? — удивленно подняла она глаза, и он солгал:

— Выбирал место для нашей прогулки. Так что решайся. Там красиво, уже вовсю вылезли какие-то первые цветы.

— Какие?

— Желтые. И белые.

Она рассмеялась, легонько проведя по его носу кончиком пальца:

— Желтые и белые… ты же друид! С закрытыми глазами должен каждую травинку знать.

— Не переоценивай. Меня с малолетства готовили защищать святилище, а не служить в нем. И трав я не знаю. Может, покажешь какие?

Ренита с недоверием скосила на него глаз:

— Ну ладно. А зачем вдруг так?

Он подхватил ее на руки:

— Приворотное зелье сварить для одной постоянно убегающей и прячущейся красавицы. Чтобы замечала среди всей этой толпы мужчин одного-единственного, который ее любит настолько безумно, что даже свою жизнь перевернул.

— Ты о чем? — она испуганно обхватила его шею обеими руками.

— Ренита, если бы не ты, вряд ли я бы согласился служить Риму.

— Понимаю. Но я думала, это из-за Гайи.

— И из-за нее. Но это разное. Вы с ней разные. Она воин. Воин, прекрасный во всех отношениях…

— Была, — уронила Ренита, и две слезы скатились по ее щекам, упав на его грудь.

Таранис жестоко боролся с собой — сказать ли ей? Вернулся же в открытую Дарий. И все сделали вид, что так и должно быть. В этой когорте не принято ничему удивляться и задавать лишние вопросы.

Он мысленно вернулся к той ночи, когда сидел в засаде на крыше инсулы, расположенной очень удобно, почти у верхнего изгиба Целия так, что с нее открывался вид сразу на несколько улиц, и ему оставалось только успеть переместиться по покатой, покрытой глиняной хрупкой черепицей крыше или проползти под стропилами. Он выбрал путь под стропилами — не потому, что боялся соскользнуть вниз, а потому, что это исключало опасность случайного падения черепицы, что невольно заставило бы поднять голову наверх проходящие мимо друг за другом патрули урбанариев и вигилов. Таранису сверху было не только хорошо их видно, но и слышно — мужчины, утомленные бесконечным ежедневным кружением по улицам города в поисках тех, кто так или иначе может нарушить ночной покой его жителей. Впрочем, нарушить покой — дело относительное в Риме, по которому всю ночь, строго соблюдая закон, установленный Юлием Цезарем, сновали груженые повозки. Они громыхали обшитыми металлом деревянными больними колесами, но хотя бы не сбивали своими бортами людей с узких переходных проходов на низко опущенную, всегда заваленную отбросами и навозом мостовую. Мостовую постоянно чистили государственные рабы, подчиненные курульным эдилам — но скорость, с которой жители заваливали улицы, превышала скорость, с которой вывозили мусор. Опять же, даже сам Цезарь решил, что днем могут проезжать беспрепятственно наравне с вигилами и весталками — повозки мусорщиков.

Таранис притаился у слухового окна, выбирая себе позицию для стрельбы и прислушиваясь к тому, что делалось на улице.

Урбанарии вяло переговаривались с каким-то загулявшим, судя по речи, вольноотпущенником:

— Так живешь ты где?

— В доме.

— Хорошо, что не в фуллоновой нише за чашей. Дом-то на какой улице?

— Ну такой… Как эта… Но не эта…

Урбанарий хмыкнул:

— И вот куда тебя? Пойдем-ка, проспишься, — урбанарии хотели отвести гуляку в помещение при своем отряде, где префект урбанариев принимал решения о наказании доставленных воров, разбойников и прочих возмутителей спокойстия, а у входа висели для острастки покрытые засохшей кровью плетки, которыми наказывали тех, с кого штраф взять не получалось, а сажать на казенные хлеба в Маммертинскую тюрьму было много чести.

Но пьяница имел свое мнение на тему, где ему проводить эту ночь, и стал отчаянно сопротивляться урбанариям. Те сначала попытались увещевать:

— Придурок, себе же хуже делаешь! Добра же желаем! Наказывать еще вроде не за что. Отсидишься до рассвета, а так попадешь в руки не нам, а разбойникам, будь они прокляты.

А затем, устав препираться, все же скрутили, наподдав для острастки пару раз и удалились вместе с возмущенно что-то бормочущим дядькой.

На улице ненадолго воцарилась тишина, но затем проехала большая, запряженная четырьмя попарно поставленными быками, груженая целой горой толстых дубовых бревен. Края бревен на поворотах задевали края пешеходных дорожек, расположенных как раз у верхнего края колеса, а на особо узком повороте даже снесли неловко поставленную или уже кем-то сдвинутую фуллонову чашу, и глиняный сосуд с оглушительным хлопком свалился на мостовую. На крышу шестого этажа, где притаился Таранис со своим луком, запах накопленной за день мочи не проник, но мужчина явственно ощущал ту уже готовую смесь запахов большого города.

Снова тишина. Шаги подбитых металлическими гвоздями кальцей на двойной деревянной подошве кальцей вигилов. Вот грохнуло, упав на камни, опоясанное двумя железными кольцами деревянное ведро, следом раздался звонкий голос молодого вигила, пославшего вслед ведру пугающее проклятие, причем с заметным германским акцентом. Его спутники расхохотались, но спохватились, что уже глубокая ночь. И торопливо удалились.

Вот снова кто-то появился на перекрестке, и Таранис тоже выругался — совсем не слышно, себе под нос. Его терпение тоже подходило к концу — все, что он хотел, это удобное место, где можно взять на прицел каждый шаг небольшой улицы, по которой иногда проносили лектику Октавиана. А ночью он занимался этим потому, что днем слишком много глаз могли бы его заметить. Но, как оказалось. Жизнь этого безумного города не затихает и ночью. Таранис устало растянулся на пыльных досках — опять не дают работать. Но вот что-то его насторожило — шаги были слишком осторожными. Он выглянул в щель между рассохшимися досками, прикрывающими небольшое пространство между вертикальным срезом стены и наклоном стропил крыши. Мужчина, закутанный в темный плащ, что-то разливал по мостовой и пешеходной дорожке, брызнул темной жидкостью из небольшого бурдюка на беленую стену дома. Его спутник развернул мешок, вынул оттуда какие-то сверкнувшие в свете едва проглядывающей луны вещи и бросил в лужу жидкости, разлитой товарищем. А затем они сделали и вовсе малообъяснимую вещь — извлекли из ножен мечи и ножи каждый, сделали несколько ударов, причем даже не друг с другом, что-то крикнули. Один издал полный боли и ужаса крик, похожий на предсмертный стон, и они тут же бросились наутек.

Ошеломленный Таранис подполз еще ближе к щели, наблюдая, что же будет дальше и к чему все это представление. В том, что это именно представление, он уже не сомневался. Но для кого? Он видел, что в инсуле напротив кто-то поплотнее задернул тряпкой окно на третьем этаже. Еще в нескольких окнах промелькнули темные силуэты — но позже, чем начались странные действия мужчин. И те, кто что-то и видел — видели убегающие вооруженные фигуры, растворившиеся в переулке.

Загрохали по мостовой кальцеи и доспехи урбанариев, с другого угла неслись вигилы, громыхая ведрами. Улица и ближайшие переулки заполнились криками:

— Лови!

— Перекрой переулок!

— Гоните за нарядом с Виминала! Нам надо подкрепление!

— Что горит?!

И все перекрывающий истошный женский крик из окна:

— Убили!!!!!!

Во всем этом гвалте, скупо освещенном факелом вигилов, Таранис увидел слишком знакомый блеск кровавых пятен на стене и камнях, и еще — наруч с перерубленным ремешком, валяющийся в этой луже. Зрением боги не обидели Тараниса — и он увидел со своего шестого этажа то, что могли бы не разглядеть люди с высоты собственного роста: чеканный узор, рассказывающий о похищении Елены Прекрасной. Он похолодел — это был наруч Гайи, причем сделанный специально для нее, от наградного, недавно врученного торжественно перед строем комплекта, куда входили такие же поножи и бальтеус.

С удивительной скоростью ворвались на белых горячих конях спекулатории, разом заполнив собой всю улицу:

— Всем оставаться на своих местах. Граждане Рима, все спокойно. Возвращайтесь к своим постелям.

И под их уверенными голосами окна тут же опустели и закрылись еще плотнее — не потому, что люди так уж были послушны. Просто связываться с когортой спекулаториев почему-то никто не хотел, и даже само название произносили шопотом и с придыханием. Таранис увидел, как двое прискакавших воинов спешились, поставив коней так, что даже шустрые вигилы не успели подойти поближе к разлившемуся на улице кровавому пятну.

— Спасибо, — энергично кивнул один из спекулаториев вигилам. — Возвращайтесь на свой обход.

Вигилы кивнули и удалились — они не особо старались вмешиваться во все, потому что и своих дел хватало. А так еще и заставят водой из ближайшего водоразборника замывать пятна крови — мол, у вас ведра в руках, а эдила еще будить надо.

Урбанарии о чем-то негромко переговорили со спеклаториями. И Таранис уловил лишь обрывки их слов:

— Ну не успели. Да все мы понимаем! А пьянь куда? Мы и пьянь должны собирать, и повозки проверять и еще ваших же охранять? Где трупы-то кстати? Мы прибежали, вроде не увидели.

— А глаза не пробовали на дежурство брать с собой? И голову? — рыкнул второй спекулаторий, наглухо закрытый черной маской, подходя к ним с телом, завернутым в плащ, на руках. — Почему я нашел сразу, едва сделал два шага за угол?

— Да мы ж там были! — залепетал урбанарий, совсем как недавний задержанный им пьяница.

— В прошлой жизни? — с холодной я звительностью осадил его спекулаторий. — Так, парни. Вы влипли. Наряд ваш не пойми чем занят, кроме охраны порядка. Понятно, пьянь ловить легче и штрафовать поутру, чем разбойников с мечами.

Второй вступил в разговор:

— Ну ты совсем их запугал. Ребята все ж с нами одно дело делают. Верно же? Тем более нам сейчас не до разборок. Погибли наши друзья. Так что мы тела сразу к себе заберем. Мы и с конями. А вы пешком. Так что вы уж тут место происшествия сами опишите, префекту своему доложите.

— А имена? Раз ваши. Вы же их опознали?

— Ах, имена… Да, конечно, опознали. Наши центурионы. Гайя и Дарий. Так и запишите в протокол. Ладно, бывайте.

— А наруч?

— Наруч вносите в протокол. Но мы его изымаем.

Простучали мимо копыта двух лошадей, несущих двойной груз. Вздыхали и бормотали урбанарии, вынужденные теперь до рассветного часа выписывать круги вокруг подсыхающих на булыжнике пятен.

Таранис откинулся на спину, мучительно составляя в единое целое увиденное и услышанное. Наруч Гайин. Тело на руках у спекулатория, имени которого не знал никто, разве что прозвище, внушавшее страх и очень подходящее воину — Волк, а Таранис узнал его по голосу и фигуре, явно было женским. Но не могло принадлежать Гайе — цепкий взгляд лучника видел грубые изгбы уже закостеневшего тела, которые никак не могли принадлежать недавно убитой девушке. Тем более и фигура Гайи была совсем другой, более узкой в бедрах, с выразительной грудью и широкими тренированными плечами, и даже отпечаток смерти не заставил бы ее талию там мгновенно расплыться, а груди стать жалкими и бессильно повисшими даже под толстой тканью накинутого плаща.

Плащ! Тараниса осенило: плащ был не тем, что накинут на плечах у Волка. И у второго тоже плащ остался на плечах, когда он вынес из подворотни в переулке второй труп, с выглядывающей из-под накинутой ткани армейской кальцеей. Тогда что же? Трупы там уже были? Таранис усмехнулся — во всяком случае, Гайю лично он мертвой не видел, как и Дария, несмотря на то, что уже не сомневался в том, что утром что-то последует за всем этим.

И точно — когда он вернулся в лагерь с единственным желанием смыть с себя голубиный помет, густо заваливший лаги, по которым он ползал все ночь, там уже стояло мрачное, полное мужской глухой ярости молчание.

— Вырезать их, гадов. Под корень, — бросил один из спекулаториев своему товарищу, проходя мимо Тараниса и даже не заметив его.

— Да вместе с Изидой ихней и дурью сжечь, — отозвался второй.

Он прошел дальше, и в уши вливалось одно — слаженное желание отомстить за Гайю, смыть каждую каждую каплю так нелепо пролитой крови девушки реками крови тех, кто наполнил город безумием.

Таранис шел и не верил сам себе — неужели и правда? И префект, мрачный и молчаливый, стоящий перед скорбным строем. Почерневший, обезумевший Марс. Бессильно лежащая на койке, свернувшись клубочком, Ренита. Костер. Ребята с ввалившимися щеками и горящими злым огнем глазами, методично и уверенно вычищающие от человеческой плесени каждый подвал и куникул. И вместо привычного: «За Рим!» в эти дни звучало: «За Гайю!»

А дальше — дальше жизнь не остановилась…

— Так что, Ренита? — он пробежался по ее спине пальцами, ощущая каждое ребро заметно осунувшейся женщины.

— Идем, — она встряхнула волосами и быстро сплела их в косу. Причем такую, как плела Гайя, плотно прилегающую к затылку и тугую.

Они вышли из лагеря, и только тут она заметила, что Таранис не взял с собой свой лук, с которым, как она грустно шутила, он скоро в постель ложиться будет.

— Ты безоружен?

— А тебе страшно, моя милая трусишка? Вообще-то у меня два ножа. А ты вот что ничего не носишь? Тебе же и меч выдали. И нож.

Она смутилась:

— Да мне и скальпеля хватает… Не могу… И не хочу. Что мне толку стать еще одним посредственным воином, когда на меня не жалуются как на врача?

— Наверное, ты права, — у него не было сил спорить с ней, и он просто обнял ее за плечи, стараясь впитать в себя каждый миг наедине с ней, на этих покрытых зеленой травой мягких отрогах тех холмов, на которых стоял город.

Они брели едва протоптанной тропинкой между невысокими кустами.

Наконец, впереди заблестел Тибр, еще не успевший напитаться тающими ближе к середине лета ледниками, и от этого кажущийся ленивым и слегка коричневатым от взмученной подводным течением глины. Таранис сбросил с плеч плащ и расстелил на свежей, еще не успевшей ни пожухнуть, ни попасть под копыта прожорливых коз, траве.

Ренита послушно опустилась на плащ, устало вытянув ноги.

Он присел рядом, развязав ремешки ее обуви:

— Дай подышать свои ножкам.

Таранис провел по ее изгибу ее узкой, хоть и не такой ровной и красивой, как у Гайи, ступни с круглыми пятками.

Она смутилась:

— Что ты делаешь? Это же все таки ноги… Они же пыльные.

— И что? Ну если тебе не нравится… — он мгновенно разулся сам и подхватил ее на руки. — Можно и помыть. Река же рядом. Не боишься холодной воды?

Она доверчиво прижалась к нему:

— Боюсь.

— Вот как? А ванны всем прописываешь.

— В ванне не страшно и вода теплая. А тут плавать надо.

— А ты не умеешь?!

— А зачем? — пожала она плечами, еще крепче вцепляясь в него, и таранис почувствовал дрожь, сотрясающую девушку.

— Замерзла? Да я ж еще тебя в воду не опустил! Смотри, я сам выше колен в воде, и ничего. Она теплая. Теплее, чем у нас дома в это время года.

Мужчина слегка присел, опуская ее ноги в воду, и Ренита забилась у него в руках:

— Не надо! Таранис, прошу тебя! Не надо, мне страшно!

— Хорошо, хорошо, — он вынес ее из воды. — Зато ножки чистенькие, и я могу их целовать сколько угодно, хотя мне и пыль не мешала.

Он опустил ее на плащ, встал на колени и стал согревать каждый пальчик своим дыханием и ладонями. Она наклонилась к его голове, пропуская в ладонях гладкие как сирийский шелк черные волосы.

Таранис и Ренита и сами не заметили, как прикосновения стали все более откровенными и жаркими, как уже ее руки расстегивают его бальтеус — благо она умела делать это быстро и наощупь, годами раздевая раненых в сполиарии. А вот Таранис снова запутался в завязках ее хитона — но не решился разрезать их взмахом ножа.

Ренита, не отводя своих глаз от его, ставших от еле сдерживаемой страсти еще более густо-синими и мерцающими в глубине, сама распустила завязки. Таранис осторожно снял с нее хитон, понимая, что если разорвет сейчас тонкую ткань, то Ренита тут же встрепенется и пропадет очарование этого дня.

Она поежилась на прохладном ветру, зябко поведя худенькими плечами, и он поспешил накрыть ее собой:

— Я согрею тебя, моя любимая.

Его тело, упругое и горячее, дарило ей удивительное чувство покоя и безопасности. И Ренита прижалась к нему, обхватила руками — наконец-то просто ощущая руками его гладкую кожу и это потрясающее тепло, а не отыскивая по привычке раны.

Таранис чувствовал, что у него начинает кружиться голова от ее близости, от пьянящего запаха нагревшейся под солнецм еще влажной земли, от торчащих повсюду мелких желтых цветов и негромкого журчания Тибра.

— Ренита, любимая…

И луговина закружилась в их глазах, наполнившись тысячью звуков и брызг света.

Они полежали какое-то время, завернувшись в плащ, и обмениваясь нежными поцелуями.

— Знаешь, а вот теперь я и сама хочу в воду, — прошептала она, и он снова подхватил ее на руки.

А после они до самого вечера гуляли по прибрежному лугу, собирая какие-то побеги, которые заметила Ренита.

— Куда тебе столько? — удивился Таранис, безропотно стягивая тунику и связывая ее мешком, чтобы она могла сложить туда свои находки. — Смотри, у тебя уже все руки зеленые.

— И что? — улыбнулась она. — Побеги-то зеленые, а не синие.

— А что ты с ними будешь делать?

— Сушить. Заваривать, — она виновато улыбнулась. — Прости. Ты хотел погулять, отдохнуть. А теперь тащишь этот мешок.

— Он не такой уж и тяжелый. Могу и тебя на руки взять.

— Не надо. А как же я буду собирать хвощ?

Он рассмеялся:

— Да ты не о лекарствах можешь думать?

— Могу. Но когда лекарства понадобятся, то начинать думать о них будет слишком поздно…

— Ты не голодная?

— Немного, — она вспомнила, что ушли они с самого утра, и не могла сообразить, успел ли поесть Таранис, потому что сама даже не пошла получать свою порцию каши, торопять закончить стирку бинтов, чтобы не упускать такой погожий день для просушки.

— Тогда нам придется пройти еще чуть-чуть.

— И что? Дай угадаю. У тебя там охотничьи силки?

— Лучше. У меня надежные друзья.

— Ты их съесть собрался, что ли?

— Увидишь.

Таранис знал, что Рагнар, тоже освободившийся от дежурства при сенаторе в это утро, уже отнес и поставил в оговоренное место корзину с едой.

— Ну-ка. Приглядись к тому кусту.

— Ничего не вижу, — она закрутила головой. — Ой, корзинка. Это же чужое, не трогай!

— Ренита, это наше. Ну хорошо, если ты так не боишься всего неожиданного, придется признаться, что ее недавно Рагнар принес.

— Откуда ты знаешь? Я вот Рагнара бы заметила. Тут же только кусты и луг. А он огромный.

Таранис искренне рассмеялся, снова пользуясь возможностью прижать ее к себе:

— Рагнар воин. И пройти тихо и незаметно для него не сложно.

— Тогда ладно. Ой. Подожди-ка. Так вы с ним все заранее задумали?! А если бы я не пошла?

Он замер — и ведь действительно. Они с Рагнаром даже предположить не могли, что Ренита категорически откажется.

— А если бы тревога? — выкрутился он.

Ренита вздохнула:

— А и правда? Если тревога? А нас нет.

— Услышим. Кони пронесутся.

— Точно? Ой, но тогда и нас заметят?

— Нет. Нас не видно за холмом и кустами. Так что мы один в этом мире.

— А пастух какой?

— Впреди него будут козы, Ренита. Их ты точно услышишь. Это не Рагнар.

Он закрыл ей рот поцелуем. Она рассмеялась — наконец-то спокойно и искренне.

— А я и правда голодная…

— А я-то как!

— Так ты не ел?

— Побеги твои?

— Нет, утром, в лагере.

— Нет. Тебя пошел уговаривать прогуляться.

— Ой, мне так стыдно… Я даже не спросила. Ты же ослабеешь.

— И упаду. К твоим ногам, — и он действительно рухнул в траву у ее ног, схватив ее за лодыжки так, что она не удержала равновесие и села на его подставленный бок. — Так что не покормишь если, так и буду тут лежать.

— В смысле покормишь?

— А у меня нет сил даже руками шевелить. Ты мой лук пробовала натянуть?

— Нет, конечно.

— Попробуй. А я еще и мешок волок.

— Да сдался тебе этот мешок! Хочешь, сама понесу дальше…

— А хочешь, я и тебя понесу? Предлагал же. Но хорошего коня кормить полагается, — и он извернулся своим большим гибким телом так, что его голова оказалась на ее коленях.

Она порылась в корзинке и достала сыр, лепешки, миску с жареной рыбой и пучок свежего весеннего латука.

— Готов?

Он прикрыл ресницам глаза, исподволь наблюдая за ней.

Ренита клала ему еду в рот, и он с каждым кусочком захватывал слегка губами ее пальцы.

— Давай-ка я теперь тебя покормлю.

— Нет, я так не сумею…

— Научу, — и он обнял ее, затащил к себе на колени. — Ну-ка, открывай ротик.

— Ох, Таранис, чем же мы занимаемся… — прошептала она.

— Мы всего лишь любим друг друга. И целый мир сейчас для нас с тобой.

Боги были к ним благосклонны — и день тихо перешел в вечер, такой же тихий и спокойный. Они снова ласкали друг друга — на этот раз в небольшой роще пиний, и терпкий запах прогретой солнцем молодой хвои пьянил и заставлял забыть о повседневных хлопотах. И, наконец, счастливые и усталые, вернулись в лагерь, ловя по-доброму завистливые взгляды, то Ренита тихо шепнула Таранису:

— Спасибо. Я так счастлива. Так счастлива с тобой…

* * *

Гайя устало присела на край корта триремы. Она только сейчас почувствовала, как болит натруженная левая рука, как разламывается грудь после долгого ныряния и борьбы с волнами, пока она распутывала Марса и пока они плыли, удерживаясь за веревку. Она взглянула на свои ладони — и удивилась, каким образом смогла удержать в них оружие: кожа была содрана грубой пенькой до крови.

— Дай-ка, — рядом оказался Марс. — Гайя, милая моя…

Он смотрел на нее так, как будто сам ощущал всю ее боль и усталость — впрочем, он тоже все это прошел вместе с ней. И действительно мог представить, насколько тяжело сейчас Гайе, если и он еле стоит на ногах после боя с пиратами.

— Может, притащить сюда этого сирийца? Он вроде ребят неплохо перевязал.

— Нет. Никаких сирийцев. Со ссадинами к врачу? Я в детстве хуже руки сдирала. Когда по деревьям лазила. И ничего. Поплюешь. Лист подорожника приклеишь. И все.

— Мы в море. Тут нет подорожника, — вздохнул Марс, бережно беря ее руки в свои. — Вот если бы я мог полечить твои руки поцелуями…

Она посмотрела на него с легкой насмешкой:

— Марс. Тогда бы ты составил бы конкуренцию сирийцу… Перецеловал бы всю команду…

— Ты неисправима, — он сделал попытку ее обнять, но Гайя отстранилась и резко поднялась на ноги.

— Что ж, предлагаю еще раз пройти по кораблю. Если ребята отыскали этого сирийца в углу под тряпками. То кто его знает, сколько тут углов и сколько тряпок. И кстати, о тряпках. Надо все тут перестирать и ребятам раздать. Они ж голые совсем.

— А ты не знала, что гребцов держат полностью обнаженными?

— Зачем?

— Они же отливают прямо в отверстия весельные. Чтоб времени не теряли, развязывая набедреник. Они ж скованы по рукам и ногам. Сама видела.

— Ужас, — прошептала Гайя. — Бедные ребята. Но вроде не сломались. По крайней мере, в большинстве. И хорошо, что среди них оказался хоть кто-то, кто умеет управлять кораблем.

Она окинула взглядом палубу, на которой уже по-хозяйски распоряжались те освобожденные ими гребцы, которые до плена были моряками на военных кораблях Римской империи. Некоторые мужчины изъявили желание помогать им на тех работах, где не требуется особых знаний, но нужна толковая голова и крепкие руки. Гайя разрешила — понимала, что этим уже невмоготу снова спуститься в темноту и духоту весельной палубы. Но кто-то должен был оставаться и на веслах — хотя даже на военных кораблях использовали труд приговоренных к галерам преступников. А здесь людям, прошедшим уже все мыслимые и немыслимые муки, она была вынуждена предложить вновь вернуться к этому выматывающему и отупляющему труду. Не надо было особо вдумываться, чтобы понять — раз часть людей поднялась к парусам и веревкам, то на оставшихся гребцов резко возрастет нагрузка. Для себя она решила, что тоже будет спускаться к гребцам и отрабатывать свои часы на веслах — чтобы избежать роптаний.

Им предстояло пройти вдоль береговой линии мимо Кипра, Крита, берегов Греции, миновать Сицилию — и бросить якорь в Остии. Все они знали, что уже у греческих берегов будет легче — там стоят на страже римские корабли и исправно горят маяки, а в каждом порту они могут остановиться. Гайю успокаивало, что пираты не успели как следует прорыть их вещи, и у нее на руках был приказ за подписью Октавиана, который послужит им всем охранной грамотой, пропуском и правом получить помощь от первого же встреченного римкого корабля или берегового форта.

А вот изрезанные бухтами берега Галатии, возле которых громоздились друг на друге острова и островки, действительно пугали ее — по рассказам товарищей, воевавших в тех краях, пираты обитали там практически безнаказанно, взимая дань с проходивших торговых кораблей.

Гайя знала, что времени на подготтвку к встерче с пиратами у нее и ее экипажа чрезвычайно мало.

— Марс, ак я пройду по нижним помещениям, еще раз по весельной палубе. На тебе порядок наверху.

— Гайя, это опасно.

— Корабль наш.

— В углах может притаиться тот, кто так не думает.

— Корабельные крысы?!

— Гайя… — Марс шагнул к ней и заглянул в непокорно горящие глаза и только тихонько вздохнул, исчерпав все аргументы, а давить на нее он откровенно боялся — она и так еще не вернулась к нему. — Ты хоть меч не забудь.

Она вскинула на него огромные на еще больше загоревшем за эти дни лице глаза:

— А когда я его забывала? — и легким прыжком скрылась внизу.

Марс сжал кулаки, чтобы не устремиться за ней…

Гайя неслышными шагами шла по кораблю, спустившись туда, где от моря ее отгораживали только досчатые стенки. Она не пожалела, что ни под каким предлогом так и не разулась — ступать босыми ногами по затхлым лужицам было бы неприятно. Она поморщилась — под ногами прошмыгнуло несколько откормленных крыс. Ее ухо, помимо крысиных лапок, уловило еще какое-то шевеление впереди. Глаза девушки, отлично видевшие в темноте, выхватили тяжелый кованый замок на небольшой двери в самом носу корабля, где борта неумолимо сжимались с обоих сторон, преврашая проход в узкий лаз.

Она услышала звон цепей, несколько глубоких вдохов.

Держа меч наготове, она пригляделась к замку и пожалела, что волосы еще не отросли настолько, чтобы вернуть на место свои любимые шпильки. Выпрямилась и с размаху выбила дверь ногой, держа наготове меч.

Хорошо, что Гайя, одинаково владея обеими руками, в самый крайний момент перебросила меч в левую руку — когда правой осматривала замок. Потому что навстречу ей полетела прямо влицо ржавая цепь, которую она едва успела перехватить и намотать на руку.

Гайя выдохнула и подняла голову — на нее сверху смотрели светло-синие ясные глаза. Мужчина, стоящий перед ней и одетый только в разорванные цепи на руках и ногах, был на пару дигитусов выше Рагнара и чем-то неуловимо похож на него: сильная линия челюсти, высокие скулы, волевой подбородок, завораживающие глаза василькового цвета в обрамлении на удивление черных пушистых ресниц под резким изломом таких же черных бровей и невероятно светлые коротко стриженые волосы…

Он оглянул девушку с головы до ног и прищурился:

— Ты кто?

— Старший центурион преторианской гвардии.

Мужчина вздрогнул и на мгновение его взор затуманился, но тут же снова стал холодным и ясным:

— Может, отпустишь цепь тогда? Или ты продалась сирийцам?

— Сирийцы на дне моря.

— Вот как? И кто им помог?

— Мы. Все. А ты кто такой? — поинтересовалась она. Но цепь выпустила, потому что все равно было бессмысленно надеяться удержать такого гиганта за одну руку. Если бы он захотел, то уже давно бы мог бы ее отбросить в сторону — Гайя прекрасно чувствовала, что он рассматривает ее, как мелкую козявку. Впрочем, рядом с ним, высоким, широкоплечим, сложенным из одних только натренированных мускулов, она и правда выглядела хрупким подростком.

Мужчина перевел взгляд на ее доспехи — и снова как будто обжегся, провел рукой по коротким, пепельно-белым волосам.

— Я должен тебе сказать… — его голос, с легкой хрипотцой, мужественный и выразительный, звучал слегка неуверенно. — именно тебе… Что-то очень важное…

— Я слушаю, — она заглянула ему в глаза, стараясь говорить как можно мягче.

— Не помню… Цербер и все приспешники Аида, — мужчина с такой силой ударил в деревянную переборку кулаком, на запястье которого болтался обрывок цепи, прикрепленной к широкому наручнику, что две доски проломились.

— Эй, — остановила его Гайя. — Хорошо, не борт проломил.

Он с досадой глянул на нее…

Женщина, да еще такая потрясающе красивая. Ошибка первого мгновения, когда он принял ее за молодого новобранца, тут же сошла на нет. Такой гордой осанки, такого пронзительного взглда не бывает у юнцов.

Да и голос ее — негромкий, но бархатистый, обволакивающий, ласкающий и манящий, никак не вязался с доспехами, украшенными на груди знаками отличия старшего центуриона. Он не настолько давно покинул рим и не настолько выжил из ума, чтобы не понимать, кто перед ним. Но вот почему все это было так ему знакомо? Почему вид этой хрупкой девушки в боевых доспехах так подталкивал его что-то сказать ей?

Он мучително размышлял, чувствуя, как поднимается по затылку снова разламывающая и нудная боль, от которой его не смогли избавить знахари египетских пустынных кочевников.

— Как ты оказался именно здесь? Ты такой огромный, что даже странно, что не посадили на весла.

— Им виднее.

— Ты наказан?

— А сама как думаешь?

— Но ты не избит. Значит, у них был резон не портить тебе шкуру.

— Продавать везли.

— Кому? В лудус? Но ты же очень чисто по-латыни говоришь. Ты римлянин?

Он кивнул неопределенно. Да и что сказать ей? Он уже и забыл, как мальчишкой бегал босыми ногами по нагретым камням бесконечных лестниц и взвозов родного города. Он помнил себя и молодым солдатом — совсем зеленым, со сбитыми ногами и ноющими от тяжести доспехов и груза плечами.

Что-то попытались еше на привале легиона сказать его товарищи про мать, которая, мол, не погнушалась переспать с каким-нибудь гладиатором или вольноотпущенником-охранником. И он ринулся в драку не оглядываясь — и, наверное, убил бы голыми руками, если бы не растащившие их взрослые легионеры. У хмурого от усталости врача оказались все четверо — он и его обидчики. Пока заживали рассеченные лица и сломанные ребра, они успели сдружиться… Мужчина вздохнул — он прекрасно помнил, что из их неразлучной четверки жив только он… В своих несущихся воспоминаниях он шел военными лорогами, теряя друзей и приобретая ярость воина.

Помнил, как учился говорить с незнакомым выговором, целые дни проводя с высокими, светловолосыми пленниками из далеких сесерных стран, расположенных еще дальше Альбиона, за землями пиктов и бриттов. И оказался в жаркой и лживой стране, уставленной треугольниками молчаливых пирамид — в длинных кожаных штанах и плаще из волчьего меха, с отросшими ниже лопаток волосами, которые, по мнению его командиров, были совершенно такими же, как у северных варваров.

А вот дальше… Что он там делал? С чужим именем, чужой жизнью. Торговал оружием, украшениями — это ли занятие для воина. Что же заставляло?

А после — жестокая, унизительная в своей беспомощности боль, терзающая его спину, грудь, плечи, налипший на открытые раны песок. Пропахшая верблюжьей мочой кибитка. Верблюжье молоко у рта, и он тянется за этим бурдюком, пытаясь сделать хоть один глоток разбитыми губами. И мучительная не менее, чем физическая боль, мысль — а что он не успел? Что-то важное. Но что?

Это «что-то» заставило его, как только ноги начали держать, уйти через пустыню — вперед, туда, куда его гнала мысль о чем-то незавершенном.

И вот он здесь, на триреме, стоит перед юной красавицей в доспехах старшего центуриона. Она острижена… Он снова провел рукой по отросшим волосам — длинные казались ему чужими, как и штаны, и он был даже рад, когда кочевники обрили его наголо, чтобы добраться до страшных ран на его голове, скрытых сейчас под оставшимися все такими же густымии волосами. «Неужели девчонка тоже валялась вот так, с окровавленной головой, не в силах подняться, чтобы отлить не под себя, захлебываясь собственной рвотой? Да что же ты, Арес, творишь, если таких девчонок посылаешь под вражеские мечи… Но вроде волосы-то у нее ровно лежат, шрамов особых не видно на голове. Хотя брови-то надсечены. И не раз» — он цепко оглядывал девушку, собираясь с мыслями.

— Идем наверх, — махнула она ему головой. — Цепи снимем. Ключи мы захватили. А не подойдут, я и так раскрою, наконечником стрелы или ножом. Пошли.

Он стоял соляным столбом, не в силах заставить себя пошевелиться — не хотел, чтобы она почувствовала зловоние, исходящее от его много дней немытого тела, насквозь пропотевшего в узкой каморке на самом носу триремы, прогревающимся на палящем солнце подобно метрету с вином, выставленным перебраживаться в уксус. Он знал, что весь загажен, потому что руки были скованы так, что он не мог дотянуться до укромных мест своего тела — и вот только тут и оценил традицию держать гребцов и прочих пленников на кораблях полностью обнаженными. Щетина, которой он зарос, раздражала его не меньше — все же годы службы в римской армии приучили его к определенному порядку.

Гайя взглянула на мужчину еще раз — и все поняла. Ей не надо было растолковывать его страдания — помнила и Рагнара, выброшенного из карцера и обмывающегося у водоразборника.

— Знаешь, все отмывается. Думаешь, остальные выглядели лучше? В конце концов, и я могла бы оказаться на их месте.

Он с благодарностью взглянул в ее понимаюшие глаза, поразившие его своими кошачьими переливами в полутьме трюма.

— Как тебя звать? — она шла впереди узким коридором, перешагивая через ребра корабля и шлепая по лужам.

— Кэмиллус. Можно просто Кэм.

— Откуда? Ты так и не сказал.

— Родом из Рима. Про выговор ты права. А вот так? — и он произнес крайнюю фразу так, что Гайя явственно услышала Рагнара.

— Британия? Что-то северное. У нас есть оттуда парень в когорте. Ты там воевал? Или мать оттуда? Отец?

Кэм молчал, и она обернулась, снова встретившись с его светло-синими глазами. Они вышли уже на свет, и тут Гайя увидела, что его волосы не просто светлы — они были абсолютно седыми.

А тело было не столько грязным, как ей показалось в полутьме, сколько покрыто густой вязью татуировки, но с совсем иным узором, ничем не напоминающим письмена на руке Рагнара или замысловатый узор на щеке Тараниса.

— Что означает твоя татуировка?

— Повелитель скорпионов.

— В смысле?

— У некоторых народов считается почетным быть укушенным скорпионом.

— Ты сам прошел такое испытание? Дал себя укусить скорпиону?

— Я похож на умалишенного? Они сами пришли. Много. И кусались, как хотели.

— Что не прогнал? Они же боятся верблюжьей веревки. Можно просто ночевку этой веревкой окружить и все.

— Откуда познания? Читаешь много?

— Не очень. В основном приказы. А веревка… Ну в рейдах же ночевали. Ребята, те кто дольше моего в Сирии пожил, подсказали.

— А ты долго?

— Месяц с небольшим.

— А я вот призадержался, — усмехнулся он, и снова схватился за затылок. — Что-то такое важное… Что же мне тебе сказать…

На свету его глаза были яркими как васильки, и резко контрастировали эти молодые глаза и совершенно седая голова. Гайя перевела снова глаза на его татуировки на сильной груди — и снова прикусила язык: под узорами явственно были видны тщательно скрытые шрамы.

— Ты не мог прогнать скорпионов? — она спросила тихо и как можно бесцветнее.

Он беспечно махнул рукой:

— Да не чувствовал я их…

Гайя хорошо понимала, почему можно не почувствать боль — это богиня Ата, богиня безумия, закрывает собой истерзанное сознание и дает блаженный покой, кому на время, чтобы собраться с силами, а кому и навсегда придется остаться с заснувшим разумом.

— Твои раны, — она сделала попытку прикоснуться к его плечу, целиком закрытому узором из переплетений кругов и звезд.

Кэм перехватил ее руку на полпути:

— Они ничего не узнали. А об остальном говорить не хочется.

— Что не узнали? И кто? — быстро спросила Гайя, заглядывая в его васильковые глаза.

Он остановился — и даже не потому, что она преградила ему путь, а так, как будто его настигла в спину стрела. Гайе даже показалось, что сейчас вся громада его словно выточенного из вековой сосны тела обрушится на нее. Кэм сжал пальцами виски, звякнув остатками кандалов и со стоном вздохнул:

— Да что же ты со мной делаешь…

— Все, успокойся, — взяла его за предплечье девушка, ощутив мощ не успевших ослабнуть взаперти мышц.

Этот его жест, которым он хватался за голову время от времени, напомнил ей и свои жуткие головные боли — следствие того падения на камни, поэтому сомнений у девушки, отчего же так мучительно пытается что-то вспомнить Кэм, не оставалось. Она знала, что сама еще счастливо отделалась — а некоторые ребята, получившие в бою более сильные удары, даже по шлему, вынесенные оглушенными, без ран на голове — долго и тяжко болели. Не могли шевелиться, какое-то время говорили как спросоня, после это проходило — но вот стоило выпить в часы отдыха после боя пару чаш даже разбавленного вина, и богиня Ата целиком заполучала свою жертву на несколько часов.

Они вышли на палубу, и Кэм, оказавшись на ярком солнце, невольно прикрыл рукой глаза. Гайя, услышав звякание цепи, спохватилась и попросила нож у проходившего мимо легионера — парень уже успел отмыться и даже прикрыть чресла узкой полоской еще влажной после стирки ткани. Очевидно, на всех пожитков пиратов хватило едва-едва. Когда Гайя спускалась в трюм, ребята как раз плескались на корме, поливая друг друга водой, зачерпнутой из моря ведрами на веревках.

Легкий ветерок коснулся корабля и находящихся на палубе людей. И Кэм содрогнулся от отвратительного запаха, исходившего от него самого — застарелого пота, мочи и трюмной затхлости. Он еле выдержал, когда девушка, не дрогнув и не сморщив свой точеный небольшой, чуть вздернутый носик, бестрепетно приблизилась к нему, взялась рукой за его руку и легко, с первого движением, кончиком узкого ножа открыла по очереди оба ручных браслета, а затем опустилась на одно колено и взялась за его щиколотку. Кэм, замирая от восторга, ощутил ее пальцы у себя на коже, опустил глаза, восхитился короткими золотыми кудрями девушки, волной падавшими на шею и щеки, когда она наклоняла голову, борясь с заржавевшим замком. И тут же замер, заметив, что его ноги по самые лодыжки покрыты отвратительной дрянью, в которой он топтался все эти дни. Решение пришло мгновенно — тем более, что плоть не хотела смириться с тем, что она пребывает в жалком и грязном состоянии, и неудержимо реагировала на близость этой красивой женщины, чья лепная сильная спина была прямо перед его глазами, у его бедер.

Едва последний браслет звякнул о палубу, Кэм, уже следивший глазами за слаженными движенями весел, одним махом перелетел через ограждение борта и ровно, без плеска вошел в воду точно между веслами.

Гайя рванула туда же на следующем такте движения весел — стараясь пронырнуть как можно глубже, чтобы не попасть под опускающееся и прогребающее под водой весло. Она видела, что этого загадочного Кэма что-то мучает, догадалась, что парень многое пережил, что его страшные раны и седина имеют не менее страшное объяснение, да еще и татуировки, покрывающие большую часть его торса, тоже говорили, что он побывал в руках каких-то жрецов или знахарей, не случайно же он обмолвился о скорпионах. И да, Гайя вспомнила рассказ Дария как-то у костра о том, что в пустынях Египта есть у некоторых племен такой ритуал проверки на мужество — укус скорпиона. И выживший до конца дней пользуется почетом и уважением среди соплеменников. Но вот подробностей она, как ни старалась, припомнить не могла — разговор возник глубокой ночью, после тяжелейших учений, когда префект разрешил им немного расслабиться и снять усталость, выпив немного крепчайшего и горьковатого фалерна. Именно в такие редкие часы и развязывались языки у мужчин, собравшихся в когорту из самых разных легионов империи, воевавших в разных уголках ойкумены и успевших многое повидать, о чем на трезвую голову и вспоминать не хотелось.

Команда замерла на едином вдохе — все видели красивый пролет высокого седого парня, которого Гайя вывела из трюма и, также, как и их всех, освободила от кандалов. Видели и прыжок отважной девушки. Вот они оба скрылись в зеленоватой воде, и лишь весла неотвратимо и мерно бьют по воде.

Они вынырнули одновременно, нашли друг друга глазами. И парень громко рассмеялся.

— Ошалел? — рыкнула Гайя, промаргиваясь после глубокого нырка. — А если б под весло?

— А ты? — его васильковые глаза смотрели нежно и весело, и смывшая грязь вода придала ему уверенности в речах.

— Я тебя вытаскивала. Думала, ты утопиться решил.

Он расхохотался так, что невольно глотнул воды и закашлялся.

Им бросили веревку с кормы, и Кэм пропустил Гайю вперед, а сам не мог отвести глаз от ее мокрых стройных ног, мелькнувших перед его носом, когда она в мгновение ока взобралась наверх, подтягиваясь на руках.

Марс, который находился тут же, на палубе, не мог найти себе места от ярости. Кэм вылез и наткнулся на полный ярости взгляд Марса — и сразу почувствовал в этом темноволосом молодом мужчине с горящими яростью глазами, потемневшими от бушующей в душе страсти соперника. Кэм сразу понял, что тот претендует на Гайю, но не спасовал, а просто вздернул бровь — он умел добиваться своего и привык к вниманию женщин. Особенно после того, как оказался в таком неприятном ему обличии северного варвара — а вот женщины находили его неотразимым.

Кэм и Марс с трудом разминулись на широкой палубе, едва не задев друг друга мгновенно взбугрившимися бицепсами.

Марс подошел к Гайе, вытряхивающей воду из уха и отжимающей волосы, начинающие на ветру снова кудрявиться.

— Зачем ты так рискуешь? — в нем боролись досада и нежность.

Она, застыв с поднятыми к волосам руками, посмотрела ему в глаза с недоумением:

— Он был прикован. Но вырвал гнездо кандалов перед тем как раз, когда я нашла это помещение в самом носу триремы. И у него не все в порядке с головой. Так что пойми, по всему было видно, что парень увидел солнце, рехнулся окончательно и пошел топиться. А еще я испугалась, что его веслом таки задели. Уж слишком долго не всплывал.

— Ты тоже! — Марс рычал, срываясь в хрип. — И весла могли пройти по тебе! Ты обо мне подумала?

— О тебе? Ты же на палубе стоял, какие весла?

— Смеешься? — спросил он с горькой угрозой. — А я что должен был думать, пока ты была под водой?!

— То же, что и думал. Как нам придти в Рим и не потонуть. Нашел рулевого среди ребят?

Он вздохнул:

— Один вроде как знаком с этим делом. Но плавал, то есть ходил, как они выражаются, всего пару раз, и то с опытным рулевым. На подхвате у него. Он готов попробовать, но сам не уверен в успехе.

— А остальные?

— Паруса…

— Ну хоть паруса. Ты с ними общался? Надежные? Или тоже новобранцы какие. По неловкости своей угодившие в плен?

— Да нет, там мужики взрослые есть. Сирийцы не гнушались подбирать наших ранеными из воды, если видели, что еще плывет. Значит, сильный, выживет.

— А на воде далеко не убежать… — раздельно, погружаясь в свои мысли, промолвила Гайя.

Марс положил ей руку на плечо, решив, что девушка просто перенервничала от всего, свалившегося на них в этот долгий и трудный день. А теперь постепенно успокоилась и уже не будет встречать его ласки так ершисто — тем более что с каждым часом они приближались к цели. Пусть на воробьиный шаг, но вперед…

Кэм, исподволь наблюдавший за происходившим у левого борта, в тени палубных надстроек, заметил, как Гайя движением плеча скинула руку Марса… Да что там, он и разговор слышал. Борясь с мучительным приступом головной боли, едва не бросившей его на колени прямо на палубу, он вдруг вспомнил — корабль, похожий на этот. Хлопает мокрый парус за спиной. И он явственно увидел свои руки, лежащие на отполированном руками других рулевых, потемневшем от соленой воды штурвале. Да и в Египет он же попал на своем вроде как корабле… С обнаженной девой на носовой части. Точно, и назывался он странно — «Дева бури».

— Гайя! — Кэм широкими шагами пересек покачивающуюся палубу, ни разу не сбившись с ритма. — Я знаком немного с морским делом. И могу встать к рулю.

— Вот как? Немного? Не думаю. Что если два полуобученных человека возьмутся вместе за дело, то у них получится хорошо. Это как соединить в бою одного новобранца, владеющего мечом. И второго. Со щитом. Но других способов у нас пока нет.

— Зря ты так… посмотри. Попробуй. Сама мореход?

— Нет, — смущенно тряхнула она головой. — Но дадут пару уроков, и я поплыву.

Оказалось, что Кэм разбирается и в морских картах, которые отыскала Гайя на триреме.

— Смотри, — они обсуждали маршрут, и он показывал ей карту, объясняя, как удобнее обойти мели у Кипра. — Нам же важно и не привлекать к себе особого внимания. Так?

Она подошла к карте, а он склонился через ее плечо и стал показывать их движение, объяснять где они и как быстро могут добраться. Гайя оказалась в кольце его рук: он с одной стороны опирался рукой о стол, а с другой склонился через ее плечо и вел пальцем по карте, исподволь наблюдая за ней.

Кэм вдыхал свежий морской запах ее упругой кожи, чуть шелушащейся от загара, любовался длинными и пушистыми ресницами, а пухлые губы сводили его с ума, так и призывая впиться в них жадным, но невероятно нежным поцелуем — эти губы были так нежны, что не вязались с ее сильными, загрубевшими от тяжелой работы руками. Кэм видел, что она, разделяя тяжелую участь команды, лишенной гребцов-невольников, вместе с ребятами драит палубу, садится на весла, чтобы дать возможность отдохнуть кому-нибудь из гребцов. Мужчина, давно уже не знавший женщины, и оказавшийся рядом с обворожительной красавицей, так сильно отличающейся от всех, кого он видел за свои двадцать семь лет и с кем спал — совершенно потерял голову.

Он как будто случайно скользнул губами по ее щеке, задел уголок губ. Кэм был очень аккуратен, и старался не испугать ее своей напористостью — понимал, что если такой нежный цветок жив и цветет нетронуто среди двухсот мужчин здесь и сейчас, в открытом море, а еще раньше были в ее жизни, судя по всему, и солдатская лямка в легионе, и даже Сирия с ее песками и кочевниками — то отпор она способна дать очень жесткий.

— Нет, старший центурион. Не здесь. Судя по краю береговой линии, здесь должны быть подводные течения, и нас снесет. Я предлагаю пройти здесь, — поправил он ее, взял за руку и переставил палец ее на другую точку на карте.

Кэм задержал свою руку на ее, и придвинулся неуловимо ближе, чтобы ее спина коснулась его груди.

Гайя, как ему показалось, не замечала ничего, кроме карты.

Он хотел приобнять ее и даже прошептать что-нибудь нежное в ее аккуратное ушко, так соблазнительно выглядывающее из густых золотистых коротко остриженных волос.

Но вместо этого спросил внезапно охрипшим голосом:

— Так ты согласна? — лишь бы услышать ее «да», пусть о чем-то другом.

Гайя слегка обернулась:

— Да, пожалуй. В любом случае мне есть смысл согласиться с твоим планом. У тебя хоть опыт есть в морских делах.

Кэмиллус вздохнул с облегчением.

— Так, — она распрямилась и одернула тунику, перехваченную в талии мужским боевым поясом с мечом и ножом. — Я к гребцам. А ты разберись с курсом и смени Марса у руля.

Она попыталась развернуться, чтобы выйти на палубу, но Кэм не отстранился, и руки во стола не убрал, не выпуская девушку. Наоборот, еще крепче удержался ими, и мускулы взбугрились, расправив геометрические узоры из кругов и квадратов на его плечах.

Гайя подняла на него удивленный взгляд. Кэм выдержал этот проникающий прямо в душу топазовый взор, и его пальцы нежно скользнули по ее руке, взгляд остановится на губах. Гайя замерла, но замер и он. Кэму нравилось чувствовать ее так близко, и его сердце начало биться очень быстро. Гайя это почувствовала своей спиной, по-прежнему прижатой к его широкой, покрытой рисунками груди.

— Кэм? — удивленное и неожиданно тихое.

Он не выдержал и прикоснулся губами к ее четко очерченных, выпуклых и светло-розовых губ. Гайя напряглась и наверное, ударила бы его сразу. Но Кэм успокоил ее нежными прикосновениями к плечам. Он был готов сказать ей, что она ему очень нравится и поцеловать, но…

Она все же сжала кулаки. Но ударить не успела — мужчина рухнул к ее ногам, сжимая голову.

Приступ жестокой головной боли захлестнул его и закружил ледяным водоворотом.

…Он очнулся на полу, и его голова лежала у нее на коленях, а она мягко гладила его по волосам.

— Что случилось? — тихо спросила она, продолжая пальцами расчесывать его седые, но по-молодому густые волосы, массируя кожу постепенно легчающей головы.

Боясь возвращения боли, едва не расколовшей его голову, Кэм замер неподвижно, прижимаясь затылком к ее бедрам и ощущая тепло промытого в морской воде и пахнущего водой и водорослями тела. Перед глазами мелькали отрывочные картины, постепенно сливающиеся в единое целое. Становящееся все более выпуклым и отчетливым. Мужчина с облегчением вздохнул — все то, что мучило его несколько месяцев, вдруг нашлось и объяснилось.

Усталые глаза сенатора Марциала, близкого друга покойного Юлия Цезаря, сумевшего в трудные для Октавиана дни разразившейся гражданской войны оградить будущего императора от бесчиленных попыток привлечь его на свою сторону всевозожных группировок, на которые разбился Сенат. Марциал прикрыл глаза ладонью, сухой и узкой, уже покрытой старческими коричневыми пятнами.

— На днях прибудет из Германии Секстус Фонтей. Хвала богам, он возьмет с моих старых плеч это бремя… Пойми, Кэмиллус, это мне уже не по силам ни во возрасту, ни по интересам. Не так много осталось жить, и хочется успеть так много…

— Надеюсь, дядя, что не подведу. И застану тебя в добром здравии по возвращении.

— Мальчик мой, — растроганно поднял на него глаза Марциал. — Прости меня. Я своими руками посылаю тебя в такое пекло.

— Не ты. Прости, дядя. Меня посылает Рим. И моя жизнь принадлежит только Риму. А мою честь никто у меня никогда не отнимет.

— Верю. И горжусь тобой. И все же, знаешь. Ты там поосторожнее…

Кэмиллус хотел обнять сенатора, действительно приходившегося ему дядей, но застеснялся своего внешнего вида — с непривычно длинными, спускающимися ниже плеч волосами, отросшими за крайний год, одетый в узкие кожаные штаны и такие же сапоги из кусков кожи, притянутых к ногам сыромятными ремешками, с волчьей шкурой на спине поверх полотняной рубахи, распахнутой на груди до широкого, покрытого чеканными накладками пояса. Даже меч ему пришлось научиться носить не на поясе, как положено римскому воину, а за спиной, как приучили северные мореходы, заглядывающие время от времени в устья рек Германии и Галлии. Кэму пришлось задружиться с ними и даже провести год на их корабле, выполняя всю работу от самой тяжелой по осмолке днища до участия в сражениях против каких-то побережных племен. Зато и языком овладел в совершенстве, и обычаи все узнал. Причем многие из них он счел вполне достойными мужчины и воина — если римские знатные полководцы бросались животом на собственный меч, чтобы смыть позор неудачного сражения, то воины викингов втыкали меч в землю, вспарывали себе живот и шли по кругу, наматывая на меч собственные кишки, называя это «прогулкой».

Он подумал, прощаясь с Марциалом, что жизнь все же расставляет все по местам. Даже вознесясь очень высоко, сенатор оставался единственным родственником, не отказавшимся от своей сестры, матери Кэма. После одной-единственной ночи любви, на которую решилась юная патрицианка, потрясенная красотой и статью дорогого телохранителя своего отца, родился сын — совершенно не похожий на древнюю и породистую семью Марциалов. Мальчишка был крупным, здоровым, но с удивительными васильковыми глазами и очень светловолосый. Гордая красавица Марциала, оплакав отданного на арену и погибшего там в бою своего несчастного возлюбленного, однажды ночью собрала вещи и пеленки в узелок и с сыном на руках покинула ставший негостеприимным родительский дом.

Она работала в фуллонике и растила сына — трудно, но без попреков от многочисленных родственников. Мальчишка рос хорошим сыном, но грозой всего квартала. И Марциале приходилось то извиняться перед соседками за обрушенную черепицу с сарая, по которому затеял прыгать ее сын со всей компанией мальчишек из их инсулы, то лечить его рассаженные до кости кулаки, когда жилистый вихрастый подросток встал один против двоих взрослых пьяных рыбаков, решивших прижать в углу на улице дочку соседа-писаря.

Мать он схоронил уже после того, как пошел в армию и смог поддержать ее угасающие силы своим жалованием. Служилось Кэму легко — ему очень хотелось достичь многого, чтобы порадовать мать, а здоровья благодаря ее заботам и тайком скормленным ему своим кускам было не занимать.

И вот сейчас, лежа на коленях Гайи, Кэм вспомнил мать, ее ласковые натруженные руки, тихий голос — она так и не научилась сварливо браниться с соседками. Хотя ей это вскорости и не надо стало — как только подрос сын, способный появиться как из под земли, едва кто-то пытался что-то сказать его матери обидное, и закрыть ее собой. Казалось бы, мальчишка десятилетний, но босые ноги крепко стояли на мостовой, а вихрастая светловолоса голова так упрямо набычена, и сверкают нездешние пронзительно-синие глаза — и никто уже не смеет попрекнуть Марциалу грехом юности.

— Кэм, так что случилось? Болит где? Голова? — ласковый, слегка встревоженный голос Гайи ненадолго вернул его к реальности из того далекого Рима, в котором он рос на шумной и многолюдной улице Аргилет.

Он молча поймал ее руку, прижал к губам, поцеловал ладонь, поднялся губами к запястью:

— Уже все хорошо. Ты не дала мне разбить голову? Я же мог тебя запросто раздавить. Ты такая маленькая и хрупкая.

— Я крепкая. Так что поймала. Вот разве что положить пришлось к себе на колени. Ты уж прости.

— Это драгоценная награда для меня, — вздохнул он, собираясь с силами и прикрывая глаза от еще нахлестывающей его боли в висках.

И с этой пульсацией и багровыми кругами в глазах приходили все новые картины. Вот он входит в порт Александрии на носу северного, никогда не виданного здесь корабля, и тут же начинает торговлю украшениями, медом, оружием, якобы привезенными им с далекой родины.

Он вполне справлялся со своим заданием — успешный и экзотический торговец, он привлекал к себе всех жителей Александрии. С ним стремились дружить, при нем проговаривались о секретах и чаяниях — кто мог подумать, что этот любвеобильный красавец с выгоревшими на солнце почти добела длинными не по-здешнему волосами может вообще интересоваться чем-то, кроме звонкой монеты и красивых египетских девчонок, выстраивавшихся возле его дверей в надежде обратить на себя внимание. Но гордый синеглазый торговец, одинаково легко управляющийся с весами и мечом, который грозно посверкивал рукоятью у него за плечом, не снисходил до уличных девок — так, разве что в первые дни дал им повод восторгаться на всех углах горячими ночами и огромным гибким телом. Поговаривали, и не без основательно, что в постель синеглазлого варвара запрыгнула верховная жрица Исиды — но кто ж решиться ее обсуждать вслух?

А Кэм, относя на руках под утро истомленную любовью и размякшую до крайней откровенности жрицу в ее дом, возвращался и со злой усмешкой оттирал запаренной золой все следы ее удушливо-сладких благовоний и звериный, резкий женский запах. Он и сам не мог объяснить, почему так стеснялся своего связного, двадцатидвухлетнего Дария, служившего в местном форте и частенько заходившего в лавку Кэма посмотреть оружие и показать его в тренировочном поединке.

Но вот что-то не сложилось, где-то он допустил ошибку — ругнулся на родном языке, да еще на той латыни, на которой разговаривают только сами жители простонародных кварталов. И дальше воспоминания шли кровавыми кусками и такой болью, что он невольно застонал. И снова ощутил нежные прохладные пальцы Гайи на своем пылающем лбу:

— Ты что-то вспомнил? Ты мне хотел что-то сказать еще в трюме…

Он вспомнил. И знал теперь точно, куда и кому должен передать сведения о том, как изготавливают дурь, которую затем переправляют в Рим, наводняя город потерявшими себя молодыми парнями, которые уже не хотят ни защищать город, ни украшать его.

— Нет… Так ничего и не пришло… — он провел рукой по лбу, снова нащупывая ее руку.

И, хотя тот момент он вспомнил отчетливо — летящий в грудь кинжал, беспамятство, пытки, спустившие кожу у него с плеч, спины и груди. Вонючая клетка и все новые и новые допросы и побои. Кроваво-гнойная короста на теле. И внезапно поддавшийся ночью замок клетки. Улицы Александрии, такие же темные, как и ночной Рим, но освещенные гигантским маяком. Удар по затылку, горячие в холодной ночи струи крови на шее и спине. Ворчание над головой: «Падаль эту в пустыню выкинуть. Пусть там и догнивает». И спасительная влага у губ, мучительные перевязки, первые неловкие шаги по расползающемуся под ногами песку. Вот тут и пришли те мысли — бежать, бежать. Кому-то и что-то срочно сказать. Но кому?

Он скосил глаза на доспехи Гайи, лежавшие в углу — и вздрогнул всем телом.

— Кто твой командир в Риме?

— Префект Секст Фонтей, — удивленно ответила она, не ожидая такого перехода от поцелуев.

Кэм провел рукой по лицу — совсем так, как делал его дядя, сенатор Марциал.

— Все хорошо, Гайя… Спасибо тебе… — он рассказал ей самое важное, опустив подробности своего плена, пыток и месяцев, проведенных у кочевников. Умолчал и о том, как снова попался в плен и оказался в трюме пиратской триремы.

— Тебе лучше?

— Знаешь, я б ругнулся, но как-то раз мне это слишком дорого встало… Так что все хорошо. Хотя бы то, что я могу говорить на родном языке, не опасаясь больше получить кинжал в грудь.

— Понимаю. — она все так же гладила его голову, массировала кожу, дотрагивалась до ушей и шеи.

Он вскинулся:

— Через сколько дней мы будем в Риме?

Она еще более удивленно посмотрела на него:

— Тебе виднее. Пока что нам остается только уповать на свое мастерство.

Он попытался сесть. Но в это время раздались шаги:

— Гайя…

Марс, заглянувший в палубную надстройку своими стремительными шагами, остановился потрясенный: Гайя сидит на полу, голова Кэма у нее на коленях, и она гладит его по лбу и волосам, и они разговаривают негромко. Марс поймал на себе взгялд Кэма. И сейчас он был еще более красноречив, чем тогда на палубе, когда они чуть не сцепились в рукопашной. А Гайя, напротив, посмотрела на Марса широко распахнутыми, радостными и спокойными глазами:

— Марс! Кэм, оказывается, из нашей когорты! Ты представляешь, он раскопал источник тог, с чем мы боролись почти год! Если бы нам раньше его сведения! А его связным бы угадай кто?

— Я слишком измотан, чтобы решать тут загадки Минотавра.

— Наш Дарий!

— Ах, вот как, — криво усмехнулся Марс, услышав имя еще одного своего соперника.

— Вспоминай! Его же перевели к нам в когорту из Египта.

— А не из Сирии?

— Да он везде побывал. Но ножи-то у него египетские.

— Это точно. Отважный парень. Неужели жив? — Кэм сел на полу, согнув одну ногу в колене и привалившись к стене.

— Еще как! Он центурион нашей когорты! — радостно отозвалась Гайя, не замечая, как все больше темнеет лицом Марс. — Его после лечения сразу к нам и прислали.

— Что с ним? — резко обернулся Кэм и сжал висок пальцами.

— Он был ранен в Египте, лечился на горячих источниках под Римом.

— Значит, и он вляпался, — горестно вздохнул Кэм. — А я-то, дурак, надеялся…

Марс взял себя в руки — все же нелепо сейчас устраивать сцены ревности, хотя сначала он был готов просто растерзать и Кэма, да и Гайе всыпать пару раз по крепким ягодицам. Он мотается за ней по всей ойкумене, а она нашла в трюме и обнимает. Но Марс подавил поднимающиеся из глубин души мрачные мысли, вспомнив, что именно погнало Гайю в эту поездку. Из которой теперь неизвестно как и когда они вернутся. И надежды на успешное плавание у всех на этой триреме связаны только с белоголовым гигантом…

И Марс протянул ему руку, помогая вставать.

* * *

Гайя, вся залитая потом так, что даже кудряшки прилипли к голове, и с трудом переводящая дыхание, поднялась на корму вместе с теми ребятами, с которыми отработала всю смену на веслах безо всяких поблажек. Они еще в первый день приняли решение — пойти на то, чтобы существенно потерь в скорости, но не терять больше гребцов от непосильной работы в душной весельной палубе, и поэтому менялись несколько раз за сутки.

Она едва успела обрушить на себя ведро прохладной забортной воды, пусть и такой же соленой, как и она сама, зато пахнущей неповторимой чистотой морской волны.

— Гайя, — к ней спешил, расталкивая полуголых, поливающих друг другу на спины ребят, один из моряков, приставленных ею к парусам. — Смотри!

Она из-под руки посмотрела туда, куда он показывал темным от смолы пальцем:

— Береговая линия действительно как пьяными фавнами нарезана. Наш лоцман надежен?

— Пока что да, — успокоил ее моряк. — Мы за ним поглядываем. Да ему что толку врать-то? Ну потонем все вместе. Да мы еще его и прирезать успеем, да так, что к Харону явится в корзинке. По частям.

— Добрый ты, — усмехнулаь Гайя, продолжая напряженно вглядываться в береговую линию.

— Дело в том, что здесь где-то должен стоять вроде ложный маяк.

— Что значит «вроде»? И как маяк может быть ложным? Прости, но я все же не слишком в мореплавании.

— Понимаешь, какое дело, — моряк замялся, постукивая босой ногой по доскам палубы. — Я его не видел. Слышал от нескольких ребят, которые сейчас уже упокоились в объятиях дочерей Нептуна.

— А откуда они знали?

— А их именно так в плен и взяли. Всю команду. Понятно, тех, кого в бою не перебили.

Гайя присвистнула. Такого поворота событий она не ожидала. К встрече с сицилийсикми пиратами, вновь расплодившимися после великой победы над ними Гнея Помпея, они были готовы все. И оружие, найденное на корабле, пришлось как нельзя кстати. Гайя с Марсом даже проводили тренировки на небольшой палубе, где развернуться толком места больше чем для декурии не было, с учетом того, чтобы не задеть товарища мечом при выпаде.

— Сейчас я позову Кэмиллуса и Марса. Надо что-то придумать.

— А что придумывать? Просто обойти его. И желательно в темноте.

— Хорошо, — прищурилась она, переводя взгляд с моря на своего собеседника. — Мы пройдем невредимыми. Но те, кто пойдет следом, попадутся, как попался тот корабль, о котором ты говоришь. А те ребята тебе сниться не будут?

Моряк опешил он пронизывающего и резкого взгляда ее глаз.

— Ты не подумай, — он поспешил оправдать свои слова. — У нас мало оружия, все разномастное, не римское в основном. И людей мало. Ты и так сама даже на весла садишься.

— И что? — бросила она. — Надо, я и палубу драть буду. И кашу варить и раздавать гребцам.

— Я не о тебе лично. Ты уверена, что команда согласится принять бой? Тем более, самой в него ввязаться?

— Честно говоря, я и не могла бы предположить, что мой приказ не будет выполнен. В конце концов, я старший по званию здесь. Но это так. Для тех, кто думает только о своей шкуре, — эти фразы она произнесла достаточно громко, так, что ее слышали все, находящиеся на палубе.

Ребята окружили ее, она дождалась, пока подбегут Марс и Кэм, и рассказала им, что слышала только что.

— Это гнездо погани должно быть уничтожено, — ее голос уверенно прозвучал над притихшим как от любопытства, морем.

— Как и любое другое, — раздался такой же твердый и уверенный голос Марса.

— Она нас освободила, мы видели, как она дралась. И у нас нет сомнений, что Гайя сможет повести нас в бой, — раздались голоса, и Гайя вздохнула с облегчением.

Она ни капли не сомневалась, что люди, собравшиеся на этом корабле, все же не забыли свою присягу. В конце концов, они же видели, как она ведет и держит себя, как уверенно командует. И взяла быка за рога, пока все были готовы ее услышать.

— Надо поднять наверх ту смену, которая сейчас на веслах, и ту, которая отдыхает. И отобрать тех, кто хорошо плавает.

— Гайя, — предостерегающе промолвил Марс. — Что ты задумала?!

— Ничего особенного. Это же маяк. И небольшой, судя по всему. Иначе его бы давно заметили и разнесли бы к Эребу наши корабли императорского флота. А если он зажигает огни тогда, когда кто-то на лодках разведал добычу и дал знать команде маяка, то он явно не Александрийский. Хотя и похож.

— В смысле? Все маяки похожи. Александрийский здоровенный просто.

— А то, что любой маяк одной стороной обязательно выходит в море, а одной на сушу. Поэтому и брать его мы будем и с суши, и с моря.

— Что ты задумала?! — снова прервал ее Марс. И его голос был еще более настороженным.

А Гайя, как ни в чем ни бывало, продолжила спокойно и даже весело:

— Мы с Марсом пойдем вплавь небольшими группами…

— Вплавь? С оружием? — прервал ее с сомнением Марс. — Не все плавают так, как ты. Ты и в ноябре могла переплыть реку, чтобы навести переправу для всего легиона.

— При чем тут река? Тут теплее даже сейчас, в феврале.

— Гайя, а может, на лодках? У нас же есть несколько спасательных шлюпок, — предложил кто-то из моряков.

— Согласна. Еще лучше. Тогда Марс с более тяжело вооруженными воинами прокрадется на лодке к берегу. А мы проплывем частично под водой, но с ножами. И попробуем взобраться по стене маяка.

— По стене? — сделал шаг назад совсем молодой воин, так и не успевший толком втянуться в службу, как оказавшийся в плену после первого же боя.

— А что такого? — недоуменно вскинула на него свои кошачьи глаза Гайя. — Маяк не колонна. Его не вытачивали, а строили из камней. Так что щели куда всунуть нож есть.

— А корабль? Может, не надо им рисковать? — качнул седой головой Кэм, все это время молча стоявший со скрещенными на груди руками.

— Я и не собиралась подвергать трирему опасности. Она с командой будет стоять наготове в бухте неподалеку.

— Я так и подумал, — кивнул Кэм. — Тогда я тоже беру шлюпку и мы пойдем на маяк в лоб. Заодно отвлечем силы от тебя и Марса. Щиты у нас есть?

— Есть немного.

— Придется черепаху делать над лодкой. Там же град стрел будет.

Они успели подготовиться к тому моменту, когда огни маяка показались в резко сгустившихся вечерних сумерках.

Кэм умело завел трирему в бухту и приказал бросить якорь. Им пришлось придерживать якорную цепь, чтобы она не издала характерного лязганья.

— На штурм пойдем ближе к рассвету, — распорядилась Гайя, натачивая боевой нож.

И эта ее спокойная деловитость передалась остальным — все спокойно взялись за последние штрихи подготовки.

— Гайя, — окликнул девушку Марс, готовясь спрыгнуть в спущенную на поду шлюпку. — Ты это… Ты себя побереги…

Она кивнула:

— Ты тоже.

И занялась приготовлениями своей группы.

Марс греб, налегая изо всех сил на весло и стараясь не ударять им по воде, чтобы не создать лишний шум, а в душе у него все переворачивалось. Он-то был в доспехах, и его ребята тоже. А Гайе предстояло проплыть то же самое расстояние полуобнаженной, в набедреннике и узкой полоске строфоса, сдерживающего ее тяжелую развитую грудь. Ребята же, изъявившие желание пойти с ней, рисковали не меньше — обнаженные, только с закрепленными на бедрах ножами, они спокойно поглядывали на темно-зеленую гладь моря и на светящийся вдали маяк.

Дав отплыть Марсу и отдав последние распоряжения Кэму, тоже готовому пересесть в шлюпку, Гайя беззвучно скользнула в темную воду, а следом за ней и четверо смельчаков.

Кэм напряженно следил за ними из лодки, выйдя слегка из бухты. Он ждал, когда девушка и ее товарищи подплывут к стене настолько близко, чтобы войти в то пространство, которое уже не простреливается стрелами. Все стрелы он надеялся собрать на себя — вернее, на щиты, которыми были укрыты его ребята так же, как и в строю складывали знаменитую римскую черепаху, делающую неуязвимыми легионы.

Гайя уцепилась рукой за облепленный ракушками и водорослями край фундамента маяка, чувствуя, как острые краешки впиваются в ладони, лишь недавно поджившие после веревки, да еще она то брошенную Кэмом в трюме цепь ловила, то на весла садилась. Она перевела взгляд на своих ребят — все доплыли. Она встряхнула левой рукой, сбрасывая напряжение — простреленная в запястье, долго гноившаяся и едва зажившая после зверского вмешательства Марса рука болела нещадно и почти перестала слушаться от холодной воды. И если боль в ладонях можно было просто стерпеть и забыть, то перспектива лезть вверх по почти гладкой стене на одной руке ее настораживала. Она сжала зубы — отступать было некогда. Шлюпка Марса уже причалила, и ребята тихо передвигались по едва освещеннному лучом просыпающегося за краем моря солнцем берегу.

Гайя обернулась — прямо на маяк по открытому морю, не скрываясь и даже не пытаясь соблюдать тишину, неслась еще одна лодка, на носу которой балансировала мощная белоголовая фигура. Что-то внутри у девушки невольно сжалось, когда она увидела первые шлепки стрел на воду, еще не достигающие лодки. Краем глаза заметив, как мгновенно поднялись щиты, закрывая спасительным куполом воинов Кэма, она махнула своим ребятам — времени было мало. Пока Кэм оттягивает все силы засевших на маяке злочинцев, вовлекая их в бессмысленную перестрелку, ей с ребятами надо оказаться на вершине сооружения.

Ножи легко входили в щели между каменными блоками, выкрашивая пуццолану, ноги цепко упирались в стену. Время от времени у них была возможность перевести дыхание там, где в стене были небольшие отверстия, видимо, предназначенные для естественного освещения винтовой лестницы, которая должна пронизывать всю толщу маяка до самого верха.

Наконец, показались ряды кирпичей, подернутые копотью, и она перевела дыхание с облегчением — почти верх. Над головами свистели стрелы, тяжело стукавшиеся внизу о подставленные щиты — и наверх доносились эти звуки. Гайя подспудно боялась услышать другой звук — вскрик боли, означающий, что какая-то стрела все же достигла цели. Но девушка быстро отмела эту мысль — во-первых, была уверена в плане Кэмиллуса, а во-вторых, понимала, что никто из ребят не будет не то что кричать, стонать не будет. Она же сама тоже карабкалась по стене абсолютно молча, хотя силы были на исходе.

Дальнейшее произошло с такой скоростью, что впоследствии ни сама Гайя, ни даже те, кто видел это, не могли сказать, как именно все случилось. Гайя запомнила только глаза лучника, свесившегося через парапет маяка и выцеливающего ее. Она посмотрела ему в глаза и улыбнулась, успев подумать, что от судьбы не уйдешь и неминуемая смерть застанет ее сорвавшейся в пучину моря, что показалось ей гораздо более приятным, чем гибель на арене Большого цирка в Риме. Но в этот момент раздался громкий голос Марса, тоже, как оказалось, взбежавшего на площадку маяка, но по внутренней лестнице. Гайя не разобрала слов — их относил ветер, такой сильный в этот день, что успел высушить и набедренник, и даже волосы, пока она поднималась по стене. Но голос, такой родной и знакомый, она узнала.

На Марса можно было злиться сколько угодно, тем более он своей горячностью и необдуманными поступками часто выводил ее из себя, но все же он был ей дорог — и как давний боевой друг, и как первый мужчина в ее жизни. Сердце девушки пропустило удар и забилось сильнее — лучник отвел от нее взгляд, так и не выпустив стрелу, и исчез из поля зрения. Уловка Марса сработала — он отвлек внимание врага на себя.

Гайя не помнила, как взлетела на парапет, перемахнула вниз, пробежала по узкой каменной дорожке, окружающей огромный котел с остатками догорающей пакли, пропитанной земляным маслом — котел заправляли днем, а поджигали вечером, с наступлением темноты, и количество масла и пакли было четко расчитано умелыми мастерами. Разбойникам оставалось только аккуратно соблюдать пропорции да время от времени чистить котел от нагара.

Девушка и не остановилась, сбрасывая за парапет вражеского лучника — просто схватила сзади за шиворот и пояс и перебросила вниз. Она не боялась сбить его телом кого-то из своих ребят — они все рванули за командиром и тоже уже вступили в схватку с оборонявшими маяк разбойниками. Им на помощь один за другим спешили воины, приведенные Марсом — они уже успели зачистить лестницу, а в нижних помещениях вовсю хозяйничали те легионеры, которые приплыли в лодке Кэма. Она слышала краем уха дикий вопль летевшего вниз лучника, хриплые и азартные крики легионеров, освобождающих этаж за этажом маяка, лязг оружия — но среди всего этого гама боя не было слышно голоса Марса.

Она выбежала к лестнице, на ходу подхватив меч, выпавший из рук разбойника, которому она перерезала живот двумя взмахами своих ножей так, что кишки выпали на закопчённый камень, и этот контраст синевато-белых шевелящихся петель, густой крови и черноты сажи почему-то врезался ей в память.

Следующим ударом, уже мечом, отворачиваясь от брошенного порывом ветра в лицо едкого и смрадного дыма догорающей с чадом пакли, она, не глядя, перерезала горло еще одного попавшегося ей на пути разбойника, даже не успевшего отразить ее удар.

Третий встретившийся ей разбойник оказался сильнее, первым ударом ее даже отбросило к парапету и она ощутила разгоряченной спиной холодный камень, нежный от покрывающего его войлока накопленной годами сажи. Она отбила его меч, летевший ей как раз в обнаженную часть груди над строфосом, и на выдохе полоснула ниже едва прикрывавшего талию армейского доспеха, совершенно не подходившего громиле по размерам — явно снятого с убитого или взятого раненым в плен легионера. От этой мысли ярость затопила ее выше головы, и, перепрыгнув через хрипящее и бьющееся в фонтане крови, бьющей их паха, тело, она опустилась на одно колено у начала лестницы, уходящей в толщу стены строения. Доспехи Марса она узнала сразу — отряды Марса и Кэма были вооружены полностью, в отличие от ее группы. Марс лежал на лестнице головой назад, даже сохранив ту позу, в которой бежал, но был застигнут вонзившейся между грудными пластинами панциря стрелой. И эта белая, свежеструганная стрела на фоне темных стен, тоже бросилась в глаза Гайи и заставила ее вскрикнуть так, как будто это она сама приняла ту стрелу в свою грудь.

— Марс, — она протянула руку, забрызганную чужой кровью, к его смертельно бледному лицу, видневшемуся за налобником и нащечниками шлема. — Марс…

Все звуки боя, даже победные крики легионеров, сбрасывающих с парапета последних разбойников, отступили назад. Гайя не чувствовала ни обволакивающего их, несмотря на порывистый ветер, удушливого чада, ни сырого холода, поднимающегося снизу, от напитанных влагой насквозь камней. Она видела только эту стрелу, торчащую из груди Марса, его безвольно лежащие на ступеньках руки, полусогнутые на бегу ноги. И то, что ни капли крови не было ни на его доспехах, ни под ним на ступеньках, объяснялось только одним — он умер мгновенно. Гайя прикрыла глаза — пусть лучше так, в бою и быстро. В конце концов, Марс был воином и вряд ли хотел себе другой смерти. Вот только жаль, что так быстро все оборвалось. Она так мало была счастлива рядом с ним. Пусть он и заверил ее сотню раз еще в Сирии, что ни на ком и не обирался жениться — все равно такая рана в душе заживает слишком долго, слишком много боли она приняла. Но сейчас вся та боль ушла — и пришла новая. Марса больше нет. Не о чем спорить. Не с кем делить его любовь.

Гайя почувствовала, как перед глазами все затуманилось от непрошенных слез, и упрямо сглотнула, не давая слезинкам стекать вниз. Она наклонилась, чтобы поцеловать сжатые губы Марса — пока еще сюда не прибежали ребята и пока не настала пора уносить тела.

— Марс… Я никогда тебя не забуду… И да, спасибо тебе… Это твой прощальный подарок, эта стрела. Да только мне-то зачем моя жизнь?!!! — она прижалась губами к его бледному рту, не замечая колючей щетины, покрывающей щеки и подбородок мужчины.

И вдруг ощутила, что губы Марса теплые. И что они поддались под ее губами, приоткрылись, и вот уже его длинные темные ресницы медленно приподнимаются.

Она отстранилась от него, заглядывая в глаза — нет ли ошибки? Может, это запоздалый воздух покидает уже мертвые легкие оттого, что она дотронулась до тела?

Но тут девушка увидела его вполне осознанный взгляд и улыбнулась от облегчения. И Марс уже не смог остановиться — притянул к себе ее хрупкой и такое беззащитное в своей полуобнаженной красоте тело и поцеловал ее выпуклые розовые губы. Гайя даже не стала сопротивляться — слишком велики были пережитое напряжение и сменившая его радость — он жив.

— Ты жив? — радость затопила ее. — Не шевелись. Не трогай стрелу.

Марс недоуменно посмотрел на нее, перевел взгляд на стрелу, торчащую у него в груди.

— Странно, но боли нет.

Она закрыла ему рот новым поцелуем, удерживая в лежачем положении, но не забывая подхватить его голову. Гайя осторожно распустила одной рукой кожаные завязки шлема и снова взглянула в его глаза:

— Как ты?

— Затылок немного больно. Похоже, приложился.

— Я помогу тебе лечь поудобнее. Сейчас тебя отнесут в лодку и переправят на трирему, чтобы врач вынул стрелу.

— Гайя, — Марс пробежался рукой по своей груди, второй же рукой продолжая удерживать обе ладони Гайи в своей. — Похоже, мне разве что помощь оружейника нужна. Выправить помятую пластину.

Она пригляделась внимательнее — действительно, наконечник застрял между пластинами, но тела не достиг буквально на полпальца.

Гайя, еще не веря в свое счастье и в чудесное спасение Марса, помогла ему встать — и Марс не отказался от помощи, слегка потирая пальцами затылок. Она взглянула на его голову — но и там крови не было, видимо, выручили и шлем, и густые, немного отросшие за время их скитаний волосы.

Марс не дал ей отстраниться — и Гайя снова оказалась в его объятиях. И теперь уже Марс целовал ее исступленно, не замечая ничего вокруг. Гайя ощутила слабость в ногах, но взяла себя в руки — все же за ее спиной стояли почти две сотни воинов их триремы, и операция еще не была завершена.

— Марс, — она как можно нежнее и осторожнее отодвинулась от его затянутой в панцирь груди, только сейчас ощутив, как кованые пластины впиваются в ее обнаженную кожу. — Сейчас не время и не место… Прости…

— Что? — рассеянно спросил он и снова дотронулся до затылка. — Ах, да… Конечно…

Он подхватил свой шлем и поднял со ступенек успевший отлететь на следующую площадку меч:

— Я готов. Командуй, старший центурион.

Гайя не смогла понять, шутит Марс, говорит серьезно или же выражает свою обиду. Она тоже перехватила меч поудобнее и вернулась на площадку маяка, где уже ждали ее все ребята. Она оглядела свое воинство — все были целы, хоть и устали, а некоторые ухитрились в драке извозиться о закопчённые стены парапета.

— Победа?

— За Рим! — слаженно отозвалось два десятка мужских голосов.

Она наконец-то нашла глазами Кэма — и снова вздох облегчения. Кэмиллус тоже был абсолютно цел, хотя, как и все, покрыт потом и сажей.

— Кэм, — она встретилась взглядом с его васильковыми глазами. — Что там внизу?

— Пленные. Они действительно захватывали корабли и перепродавали людей в рабство, — глаза Кэма сощурились в злые щели.

— Где они? — Гайе передалось его чувство, и у нее невольно сжались кулаки.

— Внизу, ребята их вывели, разбираются. Вроде все целы, идти могут своими ногами. Во всяком случае, никого не выносили. Все сами вышли.

— Тогда вниз? И заодно, Марс, возьми ребят. Проверьте, что тут можно забрать из еды, оружия и что еще. Хозяйским взором гляньте.

— Есть, командир. — привычно отозвался Марс, увлекая за собой несколько человек, и скрылся в проеме лесницы, на которой совсем недавно лежал почти бездыханным.

Гайя проводила его глазами и обернулась к Кэму:

— Ты поможешь мне уничтожить этот маяк?

Он в растерянности взглянул на девушку:

— А как, ты придумала?

— Сжечь к Вулкану.

— А что тут будет гореть? Даже деревянных перекрытий нет. Один камень.

— Разломать? — уже неуверенно предложила она, проклиная себя, что затеяла разговор при солдатах.

— Молотами бить и кирками, разве что? И то годы уйдут. Построено в расчете на воду и ветер.

— Но снаружи пуццолана крошилась. Когда мы лезли, — не сдавалась девушка.

— Стой-ка, — призадумался Кэм, ероша свои седые волосы. — Это же маяк. Огонь-то они разводили земляным маслом. И его запасов полно в подвале. В метретах. Если мы его подожжем, то так или тначе камни от жара начнут трескаться. И вся постройка осядет. Так?

Она согласно кивнула.

— Тебя это устроит? — нарочито-почтительно склонил голову Кэмиллус, обдав Гайю веселыми искрами своих вновь оживших глаз.

— Вполне! Только после того, как заберем все необходимое.

— Отлично, — и, подражая Марсу, прибавил. — Разреши выполнять, доблестный старший центурион?

— Выполняйте, — кивнула она и побежала стремительно вниз, ей еще надо было разобраться и с пленниками, и с пленными.

Спасенные люди уже забрели в воду по пояс, с наслаждением смывая с себя грязь и зловоние заточения.

— Кто они? — спросила она у одного из ставшего уже своим ребят. — Много когда-то довольно изнеженных, а оттого безнадежно потерявших форму тел.

— Торговцев много, — так же негромко ответил ей парень, которому и самому не терпелось окунуться в море, чтобы смыть едкий пот сражения и пятна копоти, размазанные по щекам. Видимо, он вытер разгоряченное лицо рукой, которой хватался за парапет.

— А солдат?

— Тоже есть. Но немного.

— На весла придется сажать всех без исключения. Подкормить, одеть. И в общую работу. У нас без вариантов.

Парень согласно кивнул:

— Ну если и ты гребешь…

— А что я? — вскинулась Гайя. — Юлий Цезарь сам рыл укрепления со своими солдатами.

— Ты же…, - парень замялся, глядя на каменистый песок под ногами. — Ты же девушка…

Гайя едва не закатила глаза, но нашла силы и улыбнулась молодому воину:

— Ладно, давай, сам ополоснись, я покараулю. Заодно пригляжусь к ним.

— Гайя, — подошел Марс. — Мы часть того, что забрали, переправим в лодке на трирему. Заодно и кормчему скажем, чтобы подогнал посудину сюда.

— Хорошо, — согласилась она.

Гайя ловила на себе откровенно восхищенные и жадные взгляды мужчин и поняла, что все же лучше одеться.

— Марс, — окликнула она друга. — Там тряпки какой почище нет? Хотя лучше туники?

— Прости! Вот я дурень. Сам не предложил, — и он сорвал с себя, путаясь в застежках, панцирь, а затем и тунику, и протянул все это Гайе. — Одевайся.

Она осторожно взяла предложенное, окинув взглядом его мускулистое загорелое тело — нет ли все же на груди раны. Но великолепные мускулы и гладкая, обтягивающая их кожа были целы, и она вздохнула с облегчением — в очередной раз за сегодня. Конечно, туника Марса была насквозь мокрой от его пота и пахла натруженным мужским телом, но это было лучше, чем два полупрозрачных от ветхости и влаги лоскутка у нее на груди и бедрах. Она решила, что тунику можно и прополоскать тут же в воде, а уж досушить на себе.

Гайя не полезла в воду к мужчинам, а отошла чуть в сторону, где небольшая бухточка была полускрыта невысокими скалами. Она крикнула Кэму, что он остается за старшего, и удалилась хотя бы ненадолго, чтобы привести себя в порядок. Девушка зашла в теплую воду по пояс, сняв с себя и прополаскивая в воде сублигакулюм. Но вот хруст ракушек и гальки заставил ее обернуться — а она только развязала строфос, и была готова метнуть если не нож. То уж камень поувесистей точно.

— Кэм? — рука невольно опустилась. И камень выскользнул из ладони.

Даже обнаженный, он выглядел более одетым, чем все остальные, из-за своих укрывающих весь торс татуировок.

— Я принес тебе мыло, — он протянул ей небольшой сосуд, старясь не глядеть на обнаженную девушку, но невольно опаляя ее васильковым взглядом. — Там нашел.

— Неплохо они жили, эти гады.

— Куда как неплохо, — согласился Кэм, показывая ей сверток, который держал в другой руке. — Это одежда тебе.

— После поганцев? Не надену. Мне вот Марс дал тунику, я уже простирнула. На песке сохнет.

— Эта другая. Она, кстати, чистая. Они, видимо, недавно купца какого ограбили. Там ткани, украшения. И одежда. Женская. Никому из ребят все равно не пригодится.

Вопреки ожиданиям Гайи, Кэм, отдав ей принесенные вещи, не ушел, а наоборот, оставив сверток с одеждой на берегу, вошел в воду и встал рядом с ней:

— Повернись-ка. У тебя вся спина в саже, — в его голосе не было ни насмешки, ни удивления.

Гайя послушно развернулась к нему спиной, хотя и так стояла полубоком, инстинктивно прикрыв предплечьем грудь, хотя при ее размерах груди это было бессмысленно. Кэмиллус налил густое мыло себе на ладони и отставил сосуд на выступающий из воды камень, на котором уже лежали выстиранные строфос и сублигакулюм Гайи.

— Не стильно налегаю? — поинтересовался Кэм, принимаясь намыливать ей спину.

— Нет, нормально, — ответила Гайя, не желая признаваться ему, что уже пожалела, что по привычке не сбросила кальцеи, потому что босыми ногами было бы проще вцепиться в мелкие камешки дна, чтобы не упасть. Но эти же камешки немилосердно изрезали бы ей ноги, и поэтому Гайя старалась, зная свою нежную кожу ног, не ходить босой, благо прочные и полуоткрытые кальцеи позволяли беспрепятственно бродиться в воде и плавать, а их прочная подкованная подошва надежно защищала ее ступни.

В душе девушки боролись противоположные чувства — она понимала, что сажу со спины сама не отмоет, и помощь Кэма была как нельзя кстати, тем более что он ничего лишнего себе не позволил. Но все же его прикосновения, мягкие, чувственные, заставляющие пробегать по коже целый рой мурашек, как будто те мелкие рыбки, что тыкались холодными жадными ротиками в ее обнаженные ноги, добрались и до спины.

Гайя уже хотела поблагодарить Кэма и отпустить его — все же оставалось много дел на маяке и с пленниками, как замерла от неожиданности. Кэм, смывая мыльную пену с ее спины и плеч горстями воды, вдруг прижался губами к основанию шеи, стал спускаться поцелуями между лопаток. У девушки перехватило дыхание от неожиданности, но сил оттолкнуть Кэма не было — и она сама не понимала, навалилась ли безумная усталость, не дающая поднять руки и даже шевельнуть языком, или же ее так заворожили прикосновения этого странного мужчины.

Повинуясь неожиданному порыву, она развернулась к нему лицом, легко проскользнув в его мыльных ладонях, совершенно забыв, что ее грудь полностью обнажена — сказалась многолетняя привычка.

— У тебя тоже сажа. Вот, на скуле, — она потянулась и зачерпнула на пальцы немного мыла. — И на плече.

Она провела руками по его лицу и плечу, смывая мазки сажи, для чего пришлось приподняться на самые пальцы — такой он был рослый.

— Теперь окунись, — предложила она Кэму и улыбнулась так обескураживающе, что Кэм, наблюдавший за ней сквозь полуопущенные от удовольствия ресницы.

Мужчина обхватил руками ее талию — все также мягко, но необыкновенно чувственно, и увлек на глубину вместе с собой. Они проплыли под водой и вынырнули одновременно — и столкнулись со взглядом Марса, стоящего на носу проплывающей невдалеке триремы. Он был достаточно далеко, чтобы крикнуть ей что-то так, чтобы это не стало всеобщим достоянием, но достаточно близко, чтобы она увидела или скорее, почувствовала боль в его глазах.

Внезапно охватившее их недавнее ощущение легкости и покоя исчезло. Она сразу вспомнила, что впереди у них у всех десятки неотложных дел, и заторопилась домыться, сдержанно поблагодарив Кэма.

Мужчина все понял, ободряюще улыбнулся ей своей ослепительной улыбкой в васильковых искрах и широкими гребками поплыл туда, где его ждали ребята.

Гайя вышла на берег, подставляя тело ветру, высушивающему на ходу капли воды. Она надела нижние вещи и протянула руки к свертку, принесенному Кэмом, несколько поколебавшись — все же Марс так искренне и бескорытно разделся для нее, оставшись в одном сублигакулюме… Но она решила, что все сложилось неплохо — она привела в порядок вещи Марса и отдаст ему сейчас, а сама все же примерит то, что предложил Кэм.

Ее удивлению не было границ — нежно-голубое полотно скользнуло к ее ногам, мягко прильнуло к телу, и она с удовольствием обрушила на себя эти полупрозрачные волны ткани, схваченной у плеч небольшими серебряными фибулами. В свертке оказался и, как видно, специально к этому платью изготовленный поясок из узкой, затканной серебряной нитью ленты, длинной, как и положено поясу настоящего греческого хитона. Носить хитон, это новшество римской моды, она научилась, пока изображада юную племянницу императора в Палатинском дворце, поэтому легко обернула пояс несколькими петлями вокруг талии и под грудью, оставив свисать свободные концы.

Когда она, как ни в чем не бывало появилась из-за каменной гряды туда, где уже вовсю шла погрузка людей и имущества на трирему, все голоса стихли.

Все мужчины, не сговариваясь, смотрели на нее. Причем солдаты — с нескрываемым восхищением, а несколько мужчин, держащихся особняком — с откровенным презрением, хотя и не лишенным вожделения.

Марс, как ни в чем не бывало, обратился к ней — и она вздохнула с облегчением. Потому что его слова словно раскололи тонкий ледок, которым по утрам подергиваются лужи в декабре.

— Погрузка закончена, командир. Мы готовы к отплытию.

— Отличная работа, центурион Марсиус! Кэм! Готов поджигать это воронье гнездо?

— Готов.

— Действуй. Остальным на весла. Мы должны уйти как можно скорее, пока не полетели искры и головни. Они могут поджечь наши паруса.

— Отплывайте немедленно, — махнул рукой Кэм. — Мы догоним на лодке.

— Нет, — твердо остановила его Гайя, а купцы понимающе покивали друг другу головами, словно получив подтверждение чему-то, о чем только что говорили. — Никуда без тебя мы не уйдем. Тем более ты и ребят берешь.

— Нас всего трое. И да, можете просто отойти подальше. Так, чтоб до вас не долетели искры, а мы доплыли бы спокойно.

— Согласна, — и она взбежала по сброшенным сходням, легко приподняв подол длинного хитона.

Вслед она услышала злобное шипение:

— Баба… Командует? И правда командует. Ну ясно, каким местом она этими мужиками неотесанными вертит… платье надела… А только что ведь голая бегала…

Она сжалась внутри, как удара ножом, и постаралась выбросить их ушей ранящие слова, найдя глазами теплые глаза Марса, смотревшего на нее с замиранием сердца. Он показался ей каким-то притихшим, усталым — и она предпочла утешить его:

— Марс, вот твои доспехи и туника. Туника чистая, с доспехов я смыла копоть и поганскую кровь, но уж почистить, извини, не успела.

Он с благодарной улыбкой принял свои вещи назад из ее рук, улыбнулся вымученной улыбкой:

— Спасибо, Гайя. Я все понимаю.

— Что все?

— Хитон… Конечно, он красивее… И ты в нем такая красивая…

Она посмотрела долгим изучающим взором в его глаза — снова больные от ревности, и не удержалась, провела по его руке:

— Марс… Ну что ты опять придумал… Кэм всего лишь помог мне смыть копоть. Я приложилась спиной к парапету и сама не заметила. Коленки-то я сама оттерла.

— Коленки? — рассеянно спросил Марс, накрывая ее руку своей и прижимая к себе. — Кэму?

— При чем тут Кэм? И его коленки? — расхохоталась Гайя. — Это ты лежал на такой закопченной лестнице, что я извозила дочерна все коленки. Пока стояла возле тебя.

Марс едва не сказал ей, что могла бы и не вставать, сам бы отлежался, но прикусил язык — и так получил уже хороший урок от все того же Кэма.

…Увидев с борта триремы обнимающихся в воде Гайю и Кэмиллуса, он озверел. И как только увидел седоголового воина выходящим из воды одного, сразу же подскочил к нему:

— Что? Сокол с места, ворон на место?

Оба полуобнаженные, сильные, загорелые, они стояли напротив друг друга, сжав кулаки. Марс уже был готов броситься в драку, невзирая на усталость после боя и все еще ноющий затылок, но Кэм, посмотрев на него удивительно спокойно, негромко сказал:

— Остынь. Ведешь себя, как мальчишка.

— Что? — вспылил Марс.

— Ровно то, что слышал. Что ты хочешь делить? Внимание Гайи? Но оно принадлежит только ей. И выбор сделает она сама когда захочет. А мы не должны давать другим повод для злорадства. Ясно?

— Ясно, — опустил голову Марс и тряхнул каштановыми кудрями. — Прости. Снова погорячился.

— Забыто.

Гайя, поднявшись на трирему, первым делом юркнула в небольшое помещение, являвшееся надстройкой на палубе и служившее капитанской каютой. По праву капитана оно принадлежало ей, но девушка заходила сюда в основном ненадолго и то для того, чтобы вместе с Кэмом, кормчим и лоцманом сверить с картами путь корабля. Марс редко принимал участие в таких совещаниях — он сразу честно признался, что морские путешествия никогда его не привлекали, и занялся тренировками легионеров, свободных от несения вахты. Они должны были быть готовы к встрече с пиратами или вот к таким происшествиям, как разгром лже-маяка. К тому же все они собираль вернуться на службу, и не хотели терять хватку, и так уже пострадавшую за время их злоключений в качестве галерных гребцов.

Девушка оглядела себя напоследок в голубом хитоне, который, как она знала, действительно шел к ее светлым волосам, провела рукой по высыхающим и сворачивающимся в колечки отрастающим на глазах на вольном воздухе и свежей рыбе локонам. И решительно распустила узелок пояса. Она бережно свернула хитон, надеясь еще раз надеть его уже в Риме, когда пойдет в гости к Юлии и Рагнару. Гайя задумалась о Юлии. Когда она спешно покидала город, то уже знала о предстоящем материнстве племянницы своего командира, но с тех пор прошло уже больше двух месяцев.

Гайя затянула пояс с ножнами, привычно заправила назад все складки туники, продолжая думать о Юлии и, конечно же, ее муже и совем надежном друге Рагнаре. Как он там? Да и Таранис… Сумели ли стать членами семьи спекулаториев, доказали ли что их подвиги, послужившие пропуском в когорту, способны на продолжение? Хотя в этом она и не сомневалась.

Гайя поспешила на палубу, чтобы успеть увидеть, как будет гореть в последний раз маяк и удостовериться, что Кэм со своими помощниками благополучно вернулись назад. Единственное, что заставило ее задержаться в надстройке — это нежелание в очередной раз слышать с вой адрес уже ставшие привычными гадости. В этот раз все то, что она неоднократно слышала от того же Кезона и от досужих женщин на улицах Рима, удивлявшихся, как она, девушка, может сражаться наравне с мужчинами. Она потратила долгие годы жизни на то, чтобы доказать и самой себе, и всему миру, что может, и не хуже, а даже во многом лучше. И вот снова ядовитое шипение в спину. Она сжала кулаки и решительно вышла на палубу.

Кэм как раз поднимался по брошенной вниз веревке, и легко перемахнул через ограждение кормы прямо к ее ногам:

— Приказ выполнен! — и он привычным жестом приложил руку к груди, забыв, что стоит в одном мокром сублигакулюме, а его торс разрисован так, что никак не напоминает доспехи римского воина.

Но губы Гайи не дрогнули в улыбке — она ответила ему таким же салютом. Но затем, отдав долг формальностям, столь необходимым в сложившейся обстановке, поинтересовалась:

— Как все получилось?

— Смотри, — он показал ей рукой на удаляющийся с каждым мгновением маяк, окутанный клубами густого черного дыма.

— Что ж, отличная работа.

— Это не было сложно. Мы разбили пару метретов и разлили их содержимое по остальным. Накидали сухого тростника. И бросили факел. Уже после нашего ухода метреты начали лопаться от жара, и каждый из них добавлял огня. Так что башня обрушится неминуемо.

— Не потухнет? Ветром не задует?

— Наоборот, скорее, раздует. Но вообще ты просто не знаешь свойств земляного масла. Тебе простительно, ты же в Германии, вроде, воевала? А я в Египте. Горящее земляное масло не затушит даже проливной дождь, не то что ветер.

— Что ж, поверю на слово.

Маяк и правда полыхал с каждым мгновением все ярче, и даже сюда, на убегающую по волнам трирему, доносился удушающий запах гари. Но для Гайи и остальных он казался приятным…

Она обвела глазами стоящих на палубе мужчин:

— Все в сборе. Что ж, поздравляю в удачной операцией. Нашей с вами. Надеюсь, теперь вы почувствовали. Что мы не просто кучка беглецов на захваченном корабле. А часть армии Великого Рима. Пусть и очень маленькая.

Несмотря на то, что победный клич легионеров, разнесшийся над триремой. Был оглушающим, Гайя все же услышала за спиной негромкий голос:

— Ишь, говорит как пишет. И где могла научится?

— Да уж, — в том ему ответил другой голос. — Рот женщины все же годится только для одного. Открывать широко она его умеет, значит, не все потеряно. Надо только показать ей, как им правильно пользоваться.

— Не боишься? Она ж на дикую кошку похожа. Откусит…

— Держать за шиворот, как и положено держать дикую кошку…

По спине девушки словно огонь пробежал. Она хотела обернуться и врезать говорившим или просто посмотреть так, чтобы им готелось размазаться об эту палубу, втечь в щели между тщательно пригнанными досками. Но она не сделала ни того, ни другого — не хотела привлекать внимание ребят. Ведь невольно придется объяснить, что произошло, а этого она бы не пережила.

Как ни в чем ни бывало Гайя подняла руку, вновь призывая к тишине:

— Тех, кто сегодня присоединился к нам, мы еще раз приветствуем на борту. Думаю, Марс уже ввел вас в курс дела. И вы готовы разделить с нами все тяготы этого путешествия. Часть суток вы, как и все, будете работать на верхней палубе и упражняться в работе с оружием. Часть на веслах. И конечно, спать оставшееся время, чтобы не рухнуть тут от усталости.

Освобожденные на маяке солдаты, отмывшиеся еще на берегу и успевшие получить помошь врача, те, кому это было необходимо, согласно кивнули — они уже знали, что Гайя Флавия является старшим центурионом, и спорить с ней не собирались. К тому же и выхода другого не было — чем больше людей на веслах, тем скорее они достигнут берегов Италии.

Но, как оказалось, не все имели такое мнение. Торговцы, сразу же державшиеся особняком, хотя и их накормили и подечили в той же степени, что и остальных, были недовольны решением капитана. Они долго совещались между собой и, наконец, один из них, мужчина лет сорока, осанистый и представительный, несмотря на потерявшую форму когда-то ухоженную бороду, выступил вперед:

— Как мы поняли, ваш корабль военный?

— Так, — кивнула Гайя, складывая руки на груди.

— Вот и командуй своими солдатами. А мы честные и почтенные купцы, добропорядочные торговцы, квириты, и никаким образом подчиняться солдафонам не собираемся.

— Я и не прошу вас брать в руки оружие и идти заниматься под руководством центуриона Марсиуса. Заметьте, не посылаю ставить паруса под началом центуриона Кэмиллуса. Но работать на веслах должны все.

— Все? И каким же местом ты гребешь, красавица? — негромко, но насмешливо поинтеросвался второй торговец, чуть помоложе, привлекательный мужчина с серьгой в ухе.

Воины грозно зашумели — они прекрасно знали, насколько вынослива и сильна Гайя на веслах.

Старший из купцов, очевидно, не успел почувствовать, что его слова не находят отклика у легионеров и продолжал упорствовать:

— Мы требуем к себе соответствующего отношения. Мы торговцы. А не галерные рабы.

— Все верно. Вы не рабы. Но напоминаю, что Римская армия освободила вас как раз таки из рабства.

— И загнала в новое? Без суда? Не имеешь права, женщина! Кто ты там? Капитан корабля? Центурион?

— Старший центурион когорты спекулаторум, — невозмутимо отзвалась Гайя, чувствуя, как с двух сторон к ней одновременно подошли и встали Марс и Кэм, точно также скрестив руки на груди. Она чувствовала плечами их сильные фигуры, источающие уверенность, и продолжала абсолютно ровным голосом. Гайя говорила тихо, на солдаты ловили каждое ее слово, а вместе с ними слышали и те, кому это было адресовано:

— Мы спешим в Рим. И на этом корабле все без исключения являются командой. Пассажиров здесь нет. Я вижу только молодых здоровых мужчин. Увечных калек и стариков тут тоже нет. Дальнейший разговор бессмысленен.

— Квадрантария! — сорвался торговец. — Дрянь! Заворожила своими голыми прелестями оголодавших по женскому телу мужиков, вот они и пляшут под твою дудку! А с нами не пройдет. Мы себе цену знаем. И тебе по доброте твое бабье место укажем. Плыть долго, вот и будешь скрашивать наше путешествие. А командовать должны мужчины.

Торговец ринулся к Гайе и попытался схватить ее за руку, чтобы принянуть к себе, но внезапно вздрогнул и повалился на палубу — в его глазнице торчал узкий нож.

Гайя обернулась к Кэмиллусу, опускающему руку после броска, и увидела стиснутые зубы, холодную ярость в глазах и перекатывающиеся желваки — его лицо было настолько искажено яростью, что было просто неузнаваемо. Она потряслась в глубине души тому, насколько сейчас этот взбешенный и от этого очень опасный воин отличается от того чувственного мужчины, со скулы которого она совсем недавно смывала сажу и удивлялась гладкой коже и длинным ресницам, которые сделали бы Кэма похожим на девушку, если бы не жесткая линия челюсти и пронизывающий взгляд.

— Кэм? — она еле сдержала негодование. — Я была в состоянии сама разобраться. Не убивая.

— Не сомневался. Но это боевой корабль. И здесь действует морской закон, — с ледяной яростью в голосе, четко проговаривая все слова, чтобы его слышал каждый, ответил Кэмиллус. — И слово капитана здесь закон. Он посмел тебе перечить, доблестный старший центурион.

Гайя затаила дыхание — от нее ждали дальнейших решений, и она приказала, так же коротко и отрывисто:

— Труп в воду. Остальные по местам. Нас ждет Рим.

Она попросила тех ребят, которых считала особенно надежными, проследить за торговцами. Гайя не была уверена в необходимости поступка Кэма, так решительно вступившегося за нее — он, видимо, не знал, что ей приходилось выслушивать и не такое, к тому же она умела владеть собой и не обращать внимание на лай из-под забора.

Как-то она даже ответила с беззвучным смехом Дарию, удивившемуся, как она не двинула ногой очередному злопыхателю на улице, попрекнувшего ее тем, что армейская туника открывает ее колени и вообще женщине не пристало ездить верхом, да еще по-мужски. Гайя тогда на вопрос Дария пожала плечами: «Вот мы сейчас едем обыскивать меняльную лавку. Ты только представь, что про меня, да и про тебя, и даже про наших лошадей скажут и подумают злочинцы, а заодно пауки, сидящие в углах их мерзкого заведения. И ты это готов выслушивать?» Дарий, от природы живой и немного шумный, тогда лишь расхохотался в ответ и вынужден был согласиться.

Тем не менее, необъяснимая тревога поселилась в глубине ее души, хотя она и не видела ничего такого, что могло бы предвещать неприятности. Прошло двое суток с разгрома маяка, и плавание проходило своим чередом, не останавливаясь ни днем, ни ночью. Еды и питьевой воды было вдосталь, потерь в бою они не понесли, если не считать несколько мелких порезов, которые и зашивать врачу не пришлось, да ушибленного затылка Марса, который вообще отказался обращаться за помощью.

Вечером Гайя в одной легкой короткой мужской эксомиде, не мешающей работать веслом в тесной и душной нижней палубе, спустилась вместе с другими ребятами сменить тех, кто должен был идти ужинать и спать.

Ее увидели, обрадовались, она откликалась на разные вопросы и реплики, старясь никого не оставить без внимания в этот короткий промежуток времени, потому что после того, как сядет на скамью и войдет в общий ритм, разговаривать будет довольно затруднительно.

…Она поздно почувствовала шевеление за своей спиной, и только успела полуобернуться на внезапный холод, пронзивший ее грудь до самых, как ей показалось, костей. А затем холод обернулся снова духотой, еще более тяжелой, чем показался ей воздух весельной палубы, когда она спустилась туда после свежего морского ветра.

Один из гребцов, в самый последний момент увидевший вынырнувшего из-под скамьи мужчину с занесенным ножом, попытался отдернуть девушку в сторону, но помешали другая скамья и рукоятка длинного весла, оказавшиеся между ними, и он не успел даже схватить ее за плечо. И теперь вместе с остальными с ужасом наблюдал, как девушка, прервавшись на полуслове и даже с той же мягкой улыбкой на красивых розовых губах мертвой оседает им на руки.

Десятки рук подхватили Гайю, стараясь не задеть торчащего из-под левой лопатки вогнанного по самую рукоятку ножа. А еще несколько десятков тренированных мужских рук к приходу Марса, Кэма и врача, за которыми кто-то успел слетать наверх, не оставили от заговорщиков ничего, с чем или кем можно было бы поговорить — только кровавые ошметки на полу.

— Гайя, — с дрожью в голосе проговорил Марс, принмая в руки ее безвольно обвисшее тело и с затаенной надеждой пытаясь услышать хоть вздох, хоть стон. Но девушка молчала, а перевернуть ее он не решался из-за торчащего в спине ножа.

Врач растолкал всех и взял ее запястье, уже ставшее бледным до прозрачности, попытался прощупать пульс, согнулся и заглянул под полуопущенные веки:

— Отходит.

— Нет, — прохрипел еле слышно Марс, боясь пошевелиться со своей драгоценной ношей на руках и проклиная судьбу, заставляющую чаще поднимать любимую на руки не в минуты взаимной радости, а вот так, раненую и истекающую кровью.

Кэм, видя его и всеобщее замешательство, негромко скомандовал:

— Всем по местам. Это не зрелище. Марс, вынеси ее наверх. Пока она жива, ей нужен воздух.

Марс со всей осторожностью устремился наверх, следом засеменил врач, приговаривая, что все бесполезно и они просто оттягивают ее естественную кончину.

— Ей не выжить, — авторитетно заявил целитель, который уже успел неплохо зарекомендовать себя сразу после освобождения триремы, врачуя застарелые раны, рассеченные хлыстом спины ребят и их раны, полученые в бою за корабль. — Не надо ее мучить. Сейчас я принесу снадобье, которое позволит ей переселиться в лучший мир легко и безболезненно.

И, перехватив испепеляющий взгляд Марса, добавил с сожалением:

— Поверь, она сейчас страдает гораздо больше! А так одним глотком мы избавим ее от мучительной боли. Пусть уйдет спокойно, без агонии. Разве ты не видишь, что пробито сердце?

— Но оно еще бьется, — угрожающе, но тихо произнес Кэм, отстраняя бесполезного врача.

— Да пойми те же вы оба, — в голосе врача звучало неподдельное огорчение и сочувствие. — Она, конечно, доблестный воин. Но организм-то женский. Женщины вообще не переносят боли, кричат от малейшей царапины. Она умрет не только от самой раны, но и от боли.

— И что, ты ничего не можешь сделать? — отчаянно поинтересовался Марс, пытаясь заглянуть в лицо девушки, лежащей на его рука спиной вверх. — Нож вынь. Перевяжи. Она живучая. Я это точно знаю!

— Она не вынесет даже боль от извлечения ножа.

Кэм с Марсом занесли Гайю в надстройку, осторожно опустили на расстеленный плащ. Гайя действительно здесь не ночевала практически, предпочитая вместе со всеми спать, завернувшись в плащ, на палубе, у всех на виду, чтобы никто не мог и подумать, будто она тайком принимает у себя мужчин. Она была всегда на виду, и никто ни разу не усомнился в ее невинности. Да она и сама свои отношения с Марсом, да и случайное соитие с Дарием там, в Сирии после боя, вспоминала как удивительный сон. Даже ее тело забыло те ощущения, помнило лишь краешек разума.

И сейчас, придя в себя на руках у Марса и увидев совсем рядом еще и глаза Кэма, она решила, что это снова снится удивительный, будоражащий сон и хотела сладко потянуться, наслаждаясь мгновением, но при первом же движении жуткая боль пронзила ее снова. И тут у ее рта появился край прохладной серебряной чаши, в которой плескалось такое же манящее прохладой ее почему-то пересохшие внезапно губы. От питья исходил пряный запах горького миндаля, и она отпрянула в крайний момент, несмотря на ласковый мужской голос:

— Пей. Выпей, и тебе станет легче.

Она из последни сил оттолкнула рукой чашу:

— Нет!

Гайе казалось, что она кричит, но на самом деле она еле прошептала свой отказ выпить предоженный врачом яд. Но и этого шопота хватило, чтобы Кэм и Марс услышали его — они не заметили, устраивая для нее постель, как врач все же решил воплотить свой черный замысел. Вместо того чтобы помочь умирающей девушке побороться за жизнь.

— Вон! — твердо приказал Марс.

И врач спешно ретировался, бросив на ходу понимающее.

— Ну где меня найти, знаете оба..

Кэм осторожно прикоснулся к рукоятке ножа, точащего из спины Гайи:

— Марс, придержи ее, я срежу тунику, — он осторожно избавил девушку от туники и строфоса, оставив лишь сублигакулюм.

Они оба замерли, потрясенные молочно-белым жемчужным свечением, которое издавала ее кожа при колеблющемся свете нескольких масляных светильников — Марс зажег все, что смог найти. Кэм провел кончиками пальцев по этой перламутровой глади, ощупывая края раны, почти не кровоточащей, что и наводило их всех, включая врача, на самые грустные размышления. Мужчина покачал своей странно белоснежной над таким молодым лицом головой:

— Нож пережал все сосуды. Если его вынуть, она истечет кровью.

— А Гайя слышит нас? — почему-то одними губами спросил Марс.

— Нет, боюсь, что вряд ли. И это к лучшему. Держи лоскут туники, он чистый. Как только я выну нож, зажмешь рану. Иначе воздух попадет в грудь, легкие сожмутся и она задохнется.

— Да? — испуганно вымолвил Марс.

— Нет, — донесся до них негромкий, но твердый голос Гайи.

— Гайя, — разом выдохнули оба, заглядывая в ее приоткрывшиеся переливающиеся топазом глаза, в которых отражались все светильники разом.

— Я не умру из-за такой ерунды, — вымолвила она и снова впала в беспамятство.

— Вот видишь! — воскликнул Марс, обращаясь к Кэмиллусу. — Я же ее девятый год знаю. Она упряма. И будет бороться за жизнь.

— И мы будем, — Кэм сжал мышцы вокруг раны и резким движением выдернул нож, а Марс тут же зажал брызнувший фонтан крови приготовленными лоскутами.

Гайя выгнулась у них на руках и окончательно потеряла сознание, обвиснув совсем невесомым шелковым лоскутком, разве что еще теплым и мягким.

Марс с ужасом увидел, как Кэм потянулся к светильнику — вспомнил, как сам недавно прижигал ей запущенную рану на запястье, выжигая раскаленным ножом гноящиеся лохмотья плоти. Но Кэм не стал, к облегчению Марса, прижигать рану железом или лить туда раскаленное масло. Он просто налил немного масла на чистый лоскут ткани:

— Это не даст воздуху всасываться в грудь. У нее мощные легкие, ты же сам видел, как она ныряет. И каждый вдох будет раскрывать рану. А масляная тряпка предохранит от воздуха.

Они вдвоем перевязали девушку, причем оба поймали себя на том, что дотрагиваясь до ее роскошных обнаженных грудей, не испытывают ни капли вожделения — лишь сострадание и желание отдать свою жизнь и кровь, лишь бы она жила.

Мужчины напряженно всматривались в лицо Гайи, которую постарались уложить поудобнее, насколько позволяла рана — она полусидела боком, опираясь на широкое плечо Кэма, чтобы не соскользнуть на спину.

— Марс, — едва слышно произнес Кэм. — Иди на палубу.

— Я никуда не уйду. Что ты задумал?

— Понимаешь, она не спит. Она уходит все таки от нас. И я хочу попытаться вернуть ее, задержать, упросить сойти с хароновой лодки.

— Что ты несешь? Скажи сразу. Что ты задумал, — глаза Марса налились нехорошей темнотой.

Кэм пропустил угрозы мимо ушей — времени на раздумья не оставалось. Он решительно сбросил одеяло, которым она была укрыта до подбородка, и развязал ее сублигакулюм. Марс схватил его за руку:

— Одумайся!

— Меня так спасли кочевники. Посмотри, если не заметил, — и Кэм расправил плечи так, что Марсу стало видно на его слегка влажной от пота груди под узорами татуировки все страшные шрамы глубоких ран.

Марс встал, не забывая придерживать Гайю:

— Хорошо. Выхода нет. Я тебе доверяю полностью. Верю. Что ты никогда не причинишь ей зла.

— Именно. — буркнул Кэм, развязывая свой сублигакулюм и опускаясь на одно колено рядом с девушкой.

Он обхватил ее хрупкое, несмотря на широкие плечи и развитую мускулатуру, но все же миниатюрное по сравнению с ним самим, тело девушки, осторожно, но решительно приникая к нему как можно плотнее. Несколько мгновений он так лежал, а затем поднял голову и посмотрел на Марса странными тусклыми и глубокими глазами, потерявшими всю васильковую яркость и ставшими похожими на подернутые пеплом угли:

— Она ушла слишком далеко… Мне не дозваться одному. Не схватить ее за руку, — и неожиданно приказал так, что марс не посмел отказаться. — Раздевайся и ложись с другой стороны.

Марс сорвал с себя сублигакулюм и тоже скользнул на расстеленный на полу плащ, прижимая всем телом к нежной коже Гайи, пересеченной по груди и спине холщовой плотной повязкой, и этот контраст теплой кожи и прохладного полотна заставил его вздрогнуть. Марс вспомнил, как ласкал Гайю в своем саду возле бассейна на подушке из ароматных растений, как обнимал ее среди подушек в спальне и даже как-то раз сумел уговорить стеснительную и удивительно целомудренную для своих лет девушку отдаться ему на лесной поляне возле горячих источников в окрестностях города.

Кэм первым пришел в себя от страшной, затопляющий каждый кусочек его тела головной боли, но не дернулся, а медленно открыл глаза. Первое, что он увидел — это веки Гайи, слегка подрагивающие во сне, полупрозрачные на бледном, но все же живом лице. Он осторожно, не отпуская рук, все еще обнимающих ее тело, прикоснулся губами к этим векам, поцеловал лоб девушки и облегченного прошептал:

— С возвращением, Гайя…

И бессильно откинулся на плащ, на котором они тро так и лежали. Кэм постарался совладать с болью, вызванной нечеловеческими усилиями попытки достучаться до сознания умирающей девушки и заставить ее не переходить на тот берег Стикса, и осторожно приподнялся на локте. Марс тоже спал, а не пребывал в том состоянии запредельного блуждания. В котрое удалось вогнать Кэму их всех так, как это произошло с ним самим, подобранным в пустыне кочевниками.

Кэм заглянул за спину Гайи, боясь увидеть расплывающееся пятно крови на повязке, но ее было ровно столько, сколько пропитало бинт сразу, а это означало, что смерть от кровопотери ей не угрожала. Если не начнется горячка, съедающая тело изнутри, то у нее есть шанс выжить.

Масло в светильниках почти прогорело, и Кэм понял, что прошло два или три часа, как они с Марсом легли, обняв с двух сторон обнаженную девушку. Он только успел подумать, что надо, пока не проснулся Марс, убрать подложенный под ее бедра толсто сложенный сублигакулюм — он не хотел, чтобы Марс увидел те неизбежные стороны тяжелых ранений, о которых, как он не сомневался, сам Марс прекрасно знал. Но Кэм видел трепетное, хотя иногда и ставящее его в тупик своей горячей откровенностью отношение Марса к Гайе, и пощадил друга.

В этот момент и без того символическая дверь скрипнула. Кэм удивился тому, как пронзительно раздался в тишине этот звук: по кораблю разносились только мерные удары весел и плеск волны. Смолк даже барабан, который задавал ритм гребцам, и чуткое ухо Кэма уловило, как внизу под ними, на весельной палубе ребята негромко отсчитывают гребки сами, чтобы не тревожить Гайю.

Врач-сириец проскользнул в дверь — он хотел удостовериться, что отважная девушка все же отмучилась, а если нет, то все же уговорить ее друзей на отчаянные меры. И тут он увидел, что меры приняты еще более отчаянные — при виде трех обнаженных тел, тускло отсвечивающих в свете ламп, врач опешил. Он едва не отхлебнул из все той же злополучной чаши с ядовитым зельем, которое давали безнадежно раненым для избавления от страданий. Вовремя остановив одну руку, вторую не смог — и затолкал в рот край полотняного лоскута, который держал.

Кэм сверкнул глазами на непрошенного гостя, и врач поспешил удалиться.

Кэм осторожно выбрался, чтобы не потревожить девушку и Марса, и сжал руками виски — новый приступ головной боли чуть не бросил его на колени. Едва сдерживая стон, он вдруг, как при вспышке факела, вспомнил то, что едва не упустил из виду — ритуал, которому он невольно научился у спасших его кочевников, и правда был на грани здравого смысла. Он тогда долго не мог поверить в то, что рассказала ему молоденькая помощница выхаживавшей его старухи-целительницы, древней, словно пирамиды, затерянные в пустыне. Оказалось, что страха, поняв, что найденный племенем в пустыне со странной для них белой кожей, почти не видной под слоем запекшейся крови и налипшего на нее песка, и пронзительно синими глазами, какие тоже не встречались в их краях, не хочет оставаться со своими спасителями, решилась на крайние меры. Но сама не могла уже провести ритуал, и заставила свою племянницу, направляя неведомым способом ее волю. И Кэмиллусу долго казалось, что его память просто сохранила обрывки горячечного бреда, навеянного страшными историями, слышанными в детстве от благочестивой соседки, не пропускавшей ни одного храма и воздававшей хвалы даже Стеркулу, богу навозной кучи. Он помнил, что брел по заросшему мелкими белыми неподвижными цветками лугу туда, где его ждала лодка на неподвижной глади реки с тяжелой, как драгоценное британское олово, водой, и он силился разглядеть лицо лодочника, но оно было закрыто надвинутым на глаза капюшоном. И когда он уже почти перенес ногу в лодку, его догнала легкая тоненькая фигурка, укрытая только распущенными до пят черными волосами. Развевающимися во все стороны. Девушка о чем-то молила его и цеплялась за руку. Плакала и тянула назад, и он остановился, задержался успокоить ее — и тут лодка отчалила без него. А дальше наступила снова четно-красная пустота, и очнулся он уже от того, что старуха давала ему прохладное питье из небольшого бурдюка.

Но почему-то мысли об этом бреде преследовали его и во время выздоровления, даже когда он уже стал учиться ходить заново, овладевая ослабевшими мышцами. И все окончательно прояснилось, когда старейшины племени объявили, что настала пора завершить ритуал — закрыть все шрамы особыми татуировками, которые закроют ворота в иной мир, из которого его вытащили. Вот тут он и узнал, что второй раз невольно удивил своих спасителей — первый раз, когда выжил после укусов скорпионов, которые могли и здорового умертвить в два счета, а его кусали израненного. А другой раз — когда оказался настолько сильным, что посланной за ним на поля асфоделий перепуганной девушке, не знакомой вообще с римским загробным миром, не пришлось выкрадывать его у чужих богов. Она лишь напомнила ему о долге, и он вернулся сам.

Кэм снова потер виски, прошел пальцами к затылку — он думал, а надо ли говорить Марсу и тем более Гайе, такой чистой и честной, о том. Во что он невольно втянул их троих… Принимая решение рискнуть и провести полузнакомый, испытанный им один раз на собственной шкуре ритуал, хоть и рассказывали ему после о нем старейшины и целительница, он не ожидал, что Гайя ушла так далеко и что виной тому ее прозвище. Кто-то когда-то назвал ее Невестой смерти… И она едва не досталась в невесты Аиду, словно Персефона. Кэм и Марс вдвоем сумели ее выкрасть из-под рук самого бога подземного мира — то, что не удалось проделать Орфею с Эвридикой. Им удалось. Но условием, с которым ее отпустили было то, что девушка доставалась в невесты своему спасителю. Все бы хорошо, но их-то двое. Кэм застонал… Если бы ему еще пару лет назад сказали бы, что все это может с ним произойти, он, выросший на улицах небогатого римского квартала, поднял бы говорившего на смех. Какой Аид, когда надо помочь матери заработать хоть несколько сестерциев, чтобы было чем заплатить за комнату в инсуле?

Кэм вышел на палубу, окончательно осознав все происшедшее и приняв твердое решение — про татуировку Гайе придется сказать, и хоть жаль ему было терзать ее и без того помеченное ранами тело, но придется сделать татуировку, благо, не такую уж и большую, тем более в сравнении с теми, какими «наградили» его. Но вот про то, что она теперь невеста и его, и Марса — Кэмиллус решил молчать до последнего, не желая обременять девушку еще и дополнительными обязательствами. Тем более, что он даже предугадать не мог, как отреагирует Гайя — он же видел, как относится к ней Марс, и видел, как она кинулась к нему сквозь битву и как расшвыривала врагов, пробиваясь к лежащему без чувств Марсу. Но и отказаться от нее совсем Кэм не мог — за свои двадцать семь лет у него было много женщин, но женщину, способную стать еше и настоящим другом, он даже не мог себе представить, не то что встретить.

Марс проснулся как от того, что его окликнули, открыл тяжелые веки, сразу же увидел золотистый затылок Гайи и вспомнил все, произошедшее вечером, хотя сначала решил, что ему просто снился безумный сон — и смертельная рана Гайи, и странная выходка Кэма, и их блуждание второем по сумрачным берегам Стикса и даже Цербер, прикованный к вратам Аида, щерящийся на них и поползщий к Гайе на брюхе словно щенок.

Он стряхнул с себя пелену странного сновидения, пытаясь разделить сон и явь. Во всяком случае, повязка, стягивающая спину девушки, была реальна, и сердце Марса сжалось — он снова пожалел, что не может принять на свое тело все ее раны, которых ей достается больше, несмотря на все ее воинское искусство.

Марс осторожно коснулся губами мраморного плеча любимой, чтобы удостоветиться в отсутсвии жара — до лба он тянуться не рискнул. Чтобы не причинить ей боль.

Гайя слегка застонала и облизнула розовым язычком сухие губы, и он спохватился — знал ведь сам, как хочется пить после кровопотери. Марс выполз с постели, которую они наспех соорудили с Кэмом и оглянулся в поисках воды — чаша стояла наготове, как будто кто-то ее принес недавно. Вспомнив попытки врача отравить Гайю, пусть и самыми благими намерениями, Марс настороженно понюхал и попробовал воду — она была свежей и вкусной, из тех запасов, что они набрали в колодце маяка.

Марс поднес чашу к губам девушки, но она так и не пришла в сознание, а вливать ей воду в таком состоянии означало просто утопить. И Марс решился — набрал воду в рот и прикоснулся к ее губам, вливая живительную влагу по капле. К его радости, Гайя не закашлялась, а спокойно проглотила один крошечный глоток, второй, третий… Марс ликовал — его любимая снова оказалась сильнее, чем они все думали. И ту его пронзило еще одно воспоминание из недавнего сна — неужели и правда Невеста смерти стала невестой сначала Аида, а затем их с Кэмом одновременно? В голове Марса это не укладывалось — он привык мыслить тем, что можно потрогать, взять в руки. И он решил сейчас не мучиться поисками ответов на безумные вопросы — гораздо важнее выходить Гайю и доставить в Рим живой и по возможности уже здоровой.

Гайя открыла глаза и едва сдержала стон боли — корабль покачивало на усилившейся волне. Она оглянулась вокруг себя, постепенно фокусируя расплывающийся взгляд, и поняла, что лежит в палубной надстройке, почему-то на одном плаще и закрытая другим плащом сверху. Она подумала о Марсе и мысленно поблагодарила его за заботу, попробовала потянуться — и вот тут уже не смогла сдержаться, коротко вскрикнула и скрипнула зубами, заставляя себя замолчать. Она попробовала встать — тело не повиновалось, и Гайя поняла, что снова вляпалась… Услужливая память показала ей то, что сохранила: вот она с ребятами спустилась сменить гребцов, а дальше обычные в такой момент шутки и короткие реплики, она окуржена улыбающимися, хоть и усталыми после тяжелой смены на веслах лицами взмокших донельзя ребят, и вдруг непередаваемый холод в груди и все пропало. А дальше… Дальше она очень смутно помнила, что в бреду видела очередной кошмар, но тут же заставила себя заыть о нем — слишком много ей их снилось, а уж сон про то, что должна была выйти замуж за бога подземного царства тем более помнить не хотелось. Но что-то там было еще такое очень нежное. Приятное, что заставло девушку улыбнуться сквозь боль.

Над ней склонился один из легионеров:

— Ты очнулась? Ну ты и спала! Больше суток! Я побегу приведу Кэма, он велел позвать их с Марсом сразу.

— А что он еще велел? — поинтересовалась Гайя.

— Гнать врача в шею.

Гайя попробовала хохотнуть, но боль, поселившаяся в груди и спине, не дала этого сделать.

Вскоре прибежавший Кэм уже держал ее на руках, спускаясь по сброшенной с кормы веревочной лестнице. Гребцы получили неожиданную передышку, чтобы он смог спокойно опуститься на руках с Гайей и искупать ее в морской воде. Врач метался по палубе и причитал:

— Чудо и великое снисхождение ваших римских богов спасло ее! И ты хочешь все уничтожить!! Нельзя купать раненых. Да еще в море…

Кэм только взглянул на служителя даже не Эскулапа, а неведомых ему сирийских богов, а про себя решил, что поступает абсолютно верно — заметил, как оживает в морской воде девушка даже после тяжелейшей, выматывающей мужчин работы на веслах или со снастями. Не случайно те ребята. Которых она освободила, так и прозвали ее Наядой.

И действительно, Гайя доверчиво обвила его шею рукой и терпеливо дождалась, пока он медленно, стараясь не сорваться вниз с драгоценной ношей, спуститься в воду. Плавать она, конечно, не могла сейчас, но расправила в воде затекшее от недвижного лежания тело и наслаждалась внезапно стихшим морем — оно как будто ждало ее и мгновенно успокоилось, как только Кэм вынес ее наверх. Он испытывал огромное облегчение, что она пришла в себя, радость, что жива и при памяти. Зажимая своей широкой ладонью через повязку рану на ее спине, Кэм сам обмыл ее за сутки исхудавшее до неузнаваемости тело с провалившимся до выпирающих косточек животом. Гайя от смущения, когда его тонкие длинные пальцы скользнули туда, куда ей совсем не хотелось бы, закрыла глаза и прошептала:

— Не надо…

Он закрыл ей рот нежным скользящим поцелуем, пользуясь тем, что под прикрытием борта их никто не видел.

Посвежевшая и окончательно пришедшая в себя девушка, завернутая Кэмом в чистую простыню, оказавшись снова в надстройке, смущенно попросила после того, как Кэм сам сменил ей повязку на чистую и сухую:

— А можно мне поесть?

Марс как будто ждал ее слов и подсел рядом:

— Конечно. Жаль, нет ягнят, кровью которых тебя выпаивала Ренита в прошлый раз.

— А что есть? — в ее голосе была такая искренняя заинтересованность, что Марс и Кэм переглянулись со счастливыми улыбками.

— Суп из свежей рыбы и овощей. Не бойся. Все кости я выбрал, — и Марс поднес к ее губам ложку, опасаясь, что гордая и упрямая девушка не согласится, чтобы он ее кормил и попытается есть сама.

Но к его огромному облегчению, Гайя не стала перечить и послушно открыла ротик.

Весть о том, что Гайя выжила, разнеслась мгновенно по всему кораблю, и Марсу с Кэмом пришлось деликатно, но упорно выпроваживать всех желающих в этом убедиться и лично поддержать своего командира. Гайя тоже, едва почувствовав себя лучше, рвалась на палубу, но была остановлена горьким замечанием Марса:

— А мне и Кэмилусу ты как боевым офицерам не доверяешь? Эх ты…

И она смирилась.

Отсыпалась, стиснув зубы, выдерживала болезненные перевязки и училась дышать заново, постепенно, от декады к декаде чувствуя, что оба легких начинают ее слушаться одинаково.

* * *

— Ренита, зайди ко мне срочно, — в голосе Секста Фонтея было что-то незнакомое, совершенно не свойственное суровому префекту спекулаториев.

Она поспешила пройти за ним следом в штабную палатку и обратила внимание, что префект сделал знак рукой удалиться не только обоим скрибам, что-то яростно царапавшим стилами, но и даже Друзу, от которого секретов у командира когорты не было вообще.

— Садись, — кивнул он ей на табурет из грубо оструганного дерева, сколоченный кем-то из новобранцев, пристроенных пока к хозяйственным делам между тренировками, чтобы не путались под ногами и не совали нос всюду. — Тут такое дело… По твоей вроде части…

— Слушаю, — просто сказала Ренита, устраиваясь поудобнее и натягивая тунику на голые коленки, которых она все еще стеснялась, а носить длинный женский хитон ей категорически запретили, находясь на службе, только отправляясь в увольнение в город по своим личным делам.

— Моя драгоценная супруга, да продлят боги ее дни… Короче, Гортензия больна. И не хочет мне в этом признаться. Но я же вижу!! Да, я не так часто бываю дома, но я же не дурак и не слепец! Она еле встает по утрам. Ее выворачивает наизнанку, хоть она и прячется, убегая стремглав в сад из спальни, но и даже бежать быстро не дают опухающие ни с того ни с сего ноги. Боги, да что же мне делать? Я не могу потерять ее сейчас, когда все только стало налаживаться. Да и Юлия на сносях, она не переживет смерти любимой тети. Они и правда так близки…

Ренита слушала, не перебивая, и, постепенно вникнув в суть жалоб префекта, невольно улыбнулась, чем вызвала его негодующую реакцию:

— Понимаю. Тебе смешно смотреть на меня, старика, что я безумно влюблен с свою старую расплывающуюся на глазах жену. Все. Прости. Иди занимайся делом.

Ренита встала с табуретки и подошла к нему, накрыв его лежащую на столе натруженную, в шрамах и с выбитыми костяшками ладонь своей, тоже не слишком красивой от бесконечного мытья с мылом и возни с лекарственными растениями рукой:

— Ты прости, доблестный префект. Я, конечно, немедленно осмотрю, если ты позволишь, Гортензию. Но, хотя врач и не имеет права ставить диагноз не видя пациента, осмелюсь предположить, что ее «болезнь» сродни той, с которой я возила Юлию на остров Эскулапа какое-то время назад.

— Чтооооооо? — взревел префект.

— Я не могу сейчас дать гарантии. Это всего лишь предположение. Вы оба не так уж и стары. Да и жизнь Гортензии не была столь уж обременительной. Она нигде, насколько я понимаю, здоровье не растратила, в отличие от той же Гайи. Так что…

— Но…

— Что но? Прости, доблестный префект, но ты же меня спрашиваешь как врача, а не как твоего подчиненного в данном случае. Так что прости за цинизм. Организм даже очень здоровой женщины не всегда готов принять дитя в свое лоно. А ты всю жизнь или не был с ней рядом, или оправлялся от тяжелых ран, когда и твое тело не хотело посеять слабое семя. А сейчас вам обоим ничто не мешало.

— И что теперь будет?

— А что такого особенного может быть? Если разрешишь, я отвезу ее тоже к тому же врачу, к которому водила Юлию, Гайю и ходила сама. Если ты готов ему заплатить больше, он и на дом придет.

— Готов. Постой-ка, раз уж у вас тут эпидемия, ты-то не уйдешь от меня к пеленкам?!

— Я нет.

— А с тобой-то что?!

— Ничего, — сразу сжалась в комок Ренита, чувствуя, как слезы подступают к глазам. — Я совершенно здорова. Просто умею смотреть на луну, как и многие женщины. Ничего противозаконного.

— Скажи, — замялся префект, холодея от страшной догадки, только сейчас его посетившей. — Гайя в царстве мертвых, конечно. Но скажи, она не ушла ли на поля асфоделий с маленьким в утробе?

Префект не мог выложить Рените даже сейчас детали той операции, в которую впутал Гайю и Дария, но и не мог не спросить — а вдруг его умница и красавица старший центурион оказалась в Сирии еще и беременной?

— Нет, — качнула головой Ренита, уже не скрывая бегущих по щекам слез. — Гайя никогда не стала бы матерью. Служба убила в ней все. Дочиста. Боюсь, что она потому и перестала беречься. Да и Марс…

— Так… А что Марс?! Он же любил ее безумно. Даже невесту непрошенную выгнал, как я слышал.

— Поздно выгнал. Никто не знает, как накануне той ночи, когда она погибла, Гайя приходила ко мне и плакала. От боли. Оттого, что у Марса не хватило храбрости самому ей сказать, что не хочет жениться на бесплодной и потому назначил свадьбу с какой-то крашеной кошкой из Кум или из Путеол.

— О боги, — схватился за голову префект, с одной стороны испытывая облегчение, что Гайе хотя бы не придется пережить выкидыш на корабле или роды в пустыне, а с другой стороны после рассказа Рениты он уже вообще усомнился в том, что девушка еще жива, особенно после того, как осталась там без Дария. Он понял, слишком хорошо зная гордую упрямицу, что и Дария на корабль, вывозящий тяжелораненых в Рим, она загнала не случайно — он ее все же прикрывал и останавливал от безрассудных по храбрости поступков. Успел ли Марс? И послушалась ли она его?! Префект утешил себя тем, что уж приказа Октавиана она точно не ослушалась бы.

— Да что уж там, — горько произнеса Ренита, вытирая слезы. — Жизнь продолжается, вот и Гортензия родит тебе дочку. Назовешь Гайей…

— Сына, — удивленно, но твердо ответил префект.

— Это не ко мне заказ, — нашла силы улыбнуться Ренита, подумав, правильно ли сделала, солгав префекту хотя бы потому, что боялась сглазить долгожданное счастье.

После того разговора с врачом, усиленно уговаривавшим ее заполучить ребенка от кого-нибудь из друзей, она призадумалась и перерыла буквально носом библиотеки на Палатине и в храме Эскулапа, наведалась в храм Гигии в самом Риме и тоже попросилась по старой дружбе в хранилище пергаментов. И счастье улыбнулось ей — рецепт не был смертельно опасным, да и питье можно было просто подливать в похлебку, не предупреждая пациента. И она решилась. Тем более что и Таранис как-то, слушая ее восторженный рассказ об очередном визите к Юлии, приобнял и с болью в голосе прошептал:

— Понимаю тебя, моя красавица. Знаешь, если ты так хочешь маленького, я не упрекну тебя ни разу, клянусь своими и твоими богами и всеми силами мира. Я готов принять ребенка от любого из наших ребят, да от того же Дария или даже Кезона, или кото ты там наметишь.

Она отшатнулась:

— Ни за что. Ты мой супруг, и никакой глупости я себе не позволю.

— Как знаешь. Но мое дело сказать тебе, чтобы ты на всякий случай знала.

Она благодарно прижалась к нему:

— Я и так знаю, что ты самый щедрый и самый храбрый на свете…

Но с этого дня она и стала подливать ему целебное питье, не решившись предложить в открытую — боялась, что гордый Таранис не согласится глотать сомнительную дрянь. И вот теперь она уже декаду не могла дождаться регул, и это означало только одно — она таки понесла от Тараниса. Зелье, рецепт которого пришел из Индии врачами войска Александра Македонского, сработало.

Гортензия не находила себе места, попрощавшись с любезным седобородым служителем Эскулапа.

— Юлия! Это что же получается? Я рожу тебе дядю твоим детям?

— Получается так. Разве плохо? Пусть у них будет побольше родственников. Другое дело, кого рожу я? Мне носить еще четыре месяца, а я уже похожа на троянского коня. И по размерам тоже.

— Врач же только что сказал, что слышит своим ухом два сердца. И что такого? Основатели нашего города Ромул и Рэм тоже были близнецами.

— Я ж не позову волчицу помогать мне кормить, — вздохнула Юлия.

— Рабыню купим кормилицу.

— Ну уж нет! — вскинулась Юлия. — Я сама. Пусть мои дети питаются настоящим римским молоком.

— Ха, — рассмеялась Гортензия. — Такие уж у тебя будут прямо вот настоящие римские дети! Хорошо еще, если не расписными родятся!

Юлия расхохоталась вместе с теткой.

Глава 11

— Таранис, — решилась все же Ренита, понимая, что ее слишком быстро обозначившийся живот уже не скрыть, особенно обнаженной. — Ты готов вслед за Рагнаром стать отцом?

Он поднял на нее глаза, полные боли и отчаяния:

— Готов. Я помню свои слова и держу их. Дарий?

— Нет, что ты. Это твой ребенок. Собственный.

— Ренита, мне не надо сладких сказок на ночь. Мы оба взрослые люди и слишком хорошо все знаем друг о друге.

— Но медицина и милость Эскулапа…

— Ренита, не добивай враньем. Я рад, что ты решилась на этот шаг. Я клянусь быть отцом твоему ребенку и ни в чем не упрекну ни его, ни тебя. Но воздвигать между нами стену лжи не смей. Не хочешь говорить кто, не надо. Я верю тебе. И уверен, что не косорылого же дурачка у Соляных ворот ты соблазнила. А наши ребята все как на подбор красивы и здоровы.

— Нет же, — разрыдалась Ренита, прижавшись к его покрытой шрамами груди. — Нет…

— Ну хорошо, нет так нет, — гладил ее по спине Таранис и целовал пушистые волосы, наконец-то свободные от покрывал.

— Что, родственничек, запыхался? — поинтересовался Таранис у Дария, выбивая у того меч на тренировке.

— Рад, что ты все же влился в наше боевое братство, — отозвался без тени сомнения Дарий, вытирая рукой пот с раскрасневшегося от напряжения лица, все же он с трудом приходил в нормальную форму после крайнего ранения.

— Братство? Братство братством, но мы с тобой вроед теперь как-то ближе родня, — негромко произнес Таранис, исподволь наблюдая за реакцией Дария.

— О чем ты? — в серых глазах юноши было столько недоумения, что Таранис смешался.

— Ладно, забудь.

Дарий с сомнением покачал головой, постепенно догадываясь, что Таранис попросту ревнует его к Рените. И действительно, совершенно не по своей воле ему пришлось проводить в обществе врача гораздо больше времени, чем хотелось бы. Поврежденные широким зазубренным наконечником стрелы брюшные мышцы срастались плохо, да и после того, как рана полностью закрылась, многие упражнения причиняли ему мучительную боль. Дарий и не думал подавать виду при товарищах, но иной раз наметанный взгляд Рениты все же замечал неладное, и она утаскивала его за руку в медицинскую палатку делать массаж и класть припарки. Дарий не возражал, потому что и сам хотел уже как можно скорее позабыть о досадном ранении и полноценно участвовать во всех операциях когорты, которых в отсутствие Гайи и Марса отнюдь не убавилось.

И вот теперь мужчина понял, что невольно стал яблоком раздора в семье боевых товарищей. С этого момента Дарий твердо решил больше к помощи Рениты не прибегать даже в самом крайнем случае, а полагаться исключительно на свои силы и силу воли.

— Доблестный префект! — Ренита ворвалась в штабную палатку так, что полог взметнулся за ее спиной почти параллельно земле.

— Не сейчас, — Фонтей нетерпеливо махнул ей рукой, делая знак покинуть палатку.

Ему было не до очередных просьб врача, которые он уважал и выполнял, но разбираться с покупкой меда или тонкого полотна сейчас не мог. Меньше часа назад в лагерь пришел взволнованный пастух и рассказал, что в нескольких милях от города, в лесу он видел странный военный лагерь. Пастуха удивило отсутствие аквил и орла в центре лагеря, да и форма у воинов была не армейской. К тому же каждый легион, возвращаясь под стены Рима, обязательно проходил по родному городу торжественным маршем при полном параде, демонстрируя захваченных пленников и вражеские знамена. А тут вроде ничего такого, да и лагерь совсем небольшой. Вот пастух и завернул к преторианцам как к перавым же попавшимся на его пути представителям закона.

Когорта была поднята по тревоге. Фонтей с Дарием и его помощником намечал ход операции — они должны были скрытно выдвинуться несколькими отрядами, окружить лагерь и там уже разбираться, кто и куда собрался. И главное — зачем.

— Я не уйду, — спокойно сказала Ренита, прислоняясь к туго натянутому полотнищу стенки палатки, пряча руки за спиной.

— Военврач, ты забываешься, — рявкнул префект, запоздало понимая, что тем, что посвятил слишком близко Рениту в дела своей семьи, сам же дал ей много воли, подчеркнув ее особое положение. — И вообще, собирай с собой то, что может понадобиться в первые часы после боя.

— В смысле? У меня все наготове всегда.

Он досадливо поморщился:

— С собой. Не слышала? Не поняла? Ты отправляешься с отрядом.

— Я? Я не..

— Все, иди, — махнул рукой префект, склоняясь к карте.

— Нет.

— Ты отказываешься? Что ж, надеюсь, ребята сами смогут перемотать раненых. И успеть доставить их к тебе. Да, боюсь, послать тебя с ними была глупая и поспешная идея.

— Нет!

— Да что опять?! — потерял терпение префект, а Ренита съежилась от его окрика и нескольких пар глаз, смотревших на нее с нескрываемым раздражением, в том числе и серые, ставшие жесткими в предвкушении боевой операции глаза Дария.

— Во-первых, я иду с ними. Ты сам приказал. А во-вторых, я шла предупредить, что Дарий не может сражаться впереди отряда.

Дарий вскочил было, но сел на место, переводя дыхание от возмущения и желания наговорить колкостей разбушевавшейся не к добру женщине.

— Тааак, — протянул префект, нечаянно ломая в руке стило. — Стратег? Сама возглавишь?

— Прости, Дарий, — быстро обернулась в сторону товарища Ренита. — Доблестный префект, как врач я обязана тебя предупредить, что этот офицер еще не оправился окончательно от тяжелой раны. И каждое усилие причиняет ему боль. Насколько я поняла из приказа, мы отправляемся чуть ли не бегом. Я понимаю, что он не покажет виду. Но во что это выльется, я знаю. Хотя бы на примере Гайи.

Префект задумался, а в штабной палатке повисла мертвая тишина.

— Хорошо. Дарий, у меня нет оснований не доверять мнению врача. Послать больше командовать некого. Квинт со своим отрядом уже три дня в Путеолах. Просто не лезь в пекло. Понял?

— Понял, — со вздохом ответил Дарий.

— Это приказ, — жестко сказал префект, наблюдая, как вздохнула с облегчением и испарилась Ренита.

Таранис не знал ничего о том, что и Рениту послали с отрядом ловить поганцев, обнаглевших настолько, что встали лагерем под самым городом. Его окликнули со стрельбища, находившегося чуть поодаль лагеря так, чтобы никто не попал под шальную стрелу, и он примчался бегом, пополнил запас стрел и занял свое место в строю. Да и дальше все происходило так быстро, что они едва успевали смотреть под ноги — если вражины успели заметить, что их кто-то видел, а уж скрыть целое стадо овец весьма сложно, как и его следы.

И вот теперь, когда стало ясно, что они все недооценили подготовку напористого, прекрасно обученного и вооруженного до зубов врага, он заметил фигуру, передвигающуюся по поросшей кустарником поляне, превратившейся из дивной майской луговины в кровавое поле битвы, хрупкую, несмотря на мешком сидящие доспехи, фигурку Рениты с большой кожаной сумкой наперевес. Вот она склонилась над упавшим воином, подхватила под мышки и потащила за кусты и под прикрытие небольшого холмика подальше от вражеских стрел. Он засмотрелся на ее неловкие движения с тяжелой ношей, на то, как она самозабвенно пятится назад, не замечая нескольких упавших рядом вражеских стрел. Она не заметила даже, как один поганец, осмелев, едва не кинулся к ней с мечом, но был остановлен клинком подоспевшего спекулатория.

Таранис был готов оставить свою тщательно замаскированную и пристрелянную позицию, лишь бы броситься к ней на выручку, но был вовремя остановлен жестким приказом Дария:

— Не прекращай стрельбу ни на мгновение. У них там тоже есть лучник-дальнобойщик. Или даже два. Найди и сними их.

Он вновь сосредоточился на стрельбе, понимая, что чем скорее уничтожит вражеских лучников, тем в большей, пусть и относительной, безопасности будет его Ренита.

Но вот он заметил, что кусты рядом зашевелились, и из них выметнулись сразу во весь рост несколько вооруженных до зубов мужчин, явно намеревающихся зарубить его.

— Я прикрою, — услышал он резкий окрик Дария и звон клинков, и больше не оборачивался, посылая вперед стрелу за стрелой.

Он думал только о том, как бы не попасть в своих, стремительной лавиной штурмующих возведенные врагами временные земляные укрепления, и был абсолютно спокоен за себя, зная, что его спину защищает Дарий.

Но вот обнаружили себя и были уничтожены оба лучника, а он по одному снял с укреплений самых яростных их защитников, давая своим ребятам возможность продвигаться дальше. Стих и звон мечей за его спиной, и Таранис наконец-то позволил себе оглянуться — Дарий стоял на одном колене, переводя дыхание, забрызганный кровью и опирающийся на меч.

— Благодарю, брат, — окликнул его Таранис, тот медленно обернулся…

И Таранис заметил стрелу, пробившую правое плечо друга насквозь.

Он бросился к Дарию, подхватил его за здоровое плечо и завертел головой, отыскивая Рениту. Точно так же, как еще несколько мгновений назад он был готов укусить ее за то, что согласилась отправиться на поле боя, так же теперь благословлял решение командира послать ее сюда. Наконец, он заметил ее, стоящую на коленях возле одного из спекулаториев, и махнул ей рукой, негромко окликнув. Ренита быстро закончила перевязывать раненого, что-то шепнула ему и бросилась к Таранису:

— Любимый, ты..

— Дарий…

Она охнула и плюхнулась рядом с ними обоими на коленки:

— Дарий, милый, потерпи чуть.

Он разлепил закрывающиеся сами собой веки:

— Да я и не особо…

— Знаю, как ты. Как вы все. Все вам тут не особо, — ворчала она так, как давно, еще со времен лудуса не слышал от нее Таранис.

Ренита обломила стрелу с обоих сторон и вырвала засевшее в плече древко, зажав рану толсто скомканным полотном.

— Я же предупреждала! Я просила! — бормотала она, вновь разжигая ревность в душе Тараниса, который теперь и не мог злиться на Дария, спасшего ему жизнь в этом бою.

Дарий, стиснув зубы, молчал, пока Ренита извлекала стрелу и туго прибинтовывала поврежденную руку к телу прямо поверх туники и доспехов. Он сдержанно поблагодарил врача и нетерпеливо тряхнул головой, разгоняя непрошенный туман.

Ему надо было разобраться с захваченными пленными, распорядиться, чтобы убрали трупы убитых преступников, обыскали как следует все остатки вражьего логова. Но больше всего у него было беспокойства о своих ребятах — в этот раз спекулатории понесли довольно серьезные потери. И хотя убитых среди них не было, все же несколько человек получили серьезные ранения. Дарий слышал, как за его спиной кто-то вспомнил Гайю — что веди она отряд, такого бы не произошло.

Дарий проклинал себя и свою самонадеянность — надо было не просто выслать вперед разведку, которая донесла примерное количество собравшихся в лагере преступников, но и пронаблюдать за ними чуть дольше, чтобы оценить выучку. Вот только времени у него на это не оставалось. Дарий оправдывал свой рисковый маневр только одним — бросив в пекло сражения своих воинов, проводя разведку боем, он сберег жителей города и стоящих на воротах урбанарев. Когда спекулатории начали окружать лагерь, то сразу поняли, что едва не опоздали — наемники сворачивались и готовились выступать. Урбанарии, натренированные разбираться с мелкими уличными беспорядками, могли бы не выдержать натиска обученного, пусть и маленького, войска. И тогда на улицах Рима была бы бойня.

Дарий только укрепился во мнении, что те, кого они сумели взять живьем и кого убили — никакого отношения по происхождению к египтянам не имеют. А вот те, кто ими верховодил — тоже не египтяне, но выучку прошли именно там.

Он оглянулся на ребят — усталые, многие в крови, но в их глазах не было упрека в его адрес, только гнев по отношению к недобитым врагам, которые, скрученные по всем правилам, лежали аккуратным рядком лицом вниз.

Дарий вспомнил о еще одной не самой удачной операции в своей жизни — как раз в Египте, где он под видом обычного офицера римского гарнизона, размещенного в Александрии, якобы водил дружбу с северным торговцем, на самом деле не просто центурионом, но и родным племянником известного в Риме сенатора Марциала, славившегося своей честностью и преданностью идеалам, заложенным еще Юлием Цезарем, в легионах которого и закалился нынешний сенатор. Они с Кэмом прокололись на сущей ерунде — Кэм в речи употребил какое-то жаргонное словечко, которое ясно дало понять внимательно, как оказалось, следившим уже за ними врагам, кто он есть на самом деле. Дарий много раз возвращался к тем событиям в уме — и все отчетливее понимал, что их раскрыли бы и так, это было вопросом дней, так что винить Кэма было не за что. Кэм погиб, а сам Дарий с тяжелыми ранениями после неудачного покушения на него был вывезен в Рим, где и получил новое назначение. Кэма он вспоминал часто, и все время гнал от себя мысль о его гибели, так же, как мучился сейчас и от того, что не мог даже Рените сообщить, что Гайя жива. И если не жива сейчас, то хотя бы не погибла бесславно в темном переулке, а успела еще немало дел сделать в Сирии.

Подтянулся обоз.

— Что грузить в первую очередь? — поинтересовался молодой солдат, которого до участия в операции еще не допустили, чтобы избежать и вовсе очевидных потерь.

— А головой подумать? — досадливо поморщился Дарий, придерживая одной рукой другую.

— Раненых? — догадался новичок, переводя глаза с внушительной кучи оружия, золота и мешочков с дурью, отобранных у поганцев, на окровавленную повязку на плече у Дария.

Тот кивнул и подозвал Рениту, все еще хлопочущую возле новоявленных пациентов:

— Проследи сама за их погрузкой.

— А ты? Ты тоже должен лечь в повозку.

— Ренита, — устало отозвался Дарий, который еще не успокоился после выходки Рениты в палатке префекта. — Не устраивай представление. И не забывай, что командир тут я.

— Да, пока без сознания не свалился, то командир, — съехидничала Ренита с таким серьезным выражением лица, что никто так и не понял, шутит врач или действительно не верит в силы командира отряда.

Помощник Дария, не желая мелкой склоки между командиром и врачом, молча подвел коня, взятого у одного из сопровождавших обоз воинов, и он привычно вскочил, лишь слегка придержавшись за узду одной рукой — сесть с другими ранеными на повозку, да еще и подчинившись Рените, ему не позволяла гордость, но и сам мужчина понимал, что не дойдет пешком. Не свалится, но будет передвигаться словно немощный старик, а чувство собственной неполноценности уже доконало его хуже физической боли, пока залечивал живот. Он и сам понимал, что от злополучной стрелы мог бы и увернуться, если бы не подрастерял былую гибкость и ловкость.

— Не сомневался в тебе как в командире, — сдержанно похвалил Дария префект, выслушав обстоятельный доклад молодого офицера.

Дарий постарался как можно подробнее и вместе с тем лаконичнее изложить свои наблюдения и выводы, помня, как умела это сделать Гайя, он еще раз с благодарностью вспомнил те несколько месяцев, что прослужил под ее началом — это было хорошей для него школой.

— Все это звенья одной цепи, — еще раз повторил префект, покачиваясь с носка на пятку со скрещенными на груди руками. — Ладно, Сирия, Египет. Там они под своим небом разрастаются. Но ведь у нас, в Риме, находятся предатели. И не один! А оказывается, целыми стадами!

— По-другому и не сказать, — согласился Дарий, и тут префект заметил, что как бы уверенно он ни держался, но бледность покрывает его щеки, а по вискам катятся крупные капли пота, хотя в штабной палатке и не было жарко.

— Вот что, дружище, — префект сел за стол и взял в руки какие-то пергаменты, давая понять, что разговор окончен. — Иди, давай, отдыхай и лечись. Мне еще надо подумать над допросом. Эти так легко все не расскажут. Эх, Гайю бы сюда…

— А Таранис или Рагнар? Да они только сами собой кого угодно напугают. Особенно Рагнар.

— Рагнар, говоришь? Вообще-то старуха-рабыня моей супруги и правда вздрагивала, столкнувшись с ним ночью в атриуме. Но он почтеннейшего Марциала охраняет, и тащить его сюда означает кого-то посылать к Марциалу, а это рискованно, так вот с ходу менять телохранителя.

— Таранис?

— Он меткий лучник. Что, поставит к дереву и будет стрелы вокруг головы укладывать?

— Как вариант. Но он вообще-то и так достаточно жесткий. И к тому же, он зол неимоверно на этих поганцев. Там же Ренита была. И ее чуть не зацепили.

— Эх, — тяжко вздохнул префект, чувствуя и свою вину за то, что послал эту немного неловкую и невысокую женщину в бой вместе с закаленными воинами. Но он понимал в тот момент, что другого врача под рукой нет, даже был бы Кезон, тот не пошел бы. И еще он понимал с цинизмом опытного воина — случись что с Ренитой там, для привезенных в лагерь раненых он легко нашел бы врача, хоть в том же храме Эскулапа, хоть отозвал бы временно у урбанариев или вигилов. — Ладно, я подумаю. Иди.

Ренита, едва переведя дыхание и поспешно обмывшись, сменила тунику, почти не заботясь о том, что ее могут и увидеть пациенты, ожидающие своей очереди на перевязку.

Она еще не успела даже осознать весь ужас ситуации, в которой оказалась на поле боя — все мысли о страхе отлетели прочь, едва она увидела первые брызги крови на обнаженных руках и доспехах спекулаториев. Ренита заставила себя забыть о том, что так и не успела отдышаться после долгого бега, перемежавшегося с быстрым шагом, которыми они добирались до места. Она впервые вынуждена была бежать так долго, да еще и в норовящем куда-то съехать панцире, с закрывающем половину обзора тяжелом шлеме. Она порадовалась, что схитрила и не надела ни поножей, ни наручей, пользуясь общей спешкой — понадеялась, что не строевой смотр и никто не будет приглядываться. Единственное, чем она себя утешила — что плоду в ее чреве пока что ничего не грозит: она просто активно дышит свежим воздухом, они же не вигилы, работающие по несколько часов в дымящих и чадящих обгорелых развалинах. А брюшные пластины доспехов защищают живот вполне надежно — в это ей хотелось верить.

Уже на полпути она стала отставать, и кто-то из ребят подхватил ее под руку:

— Что-то наша медицина не внушает уверенности в ее здоровье.

Она вспыхнула, колкий ответ попросился на язык. Но она вовремя осеклась — грубить сейчас даже не то что не время и не место, но и просто дыхания не хватит.

— Давай сумку, — быстро сказал ей другой спекулаторий, тоже бегущий рядом.

Она было потянулась снять на бегу ремень тяжелой, битком набитой бинтами кожаной сумки, висящей у нее на широком ремешке через плечо, но остановилась — а если бой начнется вот сейчас? Что она с радостью бы отдала, так это меч, все равно не была уверена, что сможет пустить его в ход сейчас — слишком жив был в памяти страх того дня, когда она неожиданно для себя отбила у разъяренной толпы молоденького раненого урбанария. Да и то, не подоспей вовремя спекулатории, не известно, чем бы все это кончилось.

Но пока она боролась с собой, с дыханием, съезжающими тяжелыми для ее плеч доспехами и удивлялась в очередной раз, как умудрялась все это носить с завидным изяществом Гайя, они прибежали, и Ренита услышала отрывистые команды Дария, голос которого звучал совсем не так, когда он шутил и смеялся с ней или друзьями.

— Ренита, — окликнул он ее. — Не высовывайся. Сиди вот здесь. Яр небольшой, но сухой, я проверил. Закрыт кустарником. И тебя не достанут, и ребята знают теперь, куда ползти.

Она кивнула и юркнула в небольшое углубление позади луговины там, где она переходила в редколесье. Но едва увидев, как принял стрелу в незащищенное доспехами бедро один из ребят, только что помогавших ей преодолеть последние стадии пути — как приказ Дария начисто вылетел у нее из головы, и она понеслась к нему, на ходу выхватывая из сумки бинт.

По настоящему испугалась Ренита тогда, когда ее окликнул Таранис — даже странно, как они в круговерти событий и не заметили друг друга. Она привыкла, что муж если и посвящает ее в детали службы, то она у него вполне спокойна в сравнении с остальной когортой — вьет себе гнезда на деревьях или устраивается поудобнее на сухом и теплом чердаке, дремлет, изредка поглядывая, не идут ли поганцы. А тут бой, кровь, разъяренные мужские голоса, комья разбрасываемой тяжелыми коваными подошвами земли — и сапфировые глаза Таранис, зовущего ее. Она метнулась к нему:

— Любимый. Ты…

И даже с облегчением услышала его горький выдох:

— Дарий…

И только тут заметила тяжело стоящего на одном колене Дария со стрелой в правом плече — причем меч, залитый кровью, он тоже держал в правой руке.

Ренита была в ужасе — получается, это она напророчила сероглазому красавцу очередную беду. Но ведь знала, предупреждала — не окреп он еще.

И вот Дарий наконец зашел в госпитальную палатку, пропахшую за сегодня удушливым запахом застывающей крови и мужского пота. Ренита велела капсариям поднять все пологи, чтобы свежий майский ветер вынес вон все миазмы и дал раненым лишний глоток свежего воздуха. Простудить их она не боялась — на улице тепло, да и укрыты все хорошо, напоены теплым питьем после мытья и перевязки.

— Вот и все, — закрепила она повязку на плече Дария. — Когда это ты успел помыться? Думаешь, мне было бы сложно тебе помочь? А то только рану лишний раз разбередил.

— Ничего страшного, — односложно ответил Дарий, и это было так непохоже на него даже усталого, что Ренита сочла, что он все же дуется на нее за поспешный визит к префекту, и не стала выяснять отношения сейчас, отложив разговор до лучших времен, тем более, что ее ждали еще несколько человек, раненых очень легко и потому оставленных напоследок. Их напоили, обмыли, и они могли вполне спокойно подремать на своих плащах в ожидании, пока она заменит им временные повязки на более тщательные и обработает как следует раны.

— Вот твоя койка, ложись, в палатку не отпущу, — показала ему Ренита на единственную свободную складную койку в конце палатки.

Он кивнул, сделал вид, что пошел туда, но едва она обернулась к следующему раненому и начала о чем-то его расспрашивать, заглядывая в глаза и трогая рукой лоб, как Дарий быстро выскользнул из полевого госпиталя и отправился в свою палатку. Он прекрасно видел, что Таранис ни с того ни с сего начал его ревновать к Рените, и не хотел давать лишнего повода, щадя прежде всего Рениту.

Таранис, получив задание лично от префекта попробовать разговорить хотя бы парочку пленников, не особо раздумывая даже, зашел к Рените, но не стал сразу ее окликать — хотел удостовериться, что она справилась со своими делами. Таранис прекрасно видел, насколько кровавым оказался бой, и даже перестал злиться в душе на префекта и Дария, чьим совместным, как он считал, решением оказалась там Ренита — все же многим ребятам повезло, что она хотя бы не дала им истечь кровью, пусть в поле и не было тех условий, к которым она привыкла в сполиарии цирка, встречая раненых гладиаторов сразу у Ворот жизни. Зато довезла всех живыми и уже здесь смогла сделать для них все, на что способна. Мужчина понимал, что его любимая бесконечно устала — видел же ее в лудусе после боев. Но сейчас и он должен был проявить жестокость к Рените, как бы ни жалел ее в душе.

— Ренита, — он негромко окликнул ее, склонившуюся с чашкой над раненым.

Она встрепенулась и кинулась к нему с привычными сполохами страха в глазах и уже была готова ощупывать его в поисках раны, но он успел схватить ее за руки:

— Тише. Ты можешь сейчас уйти отсюда?

Она замялась, оглядываясь на ряды занятых коек. Таранис заметил ее сомнение:

— Тебя есть кому сейчас заменить? Воду-то дать может кто-то?

— Да, конечно, капсарии. Но…

— Это не надолго. Поможешь мне допросить пленных.

— Хорошо, — вздохнула она. — только переоденусь.

— А вот этого не надо, — он оглядел ее заляпанный кровью серый хитон. — И волосы распусти.

Таранис сам, не дожидаясь ее ответа, вытащил из свернутых в тугой гладкий пучок на затылке несколько простых роговых шпилек. Легкие волосы Рениты не были такими густыми и тяжелыми, как у Гайи, чьи шпильки скорее напоминали тонкие стилеты, и сразу же растрепались по плечам прядями, напомнившими Таранису статую Медузы-горгоны, виденную им на той вилле, где они впервые встретились в поединке с Марсом.

— Зачем? — недоуменно сделала она шаг назад.

— Увидишь, — и он увлек было ее за собой в штабную палатку, но спохватился. — И снадобье возьми какое, чтоб говорили охотнее.

— Например? У меня есть наоборот, снотворное.

— А слабительное? Чтоб полоскало так, чтобы умолял прекратить это в обмен на ценные сведения.

Она растерялась окончательно:

— Это как-то не надо было ни разу… Могу приготовить, конечно, но не сразу. Время надо, чтоб настоялось.

Ренита подняла пальцы ко лбу, как делала всегда во время мучительного раздумия:

— Как я сразу не сообразила! Я же только что красавки наварила целый котелок, уже часть даже израсходовала. А остальное собиралась сейчас как раз с ланолином оставшимся размешать, да ты мне помешал.

— Погоди, не так быстро. Это что за дрянь?

— Дрянь?! Мазь красавки отлично лечит тяжелые ушибы, растяжения, в особенности тогда, когда вы все по своему обыкновению надеетесь так перетерпеть и попадаете мне в руки уже с воспаленными и распухшими суставами, в жару… — Ренита завелась, и Таранис постарался ее успокоить нежным поглаживанием по плечу.

— Лечить поганцев? Вообще-то ребята им наваляли неплохо…

— Лечить? Да я их разрезать ломтиками, как колбасу ливерную с сельдереем, готова за то, что они с ребятами сделали! У меня семеро лежат в лежку, а еще нескольких отпустила по палаткам после перевязки! Да душила бы своими руками! — она задохнулась от искреннего гнева, а Таранис подумал о своем.

— Резать, говоришь? Да пожалуйста. Возьми с собой скальпель…

Она быстро взяла чистую чашу, отложила туда немного густого белого бараньего сала и щедро плеснула темный пахучий отвар из котелка, подумала немного и добавила еще, размешивая все это деревянной палочкой. Таранис уловил запах:

— Твоя красавка… Это же беладонна! У нас в святилище ее использовали в тайных мистериях. Он нее глаза становятся странными, кошачьими, с огромными зрачками!

Она кивнула:

— И сердце колотится, а во рту сухо. И нести будет чушь.

— Мне не нужна чушь.

— Значит, постараешься задать вопросы как можно точнее.

— Ну что? Время позднее. Вы устали. Я устал, — Таранис присел краем ягодицы на стол в штабной палатке, понимая, что проявляет неуважение к имуществу когорты, ведь завтра за этим столом будет сидеть снова с бумагами префект, но счел, что скриба, единственный свидетель его нарушения дисциплины, сочтет разумным смолчать. — Рассказывайте…

Двое захваченных воинов уже какое-то время мотали ему нервы, убеждая, что не понимают латынь и требовали переводчика с египетского.

— Чушь какая, — вполголоса заметил скриба. — Во-первых, весь Египет со времен Антония говорит по-латыни. Во-вторых, я отличный переводчик. И ты же видишь, пытался с ними заговорить. Ничего они не понимают.

— Не сомневался, — вздохнул Таранис, нарочно поворачиваясь к злочинцам той стороной лица, где была татуировка, в свете факела выглядящая весьма зловеще. — Ренита, твой выход.

Ренита, все это время полудремавшая, завернувшись в широкий теплый плащ Тараниса с головой, с сожалением рассталась с ним и вышла на свет, держа в руке плошку с мазью и скальпель.

Она нарочито медленно подошла, как и просил ее Таранис по дороге сюда, давая им рассмотреть покрытый бурыми пятнами хитон, плохо смытую кровь на своих запястьях, потому что второпях ополаскивала только кисти рук от крови, пока капсарии меняли на столе одного раненого на другого.

— Вижу, вам обоим тоже досталось, — она провела рукой по обнаженной груди одного и другого пленника, покрытых синяками, ссадинами и порезами, и насладилась их недоумением.

С выработавшим за годы работы в лудусе умением она бесстрастно сорвала узкие египетские набедренники с обоих, заставив мужчин сразу почувствовать себя беззащитными:

— И что? — тихо пропела она, невольно подражая Гайе, допрашивавшей на ее глазах наемника во дворе лудуса. — Будем говорить?

Она приставила скальпель к укромному месту одного из лже-египтян, заставив мужчину вздрогнуть, но так же быстро перенесла тонкое идеально отточенное лезвие на его грудь и сделала длинный тонкий разрез. Ренита знала, что для ускорения действия красавки надо, чтобы она попала в кровь, а просто втирать мазь, как она делала всю жизнь получившим ушибы и другие травмы мужчинам — того эффекта, который нужен им сейчас, не будет. Ребятам же она стремилась снять боль в отекших, болезненых местах тупых ударов, а вовсе не заставить их мучиться от жажды и мелькания мушек перед глазами.

— Что она делает? Кто это? — отрывисто поинтересовался второй пленник, в ужасе пытаясь растеребить связывавшую его руки веревку.

— Кто? — усмехнулся Таранис. — Твой ночной кошмар. Разве не видишь? Тривия. Она станет разрезать вас обоих на маленькие кусочки и скармливать мне. Помнишь, я предупреждал что устал. А значит, и зверски голоден. Ну же, дорогая… Не останавливайся…

Ренита сделала надрез на груди второго пленника, взяла припасенный лоскут мягкой кожи и осторожно не из-за того, что боялась причинить боль пленникам, а чтобы ненароком не втереть себе ядовитое зелье, без меры насыщенное вытяжкой красавки, стала размазывать его по ним.

Через какое-то время, как и ожидали Ренита с Таранисом, пленники забеспокоились — они перестали хорошо видеть то, что происходит рядом с ними, и облик допрашивающей их пары становился все более пугающим. Голоса стали хриплыми, они постоянно облизывали губы и пытались сглотнуть пустым сухим ртом, борясь с мучительным жжением в нем и в глотке, мешающим глотать и дышать. Они уже не могли сказать точно, окровавленная и взлохмаченная женщина с тонким ножом в руке стоит перед ними на самом деле или является плодом их разыгравшегося воображения, как и лезущие их того же угла, откуда появилась она, гигантские мохнатые пауки со слизистыми жвалами. Они и правда решили, что к ним снизошла сама Тривия, божество подземного мира и ночи с её таинственными ужасами и чарами, или даже Фурия, римская богиня мести и угрызений совести, наказывающие человека за совершенные грехи, а уж у этих мужчин на остатках совести грехо было немало, и они сами это понимали.

Прошло не более четверти часа, как обрушившиеся на колени пленные, утратившие последние признаки мужества, послушно отвечали на вопросы Тараниса, попутно отгоняя видимых только им пауков.

— Милая, иди к себе, отдыхай, — тихонько проговорил на ухо Рените кельт, наблюдая, как летает стило скрибы по навощенной поверхности которой уже дощечки за эту ночь.

Врач кивнула и тихо выскользнула из палатки. Ее окликнул проходящий по лагерю патруль:

— Доблестный врач… Почтеннейшая Ренита… Мы проводим тебя.

Она не стала возражать.

Оказавшись вновь под летящей в ночном небе неизменно щедрой кованой змеей, выпускающей и выпускающей в такую же плоскую кованую чашу на длинной ножке свой целебный яд, Ренита вздохнула с облегчением: капсарии не спали, зорко наблюдая за пациентами, которые то как раз спали совершенно спокойно, успокоенные удобными повязками и целебными отварами. Она прошлась, трогая лбы и поправляя на всякий случай бинты, думая о том, что сейчас наконец-то отойдет за палатку, куда уже приученные ею к порядку капсарии принесут несколько ведер теплой воды, обмоется, переоденется наконец-то в чистое и приляжет ненадолго хотя бы головой на стол.

Но вот она споткнулась от неожиданности и едва не вскрикнула — койка, отведенная ею Дарию, была не то что пуста, но и даже не смята. И предположить, что он из гордости не попросил уринарий у дежурившего молоденького солдата-капсария, а сам отправился на улицу, было нельзя.

— Где Дарий? — зловещим шопотом поинтересовалась она у следовавшего за ней тенью капсария. Тот испуганно закрутил головой:

— На этой койке никого не было. Вообще. Ты ушла, мы еще удивились, что отправила в палатку Тулия с его раной на бедре, хотя место есть.

Ренита схватилась за голову и вылетела вон, обрушившись на стоящих возле площадки, отведенной под палатки госпиталя часовых:

— Где Дарий?!

— Он же давно прошел, — недоуменно ответил солдат.

— Как это? Путаете с кем?

— Сразу как пришел на перевязку, так и ушел вскорости. В сторону своей палатки пошел. И кто ж Дария спутает?

Ренита побежала, ни слова ни говоря, в ночную темноту, разбавленную длинными рядами белых полотняных палаток, но тут же натолкнулась снова на Тараниса, на плечо которого тяжело опирался Дарий.

…Таранис, быстро закончив допрос и радуясь, как смогла ему помочь в этом любимая жена, шел к своей палатке, размышляя о все новых талантах, раскрывающихся в Рените. Он думал и о том, что готов таки простить ей и беременность от Дария или еще кого — в конце концов, он сам ее подтолкнул к этой мысли, и злиться теперь глупо и поздно.

Он зашел и стал раздеваться, не зажигая светильник — после боя он помылся и снял большую часть снаряжения, так что оставалось только заползти под одеяло. Мужчина горестно вздохнул, что благодатная пустота палатки сегодня опять пропадает зря — Ренита ни за что не оставила бы раненых, среди которых состояние нескольких внушало ей опасения. Между тем Квинт со своим отрядом наводил порядок в соседнем городишке, Рагнар старался ночевать дома, если не приходилось сопровождать сенатора в ночных пирах или даже поездках по другим городам, ну а Гайя и Марс были вообще неизвестно где. В том, что Гайя жива, Таранис все же не сомневался, но и языком болтать не хотел — не случайно же играет в какую-то игру префект. Ну а Дарий — тот снова в госпитале.

Таранис сел на койку, на ощупь развязывая кальцеи. И вдруг услышал тяжелый вздох.

Он встрепенулся. Вздох повторился, и теперь к нему примешался какой-то хриплый всхлип. Таранис вскочил, словно ужаленный:

— Дарий?!

Он взмахнул кремнем и зажег светильник — Дарий и правда разметался на своей койке, даже не укрывшись одеялом, и повязка на его плече промокла красным пятном. Даже в свете тлеющего фитиля из овечьей шерсти Таранис опытным взглядом заметил, насколько бледен мужчина и как выделяются красные пятна его пылающих щек на мертвенно-белой коже.

— Что ты здесь делаешь?! Неужели Ренита отправила? У тебя ж одно ранение на другое, тут и немудрено горячки ждать.

— Нет, — медленно проговорил Дарий, не открывая глаз. — Не хотел ссор.

— Ты бредишь, — обреченно вздохнул Таранис, соображая, есть ли время обуться или хватать Дария как можно скорее и нести к Рените или выбегать и звать патруль, чтобы принес сюда Рениту на руках.

— Нет, — с упрямством пьяного и таким же заплетающимся языком произнес снова Дарий, напомнив Таранису недавний допрос.

— Что именно нет? Не Ренита тебя отправила сюда? — спокойно и четко задал он вопрос, бережно приподнимая отяжелевшее и пылающее от внутреннего жара, влажное тело товарища.

— Сам. Не хотел мешаться.

— Кому?!

— Тебе. Ты будешь ее ругать за то, что она до меня дотрагивается.

— Что?! — и тут Таранис мучительно осознал, что и правда замучил дария своими полунамеками и испепеляющими взорами.

Дарий приоткрыл глаза и уставился на Тараниса своими серыми, опушенными длинными темными ресницами, всегда игривыми, а сейчас блестящими нездоровым блеском глазами:

— Поверь, я ни разу ее не тронул. И в мыслях не было. Шутил с ней. Да… как и со всеми. Но трогать… Неееет. Да еще после Гайи…

При последних словах Таранис едва не уронил Дария назад, но совладал с собой:

— Прости. И позволь еще раз поблагодарить, что прикрыл меня сегодня. Ты замечательный командир.

— Я? Да брось, — Дарий дышал мелко и часто. — Вот Гайя… Та и правда прирожденный воин. И с ней бы не ранили бы стольких ребят… Гайя…

Таранис хотел подхватить Дария на руки, но тот воспротивился:

— Куда ты меня тащишь? Я не мешок с репой…

— Ты сам репа. С головой не дружишь. И на плечах у тебя репа. Вставай тогда и держись за мою шею, — кельт обхватил талию друга и медленно повел его туда, где в темноте светился факел у приоткрытого полога санитарной палатки.

— Дарий! — всплеснула руками Ренита. — Я же говорила! И утром говорила! И вечером говорила…

— А женщины все разговорчивы без меры, — пробормотал Дарий, приподнимая голову и вновь роняя ее на плечо Тараниса.

Ренита хлопотала вокруг Дария, лишь мельком благодарно взглянув на Тараниса. Он помог ей вместе с выскочившими на шум капсариями завести совсем ослабевшего Дария в палатку и уложить на стол, а затем, убедившись, что все идет своим чередом и расставшись даже с призрачной надеждой на то, что проснется утром с Ренитой рядом, отправился восвояси. Он вдруг почувствовал, что ревность к Дарию отступила, хотя и не зажила в его душе совсем, но все же вздохнул с облегчением.

То, что им удалось узнать от поганцев, не было настолько срочным, чтобы посылать за префектом или будить его в случае, если он остался ночевать в лагере. Уходя из штабной палатки, Таранис уточнил у скрибы, сможет ли он все ночные записи к утру подготовить для доклада Фонтею, и тот заверил стрелка, что дело привычное и он справится.

Едва добравшись до койки, Таранис наконец-то провалился в глубокий сон, и хотя бы там был рядом со своей любимой, в тайне завидуя Рагнару, которому хоть иногда, но удавалось переночевать в настоящем доме, оставаясь с женой совсем наедине.

* * *

— Рагнар, — Юлия тяжело раскинулась в кресле на полукруглых греческих ножках. — Я так рада, что и тетя Гортензия ждет маленького. Она по крайней мере, понимает меня.

— Я тебя тоже понимаю, — заверил ее Рагнар, бережно проводя своей огромной рукой по отяжелевшим, покрытым выступившими синеватыми венами ногам жены, покоящимся у него на коленях.

— Знаю. Иначе бы и не говорила, — спокойно вздохнула Юлия, распуская волосы. — Мне даже диадема мешает, не то что шпильки. Сама не понимаю, почему.

— В моем народе женщины просто плели косы, и выглядели прекрасно. Да и Гайя в основном с косой ходила, а уж она красавицей была бесспорной.

— Да? А она всегда говорила, что самая обыкновенная девчонка, каких на улицах Рима тысячи ходит.

— Вот уж никогда бы не назвал бы Гайю и обычной, к тому же девчонкой. У меня на родине такие девы-воительницы воспеты в песнях скальдов и называются валькириями.

Они оба замолчали, вспомнив каждый свои встречи с Гайей…

Рагнар первым прервал молчание, погладив ее тугой, выступающий из-под всех складок свободной домашней столы живот:

— Так когда же ты меня осчастливишь сразу целой кучей мелюзги?

— В начале осени.

Рагнар обнял нежно, бережно, боясь ненароком придавить хрупкую, несмотря на огромный живот, Юлию, и стал целовать ее, не пропуская ни одного уголочка ее маленьких аккуратных ушек, изящной шеи и даже точеного носика. Он еще раз окинул Юлию любящим взором, осторожно переложил ее ноги на небольшую скамеечку с подложенной подушкой и встал с пола, на котором сидел возле ее кресла:

— Мне пора…

— Так быстро?!

— Что поделать. Пока сенатор дома, его охраняют ребята. А когда ему надо где-то быть, там уж столько постов на улице не поставить на всем его пути. Да и передвигаться он любит разными дорогами, чтобы еще и с людьми пообщаться простыми по дороге.

Юлия обвила его шею руками, целуя в ответ:

— Береги себя, любимый.

— Постараюсь. Мне есть ради кого. Но и не прятаться же мне за все колонны? Зачем нашим детям отец-трус?

Юлия невесело улыбнулась в ответ на его шутку.

* * *

— Гайя, не стой на ветру без плаща, — незаметно подошедший сзади Марс укутал ее плечи плащом, несмотря на то, что стоял июнь и над морем дул по-летнему теплый ветер.

— Марс, ты уже слишком вошел в роль заботливой няньки, — с нежной улыбкой ответила Гайя, не желая обижать друга и возлюбленного, но и тяготясь уже той неусыпной и неустанной заботой, которой окружили ее мужчины на корабле.

Единственным человеком, который, как ни странно, оставался в стороне от ее выздоровления, был врач-сириец, который так и не смог простить ей того, что опровергла все его прогнозы и диагнозы своей необыкновенной жизненной силой.

— Мы подходим уже к устью Тибра, — предупредил ее Кэм, спустившись откуда-то с мачт и парусов. — Будем бросать якорь в Остии?

— Нет, — твердо возразила Гайя. — Поднимаемся к городу.

Кэмиллус хмыкнул — он знал, что они уже на расстоянии видимости не только случайно встреченных торговых кораблей, но и кораблей императорского римского флота, в том числе тех, которые патрулировали морские просторы на подступах в материку и мелким островам.

— Готова к переговорам с береговой охраной? Сумеешь доказать, что мы не пираты? — на всякий случай поинтересовался Кэм у Гайи, безоговорочно признавая ее полномочия капитана, к исполнению обязанностей которого она полноценно вернулась совсем недавно.

Девушка кивнула, отбросив назад энергичным движением головы отросшие почти до плеч кудри, ставшие завиваться еще интенсивнее от влажного морского воздуха.

Она прикинула, что могло бы защитить трирему от предупреждающего обстрела, и распорядилась поднять в качестве флага самый обычный армейский плащ из двух, сохранившихся у Марса и у нее — тот самый, в который Марс и завернул тогда их доспехи, спрятав среди якобы товаров, когда выдавал себя за торговца с молодой женой. Она вздохнула — казалось, с этого момента прошла масса времени… Гайя задумалась о Дарии — все же отправляла его в тяжелом состоянии, и смог ли он вынести тяжести путешестия по морю, она не знала. А уж и сама столкнувшись с тем, каково лежать с открытой раной, когда корабль болтает и бросает из стороны в сторону разыгравшейся бурей, и вовсе не была уверена, что Дарий это выдержал, хотя и знала, что он очень сильный и готов многое стерпеть.

— Справа по борту две биремы! — крикнул наблюдатель, и Гайя побежала в надстройку срочно переодеться в форму.

На их счастье, моряки, заметившие полощущийся на ветру офицерский плащ, не стали стрелять по неопознанной триреме, очевидно, не выполнившей какие-то формальности — Гайя и даже Кэм не знали всех тонкостей взаимоотношений между военными кораблями. Они лишь взяли их на прицел, ощетинившись лучниками по ближайшим к ним бортам обоих небольших, маневренных кораблей, и велели замедлить ход, красноречиво продемонстрировав «воронов», которые намертво могли соединить два корабля носами. Чаще «воронами» пользовались пираты, но не брезговали и моряки — когда охотились за пиратами.

Загорелый и обветренный морской трибун лет тридцати пяти легко перескочил на палубу триремы по сброшенной его воинами доске и остолбенел, разглядев, что командир непонятного корабля к тому же еще и женщина. Он не сразу это понял, разглядев сначала блестевшие в ярких лучах полуденного солнца начищенные доспехи на двух спокойно и уверенно приветствующих его с борта офицерах. Даже то, что один из них был худощавым и невысоким, его не особенно смутило — особые требования к росту и стати предъявлялись толко при наборе в преторианскую гвардию. Но вот когда трибун разглядел таки фалеры на груди хрупкого офицера, оказавшегося старшим центурионом как ни странно, преторианской гвардии, то его обуяли сомнения. А когда офицер, поприветствовав его, отточенным движением снял шлем и мелодичным негромким голосом назвался Гайей Флавией, морской трибун решил, что впервые за годы службы его одолела морская качка, хоть море и было на удивление спокойно в этот день.

Гайя улыбнулась, видя смущение морского трибуна, чьи светло-каштановые глаза под выцветшими от солнца бровями смотрели одновременно жестко и удивленно:

— Вот пергамент с приказом, подписанным императором Октавианом. Мы с центурионом Марсиусом Гортензием возвращаемся в Рим, к месту службы, — и прибавила совсем негромко, наслаждаясь расширяющимися глазами трибуна. — В когорту спекулаторум.

— А трирема? У нее давно сбито название с борта, и даже отпечатки букв уже не читаются.

— Нам она досталась уже такой, — и Гайя вкратце поведала историю захвата триремы и разрушения лже-маяка, не забыв упомянуть о доблести Кэмиллуса и остальных ребят.

Трибун мельком проглянул пергамент, выдержавший все перепетии путешествия оба конца по морям и пустыне, качнул головой, протягивая Гайе и Марсу поочередно руку:

— С возвращением. Я оставлю вам своего человека, чтобы вы беспрепятственно прошли к городской пристани. Они и линию воды в реке знает, и сможет объясниться с постами тамошними. Удачи.

Трибун попрощался и перскочил на свой корабль, гребцы которого слаженно взмахнули веслами, отводя хрупкое суденышко в сторону.

Гайя обернулась с досадой — она не могла понять, почему Кэм не пожелал выйти и встать рядом с ней и Марсом. Вряд ли его могло смутить отсутвие формы — он же возвращался с задания совершенно иного рода, чем они. В конце концов, она решила, что как раз особенность задания Кэма и не вдохновляла его на общение.

Но не только это мучило девушку в отношении седовласого воина. Накануне у нее состоялся разговор с Кэмом, содержание которого она даже Марсу не смогла бы сейчас, не обдумав все до конца, поведать. Делов в том, что Гайю чем дальше, тем больше стали мучить смутные ощущения, вспоминающиеся ей из тех бредовых снов первых суток после ранения. И все чаще ей стало казаться, что произошло нечто странное — не случайно сны со временем становились не туманнее, а все отчетливее. И то, что она не невеста смерти теперь, а невеста настоящего воина, да еще и вроде как двоих… Почему-то она смогла заговорить об этом именно с Кэмиллусом — ее неудержимо влекло к нему, так напоминающему ей Рагнара своей статью и татуированным телом и Тараниса — васильковыми глазами.

Кэм не стал даже улыбаться в ответ на ее осторожные и непривычно робкие слова. Он тоже заметно боролся с собой — и поведал девушке то, что помогло вытроить обрывки в единое целое, как смальтовую мозаику в руках опытного мастера.

Кэмиллус долго не решался сказать Гайе самое главное — что она отдана Аидом именно им обоим. Не смог и в этот раз. Но хотя бы успокоил ее — она не сходит с ума ночами, вспоминая прогулку по полям асфоделий, она действительно там побывала, и они с Марсом помогли ей вернуться. Кэма больше заботило другое — он должен был завершить ритуал. Закрыть шрам под ее лопаткой таким же узором, какой покрывал весь его торс. Но девушка не дрогнула и вымолвила, глядя ему в глаза:

— Пфффф. О чем ты переживаешь? Подумаешь, иголка и краска… Разве это боль?

Он пожал покрытыми черным узором плечами:

— Боль. Терпимая, но боль.

Гайя без тени бравады вздохнула:

— Когда мне пришлось учиться рукопашному бою, то мы стояли лагерем на каком-то утоптанном каменистом поле. У меня за плечами было только пара месяцев службы, и падать голыми коленками на мелкие камни и твердую, как тот же камень, землю, было неприятно. Но тогда я была не готова, потому и чувствовала. Но все равно виду не подавала. А теперь-то…

Кэму захотелось подхватить на руки ее и прижать к своей груди и никогда больше не отпускать навстречу всем этим камням, ножам, веслам, столько лет подряд пытающимся изуродовать ее изящную стать — пока безрезультатно, и даже шрамы затягивались у нее на удивление легко и почти бесследно.

— Ты кошка, — прошептал он, глядя в ее зеленоватые, мерцающие в отблесках морской волны глаза. — Живучая, гордая, независимая и прекрасная. И необыкновенно преданная и нежная для того, кого сможешь полюбить…

Трирема медленно входила в порт Вечного города. Их уже встречали — очевидно, морской трибун отправил вестового, и виаторы. Быстро преодолевая малые расстояния на пределе возможностей специально подготовленных коней, передавали весть от одного к другому, обогнав корабль.

Гайя выстроила свою команду и, волнуясь, шагнула навстречу префекту, отрапортовала — и упала ему на грудь, схваченная в охапку сильными по-прежнему руками старого воина и прижатая как драгоценная находка. Префект обнял ее, отбросив все уставы и условности, на глазах стоящих на берегу спекулаториев, бросивших все дела и притихших торговцев, торговых и военных моряков, прочего портового люда.

— Девочка моя… Неужели жива… С успешным заданием тебя.

— А Марс? А Кэм? А ребята? — возразила Гайя и даже сделала попытку высвободиться из его железных объятий.

— Марса вижу. Кэм? Кэмиллус? — переспросил Секст Фонтей, понижая голос.

Гайя кивнула.

— Надо же. Его похоронили еще до моего вступления в должность. Я знал о нем и его задании, но сам никогда не видел. Так что придется еще разбираться, тот ли Кэм тебе попался.

Гайя похолодела от слов командира, но нашла в себе силы возразить:

— Тот. Я проплыла с ним два месяца с лишним. И фальшивку бы распознала. Мы через многое прошли.

— Ладно, доверюсь тебе, — улыбнулся префект и сжал ее напоследок покрепче, только тут заметив, что девушка чуть побледнела. — Что с тобой? Опять ранена?!

В голосе префекта прозвучала почти угроза, и она уклончиво качнула головой, но вмешался подошедший Марс:

— Почти в сердце и почти насквозь.

Префект был готов подхватить ее на руки, но сдержался, чтобы не огорчать своего лучшего офицера и не задевать еще и ее гордость вдобавок к израненному телу.

— Вам обоим опять положен за подвиги отпуск. Но прости, Марс, отпустить обоих не могу. А тебя, Гайя, ждет приятная неожиданность. Помнишь, Рис оставил бумаги на дом твоих родителей?

Она кивнула. Хотя и вспоминать Риса особо не хотелось. Она была готова восхищаться его воинской доблестью. Но представить себя его женой — никак. И оставленные им бумаги просто сдала Друзу, даже не заботясь об их дальнейшей судьбе, сразу же, когда узнала, что бесплодна. Раз детей не будет, то и передавать дом некому — а сама она не собиралась дожить до беспомощной и немощной старости, мечтая принять смерть в бою, как и положено офицеру.

Но префект не заметил промелькнувшей тени по ее лицу и продолжил:

— Друз довел дело до конца. Так что отправляешься прямиком в свой собственный дом. Адрес, надеюсь. Помнишь?

— Квиринал, улица Полотняная, третий дом от храма Помоны.

Префект хохотнул:

— А неплохо. Помона ведь тоже долго отвергала ухаживания всех, включая красавца Вертумна, и так бы и осталась одинокой богиней древесных плодов, если бы не настойчивость прекрасного юноши, — и он подмигнул Марсу, а затем прибавил уже серьезно. — Отдыхай, Гайя. Набирайся сил. Поверь, ты очень нужна когорте.

— Меня не было с января. Неужели не наши замену? А Дарий? Он вернулся?

— Дарий?! — сверкнул глазами префект. — Дарий твой опять в госпитале.

— С тех пор? — у нее опустились руки.

— Ну что ты, — ехидно успокоил ее префект. — По новой. Вы ж с ним наперегонки?

— Можно его навестить?

— Если есть силы, то в лагере тебе все будут рады. Но вот навестить, — префект слегка помрачнел. — В ведение Рениты даже я не вмешиваюсь.

Гайя облегченно рассмеялась.

В лагере Гайю и Марса ждали встречи и объятия — собственно, они начались еще на причале.

Но прибывший с префектом небольшой отряд во главе с Друзом не поехал их сопровождать, а поднялся на трирему, с которой разрешили сойти на берег только Гайе, Марсу и Кэмиллусу. Друз и его помощники решили сразу же по возможности разобраться с судьбой каждого из воинов, освобожденных Гайей. Причем оказалось, что пока префект общался с Гайей и Марсом, расторопный Друз успел по его одному намеку послать вестового к сенатору Марциаллу и получить от него ответ.

Тем не менее префект не сводил глаз с Кэма, несмотря на то, что прекрасно замечал нарастающее раздражение в глазах мужчины — не такого приема на родине он ждал. Гайя тоже видела неловкость ситуации и старалась ехать как можно ближе к Кэму. Она протянула руку и положила на его ладонь, сжимающую узду до побелевших костяшек.

— Кэм… — осторожно произнесла она. — Я тебе верю. И Марс.

— Знаю, — он с благодарностью посмотрел на нее, но его лицо заметно побледнело, несмотря на загар. — И знаю, что командир прав. Он меня в глаза не видел. Да и никто не видел. Когда отправляли нас с Дарием, еще о когорте только говорили.

— Но кто-то же знает. И тот же Дарий. Значит, все само собой разрешится меньше чем за час.

— И то верно, — улыбнулся ей Кэм впервые с того момента, как они бросили якорь в Тибре.

Ренита кинулась Гайе на шею, но не повисла, как сразу подумала Гайя и невольно напряглась, готоваясь подхватить подругу на руки и при этом не перенапрячь недавно зажившее легкое. Но Ренита первым делом заметила остриженные волосы и, соединив их с худобой Гайи, запустила свои подвижные пальцы ей в локоны, ощупывая голову. Гайя готова была замурлыкать от получающегося массажа — Ренита осторожно и быстро кончиками пальцев проходила всю кожу головы в поисках шрама, никак не могла найти и возвращалась снова и снова. Наконец, Гайя и сама мягко убрала руки подруги:

— Ренита, милая, я рада тебя видеть! Прости. Догадываюсь, что тебе пришлось пережить, — теперь уже она сама гладила по спине содрогающуюся в рыданиях у нее на груди Рениту. — Ну же, успокойся. Расскажи лучше, как ты, как Таранис?

Ренита слегка отодвинулась и выразительно показала глазами на свой едва обозначившийся живот, скрытый пока что складками форменной туники на пару размеров больше.

— Поздравляю! — искренне воскликнула Гайя. — Умница.

И насторожилась, заметив, как вздрогнула и зарыдала еще пуще Ренита.

— Да что с тобой? Таранис не рад?

— Рад… Наверное, — и Ренита вкратце рассказала про то, как тайком подливала лекарство Таранису в похлебку и как он приревновал ее к Дарию.

— Все образуется, — заверила ее Гайя. — И мы с тобой позже наедине обязательно вернемся к этому разговору и подумаем еще раз. В конце концов, если захочешь, я сама с Таранисом поговорю. А где, кстати, Дарий?

— Лежит. Он очень ослабел после горячки, — грустно сказала Ренита, опуская голову. — Я не виновата. Я пыталась предупредить его и даже префекта. Но где там… Убедила его спать побольше. Спать и есть, набираться сил. Организм не выдержал столько испытаний…

— Знаешь, — замедлила шаг Гайя. — У меня, наверное, тоже. Или это после моря. Все же пространства для ходьбы на триреме мало, хотя я старалась и не сидеть на одном месте. Особенно после того, как почти месяц пролежала.

— Ну-ка, — грозно вымолвила Ренита. Останавливаясь как вкопанная и глядя подруге в глаза уже не восторженными и не грустными, а полными особого хищного врачебного выражения глазами.

Гайе пришлось рассказать ей почти все, проклиная свою неосторожность в речах, потому что Ренита не смогла успокоиться и потащила ее в медицинскую палатку осматривать — а Марс и префект еще и одобрили действия врача, ставшей не в меру ретивой после поступления на службу.

Едва Гайя по настоянию Рениты скинула доспехи и тунику и присела на стол, подставив спину под ее внимательные руки, как в дальнем полутемном конце палатки раздалось шевеление, а вслед за ним — слабый, но полный счастья голос Дария:

— Гайя! Вернулась, моя красавица!

Гайю буквально снесло со стола и, едва накинув тунику, она бросилась к Дарию — и замерла.

— Дарий… Ты же на себя не похож. Одни глаза…

— Зато теперь они у меня счастливые. Ты же мне не снишься в бреду?! — он обнял ее и как бы невзначай поцеловал. — Правда, не снишься?

Он осмелел и поцеловал ее еще несколько раз, пока она не ответила на его поцелуи — легким дружеским прикосновением губ.

— Знаешь, — тихонько вмешалась Ренита, обращаясь к Гайе. — Он тебя и правда в бреду звал…

— Да я и наяву готов ее звать! — в голосе Дария зазвучали привычные игривые нотки, и Рениту с Гайей уже обрадовало одно это, и они постарались пропустить мимо ушей все его опасные высказывания.

В это время полог палатки откинулся под чьим-то энергичным напором, и зашел, тут же распрямившись во весть свой немалый рост и едва не достигая тугого полотняного потолка, Кэмиллус. Гайя заметила, что глаза мужчины вновь напоминают свежие васильки, а на лицо вернулась прежняя жесткая уверенность и спокойствие.

Дарий молча шагнул навстречу вошедшему, не веря своим глазам:

— Кэм… Что с твоими волосами?!

— Не спрашивай, — Кэм осторожно обнял друга, стараясь не причинить ему боли. — О себе расскажи.

Друзья вышли из палатки, а Ренита с Гайей остались наедине.

— Ренита, меня префект отправляет в свой дом провести отпуск и восстановиться окончательно.

— Правильно, — кивнула Ренита. — В бой тебе еще рано. Дарий тому пример.

— Я и сама хочу побыть не на глазах у всех какое-то время. Одной поупражняться с оружием. Или знаешь, если будет время, приходи ко мне. Признавайся, давно ведь меч не брала в руки? Отлыниваешь? Все бинты надо срочно скатывать?

Ренита смущенно кивнула:

— Ну не могу. И не хочу. А знаешь, — она подсела к Гайе и прижалась к ее плечу. — Мне тут и правда полторы декады назад пришлось в настоящем бою побывать. Страшно.

— И мне страшно.

Ренита посмотрела на нее удивленными глазами:

— Тебе?!

— Да. Зато победа пьянит. Это ни с чем не сравнимое чувство.

— Знаю. Я радуюсь, когда выздоравливают мои пациенты. И ты была права. Здесь мне легче, чем в лудусе. Нет, физически тяжелее. Здесь могут и среди ночи притащить раненых. И вот вообще пришлось бежать куда-то. Но здесь никто не собирается умирать. А как говорил великий Гиппократ, если мы с больным заодно, то мы вдвоем против болезни! А ребята здесь так и рвутся снова в строй. Их лечить приятно. И веселые все, нет таких озлобленных на все и вся, как в лудусе.

Гайя только хмыкнула, услышав восторженную фразу Рениты про веселых спекулаториев, и подумала, что всему свое время, и Ренита еще убедится, насколько они могут быт яростными и безжалостными — но только к поганцам.

— Ренита, а что если я Дария приглашу к себе?

— А так можно?

— А ты уже готова вернуть его в строй?

Да что ты! — замахала руками Ренита. — Ему бы в ваннах бы полежать горячих с целебными травами! Да где тут ванную взять… И массаж бы поделать. И упражнения. Не такие, как все вместе тут до черных мух в глазах. А осторожно, постепенно… Жрицы Гигии утверждают…

— Все, решено, — Гайя не стала дослушивать про учение Гигии не потому, что ей не интересно было, а просто столько впечатлений и встреч, что голова пошла кругом. Причем, к ужасу девушки, на самом деле. Она присела на ближайшую койку.

— Гайя, — взметнулась Ренита и тут же принесла ей какое-то питье, пахнущее мятой. — Пей. Смотри, на лбу испарина выступила. Ты же совсем слабая.

— Я? Вот уж никто не называл меня слабой. — возразила Гайя, но питье взяла.

— Я не о силе духа. Ее тебе не занимать, но тело диктует свое. Вспомни, уже было же с тобой. Вот что. Встречи встречами, но ведь со своим Марсом любимым ты не расставалась же последнее время? А Квинт перебьется. Потерпит. Захочешь, дома навестит. Так что давай-ка, я распоряжусь. И вас с Дарием отвезут. Сейчас ему сообщу.

Ренита стремительно вышла, а Гайя только улыбнулась, радуясь тому, как расцвела, проснулась ее робкая и казавшаяся такой равнодушной подруга.

Дарий сразу же согласился на предложение Гайи, лишь уточнив тихонько с игривым огоньком в глазах, означает ли это и приглашение в спальню, на что Гайя коротко хохотнула:

— Ты себе не представляешь этот дом…

И правда, в нем нашлось место и отдельной спальне для Дария. Ренита очень обрадовалась, увидев удобную ванну:

— Гайя, я понимаю, что я нахалка. Но скажи, когда у тебя кончится отпуск. Ты же вернешься в лагерь? И дома будешь, как и префект, и Рагнар, только изредка.

— Наверное. Скорей всего, так и будет. А ты хочешь перебраться сюда с Таранисом, тоже на недолгие дни отдыха? Да на здоровье.

— Нет, что ты! — смутилась Ренита. — Я о ванне. Здесь даже массажный стол есть. Мне иногда не хватает мелких бытовых удобств лудуса для лечения моих пациентов. Массаж в сочетании с ваннами творит чудеса!

— Помню. — кивнула Гайя, действительно вспомнив огромное облегчение, которое она испытывала после процедур Рениты еще в доме у марса, и невольно потянулась в предвкушении удовольствия.

— Могу и сейчас начать, — улыбнулась Ренита. — Распорядись затопить гиппокауст и налить теплую ванную. Сначала тебя, а затем и Дария. Ему тоже очень надо.

— Что удивительно, — и правда удивленным голосом ответила Гайя. — Но к нашему приезду управляющий был предупрежден. Видишь, все сверкает. И фрукты на столе.

Она протянула Рените персик и сама тоже впилась зубами в ароматную мякоть.

— А где наши отважные воины? — поинтересовалась Ренита, жуя фрукт, но при этом озабоченно оглядываясь в поисках Дария, которого хотела немедленно уложить после поездки верхом.

Гайя пожала плечами:

— Тут и заблудиться можно. К тому же у отца была коллекция оружия, я не иду ее искать только потому, что не хочу трепать себе нервы, если тетка ухитрилась ее продать. Лучше взвыть от досады наедине.

— Похоже, кто-то взвывает от восторга. Наверное, она на месте, — заметила, прислушиваясь, Ренита. — Тем не менее, вам обоим надо в ванну и массаж. По очереди.

— Не отправляй только Кэма сразу. Пусть тоже отдохнет, да то же оружие посмотрит. И тебя сопроводит назад. Не хочу, чтобы ты одна верхом ехала вечером в лагерь. Или ты уже настолько осмелела?

— Нет. Совсем нет. И настолько не осмелела, что боюсь этого Кэма. У него татуировок больше, чем у Рагнара, — поежилась Ренита.

— И что? Он, кстати, римлянин. И даже гражданин. И из патрицианской семьи. По матери, правда, но все же. Думаю, тебе уж это о многом говорит.

Ренита кивнула, а Гайя задумалась о Кэме. Когда Ренита распорядилась погрузить их с Дарием в повозку, как настоящих раненых, они хором отказались.

— Да я и с пробитым плечом доехал, не вздрогнул. А ты меня хочешь едва не в корзинку положить. Еще и по волнам пусти, — рассмеялся Дарий, поглядывая на Гайю и опасаясь при ней выглядеть слабым.

Гайя тоже отказалась от такого «щедрого» предложения Рениты:

— Я так соскучилась по нормальной жизни после корабля. И если бы знала, какой у меня был жеребец в Сирии! Полуобъезженный, дикий, но моих поводьев слушался даже одной рукой.

Ренита тут же подхватила ее за левое запястье и укоризненно покачала головой, уже не находя слов.

Они с Дарием вскочили на подведенных Варинием коней, а следом, в отличие от них с помощью Вариния, взобралась на небольшую кобылку Ренита. Гайя улыбнулась про себя — кто-то достаточно опытный сумел найти белую, как положено преторианцам, но иной породы, более спокойную и мелкую лошадку, как нельзя более подходящую хрупкой и не особо ловкой Рените.

Они уже выезжали из лагеря, как на ходу к ней сзади вскочил на коня Кэм:

— Облокотись на меня, — прошептал он на ухо девушке, кладя руки на поводья рядом с ее ладонями, и она убрала левую, постоянно ноющую руку, положив ее на бедро. — Не надо передо мной делать вид, что все тебе нипочем. Я прекрасно знаю что ты сильная. Очень сильная. Но у тебя кружится голова…

Она послушно откинулась на его грудь, как только они выехали из лагеря, и вскоре совсем отдала ему поводья — голова и правда кружилась. Она не возражала и когда Кэм помог ей спуститься с коня — как бы играя, он легко соскочил сам на ходу и не дал ей опомниться. Как только животное остановилось, он протянул ей руки:

— Прыгай!

И она соскользнула в его сильные и ставшие привычными руки. Кэм все же неудержимо волновал ее — и она мучилась, потому что знала, что ведь любит Марса, и Марс любит ее, и не знала, что же тут делать…

Кэм и сам чувствовал, что скользит по лезвию — Гайя была для него так недосягаема и так желанна. Эта поездка верхом стала для него настоящим испытанием. И он молил всех богов Рима, чтобы девушка, так доверчиво и невинно прижавшаяся к его груди, не почувствовала бы ягодицами и спиной то, что творится с его истосковавшимся и бушующим жизненной силой организмом. Он даже не рискнул поцеловать ее на прощание — а он и целовал то пару раз, вроде и то украденные поцелуи. И пока он не знает ее отношения к себе, не хотел рисковать, что бы не испортить и то, что есть.

Проводить друзей Гайе и Дарию толком не удалось — Ренита, ретиво взявшись за дело, разложила их по постелям, распаренных с травами и натертых ее маслами, которые помимо облегчения боли дарили еще и успокоение своим ароматом.

Кэм забежал по очереди к ним обоим — с Гайей попрощался с порога, чтобы не искушать себя желанием прижаться к ее губам, таким выпуклым и желанным, да и не только к губам. Пока она лежала на корабле такая беззащитная, затянутая повязкой, и эти красивые губы были постоянно прикушены от невыносимой боли — он и в мыслях не мог себе представить вожделения к девушке. Но как только она стала уверенно ходить по палубе, и к ней вернулся ее прежний ровный и уверенный голос — Кэм потерял покой. К тому же он понимал, что на его стороне все силы Олимпа, хотя и пополам с Марсом, что его несколько огорчало, но не ставило в тупик. Больше гораздо он боялся поставить в тупик Гайю — она была слишком целомудренна, как успел он убедиться за те дни, что ухаживал за ней. Девушка никак не могла смириться с тем, что он помогал ей — и, стиснув зубы, медленно, теряя силы и покрываясь холодным потом, она вставала сама и буквально ползла на корму, с презрением глядя на тот сосуд, который он пытался приспособить для нее. Кэм и сам пережил подобное состояние — и знал слишком хорошо, что чувствует Гайя и душой, и телом. Оттого и его восхищение ею только росло с каждым днем.

— Гайя, — глаза Кэма смотрели весело и в то же время изучающе. — Я еще раз хотел поблагодарить тебя.

— За что? — она приподнялась на локте, и мужчина сразу же замахал обеими руками.

— Лежи, лежи, не вскакивай! — его глаза наполнились такой нежностью, что Гайя почувствовала ее даже от двери и удивилась про себя, почему же он тогда не подойдет к ней, не положит свою ладонь на ее руку, как она уже привыкла. — Благодарен за то, что мне поверила. Сама понимаешь, если бы не твоя поддержка, мне бы еще и десяток допросов бы устроили. А так удостоверились у тех, кто направлял.

— А Дарий? Он же подтвердил?

— Естественно. Тебе не представить себе, как я рад. Что вы с Дарием друзья!

— Подобное притягивает подобное, — ответила Гайя и сморгнула, борясь с наваливающейся после все встреч и процедур дремотой.

Кэм заметил движение ее глаз:

— Спи, моя хорошая. Завтра навещу. Спи, ешь. Развлекай Дария. Мне он тоже очень дорог, и я рад, что он выжил в той переделке. Мы же год ничего друг о друге не знали. Даже чуть больше.

— Дарий замечательный, — пробормотала девушка. Проваливаясь в глубокий и спокойный сон.

— Друг мой, — Кэм присел на край постели Дария, устраивая меч и наконец-то чувствуя привычную тяжесть римских доспехов. — Ты молодец, что согласился поехать с Гайей. Понимаю, что с ребятами тебе и веселее, да и я хотел с тобой повидаться как следует. Поболтать, вспомнить. Но сейчас ей нужна защита.

— Гайе? Она по-моему, в любом состоянии способна за себя постоять. Ребята, Рагнар и Таранис, ты с ними тоже позже познакомишься, рассказывали. Она в лудусе с раной через половину ребер уничтожила то ли двух, то ли трех наемников, пока они не подоспели. И это ночью, и под действием лекарства.

— Верю, — кивнул Кэм. — В этом вся она. Ее когда ранили, она еще и нас с Марсом успокаивала. Сказала, что от такой ерунды не умрет. Хорошенькая ерунда! Там лезвие под лопатку вошло и едва через грудь не вышло, в ребро уперлось. Легкое так и нанизалось. Врач корабельный бегал и пел погребальные песни.

Дарий побледнел:

— Всеблагие боги! Я и не подумал, что все так серьезно. Думал, речь идет о руке.

— Если бы… Кстати, начнете когда тренироваться, бороться там или с оружием упражняться, а ведь Гайя и завтра за меч схватится… Ты поосторожнее с ней. У нее левая рука так и не действует толком. То есть действует. Но с мучительной болью. Она просто вида не показывает.

— А Ренита что?

— Спрашивал. Но я и Рениту-то эту первый день вижу. Сказала, что массажи и припарки. Обещала заняться.

— Она поможет, — заверил Дарий.

— Ага, — насмешливо сверкнул глазами Кэм. — Очень! То-то ты тут лежишь. Может, я скажу дяде, он подыщет вам с ней другого врача? Того, что его самого пользует?

— Нет! — остановил его Дарий. — Ренита тут многих вытащила. Она чудная иногда, конечно, хотя вот тот же Таранис в ней что-то нашел и любит без памяти. Они, кстати, женаты по римскому закону. А что касается меня, так я себя просто переоценил. Думал, пока молодой, здоровый, все заживет на ходу. А не вышло.

— Ну теперь тебе придется болеть ровно столько, сколько нужно будет нашей Гайе для полного выздоровлении. Учти, я на тебя надеюсь. А если что, ты мой кулак знаешь, — закончил он грозно, но с шальными искрами в глазах, и Дарий рассмеялся в ответ, легонько стукая своим кулаком по его кулачищу.

Как и предсказывал Кэм, Гайя в первый же день, едва встав на ноги, устремилась проверить, на месте ли коллекция мечей и кинжалов. Которую начал собирать еще ее дед. В ее великому облегчению, все осталось на местах — а Гайя знала здесь каждый клинок еще с детства. Когда был жив дед, он разрешал живой и любознательной внучке брать в руки остро заточенное боевое оружие — и только подстраховывал, не переставая удивляться, откуда у крошечной пятилетней девочки такой искренний интерес к оружию и мужская хватка. Он сам сражался в молодости под началом Гнея Помпея и Марка Красса, оружие любил и воинов тоже воспитать сумел — и отца Гайи, и его старшего брата. А вот внуков боги не дали ни одному из сыновей — одни девчонки, на приданое которым так и уйдет все семейное достояние. Единственной отрадой его глаз была Гайя — крепкая, настойчивая и терпеливая — в отличие от своих сестренок, тихо сидевших возле кормилиц и нянек, Гайя росла настоящим сорванцом с неизбежно сбитыми коленками, но жалоб от нее никто не слышал. Дед стал брать ее с собой на охоту, куда отправлялся, конечно, не ради пропитания, а ради того, чтобы не чувствовать себя немощным и почивающим на лаврах стариком, и давать небольшой, сделанный по росту девочки лук — его отобрали у нее, когда дед мирно отошел к Ларам и Пенатам. Запретили и подходить к коллекции оружия — не женский интерес. Но Гайя умудрялась гораздо лучше своих женственных сестер выполнить урок по вышиванию или напрясть шерсть такую тонкую, что удивлялась даже опытная рабыня из племени медов, учившая девочек искусству пряжи и ткачества. Да и на арфе играла Гайя гораздо лучше сестер и своих подруг — но после внезапно исчезала, причем через окно на старую смоковницу. А оттуда через высокий каменный забор — и носилась там со всеми мальчишками, обитавшими в инсулах за чинной и тихой Полотняной улицей.

И вот теперь она проходит по гулкому атриуму дома, ставшего ее собственным — и управляющий кланяется ей подобострастно, потому что он недавно нанят и не знал ее в детстве. Он видит красавицу, рослую и сильную, такую, как обычно изображали богинь-воительниц времен Троянской войны — и с такими же золотыми кудрями, только слегка усталую и бледную даже под слоем крепкого загара. И ему, управляющему, сказали, что эта девушка с тихим голосом, его новая хозяйка — офицер преторианской гвардии, как и тот сероглазый парень, которого поселили в гостевой спальне. И управляющий если бы мог, то не ходил бы, а летал бы, причем над одной полосочкой в стыке мраморных плит пола — особенно после того, как встретился взглядом с глазами молодой хозяйки.

— Несравненная матрона Гайя, прикажешь подавать завтрак?

Гайя растерялась — она привыкла, что за порцией еды надо бежать вместе со всеми, прихватив котелок по звуку букцины. И с тем, что еду подают вышколенные рабыни на серебряных подносах, после детских своих лет в этом доме сталкивалась лишь дважды — у Марса и во дворце на Палатине, но там не она распоряжалась.

Гайя спокойно кивнула головой — в конце концов, она отдавала приказы на штурм здания с засевшими там злочинцами, неужели она не решит вопрос с завтраком.

— Угодно в триклиний или на террасу?

— На террасу, — она улыбнулась в предвкушении свежего утреннего ветерка, доносящегося из сада.

— Вот ты где! — раздался звучный голос Дария, и она улыбнулась еще шире своему другу, но в душе что-то шевельнулось тревожное, потому что то, что произошло с ними в Сирии, напугало Гайю.

Но Дарий не стал подавать вида, что был с нею близок и что может поэтому рассчитывать на особое отношение. Он просто по-дружески с ней поздоровался, едва коснувшись ее плеча своей прохладной после умывания рукой.

— Ты где успел так намокнуть? — покачала она головой, оглядывая его влажные, взъерошенные волосы и промокший насквозь сублигакулюм. — Ты не замерзнешь?

— Я? Замерзну? Это вряд ли. А вода замечательная у тебя в фонтане.

— Я помню этот фонтан сзади дома. Он работает?

— Да, и кажется, от городского водопровода.

— Он и был от водопровода. Просто я подумала, что его могли и отрезать от труб, если вдруг несвоевременно вносились деньги за пользование водой. Но я рада…

— Что-то проказливое у тебя выражение лица стало при упоминании о фонтане. Признавайся! — заглянул ей в глаза Дарий.

— Купалась я в нем. Когда помещалась, — с притворным вздохом смирения промолвила Гайя и рассмеялась. — Мы играли с дедушкой в разгром Гнеем Помпеем сицилийских пиратов.

— Надо же, — задумчиво протянул Дарий. — Сколько лет назад?

— Лет двадцать, или чуть больше.

— А теперь ты и сама на самом деле пиратов разогнала.

— Ты откуда знаешь? — недоверчиво склонила она голову на плечо.

— Да все уже знают, — уклончиво ответил Дарий.

Но Гайя не унималась:

— Все это кто? Ты лежал в госпитале, когда я к тебе забежала. Один. Так что тебе ведь Кэм про наши приключения рассказывал?

Дарий кивнул.

— И что еще он тебе рассказывал?

— Что ты герой. Что почти одна освободила всех пленных. И самого Кэма. Разгромила маяк. И вообще, — он еще больше взъерошил свои непослушные волосы. — Ты знаешь, что на самом деле сделала?

— Нет, — пришурилась она. — Но слушаю.

— Понимаешь, мы с Кэмом чуть больше года назад начали расследовать то, как дурь поступает в наш город, — и он вкратце рассказал ей то, о чем так долго молчал, считая напарника погибшим, а власти незаинтересованными в его личном участии дальше в этом деле в том качестве. В котором он начинал.

— А почему ты не говорил мне это раньше? Не доверял?

— Не потому. Это была не моя тайна, и не мне было первому раскрывать рот. А теперь все встало на свои места. И заметь, Гайя, что все, что я знал и что могло помочь в нашем деле, я тебе тут же говорил.

— Согласна, — она пожала ему руку, и заметила, что рука совсем ледяная, все же на террасе их обдувал ветер. — Пробежимся до завтрака?

— А тебе можно? — с сомнением глянул на нее Дарий.

— Мы же не на проверку. И не в вооружении. А так, для удовольствия. Заодно покажу тебе сад, — и она легко сорвалась с места.

Дарий, путаясь замерзшими пальцами в мокрой тряпке, сорвал сублигакулюм, и понесся за ней следом так, как это принято среди занимающихся гимнастикой — совершенно обнаженным. Он помнил наказ Кэма, и старался сдерживать себя, не обгонять Гайю, но природные силы взяли верх, и он вырвался вперед на полкорпуса, вскочив на парапет террасы с разбегу.

— Обогнал? — в кошачьих глазах Гайи смешались обида и удивление.

Дарий заметил, что после бега она стала дышать слегка тяжелее, и поспешил заверить, сведя к шутке:

— Я обогнал только потому, что тебе мешали тряпки. А я от своих избавился, — он, не стесняясь, стоял, придерживаясь за мраморную колонну небольшого портика, не замечая, как из дальнего угла наблюдают за ним, раскрыв рот, три девочонки-рабыни, принесшие завтрак да так и застывшие при виде великолепного зрелища.

— Да? Дарий, тебе же никогда не мешали ни тряпки, ни доспехи, ни даже копье. Ты же всегда бегал быстрее меня, уж что есть, то есть.

— Да? — сделал удивленные глаза Дарий. — Да я уже и не помню…

— Зато я отлично знаю, что ты прекрасный бегун, и этого не отнять.

— Значит, могу применить новый боевой прием, изматывание противника длительным бегом, — попробовал отшутиться Дарий, догадываясь, куда клонит Гайя.

— Дарий, не притворяйся фавном. Я бежала-то не слишком быстро, просто тебе согреться было надо. Честно говоря, мне и рановато еще в полную силу бегать на дистанцию. Я свое тело прекрасно знаю и чувствую, не маленькая. А ты играл со мной в поддавки.

Дарий, так и стоящий обнаженным возле колонны, почувствовал себя неуютно под ее взглядом — он сам понял сейчас, насколько оскорбил Гайю в своей жалкой попытке пощадить ее по просьбе Кэма. Дрожь снова пробрала его — с одной стороны сразу же ставший жестким вопросительный взгляд Гайи, в котором уже не было того задора мирного и спокойного утра, ее первого утра в своем доме. А с другой стороны, из-за колонн дальней галереи, его прожигали насквозь жадные и любопытные взгляды молоденьких рабынь, уже приосанившихся и приспустивших хитоны на груди так, что стали видны соски их недавно оформившихся грудей, которым до Гайиных было очень далеко. Дарий чувствовал, как глаза девчонок крутятся в области его живота, переползая с щедрого дара природы на так и оставшийся корявым, несмотря на усилия Рениты, шрам, полученный в Сирии — рана так долго гноилась, что Ренита уже не смогла ничего исправить и была рада, что вообще сумела перебороть воспаление.

Гайя заметила лишние взгляды затылком и спокойно распорядилась. Даже не поворачиваясь к девчонкам:

— Простыню моему гостю. И подавайте завтрак.

Девчонки замельтешили пестрой стайкой хитонов светлых тонов.

— Прости, Гайя, — спустился к ней Дарий, завернувшись в простыню и наконец, отлепившись от колонны. — Но тебя же там, на триреме, ранили очень серьезно…

— Да?! — она выгнула бровь. — И кто тебе это поведал?! Марс?

— Кэм, — вздохнул Дарий, не в силах солгать под ее взглядом. — Но это же правда. Кэм не стал бы обманывать. И я его знаю. Уж если по его меркам тяжело, то… Прости, Гайя… Не хотел тебя обидеть. И я в тебя верю. Я же помню, как ты выцарапалась в прошлый раз.

— Все, давай хватит об этом, — примирительно сказала она, протягивая ему ладонь. — Выберемся оба. И как можно скорее. Дела не ждут. Так что давай-ка завтракать.

Дарий заинтересованно глянул на принесенные и поставленные рабынями подносы, причем самая нахальная девчонка изловчилась провести грудью по его обнаженному, выглядывающему из простыни плечу, когда ставила поднос с фруктами. Он поморщился, как при виде надоедливой осы, одной из тех, что тут же роем налетели на обтекающие сладким соком спелые ломтики груш.

— А ты пользуешься успехом, — заметила Гайя, хищно раздвигая ноздри при виде тонких ломтиков полусырого, лишь слегка ошпаренного сверху мяса, такого, как она любила.

— У кого? — отмахнулся Дарий. — У рабынь с твоей кухни? Гайя, это смешно, я не мальчик. И даже не надо начинать разговор.

— Ладно. Тогда просто ешь, — весело согласилась она, принимаясь за еду как следует.

Наевшись, они поняли, что теперь их обоих клонит в сон — особенно Гайю, которой так и не удалось выспаться на триреме, потому что обязанности капитана, с которыми временно справлялись как-то Кэм и Марс, пока она лежала без сознания, отдавать им навсегда она не согласилась.

…И еще двое или трое суток она пребывала в блаженном состоянии расслабленного ничегонеделания — ела, спала, отвлекалась на визиты Рениты, которая буквально врывалась в дом, наполняя его запахом свежеприготовленных снадобий и решительными разгонами управляющего и рабынь. То ей не нравилось, насколько чисто убрано в спальне у Гайи, то молоко показалось недостаточно свежим. Гайя не вмешивалась — Ренита не переходила определенной границы, да и на свободу своих пациентов тоже не посягала.

А Гайе, лежащей под ее руками, казалось иногда, что вообще ничего не было за прошедшие полгода — и что ей приснились и корабли, и война в пустыне, а на самом деле она лежит в доме Марса, принесенная им сюда с лестницы Палатинского дворца… Она боролась с накатывающей от мерных движений Рениты, массирующей ей спину, дремотой и думала — а те сны, которые приходили к ней эти ночи, тоже продолжение сна про триремы и бесконечное море? Она привыкла видеть кошмары — слишком много видела их наяву и слишком часто убивала, заглядывая в глаза и собственной смерти. Но бог подземного мира Аид не снился ей никогда до этого… А теперь она явственно видела его, и снова густая жесткая шерсть Цербера, ластящегося к ее ногам, ощущалась под пальцами.

— А почему не заходит Марс? — спросила она у Кэма, сопровождавшего Рениту. — С ним все в порядке?

Гайя уже задавала этот вопрос Рените, но та лишь пожала плечами, напомнив, что это даже хорошо, что она ничего о нем не знает — значит, жив и здоров.

— А он разве не успел заскочить к тебе попрощаться? — осторожно уточнил Кэмиллус.

— Нет.

— Вообще-то и вряд ли смог бы. Я уж просто понадеялся на его прыть. Его так быстро услал префект, что он даже сухой паек не успел получить, только стрел закинул себе побольше.

— Куда? — вскинулась Гайя, едва не соскочив со стола, на котором ее массировала Ренита, и тут же успокоилась. — Да что я? Кто ж у нас скажет…

Кэм кивнул в ответ.

На следующий день их с Дарием навестил и сам префект спекулаториев, ввергнув в почти животный ужас управляющего, который уж было решил, что это его лично явились задерживать как врага Римской империи за то, что чем-то не угодил молодой хозяйке с глазами хищной кошки. Управляющий был готов поклясться, что глаза белокурой девушки, к тому же обладательницы боевых доспехов с фалерами старшего центуриона, в темноте не просто светятся, а сужают зрачки вертикально, и вообще у нее есть клыки, которыми она ест сырыми свежую телятину и печенку.

К великому облегчению управляющего, префект даже не взглянул в его сторону и уединился с господами.

— А вы тут оба неплохо устроились, — оглядел префект бывший конклав отца Гайи, где и располагалась коллекция оружия.

Он не удержался от того, что бы не опробовать старинный эллинский меч — с такими мечами, наверное, и высадились на болотистом берегу Тибра уцелевшие жители Трои, основавшие Вечный город.

— Заточен? — удивился Фонтей, приглядевшись к клинку.

— Они все в боевом состоянии, — ответила Гайя. — Отец всегда содержал их в порядке, да и мы с Дарием, чтобы не сойти с ума от безделия, за пару дней подточили все клинки.

— Значит, все же к оружию тянет? — одобрительно усмехнулся префект. — Не пробовала еще размяться с мечом?

Гайя словно ждала приглашения и сняла со стены точно такой же эллинский меч, отличающийся только украшением у рукоятки. Они обменялись несколькими сложными, но не быстрыми ударами — Фонтей не хотел напрягать Гайю, а она боялась задеть его острым лезвием.

— А ты не растеряла форму, — отступил назад Фонтей, сбрасывая одной рукой плащ и входя в азарт.

— Льстишь, командир, — отбила его атаку Гайя. — Растеряла. Скорость в основном. А приемы да, они мне и ночью снятся.

— Вот как? А что еще, кроме сражений, тебе снится?

Она вдохнула и выдохнула, расправляя поврежденное легкое — рассказывать префекту спекулаториев про ночные кошмары было, с ее точки зрения, нелепостью.

— А что должно?

— Достойный ответ, — префект закончил атаку и поднял меч в знак перемирия.

Остановилась и Гайя, бережно вернув меч на место, а меч из рук Фонтея принял Дарий и тоже закрепил его на стене.

— Присядем? — поинтересовался Сект Фонтей, давая понять, что разговор будет долгим и серьезным. — Гайя, ты как добрая хозяйка, прикажешь же подать что-нибудь промочить горло?

— Смотря что, — осторожно проговорила Гайя, сразу прикидывая, не проверка ли это на тот случай, что префект заподозрил их с Дарием в возлияниях. — Молоко. Мульс.

— Мульс вполне устроит. Только пусть не кладут меду немеряно, как это делает моя Гортензия. И похолоднее.

— Кстати, — спохватилась Гайя. — А как почтеннейшая Гортензия? И как Юлия?

— А ты ничего не знаешь? — лукаво прищурился префект. — С Юлией-то все и так ясно. Она здоровая девочка, носит двойню и через пару месяцев должна родить мне внуков. А вот Гортензия… В свои тридцать семь она тоже вознамерилась стать матерью.

— Тебя это огорчает? — осторожно поинтересовалась Гайя.

— Да что ты, — махнул на нее рукой префект, становясь ненадолго каким-то милым и домашним. — Боги благословили наконец-то наш союз. Ничего, что спустя двадцать с небольшим лет.

Гайя с нескрываемым восторгом посмотрела на него:

— Правда? А что Ренита говорит?

— Ренита пригласила к ней какое-то их медицинское светило, чуть ли не наместник Эскулапа на земной тверди, если верить ее словам. Тот заверил, что все хорошо.

— Поздравляю.

— Пока не знаю даже, радоваться ли. Мне скоро сорок три, многие уже деды в этом возрасте, а я?

— Кажется, Юлий Цезарь, которого мы все помним и чтим, тоже стал отцом сына Клеопатры в более старшем возрасте. И ничего.

— Так Клеопатра девчонкой была! А Гортензия?!

— При всем уважении к твоей достопочтенной супруге, она не мешки с углем двадцать лет ворочала. Так что надорваться не успела, — Гайя прикусила язык, потому что ясно ляпнула лишнее, уж слишком больно отозвались в памяти слова седобородого врача по женским болезням, и это все вроде было в какой-то далекой, прошлой жизни…

Но префект, поглощенный своими мыслями, не обратил внимание на ее колкость, сочтя это прямой и бесхитростной констатацией фактов.

— Ладно, будем уповать на богов. Раз уж им это было угодно сотворить. Тем более и Ренита нечто подобное мне сказала. Давай-ка мы поговорим о деле. Дарий, подсаживайся ближе.

— Снова дворец?! — невольно воскликнула Гайя, представив, как опять придется терпеть жеманных девиц и многоопытных матрон, норовящих с ядовито-сладкой улыбкой сказать какую-нибудь глупость или гадость.

— Обсуждаем приказы, старший центурион? — воскликнул префект и рассмеялся, наслаждаясь реакцией девушки. Они ничуть не сомневался, что гайя отлично справится с заданием, но понимал, насколько ей это тяжело и как спокойно она приняла решение немедленно ехать в Сирию, откуда даже он не был уверен в том, что она вернется.

Гайя отрицательно качнула головой, внимательно вслушиваясь в слова командира, который в очередной раз ставил ей трудновыполнимую задачу.

— То есть в это раз никаких чужих биографий? — с сомнением уточнила Гайя. — А им это будет интересно?

— Будет, — заверил ее префект. — Еще как. Ты вернулась героиней. О тебе говорит весь город. Это ж надо, пригнать в городской порт боевую трирему без названия, под флагом из армейского плаща, да еще и с двумя центуриями на борту! Октавиан и тот просил передать тебе свое восхищение.

Фонтей переловил вопросительный взгляд Дария и пояснил:

— Пока передал устно. Когда вы оба нормально будете выглядеть, чтоб стоять в пардной форме навытяжку перед императором, а Марс вернется из командировки, то Октавиан Август, да продлят боги годы его правления, присвоит вам троим очередные звания.

Гайя шумно вдохнула — то, что Марс станет старшим центурионом, а Дарий наконец из декурионов перейдет в центурионы, было ожидаемо. Но представить себя трибуном она могла только в самом глубоком сне, да и то снились ей такие кошмары, что там уже не до званий и регалий.

— Да, Гайя. Можешь выдохнуть. Трибун. Радуйтесь, что в нашей когорте звание никак не связано с количеством подчиненных. Так что и до легатов дорастете все.

Гайя и Дарий рассмеялись его шутке, представив когорту, состоящую из потенциальных командиров легиона, но осеклись — далеко не всем им предстояло дожить до следующего звания. Как ни тренировались спекулатории, чтобы каждая реальная операция была только повтором многократно отработанного на тренировках, все же товарищей они иной раз теряли. На счастье, хоть от ран не умирали благодаря заботам Рениты, как ни цинично звучало, тоже натренированной — на гладиаторах.

— А что именно мне придется делать во дворце? Личный телохранитель Октавиана?

— Да. Но не с мечом и в доспехах. Прошлым летом у тебя получилось стать самой яркой среди женщин, окружающих императора. И ту твою внешность забыли, да и не связывали с нашей когортой. Слух о тебе пронесся только после того, как ты зашла в грамматическую школу. Там же ты, если помнишь, волосы распустила и доспехи сняла. Полетели разговоры о женщине в нашей когорте, но после как-то они сошли на нет.

— Почему? — улыбнулась Гайя, вспомнив те давние события осени прошлого года.

— Входила-то женщина. А вышла же ты помнишь как? В залитой кровью тунике, но на своих ногах. Все решили, что женщина так не смогла бы. Скорее готовы были думать, что в когорте длинноволосый парень, — рассмеялся префект и тут же посерьезнел. — И вот же сбылось. Твои друзья Рагнар с Таранисом так и остались со своими косами.

— Здорово! — воскликнула Гайя, которой сразу стало после приема их на службу искренне жаль роскошных волос ребят, и она проявила максимум сообразительности, чтобы убедить префекта и Друза оставить все как есть.

— Ну, Рагнару очень пригодилось. Он же при тебе еще стал телохранителем сенатора Марциала? Теперь ему хоть полегче будет. Я ему в помощь Кэма направил. Они так похожи, что составили прекрасную пару.

— А Таранис?

— Таранис так метко стреляет и так долго способен лежать затаившись, выслеживая врага, что мне уже все равно, где он и как разрисован и растет ли у него на носу зеленый мох.

— Мох?! На носу?! — переспросила Гайя, представив Тараниса заболевшим какой-то неведомой уродующей болезнью.

— Да нет. Все с ним нормально. Это я так себя утешал, когда Рагнар поселился в моем доме. Эта его разрисованная черным рука…

Гайя про себя усмехнулась, вспомнив разговор с Кэмом про татуировку на шраме и представляя реакцию префекта — а он невольно увидит на какой-нибудь жесткой тренировке по форсированию реки вплавь.

— Но теперь-то все нормально? Уже не бросается в глаза?

— Нет. Теперь я просто вижу, что он любит мою племянницу и почтителен с моей супругой. И надеюсь, что он станет хорошим отцом. Но мы отвлеклись.

— Так много всего произошло! — воскликнула Гайя. — Так хочется все знать! А меня тут заперли, словно я какой-то заразной болезнью болею. Подумаешь, подранили. Первый раз, что ли?

— Это тоже часть плана, пойми. Приведи себя в порядок. Спокойно, Гайя. Ты и так хороша. Но мне надо, чтоб ты стала ослепительна. Чтобы они все сломали себе мозг, пытаясь понять, как эта роскошная красавица может быть героем и трибуном.

— Роскошная красавица? Ты смеешься, — с горечью воскликнула Гайя, проводя рукой по волосам.

— Мне виднее, — строго возразил префект. — Поверь. Ты идеальна. Мне нет смысла тебе лгать, любить я всегда буду только Гортензию. Теперь особенно. А тебе говорю честно, как взрослый опытный мужчина и офицер. Как патриций, если хочешь. Веришь?

— Верю, — выдохнула Гайя, не смея возразить командиру, которому действительно верила во всем, и не раздумывая шла с ним и по его приказу иной раз на верную смерть.

— То то и оно. Только лоску внешнего добавь, — наставительно кивнул Фонтей и продолжил посвящать их в план операции, в которой Гайе отводилась ключевая роль, а Дарию придется прикрывать ее из-за того, что постоянный напарник Гайи Марс сейчас выполнял задание в Апулии — самой восточной части Италии, в основанном еще греками порту Брундизий.

После ухода префекта Гайя и Дарий еще какое-то время пообсуждали свалившееся на них задание и поняли, что времени у них мало.

— Значит, зубы сцепили, волю в кулак и будем тренироваться? — поинтересовалась Гайя у Дария, не ожидая и услышать отрицательный ответ.

Дарий энергично кивнул:

— Естественно. Хватит уже в хомяков играть. Ты-то как? Все же после такого ранения…

— Это тебе вообще-то прописал врач больше лежать. Вот и лежи! — засмеялась девушка.

— Сейчас посмотрим, кому из нас лежать полезнее, — в тон ей ответил Дарий, осторожно, но уверенно пытаясь схватить ее. Она увернулась и бросилась бежать, увлекая за собой Дария, в отличие от нее не знавшего все ходы и переходы старинного, долго достраивавшегося и перестаривавшегося многими поколениями Флавиев.

Они с шумом и хохотом гоняли друг друга по дому и саду, устраивая засады, а затем сцепились в борьбе, выбежав в небольшую палестру, тоже переставшую использоваться по назначению после смерти деда Гайи, а до этого помнившую и ее отца, и дядю.

Гайя боролась всегда лучше Дария. У нее был хороший наставник в легионе, все тот же Секст Фонтей в бытность свою старшим центурионом, который сразу понял, что шанс выжить у хрупкой девочки — это научиться сражаться с противником намного сильнее и крупнее себя, с двумя и тремя противниками, с привязанной к телу рукой. Он не щадил ее на тренировках, спокойно наблюдая, как утирает кровь с рассеченной в очередной раз брови или скулы упрямая девчонка и валит снова и снова здоровенных парней-триариев, прошедших не одну военную кампанию. И Фонтей знал, что в реальном бою Гайя не растеряется и вряд ли встретит что-то более серьезное, чем то, с чем сталкивалась на самых обычных тренировках. Он сам несколько раз вправлял ей выбитое плечо — и знал, что в жизни она справится с этим сама. Что и случилось на арене.

Но в этот раз Дарий изловчился и подловил ее, навалившись всем телом, спеленав руками и ногами:

— И кто тут лежит в результате?

Он не удержался и накрыл ее смеющиеся губы поцелуем.

Дарий не смог совладать с собой — его накрыло ощущение близости ее горячего тела, с ума сводили нежный запах, золото расыпавшихся по мраморному полу волос и прикосновения гладкой слегка влажной кожи. Он вспомнил, как любил ее поздним вечером в затерянном среди песков небольшом форте, бросив плащ на мгновенно впитавший всю вылитую ими воду песок посреди палатки, где они отмывались после тяжелого рейда. Они оба тогда забыли усталость и пережитые опасности, и отдались безумному, животному, рвущемуся из глубин наслаждению сильными молодыми телами друг друга. Их пьянила напоенная жаром остывающего песка и шуршанием обитатателей пустыни ночь, а облегченные чистой водой тела, сбросившие коросту грязи и ставшие от душистого мыла с мелкой пемзой необыкновенно чувствительными, вздрагивали при малейшем прикосновении.

Возможно, наутро, проснувшись вместе, они бы и пожалели о содеянном — но боевая тревога прервала их короткий миг счастья почти сразу после кульминации. А дальше у Дария была долгая и мучительная дорога в Рим с вспоротым и воспаленным животом, и только воспоминания о губах и руках Гайи удержали его на той зыбкой грани между жизнью и смертью, на которой он балансировал много дней на корабле, переполненом стонущими и умирающими один за другим ранеными римскими солдатами.

— Гайя, моя Гайя, — шептал он исступленно, вновь покрывая все ее тело поцелуями и нежно, но в тоже время настойчиво и ловко развязывая ее сублигакулюм. На счастье Дария, хитон Гайя сбросила еще в самом начале их игры, когда взобралась по колонне на перекрывающие чердак балки, чтобы обрушиться сверху ему на плечи. Он еще удивился, что девушка схватила его настолько точным движением, что не задела зажившее, но еще побаливающее плечо.

— Что ты творишь, Дарий, — прошептала Гайя, давая ему последний шанс отступить, но Дарий не смог и не пожелал отступить, все более и более исступленно лаская ее уже не только губами и руками, но и прижимаясь всем телом, всеми напряженными до предела мышцами. И Гайя почувствовала, что он успел снять не только ее, но и свой сублигакулюм, и теперь его восставшее естество билось о ее бедра. Ее тело, такое послушное обычно, вдруг отказалось ей повиноваться — и бедра девушки дрогнули под натиском, а затем слегка раздвинулись…

И Дарий унес ее к звездам июньской римской ночи.

Утром Гайя с опаской открыла глаза, вспоминая легкие, успокаивающие прикосновения и поцелуи и то, как легонько, только кончиками пальцев скользил Дарий по ее разгоряченной коже, не переставая осторожно и нежно целовать мягким прикосновениями губ.

Он на руках отнес ее в ванну, и они еще какое-то время ласкали друг друга в воде, пока не почувствовали, что засыпают совсем. И тогда Дарий, невзирая на ее протесты, снова подхватил девушку на руки.

— Дарий, но твое плечо. Кэм просил поберечь тебя, а ты таскаешь меня по всему дому…

— Ты пушинка, — заверил ее Дарий, легко целуя в кончик носа. — И всегда была легонькой, а уж теперь исхудала до костей. А Кэм просил последить за мной?!

Гайя кивнула:

— Ты ему дорог, и он рад тому, что вновь встретил тебя. Он же считал тебя погибшим.

— Как и я его, — кивнул Дарий, укладывая ее в кровать и накрывая легким покрывалом. — И ты ему очень дорога.

— И это он надоумил тебя играть со мной в поддавки? — сон с Гайи как рукой сняло.

Дарий потупился:

— Похоже, он нам обоим придумал дело. Не с подачи ли Рениты?

— От Рениты не так обидно. Она врач, и на многие вещи смотрит по-своему. А вот Кэм? Он не верит в меня?

Дарий задумался:

— Если Кэм, проведя с тобой два месяца на корабле, считает вас с ним друзьями, поверь, Гайя, это дорого стоит. Я с ним проработал полгода, и горжусь его дружбой.

— Все равно. Я тоже дорожу его дружбой. Но контролировать меня, тем более чужими руками, он не в праве.

— Может, тебе это ему и сказать? Только спокойно, не нападай на него.

— Я? Нападать?

— Вижу, какой у тебя огонек в глазах светится.

— Какой?

— Хищный. Спи, моя милая дикая кошка, — он подоткнул одеяло и снова нежно поцеловал ее, а затем прилег рядом, обхватив девушку рукой, и еще долго, пока она засыпала, шептал ей ласковые слова и успокаивал невесомыми поцелуями.

Утром Гайя проснулась одна, но с легким чувством на душе — она не испытывала угрызений совести по поводу того, что произошло у них с Дарием, и даже немного улеглась обида на Кэма, хотя любое неверие в ее силы и разумность решений девушка воспринимала довольно болезненно — сказывались годы, потраченные на то, чтобы доказать, что она далеко не хуже мужчин, стоящих рядом с ней в строю.

Она потянулась и вскочила на ноги — тело уже успело отдохнуть и требовало привычной нагрузки.

Дарий оказался тут как тут, едва она сбежала по мраморным ступеням террасы в сад — и снова совершенно обнаженный. Он на фоне буйной зелени напомнил ей молодое божество своей юной подтянутой и рельефной фигурой, гибкой и статной.

— Так говоришь, не щадить тебя больше? — крикнул он, срываясь с места.

Гайя полетела за ним, прислушиваясь к своему телу, радостно отзыыающемуся на движение — разве что легкому не совсем хватало воздуха, и она постепенно соразмерила темп — Дарий в любом случае быстрее, и она это понимала.

Они сделали несколько кругов по небольшому саду, разбитому вокруг задней части дома, пробегая невольно через главное крыльцо. Вспрыгнув на бегу на ступеньки в очередной раз с боку, Гайя увидела управляющего, пререкающегося с какой-то опрятно и даже с претензией на моду одетой женщиной у дверей и вспомнила — она же сама вчера велела пригласить кипасиса и его подручных, умеющих ухаживать за кожей и руками, очевидно, женщина и была обещанной мастерицей по уходу за ногтями, которая должна была первой начать заниматься превращением Гайи в ослепительную красавицу по заданию префекта.

— Дарий, завтракай без меня, — крикнула она мужчине, уже спрыгивающему с крыльца, и мастерица невольно обернулась на ее голос, укоризнено посмотрев вслед стремительно бегущей девушке, чье мускулистое тело прикрывал лишь легкий хитон.

Гайя вбежала, не снижая темпа, в ванну и встала под струю холодной воды, смывая пот. Завернувшись в легкую домашнюю столу и ступая мягкой кошачьей походкой, она вошла в свой конклав, куда велела пригласить мастерицу. Та уже успела разложить на полотенце свои инструменты и крошечные глиняные сосуды с различными притираниями.

— Несравненная госпожа путешествовала, как я слышала? — завела разговор мастерица, беря в свои мягкие и теплые руки ладони Гайи и внимательно их рассматривая.

От Гайи не укрылось, как она с недоверием вскидывала на нее глаза и пыталась сопоставить весь свой опыт и то, что успела вызнать о новой заказчице.

— Можно сказать, и так, — уклончиво ответила Гайя, устраиваясь в кресле поудобнее и отдавая руки во власть умелицы, пообещавшей вернуть им нежность кожи и ровную форму ногтей, обломанных просмоленными канатами. За весло Гайе и не давали садиться после выздоровления, да она и сама бы не стала бы браться за ту работу, которую не сможет сделать как положено — сядь она на весло, и вместо нее пришлось бы брать дополнительную нагрузку остальным ребятам, гребли же по трое, и там, где требовалось четверо. Но ставить паруса в бурю приходилось и ей, сжимая зубы от боли в едва зажившей груди и спине.

Мастерицу не смутили натруженные руки Гайи, и даже мозоли от рукояти меча — она мягко намекнула, что приходилось помогать обрести приличествующий вид вольноотпущенницам или внезапно взлетевшим на высоты богатого общества куртизанкам. Она аккуратно обработала ногти, возвращая им и без того поддерживаемую Гайей всю жизнь самостоятельно миндалевидную форму:

— Пурпуром будем покрывать?

— Давай попробуем, — согласилась Гайя, чтобы заранее прикинуть, насколько ей будет удобно с окрашенными в насыщенный цвет ногтями расхаживать по Палатинскому дворцу.

И вдруг мастерица подняла глаза выше по руке Гайи — и девушка увидела, как скривились ее губы в гримасе отвращения. Заплачено за услуги было щедро и вперед, поэтому мастерица смолчала и не стала задавать лишние вопросы, но скрыть содрогания при виде свежего неровного шрама от прижженной каленым железом раны на левом запястье красивой молодой женщины, она не смогла.

Гайя перехватила этот взгляд:

— Ты закончила?

— Пурпур же…

— Давай в другой раз, — твердо остановила ее Гайя.

— Но…, - хотела было напомнить мастерица, что заплачено же еще и за массаж рук, но сама поняла, что подняться пальцами выше кистей не сможет, слишком велика была брезгливость, когда она смотрела на розово-коричневый неровный рубец.

— Все, благодарю тебя. Управляющий расплатился?

— Да, — пролепетала мастерица, съеживаясь под ледяным взглядом гордо выпрямившейся девушки, вставшей с кресла и возвышающейся над ней на целую голову, если не больше.

Гайя вышла из конклава, оставив мастерицу собирать свои принадлежности, и тут же наткнулась на Дария.

— Что с тобой? — удивился мужчина, почувствовав волны боли, исходящие от нее. — Как превращение в первую красотку Рима?

— Не состоялось. — отрезала она, и тут же сменила тон на обычный и бодрый. — Меч не разучился держать?

Дарий с готовностью кивнул:

— Я свой захватил.

И они полностью отдались поединку с тем же жаром, с которым накануне ночью любили друг друга. Наконец, едва держащиеся на ногах от усталости и залитые потом, они бросились в бассейн атриума — неглубокий, но достаточно широкий и длинный, чтобы проплыть хоть немного наперегонки.

Гайя заметила, что Дарий, выбираясь на мрамор пола, придержался на мгновение за плечо, воровато оглянувшись на нее. Она шагнула к нему, чтобы предложить растереть его мазью, оставленной предусмотрительно Ренитой, но он опередил ее:

— Ты же позволишь мне сделать тебе массаж?

— Если это не потакание нелепым заботливым распоряжениям наших общих друзей, то не откажусь. Хотя и сама хотела тебе предложить..

— Так ведь и я не откажусь!

— Может, с тебя и начнем?

— Гайя, ну не лишай меня удовольствия… — лукаво улыбнулся всеми своими серыми глазами Дарий. — Для меня даже просто прикасаться к твоему телу уже награда.

Она подняла бровь, вспомнив едва не выражение рвоты от отмерзения на лице у мастерицы по уходу за руками, но Дарий совершенно не понял или не заметил ее сомнений:

— Ты так прекрасна… Прости, что надоедаю тебе своими признаниями. Но вот увидев тебя тогда в лудусе, на свидании, я понял, что готов унести тебя на руках, наплевав на все задания и даже Рим.

— Остановись. Вспомни, что я тебе тогда сказала. Ничто не изменилось.

— Прости, — он тряхнул темноволосой головой. — Я теряю голову, когда вижу тебя. А когда дотрагиваюсь…

— Вот и соберись со своей головой, а я пока тебя разотру. Думаешь, не вижу, как хватаешься за плечо?

И он увлек ее в спальню, чтобы отдаться во власть ее рук, а затем и самому растереть Гайю с ног до головы легкой и быстро впитывающейся мазью.

— Тебе не противно касаться моих шрамов? — осторожно спросила Гайя, не поворачивая головы и глядя впереди себя глазами, готовыми наполниться влагой от боли, захлестывающей ее душу.

— Ты о чем? — недоуменно переспросил Дарий, с трудом возвращаясь к реальности, затуманенный ее близостью. — Ты такая восхитительная, такая нежная, у тебя такое упругое тело…

Он едва не проговорился ей, что на днях полночи провел, выгоняя из своей стальни назойливых девчонок — и, когда дотронулся до одной из них, чтобы вывести обезумевшую от похоти и желания угодить молодому красавцу-воину рабыню, то содрогнулся от отвращения, потому что тело девушки, молодое и здоровое в целом, было воздушным и мягким на ощупь. Дарий, ласкавший Гайю, не мог себе представить, что захочет дотрагиваться до девчонки, напоминающий теплый комочек податливого, текучего теста для глобулей. И когда их крепкие, тренированные тела, покрытые душистым, слегка скользким снадобьем, соприкоснулись — то безумие вновь снизошло на Дария, а у Гайи не хватило сил ему противиться.

Визита Кэмиллуса Гайя ждала — и не только потому, что хотела заглянуть в эти васильковые глаза, посмевшие решать за нее, что она может, а что нет. Девушка даже решила подождать с этим, потому что ссориться с Кэмом означало для нее сейчас остаться без ответов на животрепещущие вопросы.

Гайя понимала, что происходит в ее голове нечто странное — и списывала это сначала на последствия горячки и накопившуюся усталость. Когда пугающие ее сновидения стали и вовсе безумны, то решила посоветоваться с Ренитой — не могли ли оба ее крайних ранения с потерей сознания и жаром заставить вылезти наружу так тщательно задавленные ею последствия удара головой о камни на той дороге, где она одна приняла бой с разведчиками батавов. Но что-то вовремя натолкнуло Гайю на мысль — не надо впутывать сюда пугливую и без того Рениту, на все вопросы находящую ответ только в виде припарок, растираний и питья. И уж тем более рассказывать Рените о том, что этой ночью ей во сне явился грозный Аид и потребовал назвать Дария братом, а иначе он заберет его себе как избранника Невести смерти, выбранного ею против его воли и после его приказа… Гайя проснулась в холодном поту и от собственного вскрика — хотя в жизни напугать ее так, чтобы взвизгнула, было невозможно. Да и хороша бы она была бы, если бы где-нибудь в разведке или при штурме, ведя за собой группу воинов, вскрикнула бы при виде поганцев вместо того, чтобы первой нанести удар.

— Помнишь, ты говорил о завершении ритуала? — как бы невзначай поинтересовалась она у Кэмиллуса, и тот с готовностью кивнул.

— Готова? Дай-ка, я взгляну на шрам, можно ли уже закрывать его татуировкой.

Она без тени смущения повернулась к нему спиной, и Кэм, затаив дыхание, осторожным прикосновением длинных пальцев приспустил горловину ее хитона, отчаянно стараясь не наделать глупостей и не начать покрывать поцелуями кожу ее спины.

— Что ж, — задумчиво проговорил он. — Можно завтра попробовать. Я загляну к Рените этой, возьму обезболивающее.

— Зачем?

— Чтобы ты не сошла с ума от боли.

— Как видишь, до сих пор не сошла.

— Это совсем другое. Рану наносят молниеносно, и редко кто чувствует ее в этот момент, опьяненный боем. А к ее нытью и перевязкам привыкаешь. А тут подряд несколько тысяч уколов иголкой.

— Пфф. Иголкой, а не копьем.

— Ладно, не буду спорить. Опыт у каждого свой, — примирительно поднял руки Кэм. — Не хочешь, не надо. Мне же легче, не надо ни у кого ничего просить. Полотно же чистое у тебя найдется для перевязки?

— Скажу управляющему. Приготовит.

— Вот и славно. Значит, завтра я с утра к тебе приду. Постараюсь с делами разобраться и приду, — он ненавидел сам себя за то, что ему придется причинить ей боль и злился на нее, что она так отчаянно пытается казаться сильной.

Гайя твердо решила, что все же попросит Кэма закрыть татуировкой и остальные шрамы, а в первую очередь — на запястье. Хотел Фонтей ослепительной красавицы, о которой будут говорить — так он сам натолкнул ее на свежую идею, рассказав, как смотрят римляне на телохранителей сенатора Марциалла, Кэма и Рагнара.

Гайя решила, что все равно в идеалы красоты не впишется — римлянки скупают горшками белила и румяна, чтобы придать коже вид мраморной гладкости. Ей не нужно было залепливать красками свою здоровую, закаленную свежим ветром и ледяной родниковой водой кожу — а вот шрамы бросались в глаза. А она знала, что жизнь знати, вьющейся во дворце, предусматривает и посещение терм, где не столько моются, сколько приятно проводят время, развалившись на мраморных лежаках и лишь время от времени ополаскиваясь в басейнах с горячей и холодной водой.

Кэмиллус, как и обещал, приехал на следующее утро и без Рениты:

— Дарий, тебе командир просил передать, что вызывает по срочному делу, — с порога сообщил он другу обрадовавшую того новость.

Дарий не заставил повторять дважды — и не только потому, что привык исполнять приказы, но и потому, что уже начал тяготиться размеренной жизнью выздоравливающего. Безусловно, он был счастлив, что боги в награду за его физические страдания послали такую невиданную награду — быть рядом с Гайей, наслаждаться ее улыбкой, общением, проводить время в гимнастических упражнениях и фехтовании. Гайя была сильным противником, несмотря на то, что тоже оправлялась от такого же тяжелого ранения — и рядом с ней Дарий забывал про свою боль. Но его неудержимо тянуло к ребятам, в привычную обстановку лагеря, уже хотелось снова вернуться к своим обязанностям — и он проклинал свое нетерпение, понима, что служба с ним до смерти, а Гайя — чудесный подарок судьбы.

Не прошло и нескольких мгновений, как затянутый ремнями и доспехами Дарий прогрохотал подкованными кальцеями по ступенькам, и только стук копыт возвестил Гайе и Кэму, что они остались одни. Оба с радостью посмотрели вслед другу — помнили, как декаду назад он с трудом преодолел эти шесть высоких мраморных ступеней от ворот и до входа в дом…

Кэм разложил на столе в конклаве Гайи небольшую амфору, запечатанную воском, длинную острую иглу и мягкую кисточку, сделанную их кончика хвоста белки.

— А кисточка зачем? — удивилась Гайя.

— Нанести краску. А затем придется втереть ее в исколотую кожу. Учти, она жжет. Правда, и воспалиться не должно.

— Тогда о чем беспокоиться? Мелкие раны тоже прижигают уксусом или крепким вином, чтобы не воспалились.

Кэм кивнул, едва не вздрогнув — она была по сравнению с ним такой невесомой, чистой, а рассуждала с полным правом о вещах, присущих умудренному боями воину-принципу.

— Как тебе удобнее? — спокойно спросила Гайя, отстегивая фибулы и снимая верхнюю часть хитона. — Мне лечь на кушетку или сесть на табурет?

— Как хочешь. Это дело долгое. Можешь и лечь. Или сядь и положи руки и голову на стол, если тебе сидеть легче. В конце концов, можно и поменять позу через какое-то время, — он старался не показать ей, как волнуется.

И вот игла касается ее свежевымытой кожи, выпуская наружу первые капли крови. Кэму казалось, что он бы с легкостью сам себе покрыл бы рисунками все оставшиеся еще чистыми куски кожи, чем раз за разом вонзать иглу в эту молочно-белую гладкую кожу. Девушка, спину которой он придерживал другой рукой, ни разу не вздрогнула и продолжала дышать мелко и ровно.

Спустя пару часов он закончил наносить рисунок — его выбрала сама Гайя. Она сразу уточнила, важен ли для ритуала сам рисунок — и предложила изобразить того самого дракона, которого убил мифический основатель Фив Кадм. Кэм и сам признал, что в этом есть определенный смысл — ведь Кадм освободил Кастальский источник, а дракон, сидевший там, был порождением бога войны Ареса, а в конце жизни и сам превратился в дракона, причем его жена Гармония сама пожелала разделить с ним участь — и боги услышали, дали ей тоже чешую, хвост и когти.

— Я слышала от няньки, что они до сих пор живут где-то на Элесийский полях.

— Не встретила в своем путешествии? — совершенно серьезно уточнил Кэм. — А иначе откуда бы такая идея?

— Не помню. — она попыталась по привычке пожать печами, но он педугадал ее движение и остановил, положив ладонь на плечо.

— Вдохни, милая, — прошептал он ей так, как шептал на корабле, меняя присыхавшую в первые дни к ране повязку.

Перед глазами Гайи поплыли красные и черные круги. Мир рассыпался мириадами звезд — ее измученной и горящей кожи сначала коснулась мягкая, прохладная и влажная кисточка, но тут же это успокаивающее ощущение сменилось невыносимым жжением, как будто к спине, под лопатку, приложили раскаленное железо. Ей показалось, что она даже чувствует шипение сворачивающейся от жара кожи и запах гари — но нет, краска пахла пряно, травами, вином, смолой и чем-то еще, резко-острым, похожим на редкую приправу.

— Еще немного, — хрипло проговорил Кэм, отрывая от полотна небольшой лоскуток и втирая им краску в кожу Гайи, с которой все время смывал запекающуюся под пальцами кровь. — Ну вот. Теперь я уложу тебя в постель на животик, как на триреме. И посижу с тобой. Чтобы ты заснула.

— А запястье? — голос девушки был настолько спокойным и ровным, что Кэм невольно пошатнулся.

— В другой раз, если уж ты так хочешь.

— Кэм, другого раза может и не быть. Мы одни, даже Дарий у префекта. А представь, ворвись сейчас сюда Ренита? Марс?

— Да уж…

— Вот. Так что давай, очень прошу. Или ты устал? Может, перекусишь? Я прикажу подать обед. Отдохнешь. И продолжим.

Он смотрел на нее изумленно:

— Разве я о себе? Ты же вытерпела такую нечеловеческую боль. Нельзя столько сразу.

— Можно, — улыбнулась она. — Я уже свыклась. И у тебя легкая рука.

— Гайя… — простонал Кэм.

— Да, — кивнула она, глядя в его глаза, и он сдался.

— Садись тогда поудобнее, — сказал он, все еще сомневаясь и беря в руку ее левое запястье. — Чтобы тебе тут хотелось? Что-то еще из греческой мифологии?

— Можно просто браслет. Посмотри, запястье почти все опоясано шрамом. Где не от раны, там от ожога.

— Удушил бы Марса, — прошипел Кэм, стирая предплечьем выступивший у него на лбу холодный пот, представляя, как все это происходило.

Но девушка резко прервала его:

— За что? Ну и лежала бы на погребальном костре без этого ожога. Я сама виновата. Заигралась в мальчишку. Запустила.

Кэм вздохнул и смолчал — он знал, что в Сирии она оказалась по вине Марса, он сам ему признался в мгновение откровения, когда они оба приходили в себя на палубе после путешествия в царство Аида.

…Еще пара часов мучительной процедуры, и вот он втирает краску в ее запястье, мучаясь от того, что эта нежная кожа исколота иголкой и покрыта угольно-черным снадобьем.

— Не бойся, краска смоется через несколько дней с поверхности кожи. А рисунок останется.

— Я и не боюсь. Доверяю тебе. Да и измазаться никогда не боялась.

— Пить хочешь? Все же какая-никакая, а кровопотеря.

— Не откажусь, — она с благодарностью приняла из рук подоспевшей на зов Кэма рабыни чашу с водой. Гайя вовремя подхватила сосуд — иначе его тонкие серебряные, покрытые чеканкой стенки бы смялись от соприкосновения с мраморным полом — увидев на спине и руке хозяйки кровь пополам с черной краской, а на столе — измазанные кровью же и краской куски полотна, девчонка грохнулась в обморок. Кэм едва успел ее подхватить и крикнуть управляющего:

— Забери…

Мужчина вздохнул, переводя дыхание и еще раз спросил у Гайи, слегка побледневшей, но по-прежнему спокойной и уверенно глядящей ему в глаза своими кошачьими глубокими глазами, опушенными густыми ресницами:

— Ты довольна? Ложись спать, а завтра я принесу мазь, и буду втирать в раны, чтобы быстрее зажили. А краску смоем через несколько дней. Я понимаю, сейчас тебе страшно смотреть на то, что полспины черным закрашено. Но там, как ты и хотела, дракон ползет от лопатки под углом как бы вниз и вбок, к пояснице.

— Замечательно! — воскликнула Гайя с улыбкой, и Кэм потрясенно присел на соседний табурет.

— Ох, Гайя, Гайя… Мало я тебя все же изучил на корабле… Сколько же в тебе силы…

Она закинула голову и беззвучно рассмеялась:

— Ну наконец-то ты это понял. Ну так как? Будем колоть такогот же дракончика на бедре?

— Зачем?!

— Пойми. От меня на днях отшатнулась женщина, пришедшая привести в порядок руки. Я вижу, как перешептываются мои собственные рабыни, помогая мне в ванной. Как отводит взгляд другая, постарше, входя утром в мою спальню.

— А зачем ты эту свору вообще пускаешь в ванну и спальню? — искренне удивился Кэм, знающий о жизни богатых патрициев только по смутным рассказам матери да по увиденному во время редких визитов к своему дяде.

Гайя повернулась к нему с огорченным коротким вздохом:

— А что делать? Мне командир поставил задачу стать настоящей матроной…

— А ты думаешь, что если покроешь все тело узорами, как у меня или Рагнара, то станешь красивее?

— Необычнее. Шрамы прощаются только мужчинам. А женщина в шрамах, даже честно заслуженных, от боевых ран, все равно в глазах толпы любого происхождения, даже толпы патрициев, будет изуродованной.

Кэм склонил голову, осознавая ее правоту.

— Знаешь, давай и правда сделаем второго дракона. Кадм и Гармония. Но Гармонию я наколю тебе так, что хвост закроет бок, а тело шрам на бедре. И будет создаваться ощущение, что он переполз со спины через бок на бедро, и теперь он спереди сбоку спускается на бедро.

Гай склонила голову к плечу, осознавая его предложение.

— А получится? Ты не устал?

— Отдохну. Не волнуйся, — у него не осталось сил на нежность и пространные речи. Кэм понимал, что еще немного, и он прижмет ее к себе и зацелует, содрогаясь от сострадания и восхищения. — Но тебе тогда придется полностью раздеться.

— Вот и все, — с видимым облегчением выдохнул Кэм, глядя на Гайю, прислонившуюся обнаженными ягодицами к краю стола. — Прости, но на брови и скуле рисовать еще одного сил у меня просто нет. И на ребрах тоже. Там совсем еле заметный тонкий шов.

— Ренита. А ты ее все норовишь обидеть, пусть и за глаза.

Кэм пожал плечами, отбрасывая на стол пропитанный черной краской лоскут, которым растирал ее бедро.

— Устала так стоять? — он поднялся с колен, на которые опустился, накалывая ту часть дракона, что спускалась на ее бедро. — Вот подождала бы, пока заживет спина, лежала бы спокойно. А так стоять пришлось.

Он провел покрытыми уже впитавшейся и высохшей краской длинными пальцами по ее боку рядом с сочащимися кровью сплошными ранами — весь ее левый бок и бедро были тоже, как и спина, и запястье, закрашены черной краской, и издали казалось, что они с ним даже похожи, только у него рисунки покрывали весь торс и обрывались возле талии, а у нее правая сторона тела оставалась нетронутой и перламутрово-молочной, а вся левая ниже груди и почти до конца длинного, узкого и мускулистого бедра была иссиня-черной и блестела от смешавшейся с кровью краски.

— Гайя, — сдавленно и хрипло произнес мужчина, невольно касаясь губами плеча девушки и вдыхая ее нежный запах, совсем не похожий на то, что она целый день мучилась под его иглой и должна была бы заливаться потом от боли.

Но от Гайи по-прежнему пахло лотосовым маслом, и теперь этот запах смешался с ароматом краски, и у Кэма закружилась голова от ее близости, тихий стон вырвался у него, а затем его губы нежно заскользили по ее плечу и шее, осторожно подбираясь к таким желанным губам… Он замер, тяжело дыша, и хриплым шепотом выдохнул:

— Милая, прости… Тебе же больно… По себе помню.

— Терпимо, — улыбнулась она и слегка поморщилась. — И мои простыни волнуют меня сейчас гораздо больше.

— С них краска не отмоется.

— Да и не важно, — махнула рукой Гайя, придержавшись другой рукой за край мраморной столешницы, и Кэм увидел ее побелевшие от напряжения костяшки пальцев, на которых тоже явственно проступили многочисленные мелкие шрамы, и он отвел глаза, чтобы она не поймала его взгляд и не заставила покрыть узорами и их. Но девушка прямо таки светилась радостью. — Это всего лишь тряпки. А мои драконы останутся со мной навсегда! Как же я тебе благодарна!

Они не услышали за разговором, как вернулся Дарий — а он, решив, что время позднее, и Гайя наверняка уже спит, снял кальцеи у дверей и прошел босиком, чтобы не нарушить чуткий сон девушки. Он слышал, как она кричит иногда по ночам от кошмаров, которыми и сам мучился после задания в Египте.

Внимание мужчины привлек свет лампионов, вырывающийся из приоткрытой двери конклава Гайи, и он решил заглянуть к ней и удостовериться, что все хорошо — может быть, девушка просто решила почитать на ночь. То, что он увидел, едва взявшись за ручку, потрясло его до глубины души. Совершенно обнаженная, наполовину измазанная чем-то черным и блестящим, Гайя стояла посреди комнаты в объятиях Кэмиллуса, ласкавшего и поддерживавшего ее такими же черными руками. Сначала он решил, что это Ренита раздобыла целебный ил Мертвого моря, что в Иудее — его первую рану так и лечили, потому что получил ее неподалеку от тех мест. Но затем разглядел и окровавленные куски полотна на столе. И широкую плоскую чашу с кровавой водой, и мелкие мазки крови на ее теле там, где черная масса граничила с белой кожей.

Дарий не стал входить, а дождался, пока Кэм отведет Гайю в ее спальню — про себя мужчина отметил, что Кэмиллус попытался было, но не стал рисковать и брать ее на руки, чтобы не потревожить израненное заново тело, и предпочел просто поддержать ее под локоть. Дарий прекрасно понял, что сотворили Кэм и Гайя, и только не мог сообразить, чья инициатива была в основе. Для него было величайшим откровением увидеть своего боевого друга в таком виде — не говоря уже о том, чтобы осознать необратимость произошедшего с Гайей. Рагнар и Таранис, делившие с ним палатку, уже перестали привлекать внимание своими телами — и к тому же они были пусть относительно, но варварами. Дарий же, увидев Кэма в первый день по прибытии, уже когда они приехали в дом Гайи и Кэмиллус снял доспехи и форменную тунику, поигрывая загоревшими на морском ветру мускулами спины и груди, несказанно удивился черному почти сплошному рисунку. Но после того, как Кэм попросил не спрашивать об ужасающей седине, напрочь съевшей его естественный золотисто-белокурый оттенок волос, похожий на гайин, не стал спрашивать и о татуировках, тем более разглядев, какие шрамы под ними скрываются.

Он дождался Кэма в коридоре и спросил сдавленным голосом:

— Зачем?!

— Это было ее желание. Причем осознанное.

— И что же будет с ней дальше?

— Ничего особенного. Под формой рисунков не видно, так же, как и у меня. Если только мелькнет край бедра, так и то только верхом. К тому же все чаще браки стали поддевать под тунику по привезенной из Галлии моде. А запястье закроет наручем.

— Но боль же безумная… У тебя же нет даже опыта, и ты наверняка колол медленнее, чем сделал бы мастер.

— В оправдание могу сказать только, что рисую я хорошо. Как и Гайя. Она же мне на пергаменте чернилами нарисовала дракона, какого она хотела.

Дарий схватился за голову:

— Да лучше б я ослушался командира! Не поехал бы никуда и остановил бы вас обоих.

— А вообще-то по делу съездил? — перевел разговор в другое русло Кэм.

— Да, конечно, — немного успокоился Дарий.

— Иди, отдыхай. Я завтра рано утром заеду ее проведаю.

Кэм действительно примчался на рассвете, когда Гайя еще спала, а Дарий заставил себя проснуться и в ожидании Кэмиллуса упражнялся с мечом, атакуя колонну, обрамляющую вход в дом, но не дотрагиваясь до нее, чтобы не повредить клинок и не разбудить стуком Гайю.

— Как она? Не стонала ночью? — спросил Кэм, соскакивая с коня.

— Нет. Странно, но она спала даже спокойнее, чем прошлые ночи.

— И что тут за сговор? — из-за двери, щурясь на поднимающееся из-за холмов солнце, появилась Гайя.

Мужчины замерли, любуясь на ее свежее после умывания личико с точеными чертами, небрежно откинутые назад густые кудри, изящно наброшенные складки длинного и широкого темно-зеленого паллия. Они оба не сразу нашлись, что ответить, и Гайя заметила эти перекрестья серых и васильковых взглядов. Она улыбнулась им обоим:

— Доброе утро! Дарий, а что это ты вскочил так рано? Кэм просил ведь, чтобы я тебя поберегла, а ты тут перед ним прямо скачешь, и из одежды один меч.

— Положим, сублигакулюм у меня присутствует, — возмутился со смехом Дарий. — Согласен, небольшой, правда.

Кэм взглянул на них обоих — он понял, что Гайя раскусила все его хитрости, и что ее вчерашняя выдержка основана не только на ее природном мужестве, но и на желании доказать ему, что не нуждается в жалости и сострадании.

— Гайя, ты же не разрешала ему разрушать твой дом?

— Он и не разрушает. Он себя хорошо контролирует. Хотя да, мы часто пользуемся не дверью, а молотом для входа в поганское гнездовье.

Они рассмеялись все трое, и Кэм увлек Гайю в помещение, старясь говорить как можно небрежнее, не показывая своих душевных мук в ожидании взгляда на ее тело.

— Раздевайся. Что ж, придется тебе снова и снова повторять передо мной эту неприятную для тебя процедуру.

— А для тебя? — с некоторым сарказмом спросила она, избавляясь от паллия, но Кэм уловил и настороженность в ее вопросе.

— А для меня это дивное зрелище. Ты сейчас похожа на древнюю статую, подернутую патиной, но не утратившую совершенства линий.

— Ого! — усмехнулась Гайя. — Ты и в статуях разбираешься?

— А то нет. Не забывай, меня все же воспитывала образованная мать, да и торговля редкостным оружием, украшениями и северными мехами тоже немного способствует изучению искусства.

Кэм извлек откуда-то из подсумков, закрепленных на поясе, небольшой сосуд, прикрытый сверху пергаментом, снял крышку и всмотрелся в содержимое:

— Пахнет неплохо. Поворачивайся спинкой, — и он зачерпнул кончиками пальцев мазь, которую невесомо стал наносить на покрытые коркой из крови и краски многочисленные проколы на ее лопатке и пояснице.

Гайя дышала глубоко и ровно — сама по себе мазь не щипала так, как краска вчера, но даже легкие прикосновения не только пальцев Кэма, но и складок мягкой ткани одежды. Ночь она проспала на правом боку, боясь пошевелиться — все наколки стянуло засохшими струпьями, а кожа вокруг них припухла.

— Теперь животик покажи, — голос Кэма звучал мягко и бесстрастно, как и движения его рук.

Гайя вспомнила, как не мог себя сдержать Дарий, втирая ей в спину очередное прописанное Ренитой снадобье, и нечаянно фыркнула.

— Ты еще способна смеяться? — поднял на нее изумленные глаза Кэм, снова стоящий на одном колене у ее ног.

Гайя смущенно глянула вниз, на свое черное бедро и его неотмывшиеся за ночь пальцы, скользящие возле лишенных волос складок, которые Дарий когда-то в Сирии назвал «укромными складочками» и даже попытался сам помыть, за что получил от нее ощутимый тычок в ухо, что не лишило его, впрочем, рвения и пыла, с которыми он смывал тогда с нее пыль и пот сражения.

Она удивилась про себя, натолкнувшись на странное совпадение — ее знакомые ребята смотрели на нее, не скрывая восхищения, даже в те мгновения, когда она была не в самом лучшем виде. Марс пожирал ее глазами и схватил на руки, прижав к груди, когда они вылезли из подземных ходов все целиком пропитанные зловонной черной грязью; Дарий польстился на нее, когда они отмывали друг друга после многодневного разведрейда; тот же Марс в той же пустыне был готов наброситься на нее буквально залепленную пылью и потом, да и в лудусе на турнике целовал пропотевшую до стекающих струй.

И вот сейчас Кэм уже не просто втирал мазь, но и откровенно ласкал другой рукой ее здоровый бок и бедро, якобы придерживая ее тело, а у самого глаза темнели и голос становился тихим и хрипловатым. А во дворце, когда она изображала юную племянницу Октавиана, блистала яркими платьями и затейливыми прическами тогда еще длинных волос, единственным мужчиной, который обратился к ней с похотливым интересом, был отвратительный жирный и лысый сенатор-предатель. Оно того и добивались по плану операции, и трясущиеся от страха перед найденным у нее оружием жирные щеки сенатора и мигом вспотевшая лысина в съехавшем на бок лавровом веночке искренне порадовали Гайю, но ведь были же рядом и лощеные офицеры, практически не знавшие легионной жизни и служившие Риму в имераторском штабе.

Гайю огорчало только одно — пришлось снова отложить тренировки, пока не подживет исколотая кожа. И не потому, что каждое движение причиняло ощутимую боль в первые двое суток — просто Гайя, уже наученная горьким опытом пренебрежения к нуждам своего тела, решила дать возможность ему окончательно восстановиться. Единственное, что она не смогла перебороть — это страх перед страхом своих рабынь, и строго-настрого запретила им появляться в ванной, когда она принимает водные процедуры. Выдворила и рабыню, отвечающую за порядок в ее спальне — попросила управляющего, чтобы та возилась с уборкой и прочими делами тогда, когда Гайи там нет, и не утруждала себя помощью своей хозяйки по одеванию и раздеванию, если они и так смотрели с ужасом на ее покрытое шрамами и по-мужски мускулистое тело. А сейчас ей тем более не хотелось лишних косых взглядов, скорбных вздохов и расспросов.

Кэм, как и обещал, приезжал ежедневно. Втирал в кожу заживляющую мазь, и к коже постепенно возвратилась прежняя эластичность, мгновенно исчезла короста. Слой краски на поверхности кожи становился все бледнее, и под ним все явственнее проступали контуры подробно прорисованных, оттененных всеми переливами серо-черного, причудливо и хищно изогнутых драконов.

Как ни странно, Гайя совершенно перестала его стесняться — начало было положено еще на триреме, когда Кэму невольно пришлось на несколько дней стать ее нянькой в полном смысле слова. И теперь, обнажаясь перед ним дважды в день, она не испытывала той щемящей неловкости, которую причинило бы тоже самое, но с Марсом — несмотря на то, что когда-то, почти в прошлой жизни, они были с ним так близки, что даже ребята уже начали отпускать шуточки о близящейся свадьбе и сам префект проявил интерес. Но когда она узнала, что свадьба будет — но в оранжевой фате не ее будут обсыпать зерном и не она воскликнет с ним традиционное «талассион», то не было и не будет раны глубже на ее душе и теле.

Она вертелась перед огромной пластиной отполированной бронзы, укрепленной в ее ванной — и ни капельки не жалела, что дала этим драконам ползать по своему телу. Гайя изгнулась, рассматривая спину, а затем резко на кончиках пальцев напряженных длинных ног развернулась лицом и даже сморгнула — Кэм так мастерски уравновесил рисунки, что и у нее создалось впечатление, что зверь со спины переместился на бок и теперь ползет вниз, норовя по бедру стечь вниз и удрать.

Кэм улыбнулся ей, входя без стука:

— Любуешься? И правильно. Есть чем. Хотя ты и без этих страшилищ была прекрасна. Настолько, что и они тебя не испортили, а придали таинственности.

— Уверен?

— Знала бы, как смотрят на меня и Рагнара! И что удивительно, я разочаровываюсь постепенно в своих соотечественниках.

— Что так?

— Иди сюда. Я буду отмывать тебя от краски, а заодно посмешу. Хочешь?

— Хочу, — кивнула Гайя, бесстрашно делая шаг к нему, так и не опустившись с пальцев на всю стопу.

И Кэм, пока промывал ее татуировки, а затем снова втирал туда заживляющую мазь, рассказал, что его назначили напарником Рагнара, и они то вместе, то по очереди охраняют сенатора Марциала. Кэм умолчал о том, что сенатор его родной дядя. Но зато с удивительным мягким юмором, которого Гайя и не ожидала от этого сурового и израненного жизнью и врагами человека, рассказал о том, что многие знакомые сенатора путают их с Рагнаром, несмотря на то, что у Рагнара длинные, заплетенные то в одну, то в две косы волосы, а Кэм не согласился снова отрастить варварскую прическу и, как только добрался до кипасиса в лагере, опять обзавелся короткой армейской стрижкой. Он со смехом продолжал свое рассказ — и даже Гайя рассмеялась своим беззвучным смехом, когда осознала, что многие даже не обращают внимания на их глаза, и это при том, что у Рагнара глаза было трудно не заметить, такой изумрудной зеленью они переливались, а сам Кэм смотрел на мир васильковыми глазами своего отца, гладиатора и северного варвара.

— То есть, — отсмеявшись, задумалась девушка, мысленно уже возвращаясь к своим обязанностям офицера когорты спекулаторум. — Они видят только ваши с ним татуировки? И на их основании делают вывод, что вы с Рагнаром близнецы или даже один и тот же человек?

Он кивнул, а она продолжала рассуждать вслух, лишь уточнив:

— А на охрану сенатора ты же не в форме ходишь?

— Нет, конечно. В кожаных штанах и с голым торсом. А форму ношу в остальное время. Знаешь, соскучился… Да и не готов я ходить в тоге… Не та стать.

— Положим, со статью у тебя все отлично.

— Не чувствую себя патрицием. Я воин. И если для дела надо, то могу и в чужеземных штанах с кожаными сапогами на ремнях походить. Но добровольно…

— Знаешь, а Дария я тоже только раз за год знакомства видела в тоге, — и она рассказала кратко, как приходил Дарий в лудус под видом молодого повесы. И даже в лавровом веночке.

— Дарий великолепный связной, — согласился Кэм. — Мне с ним очень легко работалось. Ему можно доверять.

— Кстати, и Ренита тоже в те дни была нашим связным. Так что ты зря ее так недолюбливаешь.

Кэм поморщился:

— Давай не надо об этом сейчас. Она твоя подруга. И я не хочу вмешиваться в ваши отношения.

— Но что она тебе сделала? Знаешь, мне даже обидно за Рениту. Она вытащила Марса после такого ранения, что и наши врачи могли бы встать в тупик. Его ранили на арене грязным топором, и рана воспалилась так, что он едва не сгорел от жара. И мне ты сам видел, как аккуратно порез на ребрах залатала.

— А Дарий? На кого он был похож, когда я его увидел?

— Он оправлялся после тяжелой раны. Второй за короткий промежуток времени. При чем тут Ренита? Да может, если б не она, он бы и вообще не выбрался.

— Ну не знаю. Ты ее защищаешь, ты ее знаешь. Я увидел, что увидел и сделал свои выводы. Говорят, у нее же муж есть?

— Таранис. Он кельт. Лучник потрясающий. Охранял святилище.

— Верю тогда, что лучник замечательный. А если друид хоть каким-то боком, то значит, не мог в ней ошибиться. Ладно, твоя взяла. Давай оставим этот разговор.

— Хорошо, — к его неожиданности, Гайя согласилась с легкостью.

На самом деле девушка поняла, что спорить на пустом месте бессмысленно.

После тщательного мытья рисунки предстали во всей красе. И Гайя даже задержала дыхание от восторга. Еще несколько дней интенсивных тренировок — и ее обновленное тело готово снова служить Риму.

— Гайя, — Дарий затягивал ремни. — Прости, но я уже не чувствую себя ни больным, ни даже выздоравливающим. Я очень благодарен, что ты мне помогла справиться со всем, что на меня навалилось.

— Ты возвращаешься в лагерь?

Он кивнул:

— Дел накопилось. Ребят тренировать надо. Квинт, кстати, Вариния стал тоже готовить.

— Он же молод!

— И что? Я тоже на службу пошел в его годы. Да и ты, насколько я знаю.

— Вообще-то да. Но он очень романтичен. И искренне верит в высокое предназначение нашей когорты. Я же видела его мельком по приезде. Возмужал, окреп, но не утратил юношеской восторженности. У него глаза такие чистые!

— Разве это плохо? Не всем же видеть во всем только опасность, как нам с тобой? Придет и к нему со временем. Несколько выездов, и иллюзии развеются.

— Если сам не ляжет, — Гайя сглотнула появившийся в горле ком. — Он может рвануть вперед.

— Нет. Это вопрос дисциплины. А с ней там все хорошо. Он с детства приучен.

— Да и что это я, — она вздохнула и посмотрела на него с виноватой улыбкой. — Старею…

— И испытываешь к нему материнские чувства. Это объяснимо, — Дарий замолчал, вбрасывая отточенным движением меч в ножны. И вдруг выпрямился во весь разворот плеч перед ней. — А ко мне ты какие чувства испытываешь?

В его голосе не было ни вызова, ни боли, ни любопытства. Он смотрел ей в глаза совершенно спокойно — так, как смотрел и тогда, лежа на горячем песке, истекая кровью и сжимая ладонью обломленную над самым животом стрелу. И она решилась — взяла его крепкие ладони в свои:

— Братские, — она вспомнила все те кошмары, которые ей снились после двух ночей близости с Дарием. Она не могла и не хотела рассказать трезвомыслящему Дарию о запретах Аида и его угрозах забрать жизнь Дария, если она не прекратит отвечать на его любовь. Поэтому девушка просто обняла его по-товарищески, как это было принято у них в когорте. — Ты мой лучший друг. Самый лучший. И это очень много для меня значит.

— Но наши ночи? Гайя, неужели тебе со мной плохо?

— Хорошо, — искренне и честно сказала она, глядя ему в глаза. — Это и есть самое высшее мое доверие тебе. Я тебе доверяю. А это многое значит для меня.

Дарий прижался к ее губам поцелуем — и в нем уже не было того накала страсти, но была искренняя любовь, чистая и надежная.

Он вскочил на коня:

— Ты-то когда вернешься? А то хочешь, подожду, ты же быстро собираешься? Или тебе еще рано? Что там с твоими драконами?

— Драконы бодры и рвутся в бой. А вот светиться в лагере пока не могу. Жду приказа командира.

— Понятно. Помнишь, что он у нас один на двоих будет, этот приказ?

— Помню. И рада. Такого напарника, как ты, можно у богов на коленях вымаливать.

Он отсалютовал ей, не найдя слов благодарности в ответ на ее признания, и умчался вдоль по Полотняной улице.

Поздним вечером и ненадолго заглянул Секст Фонтей — ехал домой, но решил сделать крюк и лично предупредить о готовящемся начале операции.

— Приказ о вашем награждении Октавиан огласит через два дня. Ты там должна быть в полной форме, а уже вечером явишься на торжественный пир в твою честь и в честь ребят.

— А Марс? Он успеет вернуться?

— Марс? — задумался префект и улыбнулся ей одними глазами. — Соскучилась?

— Есть немного, — смущенно ответила девушка, лихорадочно соображая, знает ли префект о ее отношениях с Дарийм и о визитах Кэма.

— Так уж и немного? — Фонтей смотрел на нее с легкой иронией, и не было понятно, что за этим кроется.

Префект спекулаториев был бы плохим командиром подразделения, призванного знать и видеть намного больше, чем все остальные граждане и даже Сенат во главе с императором. О том, что Кэм навещает жилище Гайи два раза в день, он знал с первого же дня. И не возражал, потому что к тому времени уже прояснились для него все подробности жизни и службы Кэмиллуса Марциала, римского гражданина и внука старинного рода, сына варварского пленного вождя и волею судьбы оказавшегося отважным разведчиком. Фонтей, без памяти любя Гортензию, а уж тепеь вообще все надежды дальнейшей жизни связавший с будущим наследником, в душе не смог простить Марсу нелепых слухов о женитьбе на какой-то залетной дальней родственнице. В голове префекта, знавшего Марсиуса почти девять лет, не укладывалось, как он умудрился пропустить и не задавить в самом начале возникшие слухи, как создал ситуацию, в которой гордая и неприступная красавица Гайя, лишь недавно снизошедшая наконец таки до Марса, вдруг оказалась растоптана этой гадостью?

Префект сам отправил ее в Сирию, сам выбрал в напарники Дария — хотя и была мысль отправить Гайю снова с Марсом — авось и помирятся за месяц пути. Но вовремя остановился — если с Дарием, как он и рассчитывал, она великолепно справилась с заданием, хотя и излишне рискуя, приняв на себя образ отчаянного парня, типичного сорви-головы из войсковой разведки, такого, как они с Марсом и были у него в легионе, то рядом с Марсом могла бы зайти дальше.

Фонтей, глядя сейчас на еще больше постройневшую и даже вроде вытянувшуюся в рост любимицу, вспоминал ее совсем молоденькой разведчицей, способной проползти незаметно под самым носом у сторожевых постов врага и влезть на любое дерево. Однажды она сорвалась к его ногам с огромной разлапистой сосны — батавы заметили шевеление в кроне, куда он попросил девушку подняться и глянуть, не видно ли обоза, медленно ползущего объездными дорогами. Просвистела стрела, и у него все оборвалось внутри, когда, ломая ветви, стремительно рухнуло спиной вниз тоненькое тело с развевающимся рыжим хвостом связанных на макушке волос. Она не могла ни увернуться, ни закрыться щитом — все доспехи остались внизу. Он тогда подскочил к ней, отыскивая кровь, но ничего, кроме нескольких ссадин, не нашел — и стал осторожно теребить бездыханное, обмякшее тело, заставляя девушку сделать вдох. Она открыла глаза, улыбнулась — и у него отлегло от сердца, потому что попали не в нее, а в ветку, на которой она стояла.

И вот сейчас он смотрел на нее, повзрослевшую, с жесткими мужскими глазами, но ставшую еще красивее, как-то совершеннее, но строже, и искренне радовался тому, что она еще жива и готова действовать дальше.

— Я могу пройтись по лавкам? Мне же надо прикупить платьев, если уж ты так хочешь сделать из меня пеструю птицу.

— И благовония с лентами, — как-то некстати произнес префект и поднял на нее смеющиеся глаза. — Видишь, какими познаниями я обзавелся за год домашней жизни?

— Так уж и домашней? А я вот и за две декады одурела в золотой клетке. Оказывается, приятно поиграть в знатную матрону пару дней. Но не вечность. Не поверишь, но тянет в палатку. Мне кажется, я там и кошмарами меньше мучилась, — невольно сорвалось у нее с языка.

Но префект даже не удивился:

— А мне наоборот, дома не снятся, когда теплую толстую Гортензию прижму в охапку. Да и осталось-то поспать спокойно пару месяцев, а там и мелюзга начнет пищать.

Они оба улыбнулись друг другу не как начальник и подчиненный, а как двое взрослых, умудренных опытом людей.

* * *

Гайя тщательно оглядела себя перед выходом из дома. Из глубины отполированной бронзы на нее смотрел воин, волосы которого были, конечно, длинее, чем положено рискому офицеру, да полагающиеся по форме кальцеи могли бы броситься в глаза своими небольшими размерами, но кому придет в голову оценивать размер ноги офицера-преторианца, доспехи которого украшены боевыми наградами?

Нарядная стола с паллием уже лежала на ее постели наготове, чтобы она переоделась сразу по возвращении с церемонии награждения. Девушка морально готовила себя к тому, что вернуться на Палатинский холм вечером ей придется уже не верхом, а в лектике, которую вместе с проверенными рабами-носильщиками уже прислал префект, про себя Гайя подумала, уж не те ли это рабы, которые так бестрепетно выполняли прошлым летом приказы юной хозяйки и относили Юлию в лудус на свидания с Рагнаром. Если так, то можно оценить их ловкость, раз не попались сами, что было бы чревато для них потерей головы, и не подвели Юлию. Но, с другой стороны, они выполняли таки приказ молоденькой девчонки в то время, как принадлежали ее тете или дяде, что заставило Гайю крепко призадуматься. Она и тогда, сразу после завершения операции в лудусе, хотела поговорить об этом с префектом. Но побоялась подставить Юлию — изложи она командиру все факты без прикрас, и девочке бы не поздоровиось.

Но теперь за Юлию она была совершенно спокойна — все закончилось благополучно, Рагнар ее боготворит, а что мелюзга появится на свет без особых сложностей, заверила Ренита.

Посвятив день покупкам нарядов и прочих необходимых принадлежностей, названных префектом емкими словами «благовония и ленты», Гайя зашла и к Юлии — конечно, уже не звать с собой в лавки субуры, а просто навестить милую, добрую и умную девочку, оказавшуюся еще и обладательницей твердого характера. Она сумела стать Рагнару такой женой какая ему и была нужна — спокойной, готовой разобраться с мелкими повседневными прооблемами самостоятельно, как это делали жены викингов, провожая мужей в набеги и плавания на полгода.

Гортензия, переносящая беременность тяжелее племянницы, в силу своего возраста, с гордостью рассказала Гайе, как Юлия в одиночку, даже не дав отправить вестового к Фонтею на службу, разобралась с эдилом сама. Водопровод в Риме всегда был поводом для многочисленных мелких склок по поводу отведения подземных труб от водоразборников, куда попадала вода из акведука, непосредственно в дом. Удовольствие дорогостоящее, и позвоить его могла далеко не все, но главная сложность заключалась в том, что деньги всего не решали — надо было получить еще и разрешение эдила. И вот тут начинались мытарства.

— А не проще ли было сказать сразу командиру? Нашел бы быстро управу на мздоимца, — удивилась Гайя. — Надо же! Страх потеряли совершенно!

— Скоро попытаются брать взятки за воздух, которым мы дышим, — скорбно вздохнула Гортензия.

— Меня настораживает другое, — с Гайи сразу слетело то легкое и радостное настроение, с которым они болтали о милых пустяках, когда Гайя показывала обновки, а Юлия и Гортензия тоже обновки, но уже не свои, а подготовленные для будущих малышей. — Эдил давно в этом районе?

— Да не очень, с полгода, — ответила Гортензия.

— И он что, не знает, кто владелец дома?

— Знает. Я. Супруг сразу сделал меня владелицей дома и земли, как только мне двадцать один исполнилось, — ответила Гортензия. — Он хотел как лучше, на случай его гибели или, упаси нас всеблагие боги, пропажи без вести. А обернулось вот как и когда!

— И на чем же вы расстались, — поинтересовалась Гайя у Юлии, коря себя за профессиональные нотки в голосе.

— Я ему достаточно твердо сказала, что денег он не получит, и отрезать наш дом от водопровода и канализации я не дам. Он ссылался, что дом купили уже в таком состоянии, с водоотводом, но разрешение было получено еще предыдущим хозяином и от Луция Корнелия Суллы Счастливого. А с тех пор, мол, много воды утекло.

— И он? — Гайя уже вполне представляла себе всю ситуацию, и она ей не нравилась. Наверняка эдил не был столь глуп, чтобы не уточнить хотя бы примерно, к чьей семье решился приставать с нелепым требованием. Одно то, что к Фонтею ночами прилетали вестовые, да и сам он часто заезжал домой в сопровождении ребят, само по себе должно было натолкнуть на осторожность самого жадного взяточника.

— Он не сказал ничего определенного. А знаешь, — Юлия поколебалась. — Я его припугнула тем, что дружу с тобой.

— Это так страшно? — демонстративно окинула себя взглядом Гайя, сидящая в конклаве Юлии в светло-розовом паллии и с длинными греческими серьгами в ушах, выглядывающими из-под падающих после римских сквозняков в беспорядке волос.

— Он же тебя не в сандалиях с серебряными бусинками этих видел, — рассмеялась открытым искренним смехом Юлия, положив обе руки на огромный, не дающий ей сидеть нормально, живот. — Ты же трирему прямо в город в доспехах привела и под флагом из своего плаща. Весь город обсуждал.

— Ну если тебе так приятнее, то можешь мною пугать, — махнула рукой Гайя, отсмеявшись, но в душе у нее скребло нехорошее предчувствие. — Когда он явится снова выклянчивать взятку?

Юлия поежилась и заметно нервно поправила шаль на плечах:

— Жду вот…

— Отлично. Тогда я не откажусь у тебя перекусить как следует. А то устала от прогулок по лавкам через все взвозы. Отвыкла.

Юлия и Гортензия радостно всплеснули руками одновременно:

— Как здорово! Мы даже не решились предложить, думали, ты, как всегда, занята.

— Мы уже привыкли, — добавила тихо Юлия. — Рагнар иногда только придет, как ему уже уходить. Я так за него волнуюсь.

Юлия обхватила сама себя за локти, выдавая прикрытую радостью по поводу визита Гайи постоянную грусть и тревогу.

Они как раз отдавали должное замечательной стряпне Юлии — легкой и сытной, и совсем простой, когда пожилой управляющий доложил о визите «достойнейшего курульного эдила». Гайя, с сожалением проглатывая последний кусочек нежной рыбы, приготовленной с душистыми овощами и приправами так, что она не подгорела и не высохла, кивнула Юлии, заметно заволновавшейся и побледневшей, и та велела пригласить эдила.

Гайя сразу наметанным взглядом распознала тип этого человека — и укрепилась в своих подозрениях взтка сама по себе не была нужна эдилу — видимо, важно было, чтобы весь Рим узнал, что семья самого префекта спекулаториев, наводящего ужас на город и все окрестные города, охотно готова дать взятку, лишь бы не остаться без воды и канализации.

Она нарочно решила остаться в тени, и вяло взяла из вазы персик, сделал вид, что целиком поглощена поеданием сочного фрукта.

Эдил обвел взглядом полупустой уже стол — рабыня сноровисто унесла пустые блюда, и поживиться было нечем.

— Что надумала, прекрасная матрона? — с ленцой в голосе обратился он к Юлии.

Гайя отметила про себя, что глаза и повадка молодой женщины, только что явно нервничавшей и боявшейся предстоящего разговора, вдруг изменились, стали собраннее и даже жестче.

— А какой ответ ты хочешь услышать? — мягким голосом поинтересовалась Юлия. — Безусловно, я не разрешу отрезать дом от водопровода и канализации.

— Да кто тебя спрашивать будет? Я уже предупредил. Да с июньских ид предупреждаю уже целую декаду. Даже больше. Сколько можно? — с раздражением проговорил эдил, копаясь в большом кодикиллусе, который держал в руках и сейчас раскрыл, что-то помечая стилом, извлеченным из-за уха.

— Очень интересно, — снова улыбнулась Юлия, прикрывая шалью живот извечным жестом будущей матери, и только это стало знаком для Гайи, что та действительно напугана, но старается не подать виду. — Кто будет спрашивать? Но ты же вошел с вопросом. Вот, ты и спрашиваешь. Значит, есть все же выход?

— Умничаешь? — уже другим, более жестким тоном поинтересовался эдил.

— Констатирую факт. И да, кстати, — Юлия показала гостеприимным жестом на сидящую в отдалении, возле Гортензии, Гайю:

— Вот моя подруга Гайя Флавия, старший центурион спекулаториев, с которой я обещала тебя непременно познакомить. Как же, такой уважаемый человек, как ты, и не знаком с такой знаменитостью!

Эдил бросил в сторону Гайи презрительный взгляд — от него не укрылись ни ее изящные серьги, ни игриво спускающаяся в ложбинку грудей цепочка с подвеской в виде крошечной рыбки, ни длинных скрещенных в лодыжках ног, обутых в легкие крошечные сандалии тонкой кожи в тон палия.

— Эта белокурая девочка? Не смеши мои калиги. Вот уж недалекий женский ум, — эдил презрительно рассмеялся. — Иметь наглость пугать меня своим знакомством с самой Гайей Флавией, и при первом же случае подсовывать под ее видом дурочку-подружку. Да эта красотка и пиратская трирема настолько далеки друг от друга, как отсюда до Геркулесовых столбов. Подумать только! Эта девочка с кольцами на пальцах могла бы удержать меч?!

Эдил отсмеялся, наслаждаясь своим остроумием и находчивостью, а затем вновь посерьезнел:

— Ну что? Никакой Гайи рядом с тобой и не стояло. И я же знаю, что муж твой варвар полудикий, и дома-то не ночует. В лес, наверное, бегает? Там ему все родное? Или от тебя уже устал, от упрямства твоего тупого? Да уж, подобралась семейка. Мамаша твоя как пыльным мешком из-за угла пришибленная тоже тебя не защитит, хоть и хозяйка дома по бумагам. Так что ты, девочка моя, влипла. Или деньги, или будешь наперегонки со своей старухой рабыней с амфорой да к водоразборничку квартальному. Ну и подружку свою приспособь, авось чуть и подкачает мышцы, чтобы хоть отдаленно на Гайю эту походить. Хотя вообще зачем такое женщине?

Эдил насладился произведенным впечатлением на четырех женщин, и снова развернулся к Юлии:

— Что рот открыла? От удивления, что придется за водой ходить? Нет денег на молодую рабыню? Или сказать что хотела? А вообще, давай, так и оставайся. Широко раскрытый рот украшает женщину. Авось и мужу своему варвару понравишься так больше.

Дальше продолжить свои славословия эдил не успел — он и сам не понял, как оказался вдавлен своим еще улыбавшимся по инерции лицом в мозаичный пол триклиния, а небольшая, но удивительно сильная ножка, схваченная розовыми ремешками сандалий с позвякивающими на них серебряными бусинками, стояла на его руке, которой он собирался только выхватить из-за пояса нож. Нож она отбрала сразу же и на всякий случай заправила привычным движением себе за пояс, проклиная, что вместо обычного широкого ремня с металлическими накладками у нее витушка из тончайшей розовой кожи, едва усиленная такой же тонкой серебряной цепочкой.

Не убирая ноги и перенеся на мгновение на нее вес своего далеко не маленького тела, девушка коротким точным ударом другой ноги отшвырнула в сторону его кодикиллус:

— А это почитаю на досуге. Дополняя все то, что ты мне сейчас расскажешь.

— Не наглей, девчонка, — пробурчал эдил, но Гайя еще сильнее завела ему за спину левую руку, за которую придерживала все это время достаточно деликатно, просто не давая встать.

— Разве это наглость? — беспечно поинтересовалась Гайя, свободной ногой подпирая такие части тела эдила, что у него пропало желание шутить. — Наглость это являться в дом доблестного офицера-преторианца, даже двух преторианцев, и в присутствии третьего офицера требовать взятку.

Эдил пробурчал уже что-то совсем невнятное, а Гайя взглядом и трогательным пожатиме плеч успокоила Юлию с Гортензией, а заодно и старуху-рабыню, сбившихся в кучку в углу триклиния сразу после того, как оттуда выскочила она и швырнула на пол через бедро изрядно надоевшего ей эдила.

— Если хотите, можете не смотреть на это жалкое зрелище. Будущим матерям приличествует только прекрасные виды. А не мокрая водяная крыса, к тому же проворовавшаяся.

Но Юлия уже взяла себя в руки:

— Мы не оставим тебя наедине с ним!

— Лучше оставьте. Нам предстоит разговор по душам, — и она легонько пнула эдила между ног. — Если, конечно, почтеннейший эдил не жаждет прогуляться со мной до лагеря нашей когорты, где мы можем побеседовать в более подходящей обстановке.

Юлия подхватила тетку и рабыню и они удалились из триклиния настолько быстро, насколько позволяли им кому возраст, кому состояние — она поняла, что Гайя не нуждается в помощниках, тем более таких, как они. Но все же, уходя, поинтересовалась:

— Вызвать вигилов или урбанариев?

— Не стоит беспокоить доблестных воигов ради такой канализационной вонючки, — бросила ей Гайя и подмигнула, зная, что выражение ее лица эдил не видит, а вот голос и тон слышит прекрасно.

— Пусти, — попытался заворочаться эдил. — Нарываешься. Я же сейчас вырвусь, и уж тебя не пощажу. Налупцую сам и вызову урбанариев. С обвинением в нападении на должностное лицо. Родители твои, девчонка, в рабство себя продадут прямо на рыбном рынке, чтоб со штарафами расплатиться.

— Родители мои в Элисии, так что не угадал, — спокойно ответила ему Гайя, еще крепче выворачивая руку и отгибая на ней большой палец так, чтобы он почти прижимался к запястью. — Поговорим?

— О чем? — простонал, сдаваясь, мужчина, проклинающий уже день и час когда польстился на щедрую оплату и согласился скомпрометировать семейство префекта грозных спекулаториев. Он понимал, что сестерции просто так никто не раздает, и что на следующий же день после получения им взятки от семьи префекта об этом знали бы и в Сенате, и на Форуме, говорили бы в каждой бане и лавке.

Та охота, которую развернули спекулатории вдруг на взяточников и продажных чиновников, естественно, не всем понравилась. Они и сами были не рады, что копнули так глубоко — начали же с лже-последователей Изиды, прикрывавших неведомыми и будоражащими воображение золотой и праздной молодежи, спокойно живущих на те деньги, что веками зарабатывали их отцы и деды в тяжелых боевых походах по всей Ойкумене под знаменами Гая Мария, Суллы, Марка Красса и Юлия Цезаря. А выяснилось, что размах трагедии больше, чем и предполагали — и приверженцев зловредного культа оказалось много, и жертвоприношения Изиде утекали золотыми ручьями в Египет, чтобы оттуда шли новые псевдожрецы, на эти же деньги и подготовленные, а с ними — модии дурманящий отравы. Нашлись и предатели в самом Риме — не просто со скуки решившие принять участие в диковинных церемониях и вкусить дурманных сновидений, но и вполне серьезные молодые, здоровые мужчины, которым по не понятной для спекулаториев и Октавиана Августа причине оказалось приятнее и интереснее не служить в легионе, неся славу Рима на своих копьях и принося славу своей фамилии, а повернуть оружие против родного города. И вот постепенно спекулатории раскручивали этот страшный змеиный клубок — Гайя накануне слушала префекта, в некоторых моментах даже боясь вздохнуть. Они с Дарием и Марсом, а затем и с Кэмиллусом уничтожили целую поганскую сеть с торговлей пленными легионерами и доставкой вражеских воинов под их видом да еще и на вленных римских кораблях. А вот задание Кэма и Дария провалилось больше года назад, и теперь они расхлебывали последствия одной крошечной ошибки в тщательно спланированном деле. Больше всего Гайю насторожило то, что Кэм и Дарий, по выводам префекта, не сами провалились. И зря корил себя год почти Кэм за неосторожно сорвавшееся с губ ругательство. Их предал кто-то из своих. Фонтей еще раз напомнил ей об этом, когда посетовал, что пришлось пойти на такой жестокий в отношении ее друзей обман — он рассказал, как страдала и рыдала Ренита несколько месяцев после «гибели» Гайи, и у девушки сжалось сердце, ведь Ренита ни разу не намекнула и не упрекнула ее.

Но вот сейчас, держа распростертого на полу и изрядно напуганного не только болью, но и ее затянувшимся молчанием эдила, Гайя мысленно и слезы Рениты вписала ему в счет — если бы не такие, как он, не понадобился бы весь тот фарс с погребальными кострами.

— Излагай. Внятно, — приказала она эдилу, пнув его слегка между ног носком сандалии. Ее обнаженные пальцы с покрытыми пурпуром ноготками напряглись и тоже добавили силы удара — Гайя никогда не жалела, что еще совсем маленькой девочкой тайком от матери брала уроки у греческой рабыни-танцовщицы, развлекавшей частых гостей в триклинии ее родителей. Гречанка была из древнего рода, не особенно молода, но с прекрасной выучкой и закалкой, скрывавших ее истинный возраст, зато знала огромное множество древних танцев, требовавших от исполнительницы не откровенно-соблазнительных жестов, а истинного владения телом как тонким инструментом, позволяющим виртуозно ткань полотно чарующего танца. Маленькая Гайя с замиранием сердца смотрела на кружения и полеты танцовщицы, поднимающей своих зрителей к высотам древнего и чистого искусства Терпсихоры, а затем прокралась к ней в комнату, которую занимала ценная рабыня, нуждавшаяся в особом режиме и месте для постоянных тренировок. Очевидно, та заметила какие-то задатки в упорной и гибкой девочке с удивительным чувством ритма. Но стала ее учить — а может, просто было жаль унести с собой в могилу рано или поздно это искусство, почти не востребованное в нынешнем Риме, скатывающемся к более плотским утехам даже в танце. С четырехлетнего возраста Гайя выучилась у нее многому, что потом помогло и в боевой карьере — первые уроки презрения к боли и усталости она получила именно от гречанки-танцовщицы. Она же и научила девочку подниматься на самые кончики пальцев напряженных ног, что оценила впоследствии Гайя — тренированные пальцы ног разили без промаха, влетая недругам или обидчикам под спускающиеся на бедра пластины доспехов. И гордая осанка, с которой носила Гайя тяжелые доспехи и украшенный конским хвостом шлем центуриона — тоже были заслугой тех уроков до седьмого пота. Когда малышка от боли и усталости сворачивалась в клубочек и засыпала прямо в углу, а отдохнув, снова поднимала преданные глаза на свою наставницу, поражая даже ее усердием.

— Что именно ты хочешь знать? — извивался все больше мужчина, и в его голосе была уже паника.

Гайя специально дожидалась этого момента, и теперь могла задавать свои вопросы и диктовать условия совершенно уверенная в том, что слова ее падают на подготовленную почву.

— Как обычно, ничего особенного. Кто послал? Заметь, я даже не спрашиваю, сколько заплатили.

— Пять тысяч сестерциев, — взвыл эдил.

— Да о чем ты? Это твое личное дело. Заработал на полраба, и молодец. Домашнее хозяйство тоже надо укреплять, не все же радеть о городском коммунальном хозяйстве.

— Измываешься? — выдохнул он, теряя последние остатки мужества.

— Да что ты, — ласково ответила Гайя, снова отвешивая пинок.

— Не надо, пожалей, у меня только одна дочь, а так хочется сыновей, — эдил нес уже полную околесину в предчувствии возможного непоправимого увечья.

— Да о чем ты? — снова беспечно поинтересовалась Гайя. — Хотя знаешь, думаю, даже дочери не нужен такой отец, который готов продать Рим оптом и в розницу.

И вот тут эдил рассказал ей все… Впрочем, глубокого откровения в его рассказе для Гайи не прозвучало — он лишь фактами косвенно подтвердил то, о чем они накануне говорили с префектом, да еще и подтвердил давнюю догадку ее и Дария, что канализационные рабочие закрывают глаза на тайные подземные работы в подвалах некоторых домов, лишь бы не касались подводки воды да заплатили за молчание.

— Ну хорошо, — она вложила в голос как можно больше усталого сарказма. — Все рассказал? Можно убивать? Или еще подышишь, а заодно позаговариваешь мне зубы?

— Ты убьешь меня? Но я же все рассказал… а моя дочка, а жена…

— Но ты же все рассказал. Сам утверждаешь. И зачем же ты мне дальше нужен? Ну хочешь, — она говрила совсем нарочито лениво и устало. — Вызову наряд урбанариев. Отправлю тебя в Маммертинскую тюрьму. Хочешь?

— Нет.

— Отлично. Тогда будешь мне и дальше время от времени рассказывать свои увлекательные сказки.

Эдил согласился…

Гайя была довольна, что удалось хотя бы попытаться перевербовать гада — ведь единожды предав, остановиться уже трудно, а мужчина был явно не великого ума, так, мелкая сошка и стяжатель, и должность-то свою получивший тоже благодаря взятке, потому так легко и вымогающий их с других.

Эдил был несказанно доволен, что остался жив после встречи с офицером спекулаториев — особенно после всего, что рассказывали именно об этой Гайе, вроде как в одиночку захватившей пиратскую трирему и освободившей две центурии пленных солдат. Он здраво рассудил, что если уж играть, то по-крупному, и сливать сведения спекулаториям даже как-то почетнее, чем вообще неизветсно кому.

Эдил убежал спиной вперед, и, очевидно, где-то натолкнулся на Юлию, не упустившую возможности быть в курсе событий, потому что та ворвалась в триклиний настолько быстро, насколько позволял живот:

— Гайя, ты его отпустила? Гайя, он тебя не ранил? Гайя, а что с нами будет?

— Тише, тише, не столько же вопросов сразу! Как видишь, я даже платье не помяла. И готова перекусить еще раз после общения с козлом, дай только руки помою.

— Ой, конечно, — всплеснула руками Юлия. — Тем более, что водопровод у нас остался.

Гайя и правда брезгливо вымыла руки, после того, как дотрагивалась до взмокшего от страха мужчины — даже его тело источало вонь страха, а не тот здоровый и естетственный запах натруженного сильного тела, который приобретали после тяжелых тренировок или сражений ее товарищи.

— А что за шум без драки? — в триклиний ворвался Рагнар, увидел Гайю, подхватил на руки и закружил по просторному залу. — Гайя, умница наша, вернулась?

Он поцеловал ее в нос, затем поставил на пол, поцеловал Юлию — совсем по-другому, в губы, долго и нежно, а после снова обернулся к Гайе:

— Что-то эдил вышел из наших дверей на полусогнутых и меня не узнал. Не знаете, девочки? Юлия, вода хоть на сегодняшний вечер осталась? Так хочу помыться как следует перед ужином. Пока ехал домой, все думал, что уже придется тебе мне ковшиком на спину лить.

Юлия и Гайя спрятали улыбки, а Гортензия, вошедшая в триклиний, уточнила:

— Как я поняла. Он зашел предупредить, что все претензиии по водоотводу к нашему дому сняты.

* * *

— За мужество и героизм, проявленные…. - голос императора, молодой и звучный, разносился под сводами парадного зала Палатинского дворца.

Снова они стояли в одном строю — префект, Гайя, а теперь и Дарий с Кэмиллусом. Гайя вздохнула про себя — Марса рядом отчаянно не хватало. И, хотя его имя было названо в приказе о внеочередном присвоении следующих званий, ей хотелось, чтобы он сам это слышал и порадовался вместе с ней. Тем более, что в прошлый раз она невольно смяла друзьям праздник — и Марс, вместо того чтобы отмечать с ней и друзьями радостное событие, летел с ней, бесчувственной, на руках в свой дом. А теперь и к ней вернулось родительское гнездо — а самого надежного и верного друга, чтобы поделиться радостью, рядом нет.

Торжественная церемония закончилась, они отсалютовали императору и покинули зал с тем, чтобы через несколько часов вернуться сюда по приглашению императора на праздничный пир, причем уже в нарядных одеждах, приличествующих их положению в обществе, а не парадной форме.

Гайя улыбалась направо и налево в ответ на поклоны и улыбки. Женщины старались прикоснуться к ней невзначай, потрогать короткие локоны, падающие на стройную шею, рассмотреть затейливые украшения и изысканно уложенную складками столу. Она слышала перешептывания за спиной:

— Нужели это она?

— Скорее, посмотрите! Это она! Та самая Гайя…

— Не верю… Белокурая красотка… Чья-то любовница, взлетевшая высоко. Откуда у центуриона…

— Трибуна…

— Да какая разница! Или офицер, или пурпур на ногтях. А она вообще накрашена по последней моде!

— Поверь, я сам видел как…

— А я видел награждение.

— И я видел награжение. А как она такие груди спрятала бы под панцирь? Не влезут…

— Ты так много понимаешь в женских грудях?

— Можно подумать, ты в доспехах понимаешь.

Она бы и засмеялась бы в иной ситуации, но сейчас старалась улыбаться всем милой улыбкой, сберегая на губах нежно-карминовую подкраску, сделавшую их еще более четкими и выпуклыми.

Резкий контраст образов и ее нынешний благосклонный вид начали приносить плоды незамедлительно — вокруг Гайи постепенно образовалась кучка мужчин, наперебой приглашающих разделить именно с ними пиршественное ложе в триклинии на предстоящем ужине. Она не отвечала никому из них ничего определенного и лишь иногда пересекалась взглядом с прикрывавшем ее Дарием, тоже одетом не в форму, а в белую тогу с пурпурной каймой и с лавровым веночком на голове.

Наконец, к ней через расступившуюся толпу приблизился сенатор Марциал — красивый, не сломленный годами и воинским трудом мужчина, с горделивой осанкой и истинно римскими чертами лица. Лавровый венок венчал его по-прежнему густые, но совершенно седые, по-военному коротко остриженные волосы.

— Вот ты какая, доблестный трибун Флавия, — он протянул ей руку и поприветствовал крепким рукопожатием, вызвав у присутствующих очередной вздох изумления, связанный с сегодняшней необыкновенной гостьей пира — уж очень не вязалось это рукопожатие двух воинов с темобразом, в котором явилась Гайя на пир, а уж невольно взбугрившиеся мышцы на правой руке — тем более противоречили тончайшей ткани ее нарядной столы и широкому чеканному браслету в виде змеек на виноградной ветке, закрывавшему левое запястье. По поводу ее браслета тоже успели пошептаться женщины:

— Под браслетом жуткий горелый шрам!

— Как ты разглядела?

— Мне сказала вольноотпущенница Клеома, когда приходила мне обихаживать ногти к сегодняшнему празднику.

— Да ты что! Вот понятно, что у нее нет мужчин. Кто на такое любоваться захочет?

— А сейчас что, шмели вокруг нее вьются? Да она всех мужчин вокруг себя собрала. Ясно ведь, чем в армии промышляла.

— Просто так трибунами не становятся. Еще должность аквария какого или эдила даже можно где взятку дать, где народ умаслить к выборам. А звание… Оно все же кровью и потом добывается.

— Ха-ха… В постели во время этого дела тоже потеют, да еще как…

Гайя сжалась, услышав всю эту гадость в который раз за своей спиной, повторяемую на разные лады. Она знала цену своего пота и своей крови — но ведь не будешь же кричать об этом на всю пиршественную залу, украшенную гирляндами живой троянды и ярко горящими лампионами с хорошим, не издающим чада, маслом.

Но ее поддерживали глаза Дария и телохранителей, стоявших за спиной сенатора Марциала. С их появлением женская часть собравшихся в триклинии оставила Гайю в покое, бросая украдкой жадные взоры на двух белокурых красавцев с обнаженными торсами, украшенными татуировками и бесстрастным выражением мужественных лиц, украшенных необыкновенными глазами — василькового и изумрудного цветов.

Она приняла приглашение Марциалла и разместилась рядом с ним и его супругой, дородной, ухоженной матроной с милыми добрыми глазами, сразу же ставшей рассказывать Гайе про своих многочисленных внуков. Мужчины, добивавшиеся половину вечера ее внимания, разочарованно отстали, но постарались занять места поближе, чтобы заодно снискать и возможность поближе пообщаться с сенатором, пользовавшимся в Риме большим уважением.

Среди этих мужчин, как отметила сразу Гайя, было много офицеров, практически не принимавших участие в боевых действиях — в большинстве своем их карьера так и сложилась в Риме, ведь должен был кто-то с молодыми глазами и свежими силами вести всю ту мелкую штабную работу, которую не повесить на умудренных опытом военначальников и не доверить обычным скрибам. Эти лощеные, с прекрасной выправкой офицеры привыкли пользоваться вниманием благородных римлянок, невольно принимая на себя то восхищение, которое женщинам свойственно испытывать к воинам. Вот только они были перед глазами постоянно и в самом лучшем виде, а легионные офицеры если и появлялись в городе, то в основном ненадолго, покрытые полевым бронзовым загаром тех частей тела, что не прикрывались доспехами, часто ранеными, и, подлечившись, получив очередной приказ или новое назначение, вновь покидали город. Да и в городе они не стремились особо кружиться в обществе — они стремились каждое совободное мгновение провести со своей семьей в преддверии долгой новой разлуки. И просто отоспаться. А штабные труженики оставались…

Вернувшись домой под утро и засыпая после ванны, Гайя с ужасом думала, что уже вот-вот наступит рассвет, а днем ей предстоит новое развлечение — посещение женской половины терм в обществе нескольких матрон, заинтересовавшимися ее дружбой на вчерашнем пиру. Но, так как приглашение исходило от супруги сенатора Марциалла, она решила согласиться, тем более это входило в круг непременных развлечений окружения императора и отказ был бы воспринят с новой вспышкой сплетен.

* * *

Женщины расположились на широких мраморных скамьях, застелененных белоснежными простынями, и полностью обнажились, не обращая внимания на снующих вокруг юношей-рабов, тоже почти обнаженных, лишь в небольших, мало что скрывающих набедренниках. Гайя немного замешкалась, снимая нижний хитон — она бестрепетно раздевалась до сублигакулюма и в бане лудуса, и купаясь в речках со своими товарищами где-нибудь на стоянке или в лагере. Но эти юноши обладали странным, неприятным взглядом, заставившим ее внутренне содрогнуться — внешне красивые, хорошо сложенные и, как и положено массажистам и банщикам, обладали хорошей мускулатурой. А вот выражение лиц и глаз ясно давало понять, что они не воины ни разу, и даже не те гладиаторы Лудус магнус, которые разыгрывали полунастоящие бои в триклиниях. Они заискивающе ловили благосклонные взоры богатых матрон и подобострастно подбегали в к ним со своими флакончиками ароматных масел, начинали растирать их белые, не видевшие солнца тела, подернутые мягким жирком.

Гайя едва не оттолкнула подскочившего к ней юношу-грека, попытавшегося помочь снять ей хитон терракотового цвета, удерживающийся на плечах лишь тонкими лентами, а вокруг груди украшенный вышивкой и оборкой, подчеркивающими ее упругую пышность. Тончайшая полупрозрачная сирийская ткань окутывала ее, едва прикрывая до середины бедра, едва скрывая нос дракона, «бегущего» по ее боку и бедру.

— Прекраснейшая матрона, — юноша попытался заглянуть ей в глаза, но тут же отвел взгляд, — Позволь помочь тебе. И я способен доставить тебе удовольствие… пока что хорошим нежным массажем. А там ты и сама решишь, что делать дальше. Все, что прикажешь…

— Я уже готова приказать, — она все же выцепила его взгляд. — Исчезни на стадий от меня.

Она сказала это очень тихо и с милой улыбкой — со стороны никто бы и не подумал, что она так жестко обошлась с банщиком. Но юноша подхватил принесенную небольшую амфору с маслом и полотенце, поспешив к другой посетительнице, встретившей его сладкой улыбкой в преддверии ласковых прикосновений.

Избавившись от непрошенного помощника, Гайя огляделась вокруг. Ее внимание привлек огромный бассейн кальдария, доверху, вровень с полом, налитый прозрачной и даже на вид холодной водой. Она оценивающе посмотрела вглубь бассейна, прикинула, откуда будет удобнее нырнуть, чтобы не попасть на уходящие в воду мраморные ступеньки, а затем быстрым движением сбросила хитон и, не в силах справиться с искушением оказаться в прохладной чистой воде и подальше от похотливых взглядов массажистов, прыгнула в воду.

Она услышала, как единодушно ахнули женщины, обернувшиеся на едва слышный всплеск воды, куда она погрузилась без всяких брызг. Гайя нарочно постаралась проплыть мимо них как можно ближе ко дну, чтобы за рябью воды не так бросились в глаза ее татуировки, но их все же заметили.

— А что это у нее на спине?

— Неужели не отмыла грязь?

— Какая грязь, она же в Риме уже две декады.

— Причем в своем доме живет, и с подведенным водопроводом.

— Да она разве умеет ею пользоваться? Мне вот Клавдия говорила, эта Гайя вроде совсем девчонкой сбежала из дому. Ванны с тех пор и не видела?

— А, понятно! Столько лет не мылась! Проросла грязью.

— Ужас! И в общий бассейн?!

— Да что ты болтаешь, Филомена?! Смотри, как она плывет. Значит, уж хоть в реке какой плавала.

— Фи… Плывет, как настоящая рыба… Это так неженственно. Она же летит, как трирема под парусом…

Гайя вынырнула, вдохнула побольше воздуха в сразу полегчавшую от обилия воды грудь и снова погрузилась в прохладные глубины, стараяясь как можно дальше уплыть от их голосов, среди которых услышала все де рассудительный голос супруги Марциала:

— Перекратите же, подруги! Она все же боевой офицер, и вряд ли вам пристало ее судить.

Гайя плавала целый час или даже чуть больше — она сделала несколько кругов по краю бассейна, проплыла несколько десятков раз туда, обратно и по диагонали и не столько устала, сколько заскучала. Но она хотя бы успокоилась и уже была готова снова спокойно и улыбчиво взглянуть в глаза своим благоприобретенным приятельницам, с которыми предстояло общаться до конца этой операции, а там кто знает — все же любое знакомство ценно возможностью получения информации, и Гайя это хорошо сознавала.

Она вылезла из воды, не удосужившись подплыть к лестнице, а просто выметнув свое взбодренное долгим плаванием тело на край бассейна и выпрямившись во весь рост. Женщины ахнули второй раз — они наконец-то разглядели рисунки на ее теле во всей красе. Тут уже не выдержала даже здарвомыслящая и несколько испытавающая неловкость за бестактность остальных супруга сенатора Марциала:

— Дорогая, а эти рисунки означают какой-то воинский обет?

Она с благодарностью взглянула в глаза этой женщины, пытавшейся помочь ей найти свое место среди женщин Рима:

— Можно считать, что и так, — и поспешила накинуть на себя простыню, наблюдая, как остальные матроны, в особенности постарше, едва не уронили челюсти на пол, а несколько довольно молоденьких девушек посматривали на нее с нескрываемой завистью.

— А можно взглянуть еще раз? — приблизилась к ней одна из них, судя по всему, пришедшая сюда с матерью и боящаяся резкого ее замечания. — Пожалуйста, одним глазком.

Гайя развернулась спиной и приспустила простыню до ягодиц, снова слыша вздохи и перешептывания. Она почувствовала тоненькие любопытные пальчики девушки на спине и сделал шаг вперед — еще не хватало, чтобы девчонка нащупала глубокий шрам под лопаткой, ставший почти незаметным от игры светотени рисунка, умело сделанного Кэмом.

На остаток дня Гайя снова стала основной темой для разговоров, и вечером в триклинии к ней обратился тихонько один из офицеров ее лет, красивый, в меру упитанный щеголь. Он подошел к ней с чашей вина и попросил бросить туда лепестки троянды из ее венка, что считалось признаком особого расположения друг к другу пирующих. Гайя не стала спорить — все равно троянда уже начала вянуть в душном, напоенном запахами разнообразной еды и благовоний воздухе триклиния.

— Несравненная Гайя, — присел рядом с ней офицер, а она заметила легкое, еле заметное движение Дария, переместившегося тоже поближе. — Скажи мне как офицер офицеру… А что там за таинственный рисунок у тебя на спине?

Она подняла бровь, и тот счел это разрешением и заглянул ей за спину, а Гайя позволила столе немного сползти, обнажая лопатку.

— Хм… Однако, — задумчиво протянул мужчина. — Выглядит возбуждающе.

— И чем же? У моих драконов острые оскаленные зубы и острые когти.

— Как и у тебя, красотка? — бархатным голосом шепнул офицер, дотрагиваясь до ее пальцев, лежащих на валике пиршественного ложа.

Он провел по ее пальцам, нарочитым движением потрогал отросшие за время пребывания в блаженном безделии и легких тренировках аккуратно заточенные и ухоженные ногти, и она взмолилась Минерве, чтобы он не поднялся к кисти и не заметил сбитых, покрытых шрамами костяшек. Но мужчина переключил внимание на ее запястье, восхищаясь его гибкостью:

— А можно твою другую руку, несравненная Гайя? Мне хочется держать тебя за обе руки. И прижать их к своей груди. Чувствуешь, как бьется мое сердце?

Она протянула и вторую руку, оказавшись в достаточно неустойчивой позе — полулежа на одном бедре и не опираясь больше на локоть левой руки. Офицер заметил широкий браслет на ее левом запястье и ловко расстегнул его:

— Даже драгоценный металл только портит твою красоту. Ты не нуждаешься в искусственных украшениях, у тебя такая кожа, — он взглянул ей в глаза, а после перевел взгляд на открывшуюся под браслетом татуировку, окружающую ее запястье, и Гайя сполна насладилась стремительным изменением выражения его лица. — А…. А это не слишком? Хотя волнующе…

И он склонился к ее руке, что бы поцеловать..

— Э, нет, — отвела она руку в сторону. — Так мы не договаривались. Целовать тут много кого можно, но не меня.

Гайя кивнула в сторону красавиц-куртизанок, исполнявших пестрой гибкой стайкой танец с воздушными покрывалами в сопровождении двух флейт и небольшого бубна.

— А знаешь, чем ты отличаешься от них? — вопросительно-лукаво взглянул на нее офицер. — Ты красивее. Отдайся мне сегодня, красавица Гайя. Покажи, что ты умеешь не только мечом владеть. А если только им, то я обещаю научить тебя всему… Ты не пожалеешь…

Гайя украдкой встретилась глазами с Дарием и прикрыла потяжелевшие и ставшие необыкновенно длинными от краски ресницы.

Дарий с нарочитой ленцой соскользнул с соседнего пиршественного ложа, которое делил с двумя довольно молодыми, но, судя по дорогим золотым украшениям в ушах, волосах и наруках, замужними женщинами, и неторопливой походкой подошел к Гайе:

— Тебе не докучает этот паркетный? — и посмотрел на того так, что мужчина покраснел, побелел и испарился если не из триклиния вообще, то подальше от Гайи с Дарием точно.

Дарий присел рядом с ней на освободившееся место:

— Позволь, я верну браслет туда, где ему положено быть, — и поцеловал ей руку, застегивая защелку браслета.

— Дарий, — с тихой укоризной проговорила Гайя. — Что ты творишь?

— Защищаю тебя, — он долго и спокойно посмотрел в ее глаза, взгляд которых выдерживали далеко не все даже в их когорте. — Меня же для этого и приставили? Ты же не будешь оспаривать решение префекта…

Тут их внимание, как и внимание всех присутствующих, переключилось на следующее из бесконечной череды пиршественных развлечений — выступление гладиаторов. Гайя по своему опыту пребывания в лудусе знала, что на праздничные пиры как правило, не устраивают настоящих кровавых побоищ, услаждая взоры присутствующих красотой поединка, граничащего с танцем.

Две пары гладиаторов начали бой одновременно под бурные возгласы зрителей, находившихся, в отличие от цирка, очень близко к сражающим, чтобы рассмотреть даже выражение их глаз. Парни действительно были красивы и хорошо обучены, и Гайя без труда узнала питомцев Лудус магнус, надеясь только, что они не узнают ее в таком виде — да и не подумают даже отыскивать знакомые черты в высокомерной молодой женщине, задрапированной в изящные одежды цвета лаванды, с короткими светлиыми локонами, падающими на плечи сзади, а спереди схваченными серебряной диадемой, повторяющей рисунок браслета и колец. Естественно, что за полгода черты ее лица не могли измениться даже не смотря на пережитые злоключения, но сейчас она была умело подкрашена по последней моде — с удлиненными черной краской на египетский манер глазами, оттененными ближе к вискам голубоватой краской, а гладиаторы чаще видели ее только на бесконечных тренировках, покрытую потом и облепленную песком, с туго заплетенными на затылке слипшимися взмокшими и пропыленными волосами — а после мытья она старалась уползти в камеру и отоспаться, не показываясь на глаза лишний раз ражим парням и не провоцируя драки. Так что она могла теперь беспрепятственно любоваться их отточенными движениями — на этот раз прислали не шутов-танцоров, а нормальных бойцов, но предупрежденных, что бой не должен быть насмерть или привести к тяжелым увечьям.

Гайя и Дарий с удовольствием наблюдали за поединками, обмениваясь между собой комментариями, и не придали значения тому, что рядом с ними на ложе сзади опустился еще один мужчина, тоже в пиршественном нарядном одеянии — ложа триклиния и были рассчитаны на трех пирующих каждое.

Но тут Гайя почувствовала, что мужчина или оказался настолько наглым, или успел перебрать в возлияниях, но коснулся пальцами рисунка на ее спине, видневшегося из-под приспущенного от жары и духоты покрывала, провел по нему пальцами, повторяя контур дракона и поцеловал обнаженное плечо. Она обернулась и услышала чувственный низкий мужской голос с легкой хрипотцой:

— Бросай этого мальчишку. А я доставлю тебе такое удовольствие, которого ты еще никогда не испытывала, — и его сильная рука умело скользнула вокруг ее талии.

Гайя успела сразу увидеть и оценить многое, в особенности мимолетно встретившийся с ней взгляд мужчины, затуманенный похотью, но умный, глубокий и жесткий. Его рука, властно и уверенно лежащая на ее талии, была покрыта темным загаром, а у самого локтя пересечена длинным, не так давно зажившим и еще розовато-белым шрамом. А хрипотца в голосе была очень характерна и безошибочно свидетельствовала о том, что ему постоянно приходится командовать солдатами в поле — если только он не трудился разносчиком зелени, что было в принципе исключено в данной ситуации. Гайя прикинула его возраст на первый взгляд — и несмотря на свежевыбритые щеки и нарядный венок из зелени на коротко остриженных темных волосах, подернутых сединой по вискам и у макушки, он был старше ее всего лет на пять. Она подумала, насколько же его жизнь была сурова, если Дарий, будучи моложе его, соответственно, лет на семь, кажется ему мальчишкой — а уж не разглядеть в Дарии воина даже здесь было бы сложно.

Она не стала отваживать его резко — все же наглец явно был боевым офицером, случайно занесенным на этот праздник, скорей всего явился на доклад к Октавиану с секретным донесением и был под горячую руку приглашен на праздник. Мужчина был старше ее, и она, не видя сейчас знаков его различия, тоже не хотела свой второй день в звании трибуна преторианской гвардии омрачать скандалом с каким-нибудь легатом — не потому, что опасалась последствий, а из уважения к воину, для которого этот вечер, возможно, единственный мирный за крайние несколько лет. И то, что он позволдил себе лишнего, трудно поставить ему в упрек. Тем более, что и ее внешний вид не слишком соответствовал званию и должности.

Зато к ее полной неожиданности сорвался Дарий:

— Руки убрал от нее!

Воин усмехнулся, но руки с талии Гайи не убрал:

— Учимся лаять, щенок? — его голос не дрогнул, и в нем звучала явная насмешка.

Гайя отметила, что если Дарий не пил вообще, даже разбавленного вина, довольствуясь чистой водой, потому что находился тут на боевом дежурстве, хоть и негласном, то незнакомый воин все же несколько глотков вина себе позволил, как и она. Ее голова была намного крепче, и Гайя знала, что при необходимости может не делать вид, что пьет, а спокойно отхлебнуть несколько раз из предложенной чаши. А вот залетевший на пир явно едва не с коня воин от усталости и необычной обстановки захмелел слегка — и не особо себя сдерживал. Но что происходило с Дарием, чьею выдержку можно было ставить в пример молодым солдатам — она не поинмала.

— Лаять, согласен, не мужское дело. Может, позвеним клинками?

— На пиру? В триклинии императора? — с сомнением взглянул на Дария мужчина с сомнением более зрелого воина, но менее знакомого с нравами высшего общества.

Дарий кивнул:

— Боишься оказаться неловким на глазах императора?

Их ссору заметили и уже внимание было приковано не к завершающимся малой кровью поединкам гладиаторов, а к перебранке двух мужчин вокруг красивой белокурой девушки. Разгоряченные предыдущим зрелищем и выпитым отличным вином гости хотели продолжения острых ощущений и стали подначивать обоих мужчин. Кто-то даже дал команду гладиаторам остановиться на ничьей — все четверо парней получили очень легкие царапины, больше способные вызвать сочувствие молодых девушек, нежели причинить страдания им самим, но были рады перевести дыхание и сделать несколько глотков воды.

Гайя оглянулась на главную часть стола, где возлежал сам Октавиан и его ближайшие приближенные, в том числе сенатор Марциал с безмолвно и неподвижно застывшими за его спиной полуобнаженными огромными фигурами телохранителей-северян, разительно контрастирующими с преторианской охраной императора, тоже не мелких размеров плечистых воинов, но одетых в обычные белые туники с начищенными доспехами. Император кивнул распорядителю пиршества в знак согласия — к ее велчайшему удивлению.

И распорядитель тут же пригласил на освободившуюся после ухода гладиаторов середину триклиния Дприя и принявшего его вызов мужчину, оказавшегося такого же роста и с довольно крепкой мускулатурой — встав слитным движением с ложа, он успел небрежно поцеловать Гайю в висок и сбросить тогу, оставшись в хорошей, тонкого полотна тунике-эксомиде:

— Не скучай, дорогая, проучу мальчишку и вернусь развлекать тебя дальше. Обещаю даже не вспотеть, чтобы не оскорбить твой чудесный вздернутый носик.

Дарий тоже сбросил тогу и веночек, и оба мужчины отстегнули фибулы на правом плече, позволив своим эксомидам соскользнуть с правой стороны торса к талии, полуобнажив их одинаково накачанные плечи, руки и грудь. Женщины, присутствующие в зале, ахнули от восторга и замерли.

Зазвенели мечи — тоже отобранные у гладиаторов, потому что являться на пир с оружием считалось неприличным.

Гайя при первых же ударах клинков встала и направилась к выходу, бросив небрежно, что устала и ей не нравится такое поведение. Вторую часть фразы она сказала негромко, проходя мимо них так, что едва не хлестнула их по ногам развевающимся подолом длинной лавандовой столы.

Они оба поняли, что сглупили: Дарий знал, что Гайя могла всегда найти нужные слова и просто отказать незнакомцу, например, сказав, что он, Дарий, ей больше по вкусу — это соответствовало их ролям в проводимой операции. А действительно оказавшийся на этом празднике чисто случайно офицер про себя собрал все силы Аида — по походке и движениям направляющейся к выходу девушки он понял, что жестоко ошибся и принял за гетеру равного себе воина. Они с Дарием обменялись еще несколькими хитроумными ударами — уже без взаимной злобы, но потому, что на них смотрит император. Они переглянулись и завершили красивой ничьей.

Незнакомец, оказавшийся прекрасным фехтовальщиком, не уступающим ни в чем Дарию, первым протянул руку сопернику:

— Прости, брат. И тебя, и ее не за тех принял. Вы же оба воины хоть куда, по ней даже по нескольким шагам видно.

— Ну наконец-то глаза у тебя прояснились, — усмехнулся беззлобно Дарий, принимая рукопожатие. — Пристать с поцелуями к Гайе… Додуматься ж надо.

Распорядитель пиршества быстро забрал у них мечи, и вот уже на площадке закружились змееподобные египетские танцовщицы, а мужчины вышли охладиться на террасу.

— Лонгин Пробус, трибун Пятого легиона, — представился наконец мужчина, и Дарию пришлось невольно вытянуться в струнку. — Только утром вернулся в Рим. Лет шесть не был. А тут еще и новое назначение. Знаешь, ошалел немного. Ну ты подрастешь, поймешь, каково это, вернуться домой, где тебя никто не ждет…

Дарий облокотился на парапет террасы рядом:

— Знакомо… Но в когорте спекулаторум это чувство быстро проходит. Мы семья.

— Ого, — испытующе взглянул на него Лонгин. — Вот почему так дерешься здорово? Постой-ка… А она? Раз вы с ней знакомы?

— Что тебе до нее, — снова был готов взъерошиться Дарий.

— И правда… Мне сейчас о службе думать надо. Назначили вот, что удивительно, как раз в эту самую таинственную когорту. Вроде в распоряжение трибуна Флавия. Завтра утром к нему на доклад.

И вот тут Дарий медленно сполз по витым мраморным балясинам террасы на пол — шрам на его животе буквально разрывало от хохота, который он пытался сдержать, но все равно не смог.

Трибун Лонгин взглянул на него с нескрываемым изумлением:

— Эй, ты в своем уме? Сам-то ты, кстати, не удосужился представиться.

— Дарий, — проговорил он сквозь смех, пытаясь все же занять приличествую позу перед старшим по званию, но не в силах справится с собой. — Старший центурион когорты спекулаторум…

— Это так весело? — иронично заметил Лонгин. — У вас там все такие жизнерадостные? И трибун Флавий? Расскажи-ка мне о нем вкратце, а то завтра предстоить докладываться…

— Да ты… Ты уже доложился… И приложился, — отсмеялся Дарий и выпрямился.

— Что?????

— Ты ухитрился поцеловать и обнять доблестного трибуна Гайю Флавию! Так что мой тебе совет — иди выспись и будь готов к такому спаррингу, что схватка со мной покажется разминкой в палестре для подростков.

— Ты серьезно?

— Видишь, мне уже не смешно. Где ты хоть остановился?

— У хороших друзей, так, дальние родственники моего отца.

— Пойдешь к ним?

— Время позднее, не удобно врываться среди ночи.

— Тогда предлагаю отправиться в наш лагерь. Заодно осмотришься там.

И они выскользнули из триклиния, причем Дарий проклинал себя за задержку — он теперь не знал, добралась ли до дому Гайя, хотя и был уверен в приставленных к ней рабах-носильщиках, да и в ней самой. Дарий знал, что к обоим стройным бедрам девушки были прикреплены вполне серьезные боевые ножи…

* * *

Гайя потянулась в кровати, прогоняя остатки сновидения. Привычные кошмары лишь под утро уступили место очень странному, но приятному сну, в котором рядом с ней оказались одновременно и Марс, и Кэмиллус. Оба совершенно обнаженные и благодушно настроенные, она не ссорились между собой, как это часто бывало наяву, а ласкали ее тоже обнаженное тело. Во сне она видела себя еще такой, как была много лет назад — не только без татуировок, но и без шрамов. И Кэм в ее сне был не седым, а белокурым, и волосы его и Марса были гораздо длиннее их армейских стрижек, рассыпались густыми кудрями по подушке.

Проснувшись, Гайя долго не хотела отпускать от себя это ощущение покоя и счастья, которое испытала в кольце их надежных любящих и нежных рук. Она не смогла бы воспроизвести в рассказе подробности, но какое-то необыкновенно важное решение зрело в ее голове помимо воли, и впервые ей не было от этого страшно или тревожно.

Она села на широкой кровати, откинула одеяло из тончайшей овечьей шерсти и мягкую, приятно прилегающую к телу простыню. На высоких пальцах пробежала по небольшой галерее в ванную и с наслаждением подставила тело под упругие струи прохладной воды, а оттуда — выбежала в сад, чтобы сделать несколько кругов вокруг дома, преодолевая небольшие лесенки и галереи. Разогрев мышцы, Гайя зашла в маленькую домашнюю палестру, которая, как ей казалось, до сих пор хранила голос деда, учившего ее, крошечную малышку, первым гимнастическим упреждениям. Она с удовольствием дала работу своему телу так, что оно снова стало совершенно мокрым, и медленно вернулась в ванную.

Гайя завернулась в простыню и вышла на террасу, любуясь встающим над городом утром — хораприму она проспала, и теперь прислушивалась к шумным стайкам детей, бегущих в грамматические школы, крикам разносчиков продуктов и угля, грохоту прошагавшего по улице патруля то ли вигилов, то ли урбанариев.

Она размышляла, чем же закончился вчерашний поединок Дария и незнакомого нахала-офицера. А то, что это был офицер, причем боевой и явно заслуженно оказавшийся на пиру во дворце императора, и позволивший себе такое не особенно вольное по римским меркам, но все же нахальное поведение — она не сомневалась. Гайя, конечно, не ушла бы спокойно из зала, если бы не была уверена, что поединок закончится сразу же после ее ухода. Она нарочно призадержалась на пару мгновений у закрывшихся за ее спиной резных дубовых дверей — и с удовлетворением услышала, как прекратился звон клинков и заиграли флейты и арфа. Оставалось надеяться, что Дарий не получил очередной раны, что было бы ему совсем некстати. Но и тут Гайя была спокойна — случись что серьезное, забегали бы многочисленные прислуживающие в триклинии рабы, позвали бы за врачом. А раз ничего подобного не происходило — значит, ничего и не случилось.

— Достойнейшая матрона… Доблестный трибун, — управляющий так и не разобрался, как обращаться к своей молодой хозяйке, и, хоть она ни разу не повысила на него или других домашних рабов голос, все же избегал сурового взгляда девушки и ее недовольства тем более.

— Да? — она обернулась, раздумывая о том, как же быстро избаловалась среди этих подушек, ванны, террасы и готовых подавать обед по первому ее требованию рабынь.

— К тебе посетитель.

— Кто?

— Очередной офицер. К тебе же кроме один раз заглянувшей Клеомы, никто другой и не захаживает, — в голосе управляющего не было явной издевки, но чувствовалось, что не складывается какая-то мозаика у него в голове.

— Он представился?

— Лонгин Пробус, когорта спекулаторум, — передал ей слово в слово управляющий, и она вздохнула, припоминая воина с таким именем.

Имя не сказало ей ничего, кроме того, что когномен «Честный» дорогого стоит, если все наследники этой фамилии у наследовали хоть частичку настолько выдающегося качества своего далекого предка, что оно стало родовым именем.

— Подожди, — махнула она управляющему. — Пусть подождет в атриуме. Предложи мульс и фрукты. Я быстро.

Она вихрем пронеслась в свою спальню, отточенными за долгие годы движениями облачилась в форму и даже захватила шлем, не говоря уже о мече, привычно расположившемся у бедра. И не удержалась от искушения — подошла к столику с косметикой, которой пришлось срочно обзавестись, легкими аккуратными мазками подвела глаза, сделав их еще больше и выразительнее. Подумала — и вставила в уши небольшие серьги, похожие на серебряные капельки с синей бусинкой внизу. Такая же подвеска на цепочке украсила ее грудь, едва виднеясь там, где начиналась нагрудная пластина доспеха.

Широким, но беззвучным, несмотря на подкованные кальцеи, шагом она вышла в атриум — и обомлела. Мужчина стоял к ней спиной, в спокойной и ровной позе созерцая золотых рыбок в имплювии, и она узнала вчерашнего обидчика.

— Слушаю тебя, доблестный офицер, — она постаралась быть как можно более официальной.

Он резко обернулся на звук ее голоса, и Гайя поняла, что в очередной раз напугала человека, подкравшись незаметно. На безупречно вычищенных доспехах посетителя сияли знаки отличия трибуна, и Гайя в душе обрадовалась — они были в одном звании, ей не придется довершать свое вчерашее унижение необходимостью вытягиваться перед ним в струнку.

Они обменялись приветственными жестами, и Гайя, глядя ему в глаза, ждала его доклада — он прибыл к ней, и должен был хотя бы изложить цель визита. Но мужчина смотрел на нее расширенными глазами несколько мгновений, не решаясь раскрыть рот. А рот его был великолепен — узкие, четко очереченные чувственные губы, слегка тронутые жестокой полуусмешкой, их дополнял твердый, чуть раздвоенный подбородок и все остальные черты лица, которые она разглядела в полутемном триклинии накануне ночью.

И тут до Гайи дошла причина его замешательства — он тоже узнал ее, но не был уверен, и теперь мучительно сопоставлял образы. Она пришла ему на выручку:

— Гайя Флавия, трибун когорты спекулаторум. Что привело тебя, доблестный трибун, в мое скромное жилище? Какой-то личный вопрос? Если служебный, то сразу предупреждаю, я в отпуске по ранению, и могу не владеть всей ситуацией. Тогда тебе лучше обратиться к префекту когорты, Секстусу Фонтею.

Трибун выслушал ее, глядя в глаза своими спокойными, умными глазами без тени в них вчерашнего нахальства и заносчивости, а затем протянул руку:

— Прежде всего, доблестный трибун, хотел принести свои извинения, — он склонил седеющую голову, а затем совсем с простой интонацией добавил. — Ата попутала. И Бахус.

— Целая армия вредителей, как я посмотрю. — усмехнулась Гайя, пожимая его руку. — Ладно, забыли.

Лонгин, услышав знакомые интонации и слова, на мгновение представил, что они не стоят в атриуме богатого дома посреди Рима, а спрыгнули с коней где-то в незнакомом лесу и продолжили начатый разговор, скомандовав солдатам выставить боевое охранение привала.

— Разреши представиться? Трибун Лонгин Пробус, прибыл в твое распоряжение для дальнейшего прохождения службы в составе когорты спекулаторум, — доложил он нарочито четко и серьезно, поставив ее таки в замешательство. Гайя лихорадочно соображала, а надо ли равному себе по званию, тем более старшему офицеру, говорить «вольно». И она просто еще раз пожала ему руку:

— Добро пожаловать в семью. Надеюсь, сработаемся.

— Надеюсь тоже. Во всяком случае, мечом работать у вас в когорте, как я понял, умеют. Твой вчерашний защитник, Дарий, хорош! Не хотел бы такого противника. А вот боевого товарища такого только желать.

— И кто кого вчера одолел? — как бы невзначай спросила Гайя, не желая показывать, что Дарий ей достаточно близок.

— Ничья. Нам же пришлось прерваться. Кое-кто вроде был недоволен поединком. А ссориться с командиром с самого начала…, - он озорно и по-молодому сверкнул глазами в ее сторону.

— Что ж, — задумчиво протянула Гайя, прикидывая в уме, как лучше поступить. — Обидно, когда вынуждают прервать хороший спарринг. Предлагаю продолжить!

— В смысле?

— Я не настаиваю. Но тебя вчера лишили удовольствия. А поединок с Дарием, поверь, действительно удовольствие. К тому я и сама могу постоять за себя, раз уж причиной поединка послужила невольно я. Готов?

— Готов. Я все же боевой офицер. И вступить в схватку готов всегда. Правда, не… — и он осекся.

— Ну? Договаривай, — улыбнулась ободряюще Гайя, прекрасно зная, что сейчас вымолвит Лонгин, и не ошиблась.

— Но не с красивой девушкой, — выдавил он все более неуверенно, видя, как она вытягивает меч из ножен.

— Нам места здесь хватит? — Гайя сделала вид, что не заметила его смущения и не услышала неловкой фразы.

Он занял позицию:

— Нападай.

— А что так? — изготовилась и Гайя, опустив налобник. — Вчера вроде ты был решительнее.

— Да? Тебе понравилось? Вообще-то, я хотел дать тебе фору.

— Как красивой девушке?

— Почему бы нет?

— Мы в одном звании…, - и она напала на него, решительно и безжалостно.

Больше Лонгину было не до разговоров и любезностей — он тоже опустил налобник на ходу, потому что не потрудился сделать это заранее, не принимая всерьез эту хрупкую белокурую девушку, к тому же снова, как и вчера, с умело подведенными глазами и даже с серьгами в ушах, которые он заметил, пока она не надела шлем.

Они рубились почти всерьез — обычными боевыми мечами, защищенные своими доспехами и потрясающим контролем движений друг друга.

— Ничья? — предложил он первым, понимая, что в мастерстве работы с оружием они равны, и дальше будет только соревнование в выносливости.

— Выдохся? — поинтересовалась она абсолютно ровным голосом, хотя он видел, как струи пота стекают по ее шее и обнаженным рукам, сбегая в наручи.

Он и сам был мокрый под панцирем, и уже жалел, что согласился на поединок, потому что все его утреннее мытье пошло насмарку и парадную тунику снова придется стирать. Все это придало ему злости и раздражения, и он рыкнул:

— Тебя пожалел.

— Ого, — хохотнула девушка, и в каком-то незамеченном им повороте выбила меч у него из уставшей руки, лишь недавно заново разработанной после ранения. — Думаю, хватит. Ты себя бы пожалел. Думаешь, я не вижу, что тебе тяжело?

Он остановился и стянул левой рукой шлем, стирая с лица пот. Девушка тоже избавилась от шлема и словно прочитала его мысли:

— У меня в доме хорошая ванна. Буду рада предложить тебе освежиться. И благодарю за замечательный спарринг. Теперь я точно уверена, что сработаемся, — она говорила с улыбкой сквозь боль, ведь Лонгин не знал, куда именно она была ранена, хоть и сказала ему причину отпуска, и не щадил во время спарринга, в отличие от ребят, которые невольно сейчас остерегались драться с ней в полную силу, как ни убеждала она их, что вполне здорова.

— Не откажусь. Ты присоединишься? — в его глазах снова промелькнули лукавые огоньки.

— Нет, — отрезала она. — Но мои рабыни постирают и высушат твою тунику, пока ты будешь со мной обедать. От обеда же ты тоже не откажешься?

— Вот тут не уверен. Не хотелось бы тебя обременять.

— Это товарищеское предложение. Мы же теперь в одной группе.

Они разделили обед, пока девчонки-рабыни, снова кидая восхищенные взоры на очередного красавца гостя своей хозяйки, приводили в порядок их форму. Лангин оказался хорошим собеседником и толковым офицером. Попыток заигрывать он больше не предпринимал и общался с ней как с равным себе воином. Общих знакомых оказалось не много — Лонгин служил на тех территориях Римской империи, которые уже практически вышли из-под ее контроля, в бывших греческих колониях Боспорского царства, на дальнем берегу Понта и дальше, в бескрайних степях и отвесных горах Тавриды — господство Рима было там установлено окончательно Гнеем Помпеем, но постепенно связь с колониями терялась, потому что за пределами стен Херсонеса и Пантикапея римляне упорно сталкивались со свободолюбивыми и смекалистыми племенами местного населения. Там ломались вдребезги все тактические приемы, с помощью которых Рим покорил Ойкумену от Африки до Альбиона.

Гайя и Лонгин так увлеклись беседой, что не заметили, как прошло несколько часов.

— Знаешь, может, это и непатриотично, но тебе я могу признаться, что понял в Тавриде главное. Народ, который живет там и дальше, в глубине материка, вообще не нуждается в римском господстве. Они многому могут научить нас. И они как-то чище, порядочнее, особенно племя будинов, живущее в деревянной крепости, окруженной деревяннымчастоколом и земляными валами. Кстати, они и дома строят почти так же, как и у нас верхние этажи инсул. Переплетают столбы лозой, обмазывают глиной и белят. Хотя дома там не лезут вверх, а наоборот, слегка заглубляются в землю. Так теплее, все там зима суровее нашей.

Гайя вздохнула:

— Как же велик свет! И как хочется увидеть побольше…

— Дарий говорил мельком, что ты служила в Германии восемь лет? Значит, тоже повидала немало?

— А про себя Дарий не рассказывал?

— Тоже только упомянул. А я не стал расспрашивать ни о нем, ни о тебе. Захотите, сами расскажете, когда время будет. Сейчас, наверное, мне важнее понять, чем предстоит заниматься.

Гайя задумалась, готовясь к непростому разговору. В душе она недоумевала и даже немного злилась на командира — почему же он заранее не предупредил ее о том, что в ее подчинение переведен не просто очередной проявивший себя офицер, а трибун. И что принимать его придется у себя дома. Ну а уж неудачное знакомство с Лонгином на пиру она и вообще вспоминать не хотела, но хоть тут префект не виноват, да и она тоже — ее облик соответствовал заданию. Гайя утешила себя тем, что и трибун Лонгин в таком случае не виноват — да и все его поведение на пиру как раз показало, что она сумела выбрать правильный тон и в нарядах, и в манере держаться. Не полез же он с попытками рассмотреть дракона на спине утром, встретив ее в форме, да и сейчас, когда после мытья они оба сидели одетыми весьма по-домашнему — Гайя в простом хитоне и накинутой сверху широкой шали, а Лонгину пришлось удовольствоваться одной из туник Дария, забытой им или оставленной нарочно здесь.

Гайя осторожно, стараясь не сказать лишнего, но и понимая, что этот трибун, сразу же показавший ей пергамент с подписью и печатью Октавиана и визой Фонтея, не должен вызывать у нее недоверия, вводила трибуна в курс дела. Она порадовалась, что о многом успела поговорить с префектом и Дарием — иначе выглядела бы не с лучшей стороны, опираясь на факты только полугодовой давности.

— Ну хорошо. Но раз так, вы же должны быть готовы и без оружия гадов скрутить, — внимательно выслушал ее Лонгин, когда девушка рассказала ему о том, что им часто приходится ловить злочинцев в самых обычных домах. А если дело идет об инсуле, которую населяют сотни людей, то спекулаториям все время приходится решать непростой вопрос выбора — выводить жильцов и тем самым предупредить поганцев, или рисковать собой вдвойне, стараясь все сделать тихо и гладко, чтобы люди и не заметили, а уж что стрелы и ножи свой грудью примут, то знали, на что шли.

— А кто сказал, что мы не готовы? Бороться учат даже простых легионеров.

— Их больше для развития тела как такового. Вряд ли в ближнем бою борьба по правилам поможет.

— У нас и греческий панкратион.

Мужчина поднял бровь:

— И ты? Хотя что уж там, после того, как почти загоняла меня с мечом, вряд ли стоит чему-то удивляться.

— А все же сомнения гложат? — улыбнулась Гайя.

Лонгин неопределенно пожал плечами, но в глазах его девушка уловила готовность испытать ее.

— У меня и палестра есть в доме. Дом фамильный. И в нем выросло несколько поколений римских воинов.

— И амазонки среди них тоже были? — поинтересовался трибун, стягивая тунику и оставаясь в одном сублигакулюме, при этом вопросительно поглядывая на стоящую перед ним девушку, лишь немногим уступающую ему в росте и ширине плеч.

— Амазонок не было. Да и с меня какая амазонка? Самая обычная девчонка. Просто я люблю Рим и хочу его защищать. Вроде получается.

Гайя тоже разделась, но, как и всегда, оставила на себе тонкую полоску строфоса, который для надежности перебрасывала крест-накрест через шею и завязывала там, а не под грудью. Лонгин глубоко вдохнул, увидев ее во всей красе — дракон спереди слегка пересекался полоской сублигакулюма, а сзади — строфоса.

— Вот ты какая… — изумленно проговорил он, делая шаг назад. — Я увидел в вырезе твоей столы вчера, но не представлял размеры! И давно?

— Не очень. И мы же вроде собрались бороться, а не рассматривать меня, как Акта сенатус на альбуме. Объявлений на мне не написано.

Гайя заметила, что и тут Лонгин медлит, дает ей снова возможность напасть первой.

— И сколько по времени хочешь схватку? Поставим клепсидру? — спросил Лонгин.

— А зачем? — пожала обнаженными плечами Гайя, разминаясь перед боем. — Это же панкратион. Никаких ограничений ни во времени, ни в размерах соперников. Как и в жизни. Разве ты можешь рассчитать, через сколько закончится сражение? И кто будет твоим врагом?

Он уверенно отразил несколько ее ударов, и Гайя с удовольствием отметила, что для нового трибуна панкратион с его удушающими и болевыми приемами, ударами в прыжке и нанесением ударов даже лежащему противнику не стал откровением, как для многих, перешедших в когорту из маршевых легионов и владевших приемами обычной борьбы с ее строгими запретами, больше напоминавшими спорт, чем подготовку к реальной схватке с противником.

— Если хочешь, мы можем разнообразить нашу схватку, — предложила Гайя, уже не волнуясь за Лонгина. — Жизнь отличается от палестры. И я могу быть невооружена, а враг с ножом или даже двумя.

Лонгин кивнул, не задумываясь, и только уточнил:

— Ножи возьмем в ножнах?

— Там скорость не та будет, — возразила Гайя.

Она легко отбила его атаку с боевым ножом и завладела оружием, приставив к горлу поверженного мужчины, взглянула ему в глаза и рассмеялась:

— Пощажу на этот раз, хотя бы за то, что не поддавался.

— С какой стати? — ответил Лонгин, поднимаясь с пола. — Ты же тоже не играла со мной.

Она заметила, что он опять потирает правую руку.

— Давно ранен?

— В конце зимы. Если запоминать такую ерунду с точностью до даты, будет скучно. А ты говорила, отпуск у тебя тоже по ранению? И эти твои драконы… прости, но когда держал тебя в захвате, то заметил под ними шрамы.

— Неизбежность нашей работы, — Гайя откинула назад спутанные волосы. — Еще спарринг? Или устал? Рука болит?

— С тобой я бы и до утра бы дрался. И из лука бы пострелял. И побегал.

— Это лесть?

— Нет. Ты отличный воин, и с тобой я чувствую себя в своей стихии.

— Рада быть гостеприимной хозяйкой, — снова улыбнулась Гайя и сбила его с ног незаметной и молниеносной подсечкой.

— Эй, Гайя, — раздался веселый голос Дария. — Ты с самого утра тут ему рассказываешь о нашей когорте? Лонгин, не нужен помощник?

— Не откажусь, — шумно выдохнул начавший уставать трибун, выворачиваясь из-под гибкого, сильного тела девушки, к тому же покрытого драконовыми рисунками и от этого привлекавшего внимание здорового нормального мужчины, много месяцев не видевшего женского тела, совсем не к борьбе.

— Гайя, даже не спрашиваю, готова ли к двум противникам, — крикнул Дарий и вломился в схватку, тоже сдернув с себя все, кроме сублигакулюма.

В душе девушки все пело от радости — Дарий наконец тоже перестал обращаться с ней как с хрупкой амфорой драгоценных благовоний. Она уложила их обоих, чувствуя, что вечером придется выбрать столу поплотнее и завернуться в палий, чтобы скрыть синяки на руках и ногах. Она заметила, что снова сбила костяшки на правой руке — а это уже труднее спрятать, зато придаст ей еще больше загадочности и вызовет новую волну сплетен, чего она и добивалась.

Но тут произошло неожиданное — Лонгин, войдя в раж, поймал ее за ногу и отбросил, а она и пропустила-то его прием, потому что оглянулась на скрипнувшую дверь.

Дарий охнул, и, оттолкнув Лонгина, бросился к девушке, летевшей на мрамор спиной и затылком. Он двери метнулась черно-белая тень — и Кэм успел подставить руки буквально в дигитусе от пола под ее тело и голову, подхватил на руки.

— С головой не дружите? — окинул он взглядом обоих мужчин. — Ладно, новенький. Но ты-то…

Дарий опустил голову, а Гайя отозвалась с рук Кэма, выгибая тело дугой и спрыгивая на ноги:

— Кэм, все хорошо. Так ты с Лонгином знаком?

— Да, мы утром успели с ним все повидаться. Он же в лагере ночевал.

— В нашей палатке? — ревниво поинтересовалась Гайя. — Не на моей же койке?

— Нет, конечно. Твою никто не посмел занять даже после твоих торжественных «похорон», — успокоил ее Дарий. — А Ренита стряхивала пыль с одеяла.

— Ренита иногда бывает слишком чувствительна, — заметила Гайя. — И не всегда ей это на пользу. У нас все же довольно жесткие моменты бывают.

— Когда надо, она умеет собраться. Ты же знаешь, что мне пришлось ее взять на боевой выход. И ничего. Никаких слез.

Кэм усмехнулся:

— Не ты один такой смелый. Пока ты тут отлеживался, ее и Кезон брал.

— Он тоже уходил далеко от города? И мне ничего не рассказал? — возмутился Дарий. — Я вообще об этом первый раз слышу.

— Нет, не далеко. По городу, — успокоил его Кэм. — Я вообще случайно видел, уже когда они вернулись. Но там все тихо обошлось, она просто прогулялась с ребятами.

Гайя облегченно вздохнула и вернулась мыслями к рукопашной схватке:

— Лонгин, у тебя очень интересные приемы, и в конце ты стал двигаться ты не совсем так, как в панкратионе. Что это за борьба? Это же что-то другое! И покажи мне еще раз тот прием, которым меня откинул.

— Только на мне, — вмешался Кэм.

Гайя и Дарий сосредоточенно наблюдали за схваткой двух красивых и сильных мужчин.

— Ты научишь меня? — прямо спросила девушка, видя новые возможности в приемах Лонгина.

— Конечно. И ребят твоих. Ты, как я понял, способная к рукопашному бою, так что в первую очередь подготовлю тебя, и вместе будем вести занятия. Согласна?

— Конечно! — в ее голосе была нескрываемая радость.

— Эх, — махнул рукой трибун. — Вот если бы ты меня поцеловала бы на радостях… И обняла бы…

— Я же потная вся.

— Так и я не лучше. Но ты попалась! И от купания со мной вместе не отвертишься!

— А мы? — хором возмутились Дарий с Кэмом, и вся компания отправилась в ванну, достаточно большую, как это и было принято в хороших римских домах, где и почетных гостей могли принимать в домашнем бассейне.

— Сразу предупреждаю, что вода холодная, — крикнула Гайя, спрыгивая в большую и довольно глубокую ванну, где водазакрывала ей грудь. Конечно, ее ванна не была такой большой, как бассейн в саду у Марса, но и налить ее горячей водой было почти невозможно — для этого у нее была другая, намного меньше.

Мужчины попрыгали следом, тоже не снимая сублигакулюмов. Скучнее всех пришлось Кэму — ему вода едва закрыла талию, и он вынужден был наклониться, чтобы обмыть шею и грудь.

— Может, на дно сесть тебе? — посочувствовала Гайя.

Кэм наградил ее смущенным взглядом — он и правда не знал, в каком положении будет выглядеть менее смешно, и Гайя пришла на помощь:

— Ты мне тогда спину мыл после маяка, а теперь моя очередь.

— Вообще-то, я и краску с тебя соскребал, — напомнил Кэм, поворачиваясь к ней спиной.

— Тем более. Нырни-ка. Только осторожно, не ударься лбом о дно бассейна.

Кэм послушно ушел под воду, а Гайя — следом за ним. Вынырнув у другой стенки ванны, она помассировала под водой ему спину и шею, заставив мужчину закрыть глаза от удовольствия, а затем совершенно бесшумно отплыла от него, собираясь схватить за ноги Дария, который только что о чем-то рассуждал с Лонгином, стоя в воде. Но Дарий опередил ее — темная юркая тень проскользнула над ней, и, когда она высунулась из воды, то предательский строфос мокрой змеей проскользнул по ее животу и застыл, слегка колыхаясь, на белом мраморе дна.

Гайя закрыла груди руками, но они как назло, мокрые и высвобожденные от тугой тряпки, так и норовили выскользнуть из-под ее предплечий.

Дарий хохотал и бил руками по воде как безумный. Кэм, обернувшись на его смех, так и застыл, как лежал, раскинувшийся на воде, вдохнул, хлебнул поднятой Дарием волны, закашлялся, ушел под воду и вскочил на ноги. Лонгин просто остался стоять с поднятыми руками — как собирался умыться, так и застыл, выпуская воду вквозь пальцы.

Кэм первым очнулся от потрясения и подплыл к ней, нырнувшей за строфосом, под водой обернул ее грудь мокрой и непослушной от этого полосой ткани, путавшейся под его подрагивающими пальцами. Он благословлял Нептуна и всех наяд за холодную воду, которая укрощала даже его истосковавшееся по женской плоти тело. Гайя уже справилась с волнением и вместе с ним быстро прикрыла свою необыкновенно большую и налитую грудь строфосом, а Кэм задрожавшими снова пальцами — и он не мог понять, от холода водопроводной ледниковой воды или от близости ее горячего от смущения тела — помог завязать ленты на шее. Он переборол желание коснуться губами хотя бы мельком этой шеи в капельках чистейшей воды и золотистых намокших завитках — а дракон на ее лопатке манил еще больше. Но Кэмиллус вовремя остановился — Гайя не простила бы нежности на глазах у посторонних.

Гайя повернулась и благодарно взглянула ему в глаза — такая маленькая, тоненькая в этих промокших и ставших почти прозрачными лоскутках полотна, через которые просвечивали даже нарисованные на ее коже драконы. Кэм почувствовал, как опять накатывает головная боль — сдержать себя он был не в силах, и просто убрал руки с ее плеч. А Гайя внезапно осознала, что сейчас он похож на Кэма из ее сна — нежный, трепетный и необыкновенно надежный. Ей стало страшно — она любила Марса и скучала по нему безумно, и едва справилась со страстью дария, на которую предательски ответило ее набирающееся сил живучее тело, наконец-то расставшееся с девственностью. Но Кэм был рядом и волновал ее необыкновенно.

Гайя ушла резко под воду, пряча краску смущения, бросившуюся ей в щеки, несколькими сильными гребками подплыла к Дарию, пронырнула между его широко расставленных ног, рванулась вверх и слаженно ударила двумя ногами по поверхности воды, задействуя при этом все тело. Взлетела туча брызг, Дарий невольно схватился руками за глаза, а она слегка подвинулась назад и ударила его снова — под водой под коленки, отчего мужчина рухнул в воду во весь свой рост.

— Отомстила? — изумленно выдохнул он, отфыркиваясь и вытряхивая воду их ушей.

— Конечно, — улыбнулась она обескураживающей улыбкой и видя потрясение на лице Лонгина, который счел за благо выбраться из воды, усесться на край ванны, подобрав под себя одну ногу и опустив опрометчиво другую в воду, причем руки он скрестил на обнаженной груди и взирал на них троих, плещущихся в воде, с некоторым высокомерием умудренного опытом человека.

Естетственно, что Гайя оказалась проворнее всех, и сдернула трибуна в воду, резко и цепко схватив за лодыжку.

— Ну у вас тут и весело, — качнул головой Лонгин, когда они, вдоволь нарезвившись и расплескав половину ванны на мраморные полы, заворачивались в простыни, робко принесенные рабынями и оставленные на скамьях.

— К сожалению, не часто, — заверил его Дарий. — Гораздо чаще у нас бывает гораздо веселее.

— Вот как?

— Командир же ввела тебя в курс дела? Ты сам-то понял, куда попал?

— А у вас тут со старшими по званию всегда так разговаривают?

Но Дария было трудно смутить:

— Мы же не маршевый легион. Мы привыкли тут судить о воинской доблести не по фалерам, а по реальным делам. Пока что ты прошел предварительную проверку, — и он рассмеялся, довольный произведенным на трибуна впечатлением.

— И в чем она заключалась?

— Ты хороший боец и при том совершенно нормальный человек. Такие тут и нужны.

— Я же говорила, — вмешалась Гайя. — Сработаемся. Кстати, день заканчивается, а нам с Дарием снова во дворец.

— А не пойти? — удивился Лонгин. — разве можно тащить себя веселиться насильно?

— А кто говорит о веселье? — подняла на него совершенно серьезные глаза Гайя. — Это работа.

Глава 12

Гайя не кривила душой, когда говорила, что посещение увеселений в Палатинском дворце для нее всего лишь работа. Она действительно умела прекрасно держаться в обществе, изящно есть, укладывать одежды красивыми складками и могла поддержать разговор на любую тему как с женщинами, так и с мужчинами. Ей даже нравилось, когда столбенели опытные военачальники, стоило ей, поправляя локоны остро заточенными розовыми ноготками на пальцах с кольцами, высказать свое мнение о применении той или иной тактики в сражении или оценить достоинства германского боевого топора. Мужчины, невольно сморщивающиеся при виде приближающейся нарядно одетой девушки в самый разгар чисто мужской беседы опытных воинов, довольно быстро меняли выражение лица, и после первого изумления переставали замечать ее подведенные глаза и спускающиеся к плечам серьги, принимая в разговор уже как равную, как трибуна преторианской гвардии.

Гораздо больше досаждали ей женщины. Гайя старалась общаться с супругой сенатора Марциала, довольно невозмутимой матроной, но сам сенатор не так часто посещал дворцовые приемы и пиры, а без него не бывала в обществе и супруга.

Устав от очередных расспросов стайки молодых женщин, которые кто с искренним удивлением, кто с нескрываемой издевкой долго и подробно выпытывали у нее подробности воинской службы и те тяготы, с которыми ей пришлось столкнуться как женщине, она спустилась в сад.

Она чувствовала, что еле сдерживает себя и нуждается в разрядке — но даже если достать меч не было особой проблемой, потому что на каждом углу стояли караулы преторианской гвардии, то размахивать им в длинной и уложенной замысловатыми складками столе тончайшей шерсти мягкого голубого цвета было бы нелепо. Тем более, что сад был довольно плотным, и на дорожки, присыпанные дорогим египетским кварцевым песком, свисали ветки цветущего мелкими, собранными в душистые кисти кустарника.

Гайя остановилась и отдышалась — разозлилась она даже не столько на любопытных до бестактности женщин, для которых почему-то важнейшим вопросом ее службы было то, как справляется она с регулярными женскими недомоганиями. Девушка не знала, что и ответить, потому что ее снова задели за живое — она долгие годы считала почти отсутсвующие регулы благословением Минервы-воительницы, и только у седобородого врача на острове Эскулапа узнала, что это ее проклятие, из-за которого она никогда не подарит счастье отцовства ни одному из мужчин, так рьяно домогающихся теперь ее любви.

Она предпочла отшутиться и отойти от женщин, но тут ее страдания довершил Лонгин, снова очутившийся во дворце.

— Ты разве не должен быть на службе? — удивилась она, потому что о том, что ее будет прикрывать еще и он, Гайе никто не говорил, да и вряд ли бы дали такое серьезное задание пусть и опытному воину, но совршенно незнакомому с особенностями службы в их когорте.

— У меня еще пять суток отпуска. Префект велел догулять сейчас, потому что после ему уже трудно будет меня отпустить, когда будут постоянные поручения. К тому же я решил использовать это время с пользой. Побуду в твоем обществе, доблестный командир. Познакомлюсь поближе, — он сделал попытку взять ее за руку, но Гайя увернулась незаметным для окружающих движенем.

Трибун окинул ее совершенно шалым взглядом, и она всмотрелась пристальнее в его глаза:

— Пил?!

— Нет, — совершенно серьезно ответил он, а затем его глаза и голос снова наполнились лукавством. — А что, похоже? Меня пьянит близость к тебе, прекраснейший из трибунов.

— Так сделай шаг назад, если я на тебя так плохо действую, как куст олеандра на сову, — улыбнулась Гайя, поправляя на плечах шаль.

— Я запутался в этих кустах и даже не могу взмахнуть крыльями. Помоги мне, прекрасная дева, — он сделал попытку обнять ее за талию.

— Честно говоря, вчера в палестре ты понравился мне больше, — с легким раздражением осадила она Лонгина, снова незаметно отстраняясь от его рук.

— Нравятся сильные мужчины?

— А я с другими и не знакома. Догадываешься, почему?

— Да. Если ты дослужилась до трибуна. И прости, но я видел твое тело и знаю, что ты именно дослужилась.

— Вот как?

— А твой послужной список написан у тебя на теле клинками. И в глазах отражается. Ты можешь надеть сколько угодно золотых украшений и разрисовать глаза, как покойная царица Клеопатра, но свою суть уже не скроешь. По крайней мере от тех, кто способен ее понять.

— Тогда зачем ты устраиваешь эти представления? Вроде вчера же обо всем договорились. Отработаю здесь и приступим к тренировкам по тому способу борьбы, которым владеешь ты.

Со стороны казалось, что мужчина и женщинаотчаянно флиртуют — и только тот, кто осмелился бы подойти поближе к трибуну Лонгину Пробусу и его очаровательной собеседнице, был бы потрясен темой беседы о болевых и удушающих приемах.

Более или менее успокоившись и вроде как направив мысли Лонгина в разумное русло, Гайя спустилась в сад, где и остановилась около кустов, вспомнив шутку трибуна про запутавшуюся в кустах сову.

За спиной послышались шаги и снова голос Лонгина шепнул ей в ухо:

— Милая красавица доблестный трибун, какие стратегические планы ты строишь, глядя на этот куст?

— Учусь у муравьев. Смотри, они ползают, слизывают сладкую росу, ползут обратно строем, и все так тихо, спокойно, деловито, и никто не пристает друг к другу с глупыми разговорами.

— Оценил твою шутку. К тому же обнимать тебя я могу совершенно молча, — и он обвил таки ее талию сильными руками, из которых ей в этом плате было бы не вырваться. Лонгин склонился к ее лицу, соприкоснувшись своей шеей с ее, слегка повернул девушку к себе и впился в ее губы горячим, чувственным и жадным поцелуем. Ни Марс, ни Дарий никогда не позволяли себе такого — их поцелуи были нежными, осторожными и почти невесомыми.

И Гайя сделала единственно возможное в этой ситуации — резко довернулась в его руках, врезаясь кулаком в челюсть. От неожиданности Лонгин отпустил руки, но не схватился за лицо, а продолжал стоять, глядя ей в глаза.

— Что ты делаешь? — тихо и укоризненно произнес он.

— Ставлю тебе мозги на место. И ты же сам просил. Забыл? Ты же сказал, что запутался в кустах. Вот я тебе и помогла вылететь. Скорость придала.

— Да уж, хорошо, не в куст отправила. И отдельная благодарность, что не носишь колец на правой руке, — он все же поднял руку к челюсти и провел ладонью, оценивая величину повреждений.

— Не ношу. Иначе б и себе пальцы поломала бы в очередной раз, и тебе рассекла бы лицо, что тоже ни к чему. У тебя еще будет возможность пролить кровь во славу Рима, а не в кустах.

Гайя заметила, что глаза Лонгина стали уже совершенно осмысленными, и поняла, что больше он к ней не полезет с такими проблемами — ей не хотелось терять такого опытного воина, тем более владеющего новыми для них всех приемами рукопашного боя.

— Прости еще раз. Я принял твой уход из зала как приглашение следовать за собой. Думал, что ты прсто не хочешь знаков внимания при всех.

— Но вроде же я ясно выразилась еще утром. Я вообще их не хочу.

— А чего же ты хочешь? Я тоже не слепой. С этими двумя парнями в бассейне ты утром резвилась, как девчонка. И многое им позволяла.

— Мы с ними друзья. И через многое прошли с боями. Надеюсь, и с тобой тоже станем надежными товарищами.

Она не подала ему руки, хотя и понимала, что поступает не совсем правильно. Но ведь и он повел себя с ней не совсем как с офицером и тем более с непосредственным начальником. Гайе стало не по себе: не хотелось начинать с разлада в группе, тем более что поставить на место Лонгина ей будет сложно — все же он старший офицер, да и по возрасту тоже старше. Гайя всегда ценила доверие. А сейчас получала от судьбы удар за ударом — и Марс, нанесший ей своей несостоявшейся женитьбой удар во много раз болезненнее, чем все мечи и стрелы, и вот сейчас Лонгин, упрямо не леющий понять ее отказ.

Трибун ничего не ответил ей — просто склонил голову и ушел. Гайя проводила его долгим взглядом, обдумывая тактику дальнейшего поведения с ним, и снова не заметила, как рядом окзался Кэм.

— Что ты здесь делаешь? Разве твое место сейчас не возле Марциала?

— С ним Рагнар. Ты так быстро ушла, что я испугался, — Кэм с высоты своего роста заглянул в ее тревожно потемневшие глаза, помолчал немного. — И знаешь, я все видел. Он не прав.

Гайя прикрыла ресницы в знак согласия, а Кэм нежно коснулся ее лица только кончиками пальцев, снова посмотрел в глаза:

— Хоть я и понимаю его. Ты такая красивая, Гайя, — он коснулся губами ее руки и ушел, оставив ее размышлять, что это было…

Кэм быстрым шагом преодолел дорожки сада и в несколько прыжков догнал уже на лестнице своего нового сослуживца — именно там где и хотел догнать, так, чтобы не увидела Гайя, гордость которой и так уже была язвлена поведением трибуна, хотя и вполне предсказуемым с точки зрения здравого смысла.

— Надо поговорить, — поравнялся Кэмиллус с Лонгином.

— Сейчас? — поднял бровь трибун, поднимая руку к фибуле плаща, чтобы сбросить его для драки.

— Утром на тренировке, — бросил Кэм и посмотрел так, что тот все понял и без лишних слов и сдержанно кивнул, чувствуя, что Кэм реально зол.

Перед дверями, возле которых застыл караул, мужчины расстались как ни в чем не бывало, и даже их товарищи не заметили ничего подозрительного, а то что глаза Кэма, поравнявшегося с ними, были жесткие и ледяные, ребята сочли вполне естественным для него.

На утро, в лагере, встретившись на тренировке, Кэм и Лонгин сразу же неспешно пошли навстречу друг другу с невозмутимым видом и встали в пару. Но через небольшое время ребята, тоже разбившиеся на пары и отрабатывающие удары с ножами и без, заметили неладное — огромный Кэм придавил к земле трибуна, лишь несколько дней как появившегося в когорте и уже успевшего добиться расположения большинства товарищей своей манерой вести рукопашую схватку. Они по очереди каждое утро пытались уложить на лопатки Лонгина, и по одному, и даже по трое, и им это не удавалось. А тут Кэм скрутил и прижал столь умелого бойца, хотя все прекрасно понимали, что только размеры здесь не могут играть принципиальную роль.

Кэм слегка сдавил горло Лонгина в локте и на ухо проговорил быстро, жестко и тихо, потому что уже видел обращенные к ним глаза ребят, готовых вмешаться:

— Гайя решает сама, с кем ей быть.

— И ты в числе удостоенных? — так же тихо, но хриплым от боли в сдавленном горле голосом поинтересовался Лонгин.

— Не зарывайся, — придавил его Кэм еще сильнее, едва удерживая контроль над своими движениями, чтобы ничего не повредить наглецу, но дать понять истинную расстановку сил.

Он и сам давно был бы счастлив не только украдкой поцеловать Гайю, но и подарить ей небывалое наслаждение, и был уверен, что сможет. Но что-то мешало ему переступить этот порог — прежде всего потрясающая гордость Гайи, ее желание делать выбор самой и восхищение ею как равным ему по мастерству воином. Кэм прекрасно помнил, как выгибалась и стонала в его руках главная жрица Изиды — и как он целовал ее, изображая неземную страсть, а сам холодно и отстраненно запоминал все, что она выбалтывала ему в экстазе. А здесь он сам, как мальчишка, трепетал при виде тоненькой и бесстрашной красавицы. Кэм действительно был зол на Лонгина — Гайя только начала приходить в себя, заново учиться радоваться жизни, а не только приносить себя в жертву спасению Рима. И вот все готово было рухнуть в Тартар.

— Думай головой, — прошептал он Лонгину, сжавшему в кулак траву, вырванную с корнми. — И не лезь в чужие дела.

Лонгин дернулся, стараясь вырваться из железных объятий, но Кэм добавил уже спокойнее:

— Остынь. Она воин, и относиться к ней надо соответсвенно, — а затем ослабил хватку и протянул руку, помогая трибуну встать.

Ребята вздохнули с облегчением и вернулись к своим схваткам, а Лонгин, отряхивая налипшую на тело пыль, поинтересовался:

— Где ты так освоил рукопашку?

— То тут, то там. Везде, где был, учился, — и улыбнулся такой улыбкой, что Лонгину стало понятно все, да и шрамы на теле Кэма под татуировками он тоже нащупал, невольно вспомнив и Гайины, тоже скрытые под нарисованными драконами.

Они продолжили спарринг, но уже более мирно, именно ради тренировки — Кэм не хотел больше привлекать ненужное внимание. Потому что даже в когорте спекулаториев люди оставались людьми, и невольные домыслы могли поползти и так или иначе опять же задеть Гайю.

* * *

— Доблестная матрона Гайя, — управлющий совершенно заговорился, увидев, что его молодая хозяйка стоит на руках возле колонны атриума, норовя свалиться в имплювий. — К тебе посетитель.

— Кто? — Гайя мягко перекувырнулась, вставая на пальцы босых ног, и выгнула спину, заставив управляющего отступить на шаг и откашляться.

— Эдил. Причем не нашего квартала, — удивленно пожал плечами управляющий. — И у нас водопровод в порядке. Я же знаю, как моя хозяйка ценит обилие чистой воды! И стараюсь угодить.

— Я ценю и воду. И твое старание. А эдил? Проводи его в мой конклав, а я накину на себя что-то посолиднее хитона и приду туда.

Она уже не сомневалась, что встреча предстоит с тем самым жадным до взяток недалеким эдилом, вымогавшим деньги у Юлии, чтобы по чьему-то поручению бросить тень на семейство префекта.

— С чем пожаловал? — поинтересовалась она, входя в конклав в форменной тунике, но без доспехов.

— Несравненная Гайя, — залебезил эдил, запомнивший таки ее имя. — Отважный трибун Гайя…

— Я двадцать семь лет Гайя, — наклонилась к нему девушка, чтобы заглянуть в глаза, потому что мужчина все время извивался в низких поклонах, едва не переламываясь в поясе. — И готова тебя выслушать.

Она достала из шкатулки несколько сестерциев и бросила их на стол:

— Смотри на монеты. Их вид тебя успокоит. Расскажешь, заберешь и уползешь.

— Готовиться покушение на какого-то сенатора. — бегающие глазки эдила и правда успокоились при виде серебра. — Мне приказало вычистить все основные проходы ко дворцу императора, да продлят всеблагие боги дни его правления.

— Сколько дней тебе отвели на это?

— Двое суток. Велено задействовать всех рабов, находящихся у меня в подчинении.

— А можно узнать точнее?

— Попробую, — кивнул эдил, уже не знающий. Радоваться ли ему такой выгодной сделке или пойти и утопиться во ввверенной ему канализации.

Меньше чем через час Гайя уже стояла перед префектом в штабной палатке, примчавшаяся сюда на такой скорости, что почти лежала на шее коня.

— Значит, все же они решились… — префект постучал пальцами по столу, переложил с места на место пару свитков. — То есть мы не ошиблись в догадках. Это радует. А вот то, что подобные вещи все еще реальность, вот что плохо. Очень плохо.

Он встал и прошелся по штабной палатке, заложив руки за спину, и остановился напротив Гайи.

— Думаю, ты уже достаточно вошла в курс дела после длительного отсутсвия, да и окрепла. Кстати, выглядишь великолепно.

Гайя улыбнулась ему уголками губ и опять приняла серьезное выражение лица.

Секст Фонтей еще раз окинул взглядом девушку и продолжал:

— Общее руководство операцией я поручаю тебе. Ты там во дворце в гуще событий, к тому же Марциала охраняют ребята, непосредственно подчиненные тебе.

— А ты? — подняла на него глаза Гайя.

— А я беру на себя самое сложное, — вздохнул префект. — Готовиться отвечать перед Октавианом, если что-то пойдет не так.

— Марс не успеет вернуться?

— А ты знаешь уже точную дату вылазки?

— Еще нет, но работаю над этим.

— Вот. Так что придется обходиться теми силами, которые есть. Дарий остается на своем месте. Понятно, что Кэмиллус с Рагнаром свою задачу знают.

— Юлия там как? Рагнар успевает ее видеть? Я тут как-то с ней общалась, все же тоскливо девочке.

— Понимаю. А что я могу сделать? Он фигура заметная, заменить его первым попавшимся не получится. Хорошо еще, Кэмиллус вовремя нашелся. Ну да, ты же его и нашла… — префект снова присел на свое место, тяжело опустил ладони на поверхность стола. — Квинт со своими ребятами на подхвате будет.

— Отлично, — обрадовалась Гайя, потому что с Квинтом ей работалось хорошо. Он не был особо общителен, не обладал особо широкими познаниями в науках и искусстве, которые они с Марсом и Дарием успели получить за годы благополучного детства в своих семьях, и не обладал той потрясающей способностью приспособиться к любым условиям, которой обладал Кэмиллус, выросший практически на улице, хотя и усвоивший от матери ее природный такт и деликатность, не вязавшиеся с его общим обликом и жестким характером.

Как бы то ни было, Квинт был ловок, отважен и честен, а к тому, что служит рядом с девушкой и время от времени вынужден выполнять ее распоряжения, относился философски. С Гайей ему было надежно и интересно — она многое умела и знала, и Квинт ценил ее именно за это. А всего остального Квинт старался не замечать, даже обитая с ней в одной палатке — и, вставая с нею в спарринг на тренировке, дрался так, как будто она была парнем, без малейшей пощады не только к ее силам, но и к красоте, не испытывая ни малейших угрызений совести, если приходилось слегка рассечь ей губу или разбить нос. Он же знал, что и она ответит тем же, и вел себя с Гайей так же, как и с любым другим страшим центурионом их когорты. Вся эта история с расстроившейся свадьбой Марса и Гайи стала ему известна только у погребального костра — Квинт был не любопытен. Он безропотно подставил плечи под всю ту работу, которая свалилась на него в отсутвии Гайи и Дария, а затем и Марса. И эти месяцы пошли ему на пользу — он приобрел необходимую хватку, отличающую спекулятория от даже очень хорошего армейского офицера.

Они обсудили еще некоторые подробности готовящейся операции, и Гайя собралась уезжать, потому что теперь ее пребывание во дворце и участие во всех увеселениях становилось еще более обязательным.

— Новый трибун как тебе? — поинтересовался, провожая ее к выходу из щтабной палатки, префект.

— Пока сказать трудно, что он за человек. Хороший боец, как с оружием, так и без. Но ведь сам понимаешь, палестра это одно, а реальный бой другое. И бой, который принимает легион в поле, тоже совсем не то, в чем участвуем мы. Видно будет…

Все последующие дни прошли в напряжении. Гайя, прогуливаясь и щебеча с женщинами, которых она все же покорила своим безупречным вкусом и умением дать совет в выборе цвета и фасона одежд и украшений, постоянно держала ушки на макушке.

Префект увеличил число караулов во дворце и на подступах к нему, и теперь, проходя в пестрой стайке своих непрошенных «подруг», она ловила сочувствие в глубине глаз ребят, стоящих на своих постах с внешне непрницаемыми лицами.

Она заметила, что Фонтей выполнил ее просьбу и направил во дворец лучников, способных, сменяя друг друга, постоянно быть начеку. Неразговорчивого и стремящегося к одиночеству Авла она знала мало, а вот увидеть знакомое и такое родное лицо Тараниса ей было приятно, хотя и издали — он притаился высоко в темном углу переплетения потолочных балок главного зала дворца, и заметить его смогла только Гайя с ее кошачьим зрением, позволяющим видеть в темноте.

Но сегодня праздник был назначен не в прекрасно охраняемом Палатинском дворце, а в доме одного из патрициев, решившего широко отметить Праздник Мира, а заодно и наступление Поплифугия, посвященного Юпитеру.

Спекулатории прошлись заранее по дому, спустились в подвал с гиппокаустом, внимательно выяснили, нет ли новых или зарекомедовавших себя неважно рабов. Они выставили караулы точно также, как и ставили в Палатинском дворце, пояснив изумленному хозяину:

— Это же очень почетно! Восприми это как знак высшей благосклонности императора.

Начавшийся вечер не предвещал ничего особенного, и Гайя, уставшая от постоянного напряжения в течение прошедших дней, связанных с ожиданием удара, ломала голову над тем, в чем же они просчитались. Эдил так и не появился, и когда она послала ребят найти его, то выяснилось, что он уже вторые сутки не появляется на своем месте и домой тоже не приходит, отправив к жене через раба вощеную табличку с запиской о том, что необыкновенно занят делами канализации и благоустройства сточных решеток. Гайя с помощью Друза попытались искать его везде — но бесполезно, и оставалось сделать вывод, что либо эдил поплатился за свою жадность и привычку продаваться, либо перепугался и дал деру. В любом случае оставался без ответа основной вопрос — а сказал ли он правду?

Сенатор Марциал был и без того лакомым объектом охоты для всех врагов Октавиана — честный, неподкупный, живущий по заветам если не Нумы Помпилия, то уж Катона Порция-страшего точно. К тому же до появления в Риме Секста Фонтея именно Марциалу поручил молодой император создать когорту «тайной стражи и разведки», но сенатор, приложив немало усилий к тому, чтобы продумать, как можно использовать подобный опыт Марка Красса в масштабах всей империи, возглавить спекулаториев отказался. Он искренне признался Августу, что стар, болен, и, хотя сохраняет ясность ума и бодрость духа, быть военачальником больше не может и не хочет.

Гайя, в тончайшей сирийской кольчуге под плотной ткани столой и паллием красивого вишневого цвета, надежно скрывавших и кольчугу, и небольшой короткий меч, скорее похожий на длинный нож, а с ним еще пару метательных ножей, закрепленных на бедрах, всматривалась в лица гостей, знакомых ей по всем предыдущим праздникам — и несколько дней назад пышно отмеченному Празднику века, и отшумевшим до этого Весталиям.

Ей было очень жарко в плотных, непродуваемых одеждах этой ночью июльских календ, на самом пике лета — пот стекал струйками по спине, и она порадовалась, что сумела таки закрутить еще немного подросшие на хорошем питании волосы в небольшой пучок на затылке, чтобы оправдать наличие в волосах своих шпилек, тоже являвшихся надежным оружием ближнего боя. Заодно теперь не было так жарко шее.

Девушка скосила глаза на Дария — он тоже поддел такую же тонкую кольчугу под праздничную тогу, и она была хоть немного спокойна за товарища. Зато Рагнар и Кэмиллус, несущие теперь службу только вдвоем, а не подменяя друг друга, вызывали ее опасения — оба мужчины стояли с обнаженной грудью, а украшавшие их мускулы татуировки были неважной защитой от стрел и мечей, если до этого дойдет дело.

Несколько молодых женщин, приглашенных на пиршество со своими супругами и скучающих, пока их мужья обсуждают свои дела, окружили Гайю, восхищаясь ее манерой подводить глаза.

— А ты и в походе красила глаза, губы и ногти? — жеманно протянула одна из них, то ли слегка беременная, то ли страдающая от чрезмерной любви к засахаренным орешкам.

Гайя вежливо улыбнулась, в душе закипая от раздражения — что могла знать эта выросшая в женских покоях хорошенькая куколка о тучах пыли или брызгах грязи, поднимаемых тысячами ног людей и лошадей легиона на марше и превращающих лица легионеров в маски? А после подумала, что и не надо всем этим милым, в общем-то и нежным, по своему заботливым и любящим своих мужей молодым римским матронам знать такие подробности — пусть себе будут спокойны за тех, кто защищает их возможность быть такими нарядными и праздными.

— Там просто не было особо времени. Да и неуместно.

— Как может быть неуместным быть красивой?

— А кто говорит о том, чтобы быть некрасивой? Когда человек здоров и силен, то он уже красив. А искренняя улыбка украшает еще больше, — и она в подтверждение своих слов улыбнулась столь открыто, что женщины замерли, восхищенные ее белыми крепкими зубами, а затем пригляделись и замолчали на полуслове. Гайя прекрасно знала, что ее клычки очень заметны и ясно выражены, как верхние, так и нижние. Женщины переглянулись и испарились, еще долго тихонько обсуждая про себя, уж не оборачивается ли ночью в гепарда эта загадочная красавица…

— Если почитать греческие мифы, то там все время кто-то в кого-то превращается, — авторитетно заявила невысокая, темноволосая женщина.

— Вспомни еще Леду, обращенную в лебедя, и чем там все закончилось, — возразила ей другая, светловолосая настолько, что сразу было понятно, что ее замысловатая прическа приобретена в Субуре.

Гайя резко выдохнула, избавившись от «подружек». Стоявший неподалеку на посту парень, знающий ее по спаррингам, еле заметно подмигнул и снова принял невозмутимый вид, приличествующий преторианцу.

Не успела она присесть на заваленную небольшими украшенными вышивкой подушками кушетку в дальнем углу зала, откуда хорошо просматривался сам зал, и даже часть атриума, виднеющаяся в распахнутых огромных дверях, как к ней неслышно приблизился командир отряда, дежурившего по охране дома:

— Доблестный трибун, прибыла смена.

— Хорошо, сдавайте дежурство обычным порядком. Кто командир?

— Новый трибун, как его? Лонгин.

— А Квинт? — Гайя понимала, что задает нелепейший вопрос, и приди со свежим отрядом, которому предстояло охранять огромное, обросшее пристройками строение с вечера и до утра, до следующей смены, кто другой, даже Друз, она бы промолчала или уточнила бы у него самого.

— Там что-то случилось, выезд.

— Далеко?

— За город. Обыск виллы, пока ее владелец веселится и наливается фалерном здесь.

— И есть повод? С утра ничего не планировалось.

— Поступила информация, что там вроде появилось очень много новых рабов, причем таких, крепеньких, только в гладиаторы.

— Покупать гладиаторов не запрещено.

— А вот тут и загвоздка. Их не купили в ближайшие дни. Друз проверил. Не было крупной сделки. И в ворота не заводили, даже если б где в Капуе приобрели бы.

— Не нашили долгожданные гости? — вслух подумала Гайя.

— Префект и прислал отряд вдвое больше.

— Хорошо, — отпустила Гайя офицера, обмахиваясь опахалом, и со стороны казалось, что молодой красивый офицер о чем-то игриво переговорил с под стать ему красивой рослой красавицей, с томной грацией раскинувшейся среди подушек.

Она нашла глазами Марциала, стоявшего возле имплювия в окружении еще нескольких тоже немолодых и солидных сенаторов, о чем-то активно рассуждающих с привычными плавными и торжественными жестами холеных полных рук. Марциал устало слушал их разглагольствования, а за его спиной безмолвными тенями высились светловолосые телохранители.

Вдруг легкий жужжащий шум беседующей нарядной толпы прервал свист спускаемой тетивы, а затем еще один.

Большинство гостей и не поняли, что это, но спекулатории среагировали невероятно быстро — и это тоже не успели рассмотреть даже присутствовавшие в зале женщины, но каждая стремилась поведать свою версию событий, чем прибавили седых волос Друзу и его подручным, пытавшимся записать разумными словами весь этот горячечный бред.

Одновременно со свистом стрел прозвучал твердый мужской голос, перекрывший весь поднявшийся шум:

— К бою!

Гайя, проклиная все на свете, одним движением сбросила мешающее ей покрывало и выхватила меч, видя, как вырывается вперед Кэм, отбрасывая Рагнара и сенатора себе за спину. Она прыгнула к ним, закрыла Марциала с другой стороны, оказавшись почти спиной к спине с Рагнаром, успевшим вскочить на ноги с сенатора, на которого, словно центон, защитное покрывало вигилов-эмитуляриев, бросил его Кэмиллус. Кэм же оказался с третьей стороны, тоже с мечом наизготовку.

Через зал, отбрасывая под защиту стен и колонн визжащих матрон, неслись преторианцы, и их кальцеи грохотали по мрамору. Женщины, натыкаясь взглядом на глаза ребят, жесткие и слегка прищуренные от напряжения, захлебывались криком и замолкали, не видя под черными масками остальных черт лица и от этого пугаясь еще больше.

Еще одна стрела просвистела в их сторону, и Гайя, обернувшаяся на спуск тетивы, успела увидеть, что Кэм левой рукой схватил стрелу за древко и отбросил на пол.

Откуда-то лезли и лезли в зал прекрасно вооруженные, но разномастно одетые воины, вступая в схватки со спекулаториями, стремящимися прежде всего вывести из зала гостей, парализованных ужасом. Кто-то из мужчин попытался тоже вступить в драку, используя то, что подвернулось под руку, вплоть до подносов и кратеров, но это даже не смогло хоть на сколько-то задержать наступающих — только раззадорило.

— Не сметь, — рявкнул командир отряда спекулаториев, оказавшись рядом с яростно метающим в нападающих апулийские яблоки довольно молодым, но уже начавшим полнеть мужчиной. — Отходи.

Лонгин прикрыл пылающего праведным гневом мужчину своим щитом, и вовремя — о край металлической окантовки щита ударилась стрела. Эта стрела, не причинившая вреда римлянам, оказалась последней для того, кто ее выпустил — Таранис сумел проследить, откуда они летят, и вот уже вражеский лучник вывалился откуда-то из-за драпировок, украшающих стену, переплетаясь с гирляндами живых цветов. В глазу мужчины торчала стрела с коротким древком — такими пользовался Таранис, изготавливая их сам тем способом, которому выучился еще в святилище.

Лонгин перебросил мужчину, которого прикрывал, одному из своих воинов:

— Выводи, — а сам вступил в бой с двумя нападавшими. — Да откуда же вы все ползете?

Он рявкнул в сердцах, даже не надеясь на ответ, но неожиданно его противник ответил.

— Будьте вы все прокляты! Душители свободы Рима!

— Чтооо? — зарычал Лонгин, вонзая меч ему в подбородок снизу и запоздало успевая подумать, что надо было взять его живым и хорошенько порасспросить, когда обстановка перестанет быть столь накаленной.

Оставшийся враг, как ни странно, не дрогнул, даже увидев, на какую жестокость способен этот воин с мечущими ярость глазами. Лонгин вглядывался в глаза своего противника — он был уже предупрежден, что поганцы чаще всего одурманены египетской дурью, придающей им сил и бесстрашия. Но этот был совершенно нормален — если говорить о его глазах, а не мозгах. Лонгин нанес удар в живот, и наклонился над упавшим:

— Кто послал?

Тот не ответил, отбросив меч и двумя руками держась за расползающиеся дымящиеся паром кишки.

— Говори. Тебя еще можно спасти, — наклонился ниже Лонгин.

— Себя спасай, — прохрипел раненый, мотая головой из стороны в сторону от нестерпимой боли. — Сейчас наши подтянутся, и все…

Он дрогнул и вытянулся на залитом кровью мраморе. Лонгин мысленно взмолился Беллоне, чтобы ребята Квинта успели бы на виллу — теперь уже не было сомнений, что там прятался второй отряд изменников, который должен был накатиться следующей волной на порядком обессиленных спекулаториев. И вот тогда они действительно могли бы не устоять — слишком много было здесь мирных граждан, и они не только отбивали атаки, но и выводили постепенно путающихся в подолах распустившихся стол женщин, пытающихся еще и сберечь прически, а следом выволакивали почтенных сенаторов и прочих гостей.

Октавиана его личная охрана и Дарий успели вывести в самом начале заварушки — Гайя проводила их глазами и вздохнула с облегчением.

Она радовалась, что с императором, когда дело заходило о вопросах безопасности, было легко — он доверял своей когорте и не спорил. Так и в этот вечер Гайя успела в очередной раз предупредить его, что опасность нападения сохраняется — и он улыбнулся ей:

— Как скажешь, очаровательный трибун. Тебе виднее.

— Благодарю, — почтительно склонила голову Гайя в соответствии с уставом, и приготовилась уйти.

— Скажи, трибун, — окликнул ее император. — А как получается, что дальше своего дворца я не могу чувствовать себя в безопасности?

— Трудно сказать однозначно, — ответила ему Гайя, бесстрашно глядя в глаза, умные и слегка усталые. — Но вот мне кажется, это участь любого правителя. Всегда будут недовольные.

— Возможно, ты и права… — пожал плечами Октавиан. — Хотя знаешь, иногда мне становится не по себе даже не от того, что вокруг бродят наемные убийцы, а от того, что спасает от них меня женщина.

— Это имеет значение? — в свою очередь пожала плечами Гайя.

— Знаешь, вряд ли. Раньше не был уверен, а теперь убедился.

Она отсалютовала ему, забыв, что стоит в нарядном вишневом одеянии, а в ее ушах мерцают серьги с такими же яркими рубинами.

И вот теперь Гайя рубилась рядом с Кэмом, потому что Рагнар, получив от нее приказ, уволок Марциала туда, куда показал ему Лонгин — его ребята успели уже зачистить некоторые помещения дома и выставить возле них охрану заново.

— Как они вошли? — крикнула Гайя Лонгину в тот момент, когда он поравнялся с ней. — Через канализацию?

— Ты не поверишь, нет! — хохотнул он зло и весело, нанося очередной удар поганцу, сунувшемуся было к Рагнару, закрывающему всем телом сенатора.

Разговаривать дальше было некогда, и Гайя в очередном провороте увидела, что кровь на полу возле Кэма не только принадлежит поверженным им врагам, но и ему самому — в боку мужчины чуть выше пояса, стягивающего в талии кожаные варварские штаны, торчала стрела. Она ощутила боль, как будто прострелили ее самою — и поняла, что Кэм ей дорог так же, как и Марс. Она даже не имела возможности сейчас броситься ему на помощь — врагов было действительно много, а большинство спекулаториев находились уже не в зале, а обеспечивали безопасность спасенных гостей и зачищали подступы к дому — все же патриций, устроивший праздник, жил не в самом плохом месте, на Велии, где практически каждый дом принадлежал богатым и знатным фамилиям. Гайя представила, какой переполох поднялся на оцепленных среди ночи улицах, когда мирно отдыхающих членов семейств тех, кто оказался на злополучной вечеринке, стали врываться с обысками спекулатории и поднимать рабов, пытаясь найти среди них кого-то хоть немного похожего на напавших.

За ее спиной раздался отчаянный женский крик. Один из последних оставшихся в живых или не скрученных ребятами поганцев держал, прижимая к себе, растрепанную женщину в съехавшей на сторону лимонно-желтой столе. Он приставил к её горлу нож и закричал, закрыв второй рукой рот бьющейся рыбой в его руках женщине:

— Я перережу ей глотку, если вы не отпустите меня вместе с сенатором Марциалом.

— Стой, — спокойно ответила ему Гайя, отводя в сторону руку с мечом, на который она успела поменять нож, подхватив у убитого ею поганца. — Давай поговорим.

— С бабой? Ну нет. Мне нужен сенатор. Пятьдесят тысяч сестерциев. Два хорошо подкованных коня. И возможность покинуть город по Аппиевой дороге.

— Однако, аппетит, — рыкнул Лонгин.

— Людей остальных всех вывели? — тихо поинтересовалась у него Гайя.

— Всех. Эта дура пряталась под столом.

Гайя приготовилась к долгим и осторожным переговорам и была почти уверена, что сможет не допустить гибели заложницы — но события стали развиваться с ураганной скоростью.

Злочинца что-то напугало — он заметил, что в каждом дверном проеме, у каждого окна и за колоннами находятся спекулатории, незаметно подтянувшиеся назад к залу, как только стало известно о заложнице. Но воины стояли спокойно, стараясь не производить лишних движений, и мужчина, с взведенными нервами и покрасневшими глазами, все же успокоился. Но тут раздался громкий и возмущенный мужской голос:

— Как это мне нельзя? Да ты понимаешь, с кем имеешь дело? Там моя драгоценейшая супруга!

Гайя слышала, как что-то ответили мужчине вполголоса, но это не возымело действия, и за дверями возникла быстрая потасовка, сопровождающаяся тихими односложными ответами спекулаториев и обильными громкими излияниями мужа несчастной заложницы, которого они пытались не пропустить в зал.

— Я знаю законы! Я римский гражданин, я плачу налоги! И я имею право! Я лично знаком с императором! Да вас всех утром же отправят строить крепости на Альбионе и даже дальше! Да Гиперборею пойдете завоевывать! Хотя куда вам, раз в Риме порядок навести не можете! Всех сгною в Маммертинской тюрьме, если хоть один волос упадет с головы моей дражайшей супруги!

Бандит, удерживающий женщину, которая при звуках голоса своего мужа забилась в его руках еще сильнее, запаниковал — он понял, что обложен со всех сторон и занес нож над горлом женщины.

Гайя бросилась вперед, сбивая его с ног, но она стояла дальше, чем Лонгин. Трибун накрыл собой женщину, а Гайя свалила злочинника с ног, проскользнув по гладкому полу и тоже падая, потому что знала, что сделает Таранис, который выжидал только одного — чтобы заложница оказалась в относительной безопасности. Но из-за разницы в расстоянии Гайя не успела на доли мгновения — когда она вскочила на ноги, оттолкнув труп, «помеченный» почерком Тараниса, тоже со стрелой в глазу, в спине Лонгина, накрывшего собой захлебывающуюся всхлипами женщину, торчал нож, загнанный туда по самую рукоятку. Римские доспехи были мало защищены со спины — считалось, что воин не станет показывать врагу свою спину, а наплечники, грудные и брюшные пластины выдержат удары.

К ним со всех сторон неслись спекулатории, зал наполнился людьми и голосами, но Гайя слышала их как сквозь туман. Она снова опустилась на пол, придержала плечи трибуна, пока ребята вытаскивали из-под него женщину и укладывали на носилки, принесенные почему-то вигилами. Поискала глазами Кэма — он удерживал двух взятых все же живьем наемников, и, превозмогая боль в простреленном боку, удерживался на ногах, хоть и привалился к стене.

— С ней все в порядке? — одними губами спросила Гайя у молоденькой девушки в грубой накидке из толстого льна, пока та приводила женщину в чувство, одновременно цепким взглядом окидывая неподвижное тело Лонгина.

— Да что с ней будет? — ответила девушка, поднимаясь с колен и давая команду своим подручным эмитуляриям уносить спасенную. — Разве что горло сорвала и обмочилась от страха. Но ей простительно. А вот ему требуется серьезная помощь. К сожалению, я всего лишь младший помощник врача, и ничего не смогу тут сделать. Не вынимайте нож. Это сделает врач.

— Мирта, нам уносить? — обратился к ней на неважной латыни один из эмитуляриев, видимо, вольноотпущенник галльского происхождения, и она заторопилась с ними.

Гайя наклонилась к трибуну, постаралась уложить его поудобнее, хотя какое может быть удобство с торчащим под левой лопаткой ножом… И тут, осознав, куда именно ранили Лонгина, она содрогнулась — практически туда же, куда и ее. Но ему повезло меньше, или мужское сердце оказалось крупнее, или она просто извернулась как-то удачно в момент удара — но Лонгин умирал, несмотря на то, что и кровотечение-то было незначительно благодаря тому, что нож плотно сидел в ране.

— Врача сюда, — приказала она ребятам.

— Уже послали за Ренитой, как только началась бойня. Вот-вот должна… — ответил ей кто-то из ребят, обыскивающих трупы.

— Не надо, — прошелестел Лонгин, пришедший ненадолго в себя. — Бессмысленно, и я это чувствую.

— Не говори ничего. Лежи. Сейчас тебе помогут. Я же не умерла от такой раны, — Гайя накрыла ладонью его рот, ощущая под рукой легкое покалывание щек и твердые контуры губ.

— Так то ты. Ты необыкновенная. И ты должна жить долго…

— Не очень-то хочу, — попробовала пошутить Гайя, чтобы хоть как-то отвлечь его.

— Нет, ты должна. Поцелуй меня на прощание. И я уйду счастливым.

Она наклонилась над ним и прижалась губами к его губам, уже заметно прохладным. Трибун посмотрел на нее так, как будто увидел самое дорогое сокровище в своей жизни, а затем его глаза угасли.

Лонгин умер у нее на руках со спокойной улыбкой — как и обещал.

Гайя сглотнула непрошенные слезы — хоть и досаждал ей новичок своими притязаниями, но терять боевых товарищей всегда больно. Девушка с ужасом поймала себя на совершенно циничной мысли о том, что так и не успела до конца перенять его стиль рукопашного боя, хотя все же на нескольких тренировках побывала. Она еще раз всмотрелась в его черты лица, уже спокойного и даже помолодевшего, какого-то посветлевшего после смерти, с разгладившимися морщинами у сведенных обычно бровей. Она закрыла ему глаза и сложила руки — это все, что она могла сделать для него, даже полагающейся мелкой монетки, которую кладут покойным для оплаты хароновой лодки, у нее не оказалось под руками, но она знала, что это обязательно сделают днем, когда положат его тело на погребальный костер.

Гайя медленно встала с колен, бережно опустив на пол голову Лонгина, как будто трибун еще мог что-то почувствовать.

— Кэм, — она подошла к другу, который только что передал задержанных подоспевшим ребятам.

— Все нормально, — заверил ее мужчина. — Бывало и хуже.

— Сейчас Ренита должна вроде появиться, ребята сказали, что послали за ней.

— Ей тут будет, чем заняться, — Кэм обломил стрелу и приготовился дернуть, но Гайя удержала его руку. — Ребятам некоторым досталось.

Она оглянулась и выругала себя на чем свет стоит — хорош командир, если не увидела, что несколько ее воинов тоже ранены, пусть и не тяжело.

— Где Ренита? Она что, пешком идет с лагеря?! — рыкнула Гайя вошедшему в разгромленный зал Друзу.

— Она вообще в лагере, — ответил Друз. — Она же выезжала с Квинтом, и хорошо, что он ее взял. Там ребятам не сладко пришлось. Она с ними сейчас.

— А они? — Гайя гневно кивнула на четверых раненых, возле которых уже возилась оказавшаяся кстати девушка из вигилы. — Девочка эмитулярий, она в лучшем случае помочь может задохнувшимся в дыму погорельцам, ну ушибы какие, ожоги. Она с боевыми ранами дела не имела, зеленая совсем.

Гайя говорила, а сама ощупывала древко стрелы, застрявшее в боку у Кэма. Стрела не пробила ничего жизненно важного, ранение по сути получилось касательным — древко даже прощупывалось под натянувшейся над ним кожей.

— Кэм, значит, поедешь сейчас со всеми в лагерь, Ренита там стрелу вынет, а здесь попросим вигилку перехватить повязкой. Хочешь, я и сама могу?

— Хочу, — просто сказал он. — А к Рените не хочу, ей и без меня забот сегодня хватает. Да и вообще…

— Ладно, в лагере разберемся, — она махнула девушке-эмитулярию и попросила дать пару бинтов, которыми та с готовностью поделилась, не отводя от Гайи восхищенного взора.

Мирта только сейчас сообразила, что эта высокая и плечистая, но необыкновенно грациозно двигающаяся молодая женщина не входит в число гостей, как она подумала, увидев ее на полу возле умирающего преторианца. По тому, как красавица уверенно общалась с остальными спекулаториями и давала кому-то распоряжения негромким вкрадчивым, но очень твердым голосом, Мирта поняла, что это и есть та самая женщина-офицер, о которой ей рассказывал ее любимый, галл средних лет, пришедший в вигилу после того, как сумел выкупиться из лудуса, где был наставником. Мирта тогда не особо поверила, хотя как-то осенью и видела на ночном выезде, когда вроде ловили, но оказалось, перепутали, какого-то злодея, прокравшегося в дом префекта спекулаториев, как стремительно прискакала на крупном белом коне разбираться женщина в форме старшего центуриона. Мирта и увидела-то ее краем глаза — дремала в повозке возле насоса и пропустила самое интересное. А вот теперь могла рассмотреть ее во все глаза, но тоже было недосуг — она была рада оказать помощь не вопящим от страха и боли погорельцам, а четырем красавцам-преторианцам с легкими порезами на обнаженных руках. Мирта была эмитулярием, и лечить самих вигилов ей особо не доводилось, так, помочь разве что врачам их когорты после крупных пожаров, когда вигилам тоже доставалось и нужны были руки ухаживать за ними в валентрудии когорты.

— Гайя, — прервал их спор Друз, успевающий еще и раздавать распоряжения, куда грузить трупы наемников, куда снятое с них оружие. — Тебе приказано ехать домой после того, как тут разгребемся. И не раньше полудня прибыть на службу, потому что нужен будет кто-то со свежей головой продолжать допросы. Сейчас там префект общается с той порцией погани, что приволок Квинт.

— Хорошо. Тогда я домой, а заодно заеду к Марциалу, удостовериться, что Рагнар и ребята его довезли живым и здоровым и все там в порядке.

— Разумно, — согласился Друз. — Давай езжай, а тут уже моя работа.

— Ох, — спохватилась Гайя. — Меня же сюда в лектике принесли. Смешно, но обстоятельства обязывают. А это долго и нудно.

— Действительно, — согласился Кэм. — Я отвезу тебя. А коня найти сейчас тут не вопрос, народу-то понаехало. И вигилы, и урбанарии, и наши.

— Да моего возьми, — разрешил Друз. — Я разберусь, как вернуться.

Гайя, пока они обсуждали вопрос о лошади, ловко обмыла бок Кэма чистой водой из небольшого фонтана в зале, осторожно вытянула стрелу и перевязала рану. Кэм не проронил ни звука, хотя она по своему опыту знала, что он испытывает в этот момент.

— Обопрись на меня? — предложила она Кэму, собираясь покидать «гостеприимный» дом.

— Да я могу и тебя на руках понести, — усмехнулся он тихонько. — И взгляни незаметно на девчонку вигилов…

Гайя скосила угол глаза — девочка-эмитулярий провожала ее изумленным и восторженным взором, застыв с бинтом в руке возле одного из ребят, покорно подставившего ей плечо для перевязки.

— Что это с ней? — тихо поинтересовалась Гайя у Кэма. — И если она так помощь оказывает в полусне, то, может, лучше и не надо? Скорее отправить ребят в лагерь, к Рените.

— Знаешь, я ее понимаю. Ты на себя глянь. Вот поэтому я тебя одну и не отпущу скакать так по городу. Не только эта девочка глаза выпучит, а и все патрули вигилов. Да и урбанариям придется объяснять, кто ты, а это трата времени.

Гайя наконец-то после его слов взглянула на себя — вид был тот еще. Паллий она где-то бросила в самом начале нападения, а стола была разорвана или рассечена клинками в нескольких местах. Кольчуга не пропустила удары, но сама теперь поблескивала в свете многочисленных факелов и лампионов сквозь остатки вишневого наряда. Ее руки были забрызганы кровью — она успела обмыть только сами кисти, когда промывала рану Кэма, и теперь подумала, что и на лице и открытой части груди тоже наверняка запеклись брызги чужой крови, но возвращаться к фонтану уже было некогда.

Кэм безошибочно нашел коня Друза:

— Прыгай. Ты же не согласишься ехать сзади.

Она улыбнулась — как же хорошо он успел ее изучить за небольшой в общем-то промежуток времени, что они были знакомы.

— А ты?

— А я как раз обопрусь на тебя. Позволишь?

— Голова кружится? От кровопотери…

— И от нее немного.

Она оказалась снова в кольце его рук, как тогда, когда он провожал ее домой в день их прибытия в Рим, но сейчас мужчина прижался к ней гораздо крепче, постепенно сжимая ее бедра своими, и Гайя поняла, что он опасается потерять сознание и свалиться вниз.

Дорогу к дому Марциала, что неудивительно, Кэм нашел быстро, и они успокоились — дом был окружен несколькими патрулями урбанариев, а внутри находился наряд преторианцев, выделенных специально в помощь Рагнару. Гайя не стала беспокоить его самого, потому что командир группы заверил ее, что все в порядке, а Рагнар находится непосредственно в спальне сенатора, который от всего пережитого почувствовал себя плохо так, что даже пришлось вызывать врача.

— Но он не пострадал? — уточнила Гайя. — И Рагнар не пострадал?

— Нет. Врач приходил, потому что у Марциала схватило сердце. Все же возраст сказывается.

— Помог?

— Наверное, — пожал плечами спекулаторий. — Это же не совсем наша забота.

— В нашем деле не бывает мелочей. Ты вот уверен, что врач был настоящий, а не подставной? И что в спальне не лежат два трупа, отравленных или с перерезанным горлом?

Парень побледнел от одной мысли:

— Виноват, доблестный трибун. Разреши, сбегаю проверю и доложу.

— Вот теперь уже я сама схожу. Показывай, куда идти.

— Гайя, постой, я с тобой, — Кэм тоже соскочил с коня.

— Сидел бы уже, — шепнула она ему. — Свалишься. Я же тебя не подниму на руки.

— Я? Свалюсь? Не смеши, а то и правда мне смеяться сейчас немного не с руки, — он положил ладонь на повязку, чтобы она не видела предательски проступающего кровавого пятна.

— Рагнар, дружище, подвел вот я тебя, — сообщил товарищу несколько смущенно Кэм. — Ничего, завтра буду в строю. До утра справишься?

— Подвел? Да чем? Давай, отдыхай, лечись. Я тут и не до утра справлюсь, мне вот целую декурию выделили. Уж с десятью парнями-то мы убережем одного сенатора.

— Я в тебя верю. И давай осторожнее, у тебя же скоро и другие заботы появиться, когда мелюзга народится. Им отец живым нужен. Поверь, по себе знаю, каково расти безотцовщиной.

Рагнар кивнул:

— Постараюсь. Все, давайте, ребята, отдыхайте. Вам, может, чем помочь? Гайя, ты то не ранена? В крови вся.

— Чужая, — отмахнулась она. — Разве что умыться.

Рагнар отвел ее к воде, и они распрощались.

Она почувствовала, что Кэм все теснее и теснее прижимается к ней, и заторопилась. Им повезло, встреченные урбанарии узнали Кэма в лицо, все же он был приметной личностью, и пропустили их дальше беспрепятственно.

Несмотря на поздний час, управляющий выбежал ее встречать, едва она остановила коня у парадной лестницы. Пожилой мужчина, поднятый среди ночи своей беспокойной хозяйкой, в едва накинутой эксомиде и простом шерстяном плаще, но босой, сначала едва не уронил челюсть на лестницу, когда увидел уже знакомого ему седоволосого гиганта, но с перевязанным торсом, а рядом свою хозяйку с разорванной столе, обнажающей ноги до бедер, и в ясно заметной под ней кольчуге. Но тут же вспомнил, сколько она ему платит — и сделал вид, будто ничего удивительного не произошло.

— Несравненный трибун, я распоряжусь приготовить ванну и ужин. И гостевую спальню?

— Благодарю. Чтобы я без тебя делала, — Гайя и правда была благодарна этому человеку, великолепно справляющемуся со своей работой и не задающему много вопросов, к тому же она не особенно опасалась ни его, ни подчиненных ему домашних рабов. Все они были проверены и наняты лично Друзом, потому что принадлежащих ее семье уже не осталось, их забрали с собой родственники, как и многие ценные вещи из дома. Не посмели только тронуть коллекцию оружия и библиотеку ее отца — вовремя сообразили, что тогда гнев Гайи будет страшен, а о драгоценной посуде и греческих статуях она вряд ли и вспомнит.

Кэм спрыгнул с коня в этот раз уже не так лихо, как у дома Марциала, и даже слегка покачнулся. Гайя подставила плечо:

— Идем. Помогу тебе обмыться и обработаю рану как следует. Там внутри тоже надо все промыть.

— Может, я сам? — возразил неуверенно Кэм, чувствуя, что ошалел от одной ее близости во время поездки, и это при том, что спина девушки, которую он прижимал к своей груди, была затянута кольчугой. А мысль о мытье, о ее руках, которые будут скользить по его телу, действительно заставила его потерять равновесие на мгновение.

— Гайя, милая моя, — прошептал он в ее ушко, так и украшенное длинной серьгой с красным камнем и обрамленное выпавшими из пучка на затылке несколькими непослушными локонами. — Помыться в ванне я и правда не откажусь, но после перевязки сразу уеду. В лагере дел полно, помогу префекту с допросами.

— Никуда ты до утра не поедешь. Выспишься сначала.

— Если я останусь, то уже не смогу остановиться…

Она пропустила его слова мимо ушей, думая о том, как все сделать побыстрее и получше, чтобы дать ему возможность отдохнуть.

Они зашли в ванную, где уже наполнили теплой водой небольшую ванну, а не ту, где они резвились все вместе — ради экономии времени. Гайя сбросила раздражающие ее рваные и грязные тряпки, в которые превратился ее праздничный наряд, и брезгливо отпихнула их ногой в сторону. Сняла кольчугу, бережно положила на столик, с тем, чтобы утром заняться ею и почистить, потому что она так взмокла от жары и драки, что мелкие затейливо переплетенные кольца металла были влажными даже сверху, не говоря уж о нижнем хитоне, поддетом под кольчугу. Гайя сбросила и его. В конце концов, обнаженной Кэм ее видел неоднократно, и лучше драконы, чем потная тряпка.

Мужчина медлил раздеться, обессилено присев на широкую мраморную скамью и гладя на нее сквозь полуприкрытые длинные ресницы. Гайя подошла к нему и стала расстегивать пояс:

— Приподнимись, я сниму штаны с тебя, они все заскорузли от засохшей крови, — и присела на колени, развязывая ремешки, стягивающие странного для римского взгляда сапоги мягкой кожи, облегающие ногу.

— Гайя, — дернулся он. — Я сам.

— Вот уж не надо. Чего ты испугался? Что я ног не видела?! У меня тоже не плавники.

— Странно, — полусерьезно возразил Кэм. — Когда ты плаваешь, то мне иной раз кажется, что у тебя и плавники, и жабры есть.

— И чешуя?!

— Нет. Чешуи нет, — и он не удержался, провел рукой по ее обнаженному плечу, сотрясаясь от мелкой дрожи.

— Тебе холодно? — всполошилась Гайя. — Давай-ка в ванну. Не ложись, чтобы рану не мочить, присядь на колени и я тебя обмою.

Кэм опустился в теплую воду и закрыл глаза, положив одну руку на бортик, чтобы не рухнуть от нахлынувших чувств. Ее руки скользили по его телу, проворно и уверенно забираясь в самые укромные уголки — и он поразился той целомудренности, с которой она это делала. Окажись он сейчас в руках милосердных и непорочных весталок — и они точно также обмыли бы раненного воина, без тени намека на ласку или заигрывание, но очень бережно.

— Гайя, — прошептал он снова, наслаждаясь каждым ее прикосновением и все больше теряя присутствие силы воли.

Даже боль в ране отступила куда-то — только ее теплые нежные руки. Ненадолго ему показалось, что он проваливается в пропасть, наполненную сладкой темнотой, и назад вернул ее встревоженный голос:

— Что с тобой? Кэмиллус, держись, не теряй сознание.

Гайя с тревогой вглядывалась в глаза мужчины, которые он с трудом разлепил, и ей показалось, что в них светится то же самое выражение, что и у Лонгина перед смертью — бесконечная тоска и любовь уже без всякой надежды. Она испугалась — неужели и он уйдет к Харону сегодня у нее на руках. Гайя поняла, что смириться с потерей Кэма не сможет, что он ей необыкновенно дорог, что она, наверное, даже любит его. Но вслух этого не сказала:

— Никуда ты не пойдешь. Даже не собирайся. Остаешься у меня.

— Хорошо, но тогда с тобой и в твоей постели.

— Что ты говоришь? У меня тут места много.

— Нет, — с упрямством пьяного возразил он. — Если останусь, то только с тобой рядом…

— Хорошо, — согласилась она, понимая, что он начал бредить.

— И пойми, Гайя, любимая моя… Если я останусь, то не смогу уже совладать с собой… Я же предупреждал.

— Помню, — кивнула она, закусив нижнюю губу о напряжения и помогая ему вылезти из воды.

Гайя взяла свежую простыню из целой стопки, заботливо оставленной безмолвно исчезнувшими рабынями, которые даже среди ночи не отказали себе в невинном удовольствии пострелять глазами по великолепной фигуре гостя, но были остановлены одним лишь мимолетным взглядом хозяйки.

— Посиди, обсохни, я мигом.

— Не торопись, моя красавица… Я полюбуюсь на это великолепное зрелище, — прошептал Кэм, снова проводя рукой по ее обнаженному, в одном сублигакулюме телу.

Гайя с сожалением глянула на перемешанную с его кровью теплую воду и прыгнула в холодный бассейн, с наслаждением смывая пот и усталость. Она нырнула несколько раз, чувствуя, как проходит сразу головная боль.

Завернувшись тоже в простыню, она протянула руку Кэму:

— Идем, я отведу тебя в твою комнату.

— Э нет, — протянул он. — Ты же обещала… В твою.

Она сдалась — в конце концов, сейчас он не представлял для нее угрозы. Девушка уложила его в постель, достала небольшой запас лекарств и бинтов, которым снабдила ее Ренита, и принялась обрабатывать рану Кэма, даже не предлагая ему обезболивающего отвара или вина, потому что твердо знала, что он не просто откажется, а и обидится. Кэм не пил вообще, и, как он ей объяснил еще на триреме, потому, что насмотрелся в детстве на пьяных, живя в бедном квартале.

— Я люблю тебя, Гайя, — он накрыл своими руками ее пальцы, копошащиеся у его бока.

— Я тебя тоже, — вполне искренне ответила Гайя, разве что вкладывая в эти слова несколько иное чувство. Она была восхищена тем, как он стойко держится, потому что ей пришлось промыть рану жгучим настоем, встречу с которым и сама вспоминала с содроганием, зато можно было быть почти уверенной, что не возникнет воспаление. Ее испугали то лихорадочно блестящие, то затуманивающиеся глаза Кэмилуса и сотрясающая время от времени его крупное тело дрожь, поэтому она пошла на самые решительные меры в лечении и твердо вознамерилась завтра все же вызвать сюда Рениту, хотя и предвидела возражения Кэма. Она так до конца и не поняла, почему он так ее не любит, но спорить и доказывать что либо ему было бессмысленно, и Гайя решила, что время все расставит на места.

Она закончила перевязку и дала ему напиться воды, слегка подкисленной цитроном. Кэм снова обхватил ее руку с чашей — и снова очень чувственно и нежно, а не так, как хватался бы умирающий. Это ее немного успокоило, хотя она и сочла время для проявления ласк совершенно не подходящим.

Гайя укрыла его простыней и легким одеялом:

— Спи.

— А ты?

— Ты же хотел спать в моей постели. Так что я пойду в гостевую спальню.

— Нечестно. А еще трибун! А еще из такой когорты! — пробормотал Кэм, не выпуская ее руку. — Учти, уйдешь, и я сбегу. Конь-то тут. Его кстати, покормили?

— Естественно. И распрягли, так что далеко не убежишь. Спи.

Он обвил рукой ее талию:

— Милая моя, я же так люблю тебя! Не лишай меня хотя бы возможности полежать рядом с тобой!

И она сдалась, легла поверх одеяла и обняла его:

— Доволен? Спи.

Она проснулась под утро от того, что ее ночной очередной кошмар вдруг сменился необыкновенно приятным сновидением, в котором она купалась в каком-то необыкновенно теплом море, в бухте, сплошь заросшей нежными, тонкими водорослями, которые щекотали ей обнаженное тело, а маленькие пестрые рыбки касались ее своими круглыми жадными ротиками, и даже дотрагивались до лица, когда она погружалась под воду.

Сон был настолько приятен и так разительно отличался от ее привычных кошмаров, что Гайя открыла глаза. В полузанавешенном окне виднелся край неба, почти заслоненный окрестными домами, но уже начавший терять лиловую черноту июльской ночи. Ощущения, снившиеся ей, не прекратились — губы Кэма скользили по ее лицу и груди, а руки ласкали живот, спускаясь к бедрам. Оказалось, что она каким-то образом оказалась уже не на одеяле, а рядом с ним, укрытая простыней.

— Кэм, ты с головой не дружишь, — прошептала она, отстраняясь. — В твоем состоянии надо спать.

— С тобой, — таким же шопотом ответил он, но его голос был прерывистым, горячечным.

Гайя хотела потрогать его лоб — если началась лихорадка, то надо немедленно посылать за Ренитой, иначе Кэм может не дожить до утра. Но он перехватил ее руку:

— Губами…

— Что? — не поняла она, одновременно тревожась за его состояние и теряя контроль над собой под его ласками.

— Хочешь потрогать мой лоб, так потрогай губами…

Она послушно прикоснулась к его высокому, гладкому лбу, лишь слегка покрытому легкой испариной — никакого особого жара не было.

— Что с тобой? Что ты со мной делаешь? — она таяла под его ласками. — Разве тебе можно?

— Нужно, — Кэм ласкал ее кончиками пальцев, забираясь все дальше и дальше к самым укромным местам ее тела, заставляя Гайю стонать от наслаждения.

— Хорошо тебе? — заглянул он ей в глаза своими сияющими от глубокого блеска васильковыми глазами.

Гайя смогла только простонать в ответ что-то нечленораздельное, удивившись сама себе — она не издала ни звука, когда прижигали ей раны каленым железом, когда сирийская стрела с зазубренным наконечником пробила запястье. А сейчас с ней происходило что-то невероятное — все ее тело отказывалось повиноваться разуму.

Он отбросил простыню, и она увидела его тело во всей мужской красе — таким, каким никогда не видела его, с вздыбленным мужским достоинством, по размеру вполне соответствующим его размерам.

Кэм подтянулся на руках и накрыл ее тело своим, огромным и горячим. Гайя не посмела дернуться — она боялась причинить ему боль. Девушка вцепилась обеими руками в простыню, приготовившись к разрывающей боли — но то, что сделал Кэм, оказалось продолжением его ласк, и восторг, наполняющий ее тело, шел только по нарастающей. Гайя распахнула снова глаза — и встретилась с глазами Кэма, еще более счастливыми и восхищенными, чем мгновение назад. И единственное, чего она в них не увидела — это боли.

Когда Гайя проснулась второй раз, уже давно наступил рассвет. Она полежала несколько мгновений, пытаясь осознать, приснилось ли ей то, что произошло ночью. Ее тело было обессиленным и расслабленным, а бедра так и остались слегка влажными и скользкими — такое присниться не могло, хотя ей и доводилось после кошмаров просыпаться с ощущением избитого до темных синяков тела. Но сейчас ощущения были такими, как будто она провела ночь среди дриад и нимф, танцуя на венчиках цветков — но танцуя до упаду.

Она встревожено оглядела Кэма — мужчина спал, раскинувшись почти на всю кровать и обнимая ее левой рукой. Гайя убедилась, что повязка, несмотря на всю его ночную активность, осталась на месте и не промокла — она мысленно похвалила себя, потому что часто повторяла на тренировках новичкам, что воин должен уметь оказать помощь себе и раненому товарищу.

Гайя тихонько коснулась его лба губами — лоб был обычный, слегка прохладный, и она вздохнула с облегчением. Девушка завозилась, выбираясь из его объятий, боясь потревожить и так не спавшего почти всю ночь мужчину, да еще потратившего столько сил на ласки. К ее радости, Кэм спал глубоким спокойным сном и не услышал ее беззвучных шагов, когда она прокралась к выходу из спальни.

Ванна встретила ее безупречной чистотой — и она в очередной раз убедилась, что управляющий, несмотря на его потешные «доблестная матрона» и «прекраснейшая трибун», свое дело знает отлично. По привычке, сложившейся годами, она сначала ополоснулась, сгоняя остатки сна, и сделал несколько упражнений, помогающих разбудить каждую мышцу. Тело было гибким и послушным, как всегда, а после ночных событий даже более пластичным, чем обычно, и она легко перекувырнулась несколько раз вперед и назад, выгнулась спиной так, что ее руки оказались рядом с ногами, прошлась в такой позе туда-сюда по атриуму, а затем вывернулась на руки и стала отжиматься.

Единственное, что заставило ее огорчиться — это не проходящая уже много месяцев боль в запястье. Шрам давно спрятался под изящно нарисованным черной вязью «браслетом», а в жизни закрывался и наручем — но боль постоянно давала о себе знать, как только она перебрасывала отточенным движением меч в левую руку или брала второй. Больно было и отжиматься — она еле дотянула до пятидесяти, еще двадцать сделала на правой руке, закинув разламывающуюся левую на поясницу, и встала прыжком. Наверное, Ренита была права — стрела не просто повредила мышцы, а слегка раздробила край кости, и он сросся как-то неправильно…

Она тщательно вымылась, растерлась лотосовым маслом и оглядела себя в большом бронзовом зеркале — на нее глянуло незнакомое лицо взрослой женщины с правильными чертами лица и чувственным, слегка кошачьим и хищным оскалом, вот только слишком бледное и с залегшими вокруг глаз темными тенями. Гайя поняла, что сейчас, хоть и не во дворец, а в лагерь и в полной форме, но без косметики не обойтись — иначе ей будут смотреть в след, а Ренита наверняка кинется со своими отварами.

— Как быть с гостем? — поинтересовался управляющий, открывая ей дверь и выводя коня, уже даже взнузданного. — Я услышал, как ты встала, и позволил себе подготовить тебе коня.

— Спасибо, — искренне ответила Гайя, вскакивая на смирно стоящее крупное животное, привыкшее к обстоятельному Друзу и сейчас с опаской поглядывающее на нее, животным чутьем распознав за видом и запахом кожи и металла доспехов женщину. Он и вчера нес эту всадницу, но тогда с нею рядом был мужчина, а его самого пугал еще и запах крови, исходивший от них обоих. Сегодня же конь решил показать на всякий случай, что мужчина тут все же он, а не всадница, и встал на дыбы. Гайя удержала поводья, осадила упрямца и поймала еще один восхищенный взгляд управляющего, успевшего отпрыгнуть на верхнюю ступеньку крыльца.

— Вот только не заржи, — наклонилась она к уху коня, слегка погладила теплый бархатистый лоскут, и добавила уже коню и управляющему вместе. — Не будить, конечно. Проснется, предложи легкий завтрак. Ну и все, что попросит. Ванну. Но лучше, если в доме будет такая тишина, что он спокойно поспит. Поверь, сейчас он нуждается только в этом.

— Вот уж не сомневался, — пробормотал себе под нос управляющий, кивнув ей. Он примерно догадывался, чем занимались его хозяйка и Кэмиллус, к визитам которого управляющий успел привыкнуть, и не осуждал их. В конце концов, жизнь воинов скоротечна, а уж если судить по количеству шрамов, покрывающих тела их обоих, то явно становится понятно, что эти ребята не прятались за кустами. Так пусть хоть сейчас насладятся кусочком жизни, если даже с праздничного вечера умудрились вернуться изрубленными — он же видел, что ее стола не была разорвана жадными мужскими руками, а рассечена в нескольких местах клинками, да и чтоб кольчугу поддевали, идя на праздник, он тоже не встречал.

Она спрыгнула с коня у штабной палатки, бросив поводья молодому солдату из числа тех, кого еще не брали на боевые выезды и допускали только до тренировок и всей рутинной работы по лагерю, на которую у спекулаториев не хватало ни сил, ни времени, и прошла к Фонтею. Тот вместе с Друзом разбирал целую стопку деревянных навощеных табличек с записями допросов и очень образовался Гайе:

— Рад заметить, что не подвела и в этот раз. Хочешь взглянуть, что тут нам напели эти чижики?

— Хочу, — она взяла протянутый ей кодикиллус и стала всматриваться в скоропись дежурного скрибы. — Ого! Значит, Квинт с ребятами успели перехватить отряд наемников, который мог и пожар в городе устроить? Так это получается, что надо быть готовыми и к таким масштабным вылазкам?

— Выходит, так, — префект потер глаза, покрасневшие от чада светильников и бессонной ночи.

— Дарий вернулся? Во дворце все тихо?

— Дарий вернулся рано утром, когда поменялся караул и он сам лично еще раз проинструктировал ребят. Но…

— Что?! Опять ранен?

— Да нет, — нашел силы на улыбку сквозь наваливающуюся все больше усталость префект. — Но вляпался все равно. Думаю, он толком сам тебе расскажет, я так и не понял.

— Что с ним?

— Да все хорошо, — отмахнулся префект. — Молодо-зелено, какие еще ваши годы. Гуляйте, пока силы есть.

Гайя недоуменно пожала плечами и подумала, к чему бы заговорил префект про «гуляйте», уж не донесли ли ему про то, что Кэм ночевал у нее и сейчас, как она надеялась, там и находится? Она поспешила проинформировать его на всякий случай сама:

— Кэмиллус ранен. Я вчера взяла на себя смелость и отправила его не к Рените, а ко мне домой. Ребята сказали, у нее тут завал был? Как они?

Префект поморщился:

— Да ужасно… Вот Дарий потому и влип. А Кэм? Ну забрала Кэмиллуса и забрала. Тебе виднее. В конце концов, если уж будет тревога такая, что за тобой домой пошлют, так и он не отстанет, — и тут же спохватился, глянул взволнованно. — А он вообще в каком состоянии?! Ты его видела перед отъездом?!

— Да, конечно. Рана нетяжелая, я все сделала. Отсыпается. Хотела забежать к Рените, позвать ее вечером с собой, чтоб взглянула на упрямца. А что ужасного с ребятами? У нас вроде четверо только было раненых, и то, порезы пустяковые, их девчонка от дежурной декурии вигилов перевязала. Она там что-то начудила?! Придушу.

— Да при чем тут она, — отмахнулся Фонтей. — Там оказалось, что все оружие отравлено. И стрелы. И мечи. И на вилле, и у тех, кто полез на вчерашнюю вечеринку.

— И?

— И в результате все, кого Ренита осмотрела и даже спать по своим местам отправила, вдруг начали метаться среди ночи, нести бред и порываться куда-то бежать. Парни вскакивали и валились в судорогах. Весь лагерь вскочил. Их снова к ней оттащили. Ну а мы с Друзом и Таранисом вытрясли из них всю правду, что за дрянь на клинках. Да и Ренита догадалась уже по признакам. Вот она-то и отправила подвернувшегося под руку Дария в храм Флоры за противоядием. Трава какая-то редкая или семена какие ей понадобились. Вот он, не слезая с коня, и помчался. А что делать? Десяток парней в корчах бьется и околесину несет.

Гайя невольно зажала рот рукой — теперь она явственно поняла причину откровений Кэма и его странное поведение. Она вспомнила, как он в свое время небрежно упомянул, что яд скорпионов не особо повредил ему, когда они жалили его, валяющегося в пустыне израненным и без сознания, и что это дало ему особое положение среди суеверных кочевников — отношение как к «повелителю скорпионов», почему они и подобрали его, возились и выхаживали.

— Я тебе сейчас нужна?

— Ты мне всегда нужна, трибун Флавия, — совершенно серьезно ответил префект. — Но в данный момент не востребована. Не ожидал, что так легко справимся с допросами. Это все же твой конек. Но, как видишь, в твое отсутствие неожиданно открылся еще один талант у Тараниса. И еще тут парочка офицеров, выученики Друза, хорошо умеют разговорить даже самых упрямых.

Гайя представила, как это может происходить, и внутренне содрогнулась — она и сама была безжалостна к врагу, даже поверженному, но сейчас увидела выражение отвращения, мелькнувшее даже в видавших виды глазах префекта.

— Я тогда тренировку с молодыми проведу, раз уж у меня сегодня самые свежие силы среди остальных.

— Именно. Буду рад. Во-первых, ты хорошо обучаешь, а то некоторые наши офицеры сами превосходные бойцы, но знаешь, не в обиду им, как собаки… Все понимают, все умеют, но вот объяснить не могут.

Она рассмеялась:

— А я люблю собак. И они меня.

— Ты себя не равняй. Ты и дождь вроде останавливаешь.

— Если бы я была столь всемогуща, я бы изничтожила бы всю погань на корню.

— И что же ты тогда делала бы, воительница моя? — усмехнулся префект.

Она пожала плечами — вопрос застал врасплох, Гайя никогда не задумывалась, а что бы она делала, прекратись во всей Ойкумене литься кровь и стань ненужными солдаты, защищающие своей грудью мирных граждан Римской империи, чтобы они как раз и занимались тем, чем хотели. Ходили в театры, ваяли статуи, да просто детей рожали.

— Трудно сказать, чем именно. В жизни так много интересного. В детстве я мечтала стать танцовщицей. У меня вроде получалось…

— Ты же древней фамилии! — префект невольно плюхнулся на табурет, с которого встал, провожая ее к выходу.

— Вот, — грустно вздохнула она и тряхнула волосами. — Так мне все детство и юность объясняли. Нельзя то, нельзя это. И не потому, что плохо, а потому что я девушка и из благородной фамилии. Знаешь, я тебе бесконечно благодарна!

— За что это?

— А ты мне никогда не говорил, что нельзя лазать по деревьям, драться и ползать по калюжам. Ладно, я пошла гонять зеленых. Но сначала забегу к Рените, ребят проведаю.

Она бегом понеслась в сторону возвышающейся над лагерем аквилы со змеей Эскулапа. Ренита встретила ее осунувшейся, и это было особенно заметно с учетом ее состояния — в отличие от Юлии, расцветшей во время беременности, несмотря на огромный раздутый живот, в котором, как она шутила, вынашивается не двойня, а целая декурия для Рагнара, Рениту ожидание материнства не украсило.

И без того невзрачная, она стала снова кутаться в бесформенные плащи, стесняясь небольшого еще живота, а ее волосы утратили живой блеск, и Ренита снова стала их туго заплетать в гладкий пучок на затылке, норовя прикрыть платком, за который ей уже несколько раз попадало от префекта и дежурных офицеров, утверждавших, что военврач не должен походить на беременную торговку рыбой. Ренита обиделась — потому что она, хоть и не торговала рыбой, но была беременна, и расплакалась прямо посредине плаца. Хорошо, рядом оказался Друз, который за прошедшее время сменил свое подозрительное отношение к ней, и увел рыдающую женщину на ее место:

— Смотри, у тебя уже и нос распух от слез… Давай-ка завязывай с рыданиями. Платок там, не платок, но вот заливаться слезами точно не к лицу спекулаторию…

— Нос и так распух, — сквозь слезы проговорила Ренита. — И Таранису теперь противно ко мне подходить…

— Глупости какие, — ответил Друз, оглядываясь в поисках какой-нибудь тряпки, чтобы дать ей вытереть слезы, но все куски полотна были так тщательно сложены и скатаны, разложены по полкам и корзинкам, что он не решился что-либо трогать в санитарной палатке и вытер ей слезы тыльной стороной руки.

— Он не заходит ко мне… И даже в своей палатке мы редко встречаемся…

— Погоди. Ты вот сейчас можешь со мной пойти в город? Например, посмотреть «Лягушек» Аристофана?

— Я? — она посмотрела на него круглыми и сразу же высохшими глазами. — С головой не дружишь? У меня трое сейчас придут на перевязки, надо приготовить порцию мази от ушибов и еще сделать массаж Ливию из второй декурии, это тот, который растянул плечо на днях на тренировке.

— Остановись, — прервал ее Друз, который совершенно не собирался выслушивать подробные диагнозы всей когорты. — Я лишь хотел тебе показать, что и у Тараниса может быть много дел. Я прекрасно знаю, где вы с ним познакомились. И я не считаю, что лудус был таким уж приятным местом для вас обоих. Но согласись, что там жизнь была все же монотоннее и обязанностей меньше. В особенности у него. Ешь, спи и тренируйся до потери пульса. Я не говорю об арене. Только о повседневной жизни. А здесь нет повседневной жизни. Здесь всегда опасность, всегда возможна вылазка врага. И мы все вместе должны делать все, чтобы задавить эту гадость в зародыше.

— Понимаю, — кивнула Ренита. — Вижу все это. Причем еще и с самой плохой стороны.

Она кивнула на груду полотна, которое собиралась на досуге порвать на очередные бинты.

— Вот. Ты же умница. Тогда о чем слезы? Таранис тебя любит. Он всегда спрашивает о тебе. И ведь с тобой же он ласков, когда все же доходит до тебя, а ты при этом не на работе?

— Он так устает, что уже не до ласк. И мне кажется, он… — Ренита едва не ляпнула Друзу о том, что Таранис некоторое время назад цеплялся к Дарию, ревнуя к ней, и даже как-то намекнул, что уверен, будто ребенок, которого она носит, принадлежит Дарию. И, хотя Таранис заверил ее, что сдержит свое слово и пирмет ребенка безоговорочно, царапина на душе у женщины осталась. А теперь и вовсе, когда заговорщики снова попытались поднять голову, а Гайе вместо отдыха пришлось ввязаться в новую спецоперацию, Таранис почти перестал с ней видеться.

— Ренита, ты взрослый человек, врач. Что тебе может казаться?! Ты должна верить фактам. Вот как я. И учи, привычка верить фактам, собирать их и находить к ним другие факты, доказывающие их подлинность, помогает мне и в жизни. Вспомни, я же сначала и правда заподозрил тебя в двурушничестве. Помнишь?

Она кивнула:

— Не ты один. Гайя тоже попервоначалу в лудусе сочла меня едва ли не главной поганкой.

— Но ведь разобрались же. Факты победили.

— Так.

— Вот и думай об этом. А не лей слезы. Ребята должны быть уверены, что ты все знаешь и всегда сохраняешь присутствие духа. Договорились?

Она кивнула, и Друз покинул ее.

А через несколько дней поздним вечером ее подняли по тревоге и велели быстро собраться, чтобы отправиться с отрядом Квинта на загородную виллу. Ренита с содроганием представила, что опять придется бежать в боевом снаряжении через какие-то кусты и колдобины, с бьющимися о бока мечом и медицинской сумкой, и снова едва не расплакалась. Но, когда она выбежала на плац, оказалось, что Квинт позаботился о лошади, и ее мелкую, смирную кобылку уже даже взнуздали и вывели к ней. Вариний передал ей поводья и подсадил:

— Осторожней там. А то Гайя нам всем за тебя головы открутит.

— Постараюсь, — ответила она, стараясь хотя бы внешне вид спокойный и уверенный иметь, хотя внутри ее трясло от страха.

Страх развеялся только тогда, когда полилась первая кровь, и к ней, ожидающей в отдалении от ограды виллы вместе с еще несколькими спекулаториями, в обязанности которых входило не штурмовать задние, а разбираться с задержанными, подбежал связной:

— Ренита, Квинт приказал срочно туда.

Она побежала, едва поспевая за молодым крепким воином, придерживая сквозь доспехи на ходу живот, который скоро уже перестанет помещаться под панцырь, хотя она и распустила все боковые ремешки. Парень заметил ее неловкость:

— Давай сумку. Слушай, ты что, беременная?!

Она кивнула, не желая тратить силы на слова. Парень присвистнул, сбавляя шаг:

— А что сразу не сказала?! Я бы не бежал так.

— Но там же раненые, — выдохнула она.

— Во всяком случае, никто не лежит. Я их видел, когда за тобой побежал. Не зря нас все же гоняют на тренировках. И новый трибун, Лонгин, тоже много интересного показал. Да и Гайя вернулась, а с ней заниматься вообще одно удовольствие.

Они наконец взбежали по крыльцу виллы, миновав длинную подъездную дорогу от ворот, и Ренита занялась пациентами. Шестеро ребят держались спокойно, подтрунивая над собой и друг другом — кого-то слегка задела стрела, остальные не смогли увернуться от касательных ударов. И пусть это были все же не совсем царапины, и Ренита нескольким уже пообещала наложить швы, когда вернуться в лагерь, но назвать их тяжелораненными язык бы у нее не повернулся.

И ужас начался только после возвращения в лагерь, уже совсем поздней предрассветной ночью, когда одного за другим ее пациентов, намытых, зашитых и перевязанных, до глаз напоенных всеми необходимыми лекарствами, стали притаскивать их товарищи в одном и том же состоянии — бредящих, выгибающихся в судорогах.

Такого у нее еще не было за всю ее карьеру врача, и Ренита сначала перепугалась, что ее обвинят в плохом, но тут же взяла себя в руки — сначала надо было помочь ребятам, которые стонали и пытались сорвать повязки. Ей пришлось призвать на помощь не только своих капсариев, но и всех, кто был свободен. Не успела она проверить раны — не вызвана ли горячка быстро развившимся воспалением и жаром, как прибежал Друз:

— Яд! Ренита, в ранах может быть яд. Нам сейчас признался один гад на допросе. Там все оружие отравлено. Не смешно, но я сейчас пришлю к тебе скрибу, который перекладывал привезенный с виллы нож и порезал палец. Яду меньше, конечно, получил, но трясется и выгибается тоже. Да я и сам не понял вначале, что произошло. Вроде серьезный парень, а как понес полную чушь, я ему чуть тубусом по бритой башке не вломил.

Ренита бросилась пересматривать папирусы — она смутно уже догадалась, что это могло быть, но противоядия у нее не было. Орешки, из которых надо было выдавить масло и сделать настой в вине, хранились плохо, прогоркали, а стоили безумных денег. И надежно сберечь их умели только в хранилищах храма Флоры тамошние жрицы, которые и проводили все время в основном в заготовке лекарственных растений, путешествовали в их поисках не только в окрестностях Рима, но и в дальние провинции и были готовы ради этого на любые подвиги.

Ходили слухи, что жрицы помоложе и покрепче не уступают в выучке воинам преторианской гвардии, и что их и тренирует отставной трибун. Во всяком случае, Ренита доподлинно знала, что девчонки из храма Флоры не побоялись впятером подняться в Альпы в поисках какой-то редкостной луковицы, но, добыв луковицы, потеряли в снежной лавине двоих подруг, а сами вернулись еле живыми, с изуродованными холодом лицами и руками — их долго выхаживали на острове Эскулапа и даже вернули отчасти былую красоту. Но это не укротило пыл отважных жриц, и спустя полгода Ренита случайно узнала на симпозиуме врачей, что девушки уже отплыли от Брундизия, направляясь к берегам Альбиона на военной биреме, и даже нашли себе еще таких же безрассудных подруг, согласившихся таким маленьким девичьим кружком путешествовать долгие месяцы среди грубых моряков императорского флота.

Ренита знала, что ей не откажут в храме Флоры, и быстро нацарапала записку на вощеной табличке, чтобы отправить вестового. Но нравы жриц Флоры она тоже знала, и отправлять того же Вариния было бессмысленно — могли и не доверить ему драгоценное снадобье. Тут в ее поле зрения и попал Дарий, едва не засыпающий на коне — он вернулся из Палатинского дворца, куда вывез Октавиана, как только началась заварушка на вечеринке. Дарий выглядел не самым лучшим образом — от тоги пришлось избавиться сразу, и теперь на нем была только тонкая нижняя туника, прикрытая сверху тоже очень тонкой, незаметной под тогой, кольчугой. Меча у него не было — только нож, закрепленный на бедре, что в целом тоже не было обычным видом не только для обычного римлянина, но и для военного. Он мечтал только об одном — ополоснуться и упасть на койку. Но отказать Рените не смог — тем более, что увидел, в каком состоянии его же товарищи.

Дарий развернул коня, и вот он уже взбегает по ступеням храма Флоры. Дежурная жрица, вышедшая на его отчаянный стук в дверь, с подернутыми дремой глазами, но в полагающемся венке из полевых цветов, украшенном на спине несколькими яркими узкими лентами, спускающимися до талии, босая, в легком, ниспадающем до пят хитоне, окинула его взглядом:

— Чем могу? Сила растений никогда не спит, но каждый цветок распускается в положенный ему час. Что же разбудило тебя так рано?

— Старший центурион когорты спекулаторум. Вот записка от нашего врача, — отрапортовал он и прибавил совсем простым голосом. — Помоги, а?

Девушка, высокая, почти такого же роста, как Гайя, но намного тоньше, почти ломкая на первый взгляд, и напомнившая Дарию морскую рыбку, такую же тонкую и востроносенькую, с изворотливым гибким телом, пробежала глазами табличку:

— Понятно. Конечно, дам сейчас. Поставлю в известность старшую жрицу на всякий случай.

— Это долго? И она может не позволить?

— Не долго, мы все живем в храме. А насчет не позволить? Я Рениту знаю, но подпись поставить на воске кто угодно может. Да и ты не слишком похож на преторианца. Форма твоя где? С алым плащом? То то и оно.

— Девушка, — начал терять терпение Дарий, и без того вымотанный за сутки. — Давай позовем первый попавшийся патруль урбанариев. Они подтвердят мою личность. Посылать сейчас кого-то в лагерь за моими фалерами и за письмом от Рениты на пергаменте и с печатью префекта некогда. Там умирают люди.

Она прикусила губку в раздумье — и Дарий совсем не к месту подумал, что и губы у этой Рыбки похожи на гайины, тоже розовые и пухленькие, даже на взгляд нежные и гладкие.

На их пререкания сама явилась старшая жрица, женщина лет тридцати пяти, крупная, красивая остатками красоты, но довольно крепкая и далеко не миниатюрная. Она выслушала Дария, кивая своей красивой лепки головой, украшенной толстой, уложенной короной косой:

— Ладно, я все поняла. Естественно, мы поможем, — и она отдала распоряжения Рыбке, похвалив ее за осторожность.

Старшая жрица ушла, а Рыбка улыбнулась Дарию:

— Идем, поможешь мне открыть дверь хранилища.

Дарий устало поплелся за девушкой, перескакивающей со ступеньки на ступеньку крутой, спускающейся вниз из дальнего угла храмового зала лестнице.

— Держи факел, — протянула она ему единственный источник света, помогающий сориентироваться в кромешной тьме сухого, пахнущего травами и ягодами подземелья. — Смотри, осторожно, не подожги тут ничего.

Дарий огляделся — все вокруг было увешано пучками сухих трав, сухие листья лежали в разного размера корзинках, висели в виде нанизанных на нитку гирлянд и просто громоздились душистыми грудами на длинном узком столе. Рыбка со знанием дела переставила несколько деревянных коробок с плотно закрытыми крышками, прочитала, шевеля губами и попросив его поднести факел поближе, надпись на амфоре, приоткрыла провощеную ткань на глиняном простом горшочке — и отсыпала в мешочек, заранее принесенный с собой, горсть каких-то зерен.

— Вот. Этого хватит не только на десять человек, но и про запас.

— Спасибо. И великой богине Флоре спасибо. Как я должен отблагодарить тебя?

— Щедрость Флоры безгранична и не требует вознаграждения, — ответила девушка, глядя ему в глаза и не торопясь отдать мешочек со снадобьем. — Но вот растениям для продолжения жизни нужно, чтобы их опыляли. Тогда завязываются плоды, в которых вызревают семена.

— Что ты хочешь? — подавил зевок Дарий, у которого от душного воздуха подземелья начинала болеть голова. — Я не шмель, чтобы опылять цветы.

— Опыли меня, — и девушка обвила руками его шею.

— Девушка, — попытался сбросить осторожно ее руки Дарий. — Мне не до утех. Умирают мои товарищи. Иначе зачем бы я примчался на рассвете и в таком виде? За какими-то корешками.

— За орешками, — невозмутимо поправила она, но рук не убрала.

— Да пойми ты! — взмолился Дарий. — Ну не способен я сейчас на какие-то шалости.

— Шалости? — глаза девушки стали совершенно серьезными. — Постой, а ты разве не знаешь о нашем ритуале?

— Каком еще ритуале? — простонал Дарий, готовый уже придушить Рениту за ее торопливость и неумение объяснить все коротко и ясно, как получалось у Гайи. Если же врач пускалась в объяснения о выборах способов лечения, как пыталась не раз развлечь Дария, когда он находился на ее попечении, то могла говорить так долго и подробно, что даже он терял нить повествования и засыпал.

— Продолжения жизни. Ты пришел за очень сильно действующим лекарством. Я, конечно, разбираюсь еще в травах не так, как опытные жрицы, но это растение знаю. И мы с тобой должны отблагодарить Флору, великую и дарящую свою благодать всем, от мельчайшей мухи и до огромного слона, тоже питающегося листьями.

— А если нет?

— Боюсь, что лекарство может наделать бед.

— Не поможет? — недоверчиво поинтересовался Дарий, думая про себя, а нет ли смысла позвать старшую жрицу и пожаловаться на странную девчонку, явно просто так пытающуюся затащить его в постель.

Дарий был зол необыкновенно — он устал, он переживал за друзей, хотел ответить добром на доброту Рениты, которую она проявила к нему, выхаживая после двух ранений, и вот теперь должен переспать с какой-то худющей девчонкой в венке, все-то и достоинств которой — отдаленное сходство с Гайей. Но Гайя никогда не стала бы домогаться мужчину, тем более так нагло и упрямо — Гайя нравилась ему прежде всего своей гордостью. И он помнил, как в Сирии она твердо запретила ему говорить кому-либо, что она женщина, и добровольно несла двойную тяжесть службы в образе лихого разведчика Гая, за безрассудной отвагой которого целая застава прикордонников не смогла распознать девушку.

— Поможет. Это лекарство, а не колдовство. Но вот гнев богини может упасть на голову твою или тех, кто тебе дорог.

— Старшая жрица тоже так думает? — устало опустился Дарий на ступеньку лестницы.

— Естественно, — просто ответила девушка, тоже уставшая от спора на рассвете. — Иначе не послала бы меня с тобой.

— Логично, — вздохнул Дарий и вдруг резко взлетел на обе ноги и попытался выхватить у жрицы мешочек с орешками.

Но неожиданно для себя он пошатнулся и едва не упал на пятую точку от неожиданности — перед его носом пролетела напряженная босая нога девушки, едва не врезавшись ему в ухо, увернуться ему помогла отточенная реакция фехтовальщика.

— Ты что творишь? — спросил он у девушки, уже еле сдерживая ярость.

Она решила действовать с ним по-мужски, и он счел руки развязанными — смог оценить технику и силу ее удара, и понял, что хоть до Гайи ей далеко, но девочка тоже не только украшать венок лентами умеет. Он попробовал еще раз протянуть руку к заветному мешочку — и снова в ответ мгновенный блок и сокрушительная атака. Она не испугалась, даже когда он нарочно обозначил, но в самой крайней точке отвел в сторону удар в лицо — широко распахнутые серые, как у него самого, глаза Рыбки не дрогнули.

Она отпрыгнула и рассмеялась:

— Ты теряешь время, — и снова посерьезнела. — Да пойми ты, упрямая голова. Не мы придумали ритуалы во славу великой и щедрой Флоры. Нам остается лишь следовать им и бережно охранять.

— Охранять? Ну это у тебя получается, поверь знающему человеку, — перевел дыхание Дарий.

— А почему не должно? Я выполняю послушание по охране храма. Кто-то выращивает растения, сутками напролет возделывая почву и таская воду для полива, и их пальцы к осени напоминают коричневые и корявые коренья. А у кого-то из моих подруг получается путешествовать и находить редкие растения. Мы здесь не боимся тяжелой и опасной работы.

— А ты?

— А я и еще несколько сильных девушек охраняем храм. Мужчинам сюда можно только в качестве посетителей, да и то тебе оказана особая честь, раз старшая жрица пустила тебя в хранилище со мной.

— А ритуал это ваш? С опылением?

— Это тоже моя обязанность.

— Хорошо, — сдался он. — Если я тебе дам честное офицерское слово, что вернусь, как только лекарство будет в руках Рениты?

— Поверю. Но шутить с богиней не советую.

Дарий принял из ее рук драгоценное снадобье, спрятал его за пазухой и опрометью выскочил из храма, прямо с третьей ступеньки запрыгнув на коня.

— Наконец-то, — всплеснула руками Ренита, по-прежнему мечущаяся вместе со своими добровольными помощниками среди содрогающихся и стонущих раненых, которых им удалось избавить от мешающей прерывающемуся дыханию одежды и уложить на койки, с которых они того гляди бы могли сорваться, если их не удерживать.

Она приготовила отвар, стала поить их и прикладывать к ранам смоченные этим же отваром повязки. Постепенно ребята начали успокаиваться, ровнее дышать, их взгляды стали более осмысленными. Некоторые вполне серьезно стали удивляться, как это они заснули у себя в палатке, а проснулись в госпитале, да еще и привязанные к кроватям. Ренита не стала вдаваться в подробности:

— Вас всех ранили отравленным оружием. Спасибо Друзу, мы узнали это вовремя. Спасибо вашим друзьям, что заметили неладно. И спасибо Дарию, который вовремя привез противоядие. А теперь постарайтесь заснуть и отдохнуть как следует, — она прошлась между ними еще раз, проверяя привычными движениями повязки и лбы, укрывая одеялами. — А где, кстати, Дарий?

Она негромко, между делом поинтересовалась у капсария, так как тоже беспокоилась о Дарии и хотела поблагодарить его за то, что безотказно отправился в храм. Ренита запоздало вспомнила, что храмовые охранницы могли потребовать от него ритуала опыления, но не думала, что для красавца Дария это может быть затруднительным — жрицы Флоры все были очень красивы, их тщательно отбирали, а часть из них выросла из девочек, родившихся в результате как раз таки священного опыления юных охранниц.

— Дарий велел передать, что вернулся в храм Флоры и будет в лагере позже, — ответил ей капсарий, и Ренита содрогнулась от нехорошего предчувствия.

Дарий снова проделал путь к храму — лишь заменил почти загнанного коня да накинул плащ. Он подумал, что и сам порядком загнан, и может просто не суметь ответить на все ожидания жрицы, но он дал слово, а выбор за ней — она должна была заметить, что он едва не падает от усталости.

Жрица встретила его на пороге храма — и ему показалось, что цветы в ее венке уже другие, свежие.

— Я знала, что ты вернешься. Ты же дал слово офицера.

— Вернулся. Но знаешь, я тебе честно признаюсь, что поспал бы не с тобой, а рядом с тобой. Или просто на этом крыльце…

Она подхватила его под руку и заглянула в глаза:

— Ты отважный воин и честный человек. Никто не собирается над тобой издеваться. Я предлагаю тебе ванну, хороший завтрак, отдых в мягкой чистой постели.

— Звучит потрясающе, — вздохнул Дарий, и она радостно протянула ему руку.

А дальше он действительно забыл обо всем — худое с первого взгляда тело девушки оказалось жилистым и сильным, почти таким же гибким, как у Гайи, а ее познания в деле любви были гораздо солиднее. Рыбка была раскована и откровенна, она выгибалась от каждого его прикосновения, урчала от восторга и не стеснялась дарить ему такие ласки, о которых ни он, ни Гайя и помыслить не могли бы — щекотала языком живот и грудь, терлась своей небольшой крепкой грудкой о его грудь, сползая к бедрам и заставляя его забыть про сон и усталость. Наконец, совершенно обезумевший от ее ласк Дарий обхватил трепещущее тело Рыбки и бросил на себя — она только того и ждала, описала, ломаясь в талии, круг над ним и опустилась на его ждущее приказа, как взведенная баллиста, естество.

И вот тут Дарий едва не потерял сознание от наслаждения — и от изумления. Рыбка, несмотря на свою потрясающую наглость, оказалась девственницей. Рухнув на него, она вскрикнула неожиданно тонким голосом и всхлипнула:

— Ой, мамочка… Великая богиня…

Дарий приподнял торс, притянул ее лицо к себе и поцеловал этот чувственный пухлый рот с закушенными от страха и боли губами:

— Несмышленыш. Ну все, все… Успокойся… Неужели так больно?

Она покачала головой, сглатывая слезы:

— Нет. Вовсе нет. Я просто испугалась.

— Эх ты, воин…

Дарий понял, что девчонку научили приемам обольщения и вбили в голову уверенность в незыблемости ритуала — и попади она в руки кого-нибудь другого, могла бы и погибнуть, пасть жертвой своего же лицедейства. Они и сам едва не принял ее за искушенную в делах любви — и только врожденная способность быть мягким только в постели с женщиной спасала девчонку от грубого вторжения.

Он постарался сгладить свою невнимательность — ласкал и целовал ее, слизывал слезинки с длинных ресниц, и в конце концов она заснула в его объятиях после того, как Дарий сумел ей показать, что на самом деле она должна была ожидать от него.

* * *

Гайя освободилась от дел только ближе к вечеру. Даже тренируя молодых воинов, она украдкой поглядывала — не появилась ли рослая фигура Кэма. Она совершенно не исключала, что могучий организм Кэма справится с болью и с действием яда, и он, проснувшись и не застав ее дома, отправится на службу.

Но, к ее облегчению, Кэм не появился, а раз управляющий не прислал гонца с тревожными сообщениями, то значит, все там в порядке.

Гайя самозабвенно отдалась тренировке, чувствуя себя несколько виноватой перед ребятами — то она была в командировке, то лечилась, то вот это нудное задание во дворце, с которым получилось, что она даже по возвращении из Сирии не слишком часто проводила занятия, а уж с появлением Лонгина была рада, что он готов поделиться с ребятами своими приемами.

Наконец, загнав себя и парней, она отпустила их мыться и отдыхать.

— Гайя, а ты теперь снова будешь тренировки сама проводить? — спросил у нее задержавшийся на площадке Вариний.

— Постараюсь. А ты делаешь успехи! Молодец!

— А что толку? Вот и ты, и остальные командиры, и даже Рагнар, все твердят, что у меня хорошая хватка, что я выносливый. А на боевые выезды не берут.

— А ты просил?

— Постоянно, — признался юноша. — Каждый раз. Говорят, рано еще, иди коней чисти.

— А на учениях ты что-то делал?

— Да все. Квинт даже как-то похвалил. Но на следующий же день снова не взял.

Гайе было приятно слышать, что у Вариния не пропало желание служить, что он справляется со всеми трудностями и умеет дружить с товарищами. Она уже слышала хорошие отзывы того же Квинта о юноше. Но как ей было объяснить рвущемуся в бой молодому солдату, что они все из последних сил берегут его, стараясь до последнего не бросать в ту бойню, в которую иной раз вляпываются сами.

— Погоди. Не торопи коней. Всему свое время.

— А ты возьмешь меня? Или тоже не доверяешь?

— Доверяю. И возьму. Но это не означает, что завтра.

— И то хорошо, — он улыбнулся ей широкой открытой улыбкой на усталом и перемазанном за несколько часов возни в пыли лице.

— Все, беги мойся и отдыхай. Надеюсь, тут ты не прячешься от воды? — вспомнила она страхи Вариния в лудусе.

Он рассмеялся свободным и счастливым смехом:

— Нет! Конечно, нет. В лудусе я не от воды прятался. А от некоторых купающихся… ну ты меня поняла…

— Поняла, — кивнула она серьезно. — Все, беги. Я тоже устала…

Она не кривила душой — все же сказывались пережитые ранения, и ей стало немного труднее тренироваться в таком темпе наравне с молодыми мужчинами. На каком-то моменте сегодня она даже почувствовала, что ей не хватает дыхания…

Сил мыться в ледяной воде не было, просить согреть тоже было неудобно — она знала, что греют воду в котлах для госпиталя по просьбе Рениты, но самой досаждать лишними просьбами не хотелось. Гайя заглянула в свою палатку, где переодевалась к тренировке и оставила форму с доспехами — надевать сейчас белоснежную тунику на потное и пропыленное тело тоже не хотелось. В конце концов она плюнула, сдернула со стены простой походный плащ, завернулась в него и поехала домой, чтобы там спокойно плюхнуться в теплую ванну, перекусить вместе с Кэмом и заползти под одеяло в своей комнате. Девушка была уверена, что если Кэм и ждет ее дома, то наверняка для того, чтобы извиниться за слова, сказанные ночью. В душе она боялась этого — возможно, оттого так безжалостно и гоняла саму себя на тренировке, хотя могла бы стоять и просто отдавать команды, показав прием пару раз и все. Ей так хотелось ночью верить, что Кэм был искренен с ней — и вот утром, узнав о действии яда, под которое он тоже попал, она снова ощутила удар под колени.

Гайя остановила коня, чувствуя, как вместе с замолчавшим цоканием подков по мостовой перестало биться и ее сердце. Она не знала, чего хочет сейчас больше — узнать, что Кэм проснулся без нее и уехал или застать его спящим с неизбежным объяснением о произошедшем между ними ночью.

Ее сердце забилось снова и очень быстро, едва не выпрыгивая из груди — Гайя подумала, что была б в доспехах, точно погнулись бы грудные пластины. Кэм сбежал к ней навстречу с парадной лестницы:

— Наконец-то! — и протянул руки, снимая ее с коня.

Гайя запротестовала было:

— Не хватай меня на руки! Рана откроется.

Но он быстро и весело сказал ей, накрывая протестующий рот девушки легким приветственным поцелуем:

— Если дергаться не будешь, то ничего не откроется, — и прибавил совсем тихо. — Я так скучал без тебя.

Гайя смутилась — она ожидала чего угодно, но не продолжения нежности, и подумала, что, возможно, Кэмиллус хочет таким образом загладить свое черезчур откровенное поведение накануне.

— Я была в лагере. Провела тренировку. Посмотрела протоколы допросов. А заодно забежала к Рените. Оказалось, что им там лихо пришлось всем. Все оружие у поганцев было отравлено. Ребят еле спасли. А твой организм, видать, действительно к ядам не очень восприимчив.

— А вообще-то я так и подумал уже днем, когда проснулся. Что все же яд какой-то в крови бродил. Еле встал. Голова как не своя. Оторвать, в канаву бросить и собаки есть не станут.

— И сейчас? — Гайя слишком хорощо знала, каково это терпеть головную боль.

— Прошла. Отлежался, отсиделся. У тебя тут и библиотека потрясающая. Не помню, когда уже и свиток в руки брал крайний раз и не так, чтобы доходы с расходами посчитать, а для души. Гомер, Гесиод…

— Рада, что тебе полегче. И что голова прояснилась. Ничего страшного, я все понимаю. Наверное, в горячке тоже чушь несла? Так что забудь, мы все также друзья.

— О чем ты? — не понял сначала Кэм, но по тому, как при этих словах напряглось ее тело в его руках, догадался обо всем.

— О то, о чем ты проболтался ночью… — ее голос был абсолютным спокойствием, и лишь по телу пробежала каменеющая дорожка дрожи.

Он понял ее сомнения, но не ответил ничего, а только улыбнулся.

Он ногой открыл дверь в ванную, уже наполненную легким паром, поднимающимся от горячей воды, поставил ее на ноги и решительно снял с Гайи плащ, откинув капюшон, под которым она спрятала свалявшиеся, жесткие от пота и посеревшие от пыли волосы.

— Котенок ты мой. Маленький и серенький, — рассмеялся Кэм, взъерошивая ее слипшиеся колечки. — В твоей голове можно посеять репу.

Девушка полыхнула от смущения, и он поспешил прижать ее к себе такую, как есть — всю в пыли, в пропотевшем строфосе и сублигакулюме.

— Ты прекрасна. Персефона, вышедшая на земную поверхность. И твои драконы нарезвились вдоволь?

Она кивнула, успокаиваясь.

— Работы непочатый край. Много молодых ребят. Рвение есть, сил полно, но им не хватает знаний, еще не вошли в плоть и кровь те приемы, которые у опытных воинов получаются сами собой. Они рвутся в бой, а я понимаю, что не вернутся оттуда.

— Понимаю, — кивнул он. — Погоди, сейчас чуть подживет бок, и составлю тебе компанию. Жаль, Лонгин погиб. Сам хотел у него кое-чему поучиться.

Они замолчали одновременно, потому что каждого из них захлестнули тяжелые воспоминания. Кэмиллус первым нарушил воцарившуюся тишину:

— Ложись-ка на скамью, и я разотру тебя мылом.

Она отдалась во власть его сильных и одновременно нежных рук, растирающих ее усталое, покрывшееся свежими синяками тело, разведенным с водой и взбитым в пену галльским мылом. Он оттирал грязь, въевшуюся в ее кожу за день бросков и захватов на покрытой слоем мягкой пыли утоптанной площадки для тренировок, и одновременно массировал ее мышцы, заставляя их расслабиться. Кэм несколько раз окатил ее теплой водой, смывая пену, а затем снова подхватил на руки, расслабленную и полудремлющую:

— Точно котенок. Теперь золотисто-белый, но все равно крошечный легкий гибкий котенок.

Мужчина опустил ее в ванну с теплой водой, продолжая ласкать все ее тело, обводя поцелуями контуры драконов, и Гайя опомнилась ненадолго лишь тогда, когда сама потянулась за его поцелуем.

А дальше мир перестал для нее существовать, и она не смогла возразить даже тогда, когда Кэм присоединился к ней в ванне.

Придя в себя окончательно и выбравшись из сладких облаков непривычных ощущений, она тут же забеспокоилась о Кэме:

— Ты же намочил повязку! Так мы вообще не продвинемся в лечении!

Он снова поцеловал ее — и снова удивительно легко, воздушно и при этом так, что мурашки снова побежали по ее телу и голове. Но Гайя побоялась снова расслабиться, и остановила его:

— Кэм, дай теперь я за тобой поухаживаю.

— Ну хорошо, — прикрыл он глаза в предвкушении предстоящего удовольствия от ее ласковых аккуратных прикосновений, когда она будет обрабатывать рану и накладывать новую повязку, невольно обхватывая его всего руками вокруг талии.

Выносливый организм Кэмиллуса, унаследовавший здоровое начало и матери-патрицианки, и отца-воина, восстанавливался удивительно быстро, несмотря на опасения Гайи, которая вовсе не была уверена в пользе такой ночной активности для раненного. Спросить у Рениты она постеснялась — все же дело касалось не ее одной, и, хотя Ренита не была никогда замечена в сплетнях, да и с кем бы ей обсуждать новости в лагере, но все же Гайя считала, что чем меньше круг людей, владеющих какой-то информацией, тем лучше. К тому же она видела, что Рените и без того забот хватает.

Выезды и жесткие тренировки, мало чем отличающиеся от реальной боевой работы, следовали одно за другим, и Ренита едва успевала поворачиваться, несмотря на беременность. Она постепенно смирилась со своим положением, ушли тошнота и недомогания первых месяцев, и женщина немного успокоилась — к тому же и Таранис снова стал с ней мягким и внимательным, если только успевал увидеться.

Ренита время от времени навещала Юлию и Гортензию — теперь всех троих женщин связывало общее. Беспокоило ее одно — родится через полгода ребенок, и куда она его принесет? В палатку, где кроме нее, еще около десятка офицеров, которым надо отдыхать в редкие свободные часы, а не слушать плач обмочившегося младенца. К тому же лагерь преторианской гвардии вряд ли украсят сохнущие пеленки — хотя развешивала же она за госпитальными палатками выстиранные бинты, простыни и полотенца. Все эти мысли делали ее еще более мрачной и озабоченной, и хмурое выражение лица она усилием воли прогоняла только тогда, когда общалась с пациентами — им она неизменно старалась внушить уверенность в скором выздоровлении и в том, что она и стоящие за ее плечами Эскулап, Махаон и Подалирий вместе с Телесфором, мелким божеством выздоровления, помогут им в этом. Ребята шутили, что не иначе как именно крошечный Телесфор и сидит у в животе, чтобы быть всегда под рукой.

Совершенно выбил ее из колеи Дарий, который пришел как-то в палатку поздним вечером после утомительной тренировки, даже не вытерев холодной воды, которой облился прямо из ведра.

— Ренита, ты не спишь?

— Нет. Пытаюсь. Но Тараниса опять нет, и мне тревожно.

— Не надо. Сегодня ему точно ничего не угрожает. Он дежурит во дворце.

— Ты так говоришь, как будто он там лежит на пиршественном ложе с персиком в одной руке и грушей в другой. Я же знаю, что сидит где-то на крыше среди голубиного помета и выцеливает какие-нибудь подступы к дворцу.

— Во всяком случае, кроме голубей, ему сейчас никто не угрожает. Это тебя успокаивает?

— Нет, конечно, — она завернулась поплотнее в грубое солдатское одеяло и откинула косу. — А ты хотел о чем-то поговорить, раз окликнул?

— Именно, — присел он на край ее койки. — Понимаешь, такое дело… Мне надо знать, через сколько женщина узнает, что понесла?

— Дарий, — удивилась Ренита. — Давай-ка выкладывай, что ты натворил. Гайя?!

— Ну, знаешь, — обиделся Дарий. — В храм Флоры декаду назад кто меня посылал? И не говори, что не знала.

— Знала, — уткнулась она смущенно в подушку. — Просто не подумала, что для тебя это вообще станет хоть каким-то событием.

— Вот уж приласкала, — протянул Дарий со смешанным чувством. — Это что, у меня тут такая репутация?!

Ренита молчала, понимая, что сболтнула лишнее. Она знала, что Дарий несколько дней жил у Гайи, и что Марса уже давно нет в городе, и видела, как расцвела и похорошела ее подруга. Бесхитростный ум женщины связал все это воедино — и не ошибся.

— Прости, — спохватилась она. — А что касается твоего вопроса. Обычно женщина догадывается сама по незаметным внешне изменениям в своем теле. Ну не буду же я тебе сейчас рассказывать про прервавшиеся регулы и утреннюю тошноту. Поверь на слово.

— Верю. А со стороны?

— Живот. И на каком-то этапе ребенок начинает там шевелиться, расправлять ручки и ножки.

— А у тебя?

— Пока нет. Обещаю, дам пощупать. Самой интересно. У Юлии уже вовсю борются там.

— Как?

— Кулачонками колотят. Все в отца.

— И в деда.

— Точно. Так погоди, ты беспокоишься о том, не стал ли ты отцом ребенка жрицы Флоры?

Дарий кивнул.

— Ты этого никогда не узнаешь, — заверила его Ренита. — В любом случае она будет счастлива. Если родится мальчик, то ее с приданым для ребенка отправят домой к родителям, и вся семья будет гордиться подарком Флоры. Служба такой жрицы заканчивается, но ее с радостью возьмут замуж. Уже же будут видны ее способности рожать здоровых сыновей.

— А если дочь?

— Еще лучше. Будет расти с матерью рядом при храме. С малолетства будет изучать ботанику, траволечение. А если определят по задаткам в охрану храма, то и боевые приемы.

— То есть ей ничто не угрожает?

— Нет, конечно. Второй раз на этот ритуал не пошлют, если Флора подарила счастье материнства. Это же особый ритуал. Женщины, которые не могут годами забеременеть, проводят ночь в храме Флоры и платят за это немалые деньги. Считается, что на них тоже может сойти милость богини.

— Ладно, ты меня все же немного успокоила. А если я все же зайду к жрице. Ей не попадет?

— Попадет. Да она и сама не станет с тобой общаться. К тому же, ее уже наверняка освободили от несения охранной службы. Будущих матерей в храме Флоры берегут. Плетет венки, наверное. Или сушит яблоки. Так что ложись спать, — она так глубоко зевнула, что Дарий устыдился лишать возможности отдохнуть и без того загнанного врача, к тому же уже заметно беременную.

Он и сам порядком устал, поэтому скользнул в свою койку, покрутился немного, раздумывая о худенькой юной Рыбке, которой теперь по его вине предстояло вот так же распухать и уставать, как Рените. «Ребенок у ребенка — это совсем не хорошо», — подумал Дарий, окончательно засыпая.

* * *

Гайя и Кэм вернулись домой вместе. Рана Кэмиллуса почти затянулась, и сидеть дома он отказывался категорически, хотя префект и не разрешил ему еще вернуться к своим обязанностям телохранителя. Крупное гнездо заговора было разгромлено подчистую, и сведения, которые получали спекулатории от перекупленных предателей и просто от честных людей, которые были рады поделиться с ними своими наблюдениями, это подтверждали.

Кэм, как и обещал, помогал Гайе проводить тренировки — тело просило движения, привычных нагрузок, и он постепенно входил в свою обычную колею. Но вот возвращаться в лагерь пока не торопился, а Гайя и не напоминала. Ей и самой было приятно, что вечерами есть с кем поговорить, а не сидеть в пустом гулком доме, поедая в одиночестве свой ужин.

Она перестала мучиться угрызениями совести, раз за разом просыпаясь в объятиях Кэма и видя сразу, как открывает глаза, его покрытую узорами и шрамами грудь. Кэм удивительным образом умудрялся соблазнить ее даже тогда, когда они оба приволакивались домой еле живые от усталости, пропыленные, потные, оголодавшие за целый день беготни где-нибудь по окрестным лесам или старым каменным выработкам за Пыльной улицей.

Гайя радовалась, что с каждым днем она может быть все более уверена в своих бойцах, за которых несла теперь ответственность лишь ненамного меньшую, чем префект.

Секст Фонтей радовался, что у него теперь так надежно прикрыта спина — он успел испытать все трудности, свалившиеся на него в отсутствие Гайи. Казалось бы, таких центурионов было больше половины когорты, что само по себе необычно для римской армии, но вот уехала Гайя — и оказалось, что не могут быстро и спокойно, не прибегая к крайним мерам, разговорить пойманного злочинника, что не сумели договориться между собой командиры групп, и в результате одна из них оказалась без прикрытия и поддержки. И так во многом, всего и не перечислить…

И вот теперь Гайя, сразу окончательно повзрослевшая, ставшая еще более сдержанной и жесткой, но не утратившая гибкости и молниеносности своего ума, снова взяла на себя часть его забот — и на этот раз еще и в соответствии с новым званием. Но Фонтей опытным глазом все же видел, да и собственный горький опыт подсказывал — никогда уже Гайе не стать той отчаянной сорви-головой, которой она была в свои двадцать лет, служа под его началом еще в Германии. И дело не только в том, что она, наконец, поняла, что многие задачи можно решить не только отвагой, помноженной на силу и ловкость, но и хитроумными обходными путями. Она научилась предвидеть удары врага и расставлять им ловушки — это сберегало и ее, и ребят, которых она вела за собой.

Но видел Фонтей и обратную сторону честной и беззаветной службы — пусть Гайя и скрывала тщательно не только от всех, но и от самой себя, но тяжелые ранения давали о себе знать. Префект видел, как она часто уходила с тренировочной площадки, где потрясала закаленных молодых воинов своей ловкостью и выносливостью, белая как лилия, а не раскрасневшаяся от напряжения, как остальные. Однажды Фонтей заметил, как клинок выскользнул у нее из левой руки после напряженного учебного боя возле деревянного чучела — и порадовался, что девушка в этот час была одна там, потому что знал, насколько она горда и как не потерпит чьего-либо сочувствия.

Он выбрал момент и попытался поговорить с ней:

— Ты великолепный командир. И за короткое время сумела подготовить толковых молодых офицеров. Хватит уже тебе влетать первой на штурме или ночевать в чистом поле.

— Это отставка? — ледяным голосом поинтересовалась Гайя, взглянув ему в глаза таким взглядом спокойных кошачьих глаз, что префект содрогнулся от силы ее взора. — Хочешь списать?

— Не сходи с ума, — осадил он ее. — Хочу, чтобы ты занялась той работой, до которой у нас до сих пор не дошли руки. А я понял, насколько она важна. Речь идет о предателях с опытом. О тех, кто за сестерции продал Отечество, а затем перепродал нам своих новых «друзей».

— Что ж, я не привыкла обсуждать приказы и выбирать задания по вкусу. Если Риму надо, чтобы я возилась с этой мразью, я готова. Кто-то все равно должен это делать. А мы таки убедились, что вовремя полученные сведения сберегают головы наших ребят.

— Если эти сведения достоверны, — подчеркнул префект.

— Да. — согласилась она.

— Марс сейчас в Брундизии занимается похожим делом, — как бы между прочим заметил префект.

— Он не вернется в ближайшее время? — она попыталась казаться как можно спокойнее, но сердце снова заколотилось так, что едва не разнесло доспехи.

— Жду со дня на день. Недавно присылал донесение с виаторами. Марс молодец. И в этом твоя заслуга немалая.

— При чем тут я?

— Не скромничай. Я прекрасно помню и тебя, и его в самом начале службы. Вообще не думал, что из капризного сопляка получится такой воин.

— Я тоже была соплячкой. Взбалмошная девчонка, побежавшая навстречу судьбе.

— Ты никогда не была соплячкой. И девчонкой. Если хочешь знать, ты всегда была красавицей. Только не понимала этого. А я, болван, не умел тебе этого объяснить. Разбивал тебе нос на тренировках, а после сам не спал и мучился угрызениями совести. А наутро снова посылал тебя в разведку, отдавая себе отчет, что оттуда тебя могут и принести.

— Конечно. Не бросят же в овраге, — не поняла она его мысль, и префект в душе отругал себя за плохо подвешенный язык, помешавший ему сделать политическую карьеру по возвращении в Рим, и тут же утешил себя тем, что командовал всегда членораздельно.

— Прости меня, Гайя, — выдохнул Фонтей слова, просившиеся на язык еще много лет назад, когда хрупкая девочка в иссеченных доспехах молча и тихо лежала с пробитым бедром на вытоптанной траве среди ругающихся на чем свет стоит таких же окровавленных легионеров, ждущих своей доли внимания сбившихся с ног легионных врачей после кровопролитной стычки с варварами.

Он тогда не мог сделать для нее ничего — даже приказать забрать раньше других на операционный стол, потому что многие его воины были ранены гораздо тяжелее. А девочка и не просила ни о чем — смотрела в небо своими глубокими кошачьими глазами и только смаргивала иногда, не давая слезинкам вытечь из глаз.

— Командир, — она всмотрелась в его лицо. — Что с тобой сегодня? Что-то с Юлией? С Гортензией?

Префект взял себя в руки:

— Старею, трибун Флавия. Устал я уже от всего этого. И ко дворцу никогда не привыкну. А вот у тебя получается великолепно. Ты так красива, что никто и не думает о тебе в этот момент как об офицере при исполнении.

— Однако ты бы знал, как надоели расспросами именно о службе. И ты не представляешь, какие подробности интересуют молодых матрон!

— Догадываюсь, — хохотнул префект. — Удиви их, Гайя… Но тем не менее, заметь, ты для них такая же диковинка, как разрисованные Кэмиллус и Рагнар. И виться вокруг тебя престижно. Вот и пользуйся этим. Аквилу тебе в руки.

— И барабан на шею?

— Нет. Вот его не надо. Чем тише и чище будем работать, тем лучше. Шум и шорох были нужны в первое время. Мы должны были дать всем понять, что мы есть и многое можем. Что появляемся внезапно и действуем безжалостно. Это никуда не уйдет. И штурмы будут, и захваты. Но тебе придется дело иметь не с мелкой сошкой, и даже не с главарями наемников и предателей. У них у всех есть заказчики и патроны в высшей части римского общества. В Сенате. В ближайшем окружении Августа. Вот где ты будешь вылавливать погань, а не в канализации.

— Ясно. Постараюсь не подвести.

* * *

Марс вернулся внезапно.

Гайя и Кэм в этот день никуда не спешили утром, потому что накануне вернулись из Палатинского дворца перед самым рассветом.

Гайя снова мучилась от головной боли, сжимавшей ее лоб железными обручами. Запах курящихся благовоний, гирлянд вянущей в духоте троянды, насыщенного пряностями дорогого густого вина, разбавляемого в кратерах кипящей водой из серебряной аутепты, пышущей паром, изысканные сирийские духи женщин — все это смешивалось в один ужасный миазм, пропитавший дворец императора. Октавиан и сам ненавидел все эти сборища — но поощрял, так как это давало ему возможность видеть постоянно и во всей «красе» весь цвет Рима. А Гайя не отказывалась бросить лепестки друг другу в чашу какому-нибудь изрядно нанектарившемуся патрицию и сочувственно выслушать пьяный треп о тяжкой доле лучшего помощника императора в деле управления государством. Чего она не боялась — это приставаний, с которыми было как-то незаметно покончено. Защиту давал ее статус старшего офицера, боевые заслуги — а вот поболтать к ней шли и пооткровенничать как к красивой и умной женщине.

И вот поздним утром, полулежа на кушетке, выставленной на открытую террасу, Гайя в легкой домашней столе, с распущенными после мытья волосами, наслаждалась гроздью первого в этом году розового винограда. Кэм, которого утром сменил Рагнар, приняв под свою охрану Марциала на выходе из дворца, тоже дремал, нежась на солнце. Сил на спарринги у них не было, и они отложили их на послеобеденное время, чтобы размяться, намыться, нарядиться и отправиться вновь нести свою службу.

Легкие шаги простучали по атриуму:

— Гайя!

Она вскочила на знакомый голос.

— Марс! Живой!

Она бросилась ему навстречу, путаясь в складках упавшего пледа, и оглядывала его со всех сторон. Гайя поняла, что Марс нарочно явился к ней уже из дома, не только умытый и побритый с дороги, но и переодетый в легкую короткую эксомиду, едва прикрывшую бедра и левое плечо — он хотел сразу показать ей, что не только жив, но и совершенно здоров. Но у Гайи уже сорвалось с языка:

— Не ранен?

— Ни царапинки! — он подхватил ее на руки и закружил по террасе, целуя в губы и в смеющиеся глаза. — Гайя! Ты стала такой красавицей!

— Да уж, — фыркнула она. — Невыспавшаяся и растрепанная.

— Да какая угодно! — Марс целовал ее снова и снова, не в силах оторваться от этой гладкой душистой кожи. — Ты все так же пахнешь лотосом!

— Далеко не всегда, и ты это знаешь, — кокетливо заметила она, пытаясь достать ногами пол.

— Для меня всегда. Ты снилась мне каждую ночь, — и тут он осекся, встретившись с взглядом незамеченного им Кэмиллуса.

— Марс, ты же наверное, голодный с дороги? — Гайя наконец, обрела под ногами твердую почву и смогла поцеловать Марса в ответ. Она была так рада тому, что он вернулся живым и здоровым, что он снова рядом, что целовала его самозабвенно, пока не сообразила, что раз он с утра появился у нее дома, значит, провел на коне всю ночь.

— Не откажусь, — ответил он уже гораздо спокойнее, не сводя края зрения с Кэмиллуса, застывшего изваянием в стороне. — Я же сразу доложил префекту о возвращении, сдал привезенные документы, там же в лагере ополоснулся, доспехи сбросил и к тебе. А тут…

— Погоди, я сейчас скажу управляющему, чтобы поторопился с завтраком, — и она выпорхнула за дверь.

Кэм и Марс обнялись, похлопывая друг друга по спине — все же они были боевыми товарищами и прошли вместе через серьезные испытания. Но Марс после первых приветствий вдруг отшатнулся от Кэма и тот все понял без слов.

— Да.

И это негромкое, бесцветное «да» прозвучало для Марса как самый оглушающий гром. Он вздрогнул, как раненый, и застонал.

— Меня не было слишком долго…

— Месяц это не срок, если ты ее любишь столько лет, — все так же негромко проговорил Кэм, как будто рассуждал сам с собой.

— Но она выбрала тебя…

— Уверен? А я помню, что это выбор Аида. И спорить с повелителем подземного мира я бы не стал.

— Невеста смерти стала невестой на двоих. Помню, — склонил голову Марс. — Но все надеялся, что это морок какой-то.

— Как видишь, нет, — взгляд Кэма заставил Марса собрать волю в кулак и не вспылить.

Марс вовремя понял, что своим гневом сейчас только причинит Гайе лишнюю боль. И к тому же он так соскучился без нее, что был готов уже смириться и с присутствием Кэма.

Вернулась Гайя — и Марс снова залюбовался ее ладной фигурой, гордой посадкой головы.

— А ты расцветаешь! Вот уж не думал, что духота большого города так может пойти тебе на пользу! — совершенно искренне воскликнул Марс, принимаясь со всеми за еду. — И волосы твои отросли.

— Ой, эти волосы, — засмеялась Гайя, встряхнув локонами, которые она успела таки расчесать, пока бегала звать управляющего. — Тут они неожиданно оказались в центре внимания. С меня взяли пример.

И она залилась беззвучным смехом, невольно привалившись к плечу Марса, у которого едва не выпал из рук кусок лепешки, намазанной свежим козьим сыром с зеленью.

— Пара дурочек срезали свои волосенки, чтобы они тоже едва достигали плеч, — вставил свое замечание Кэм. — Но они не учли, что у Гайи вьются, и чем влажнее воздух вокруг, тем больше. А у тех наоборот. Они пошли в термы, и их навитые кипасисом колечки все повисли мокрыми прядями.

— А ты откуда знаешь? — едко поинтересовался Марс. — Ходишь в термы на женскую половину? Доверили тебе простыни?

Кэм оставил его язвительность без внимания, понимая, какие чувства бродят в душе товарища.

Гайя постаралась, заметив повисшее предгрозовое напряжение в воздухе, переключить их внимание на что-то более интересное для всех, и поделилась последними новостями когорты.

— И ты, Марс, снова со мной в паре! — заключила она свой рассказ. — Наверное, командир тебе уже об этом сказал?

— Более того. Я уже сегодня вечером сопровождаю тебя во дворец.

— Отлично. Тогда тебе надо передохнуть. Хочешь, оставайся? У меня, как видишь, прекрасная кухня. Пришлось девчонок самой немного поучить, но зато теперь мы можем есть, не опасаясь за свой желудок. Все легкое и полезное. Никаких этих зажаренных в жире кусков мяса и теста.

— Ну да, — согласился Марс. — Ренита же любит цитировать Гиппократа своего дорогого про еду как лекарство. Как она там?

— Округляется, — снова отозвался Кэм.

Они ели, болтали, гуляли по саду, успели обсудить все новости и не заметили, как Гайе пришло время собираться на очередную вечеринку во дворце.

— Я вас ненадолго покину, ребята, — она с сожалением встала со скамьи возле небольшой пинии, где они сидели втроем и пошла вслед за рабыней, прибежавшей доложить, что ванна для госпожи уже готова.

Кэм и Марс снова остались вдвоем, и беседа увяла.

— Ты с ней пойдешь? — нарушил молчание Марс.

— Нет, — безмятежно ответил Кэм. Мне менять Рагнара утром. А вот ты, насколько я понял, уже сегодня сопровождаешь ее во дворец. На твоем месте я бы поторопился. Не в эксомиде же туда поедешь.

Марс поднялся:

— И то верно. Тогда я сейчас заскочу домой, переоденусь и вернусь сопровождать лектику нашей прекрасной матроны Гайи.

Когда Марс вернулся, Гайя уже ждала его в атриуме, и он едва не споткнулся на абсолютно гладком мозаичном полу. Темно-синяя стола облегала ее фигуру, задрапированную в этот раз до самой шеи складками воздушного покрывала — и это манило мужской взгляд гораздо больше, чем оголенные плечи и грудь, оставляя огромный простор для воображения. Серебряная подвеска на длинной цепочке заставляла проследить линию ложбинки между грудью, а синий камень в конце затейливых серебряных переплетенных колец не давал отвести взгляд раньше времени.

Марс увидел и ее слегка подведенные синей краской веки так, что самой краски не было видно, а казалось, что это просто отблеск синей ткани на прозрачном отполированном мраморе ее кожи.

— Ты… ты…, - он не нашелся, что и сказать от восхищения, потому что такой Гайю еще никогда не видел, даже прошлой весной, когда она изображала семнадцатилетнюю хваткую провинициалочку. Сейчас перед ним стояла зрелая, цветущая женщина, красивая и сознающая свою красоту, способная использовать ее как оружие.

— Марс, — улыбнулась она, понимая смятение друга. — Это просто выполнение задачи.

Он не нашелся, что ответить, лишь дотронулся кончиками пальцев до ее локонов, складок столы, обнаженного предплечья, украшенного широким браслетом.

— Что это за браслет у тебя? Ты с ним не расстаешься?

— Почему?

— Он и утром на тебе был. Это подарок Кэма?

— Нет. Я сама купила в ювелирной лавке на Аргилете. Выбирала долго, приценивалась и купила то, что хотела.

Гайя заметила, что Марс вздохнул с облегчением, и не стала довершать удар, показывая ему татуировку. Она еще не знала, как он воспримет ее решение, и еще в душе опасалась того, что горячий Марс обрушит свой гнев на Кэмиллуса. Они оба были ей теперь одинаково дороги.

— Марс, ты тоже сегодня такой непривычно красивый! — она оглядела его мощную фигуру в парадных доспехах с белоснежной туникой хорошего полотна и в накинутом на плечи алом плаще тонкой шерсти, совершенно бессмысленном в боевом походе, но зато выгодно подчеркивавшем великолепие наградных доспехов и загорелую кожу.

Дворец встретил их приглушенным многоголосьем и любопытными взглядами. Все сразу принялись обсуждать очередной наряд Гайи, на которой любая стола выглядела как сотканная самой Пенелопой — исключительно потому, что Гайя умела их носить, как и украшения, несмотря на небольшую практику. Ее природные данные позволяли ей чувствовать себя легко и уверенно во всяком наряде — она являлась во дворец то в египетском платье по моде, оставленной в Риме Клеопатрой, то в воздушных сирийских одеяниях, то в классическом греческом пеплосе-файномерисе, открывающем ее стройную ногу до самого верха бедер, и тогда внимание всех было приковано к показывающемуся время от времени в разрезе дракону на ее левом бедре.

Гайя с ледяным спокойствием из-под густо прокрашенных ресниц, и без того густых и длинных, а с хорошей заморской краской казавшихся настоящими опахалами, прослеживала каждый взгляд, улыбалась приветливой, но недоступной улыбкой — словом, создавала занавес своей работе.

Но сегодня в центре внимания оказался Марс. И это было справедливо — он был красив от природы, а в парадных доспехах и только что получивший из рук императора очередные фалеры, он получил еще больше привлекательности в глазах женщин. А для мужчин было делом чести быть знакомыми с героем-спекулаторием.

Гайя обратила внимание на призывные и откровенные взоры, которые бросала в сторону Марса красивая кареглазая женщина в светло-серой столе и без украшений. Ее наряд показывал, что женщина недавно овдовела, но на лице молодой вдовы не было ни тени грусти — разве что тогда, когда к ней подходил кто-то из гостей с сочувственными словами.

— Кто это? — тихо спросила она у жены сенатора Марциала, вместе с ней маявшейся от необходимости участвовать в этом круговороте раскрашенных придворных обезьянок.

— Луцилла. Она месяц назад похоронила своего дражайшего супруга. И только сегодня позволила себе вернуться к общественной жизни.

— Дражайшего? — переспросила Гайя. — Не похоже, чтобы она хоть как-то о нем скорбела.

— Дражайшего, — рассмеялась супруга Марциала. — Потому что он оставил ей столько драгоценностей, виллу на Аппиевой дороге, дом на Целии, что она стала завиднейшей невестой Рима. Красива, молода…

Гайя сосредоточилась — это имя она где-то слышала. Не та ли это настойчивая и ненасытная матрона, что приходила к Таранису в лудус даже тогда, когда он был ранен, и своим любовным пылом обеспечила ему горячку, разбередив рану?

Между тем женщина пробилась сквозь толпу к Марсу, обменялась с ним парой любезных фраз, и, когда распорядитель празднества пригласил гостей в триклиний, подхватила новоиспеченного и слегка смущающегося от избытка внимания старшего центуриона Гортензия под руку.

Гайя увидела, как Луцилла уложила Марса на пиршественное ложе рядом с собой, и расположилась весьма вольготно, спустив шаль с плеч так, что ее обнаженные руки касались его. В душе Гайи царапали кошки — и она с удивлением поняла, что бешено ревнует Марса. Она не видела его месяц, успела забыть все его прошлые обидные поступки — и вот он снова причиняет ей боль. Она пыталась взять себя в руки и повторяла про себя: «Во-первых, нас для того сюда и прислали. И вот этот носатый парфянский посланник намного противнее, чем Луцилла, но я же сижу рядом с ним, и даже отвечаю на его тупые шутки. А во-вторых, это Марс сегодня утром застал Кэмиллуса у меня дома явно только проснувшимся, а не приехавшим в гости». Но логика в этот раз отказывалась ей повиноваться — и пришлось призвать на помощь армейскую дисциплину.

Под утро, когда Марс проводил ее до дому — она в лектике, он верхом, поэтому и поговорить не удалось — он легко коснулся ее губ своими губами, и она содрогнулась от запаха чужих тяжелых духов, которыми пропиталась его туника.

— Ты вздрогнула, — встревожено спросил Марс. — Что-то случилось? Что-то болит?

— Нет, что ты, — улыбнулась она и впервые в жизни солгала Марсу. — Ванны и отдых сотворили чудеса. Никакого намека на былые раны.

— Но ты вздрогнула, — продолжал настаивать Марс.

— Под утро всегда холодно. Ветер между холмами, — промолвила она, кутаясь в шаль.

— Тогда поспеши в дом. Прими горячую ванну, — заторопил ее Марс, и она легко взбежала по ступенькам, чтобы не показать ему навернувшихся на глаза слез.

Марс проводил ее долгим взглядом, невольно улыбаясь восхищенной улыбкой, не в силах справиться с нежностью, затопившей его грудь.

Он решил, что сейчас нет смысла обсуждать с усталой Гайей то, что ему удалось узнать за время пира, проведенное с похотливой и столь же прожорливой Луциллой. Она без конца болтала, хохотала, запрокидывая голову, облизывала с пальцев сок фруктов и заталкивала в рот банан едва не целиком. Но Марс тоже вспомнил рассказы Тараниса, и ее самою вспомнил — тот самый свадебный пир, полотняный зеленый шарф, которым он перевязал грудь Тараниса, и даже ночь, которую она купила с ним в лудусе. А вот Луцилла даже не сообразила, что этот блестящий офицер, обласканный самим императором, и есть тот гладиатор, заставивший затрепетать ее плоть, тосковавшую возле пожилого и больного супруга.

Умелыми расспросами Марс сумел выяснить, что было что-то такое в жизни и в душе внешне беззаботной и жадно наслаждающейся жизнью Луциллы что-то такое, в чем она боялась признаться сама себе. У Марса закралась мысль — а не могли ли ее выследить и начать шантажировать тем, что она тайком посещала лудус? И уж коль скоро Лудус Магнус оказался таким поганским гнездом благодаря ныне покойному помощнику ланисты, то не могла ли недалекая Луцилла оказаться удобной игрушкой в руках заговорщиков? Но вот что она могла бы для них полезного сделать? Этого Марс не знал, и именно это хотел обсудить с Гайей.

Днем они оба, и Марс, и Гайя, встретились у префекта. Там же в штабной палатке оказался и Дарий, который не мог скрыть радости по поводу того, что больше не надо ходить во дворец и надевать веночек. Почему-то именно необходимость украшать свои темные, густые, коротко остриженные волосы лавровыми листьями особенно раздражала Дария, как и пиршественные блюда, в большинстве своем приправленные экзотическими пряностями и поджаренные до румяной корочки, чтобы возбуждать еще больше аппетит и жажду.

— Не могу, — жаловался он Рените, принимая из ее рук очередную чашу успокаивающего кишки настоя. — Здесь ем, все хорошо, хотя вроде чечевица-то с луком не самая воздушная еда. У Гайи вообще объедение, хотя она и мясо полусырое ест, и заедает сырыми овощами. А из дворца приползаю, хоть на живот ложись и помирай.

— На живот не надо. А на бочок ляг. И коленки согни. Полежи тут у меня немного, — Ренита настойчиво спровадила его к койке в полупустом уже госпитале. — А ответ прост. Ни в лагере, ни у Гайи не жарят еду. Это противоестественный способ приготовления пищи. Вот Гиппократ…

Дарий сделал вид, что заснул.

И вот теперь Дарий обрадованно сообщил Гайе и Марсу:

— Все, ребята, удачи вам во дворце. А мы с Квинтом лучше побегаем по чердакам и подвалам, чем там.

— Да мы тоже, — улыбнулась ему Гайя. — Просто задание же не выберешь.

— Но вообще должен тебе сказать, — заговорщицки подмигнул ей Дарий. — Ты, сестренка, выглядишь потрясающе! Вот уж не думал, что ты умеешь так глаза подрисовывать. А с этими длинными ногтями ты теперь и правда похожа на кошку. Это ты отрастила, чтобы обойтись в случае чего без оружия?

Дарий подхватил ее кисть руки и провел ладонью по кончикам ногтей девушки:

— Ого! И правда ножи! Полоснешь вот так по горлу, и все! И будут гадать, что за тайное оружие применяют спекулатории.

— Поросенок! — она высвободила руку.

— Дарий, — окликнул его Фонтей, входя в палатку. — Ты вроде рвался на боевую работу? Давай, бери ребят и чтобы мне перетряхнули до полудня все лавки на Субуре. Да, в очередной раз. Пусть знают, что мы неутомимы. К урбанариям я уже отправил связного, они возьмут на себя оцепление, всяческую поддержку. Не стесняйся, активнее их там пинай, тем более что это мы их недоработки исправляем.

Дарий отсалютовал и унесся.

— А с вами у нас будет серьезный разговор, — поприветствовал префект Гайю с Марсом. — Так что садитесь оба.

Они оба были в форменных туниках, но без доспехов, только на запястьях у Гайи были надеты наручи, и Марс уже стал задумываться, а все ли благополучно у нее с тем самым простреленным запястьем, если она упорно стягивает его то широким браслетом, то наручем, с которыми не расстается даже в бассейне? Он подумал, что, наверное, ей так легче сдерживать боль в ноющей плохо сросшейся кости, и содрогнулся от сострадания.

— Знаете, — начал Фонтей. — Я лично уже устал. Это какой-то клубок. Причем даже не тот, что Ариадна дала Тезею в лабиринте. Это хуже. Конца и края нет. Это гидра какая-то Лернейская. Голову рубишь, лапа вырастает.

— Голова. Две, — машинально поправил Марс.

— Десяток, — рыкнул Фонтей. — Ну не могут же они быть умнее нас. Ловчее нас. На нашей стороне закон, власть. Совесть, в конце концов. Честь офицерская.

Он в сердцах грохнул тяжелым кулаком так, что взлетела вверх чернильница и Гайя схватила ее на лету, вопросительно взглянув на командира.

— Ставь, — проворчал тот, сдвигая брови, чтобы не показать, насколько его порадовала Гайина ловкость, а заодно и успокоила немного, разрядив обстановку. — Так вот. Я был уверен, что мы разогнали заговор подчистую, когда уничтожили помощника ланисты из Лудус Магнус и его шайку. И считал, что все последующие мелкие вылазки поганцев есть разве что отрыжка уцелевших бандитов. Гайя зачистила всю южную границу…

— И Марс, и Кэм, и Дарий, — напомнила Гайя.

— Командовала-то ими ты, — отмахнулся префект и продолжал. — Вот уже на днях разобрались с очередным покушением. Спасибо опять же Гайе.

— А Кэм? А Дарий с Квинтом? И все ребята?

— Да хватит меня перебивать, богиня Фемида! — еще раз грохнул кулаком по столу префект, но уже так, для проформы. — Важно другое! Мы все тут сутками напропалую работаем, а дело не сдвинулось с мертвой точки! Иначе для чего я бы вас опять засунул во дворец?!

— Мы это уже обсуждали, разве не так? — осторожно и мягко спросила Гайя, заглянув ему в глаза.

— Да. Но теперь всплыли новые обстоятельства. Почему Марса я тебе и дал в помощь. Хотя у него будет немного свое задание.

Префект разложил перед собой уже аккуратно переписанные на пергамент записи допросов тех наемников, которых удалось захватить живыми при попытке покушения на сенатора Марциала и императора.

— Гайя, ты это уже видела. Очень прошу, еще раз прочитай внимательно вот здесь и здесь. Ничто не настораживает?

Марс тоже заглянул через ее плечо и присвистнул:

— Надо же! И у меня возникло такое подозрение!

— Вот вам и простор для творчества, — усмехнулся Фонтей. — И жду результатов. Жаль, но вот уже тут я вам обоим не только не советчик, но и даже приказ дать не могу… Мне нужен лишь результат.

Гайя и Марс поняли его без лишних слов — приложили руку к груди традиционным воинским приветствием, показывая свою готовность вновь сделать для Рима все, на что способны.

* * *

Гайя с тоской наблюдала, как уже пятый вечер подряд Марс проводит на глазах у самой значимой и влиятельной части Рима рядом с Луциллой. Она слышала восторженно-сочувственные голоса женщин, радующихся за эту «бедняжку Луциллу», потерявшую совсем недавно горячо любимого супруга, но теперь сумевшую найти удачное знакомство. Гайя вздрагивала, а в душе с каждым днем нарастала тревога — не мог же ошибаться весь город…

У них не было возможности теперь переговорить с Марсом — его визиты к ней были бы слишком заметны. Полувзгляд, которым они обменивались, приезжая теперь на «дежурство» во дворец поврозь — этого было достаточно в качестве сигнала о том, что все идет по плану и работа продолжается.

Возвращаясь домой, Гайя выплескивала всю накопившуюся ярость в палестре, отрабатывая удары сама с собой, а затем бросаясь в ледяную воду бассейна, чтобы унять добивающую ее головную боль. Но холод воды вызывал боль в злополучном запястье, и все шло по кругу. Если бы Кэм мог бы быть с ней в эти дни, а точнее, предутренние часы, когда силы Гекаты выходят из подземного мира и сводят с ума тех, кто не спит в это время… Но и он не должен был вмешиваться в ту игру, которую они все затеяли, вот и боролась Гайя одна сама с собой и со своей болью, а затем падала без сил, засыпала, чтобы проснуться уже после полудня, снова загнать себя бесконечными упражнениями — а затем вымыться, подсесть к зеркалу и предстать перед Римом ослепительной красавицей в изысканных нарядах. Она удивляла и молочно-белой кожей, с которой полностью успел сойти даже загар морского путешествия — и в этом тоже стать предметом зависти знатных римлянок, целыми горшками скупавших белила и румяна в лавках Субуры. А Гайя, глядя на себя в неподкупный лист бронзы, только качала головой — ей казалось, что она могла бы напугать кого угодно, особенно если пристально посмотреть в глаза в полумраке сада и аккуратно приподнять верхнюю губу, продемонстрировав клычки.

И снова в этот вечер она улыбалась, посверкивая глазами, обведенными голубой краской так искусно, что и сами приобрели голубоватый отблеск — она сделала это, повинуясь странному импульсивному желанию увидеть рядом с собой васильковые глаза Кэма.

Марс опять проводил время с красавицей Луциллой, постепенно избавившейся от траурных одежд и снова блиставшей свой ухоженной красотой и мягкими карими глазами. Она с нескрываемым восхищением смотрела на красавца старшего центуриона, не отходившего от нее ни на шаг и кормившего с рук розовым виноградом без косточек, доставленным к столу императора со склонов Везувия. Да и все вокруг удивительно доброжелательно встретили рождение этой пары — молодая богатая вдова и знатный, прославленный в боях статный офицер. Хотя кое-кто и поговаривал, что умеет же Луцилла находить женихов — первый был на тридцать лет старше, а этот отдохнет немного в Риме, натешится с ней и снова отправится куда-нибудь покорять Парфию или Колхиду, где и сложит голову, оставив ей еще один особняк, да еще в центре города и с бассейном в саду.

Гайя недоумевала — откуда они все могли знать не только про бассейн, но и количество статуй в саду у Марса, даже розовые лотосы в имплювии припомнили, хотя Марс вроде никого в гости и не приглашал из этих людей.

Не в силах больше терпеть все это и дикую головную боль от удушливого аромата египетских благовоний, подмешанных к маслу в лампионах, она медленно встала и прошла к выходу, но около пиршественного ложа сенатора Марциала споткнулась. Ей стоило больших трудов научиться накануне запутываться ногой, обутой в сандалии со слегка приподнимающейся к пятке подошвой, в подоле паллия — природная грация и выработанное равновесие воина не давали ей этого сделать. Но вот она покачнулась, ахнула тихонько и выронила опахало. Оно звякнуло о мраморный пол рукояткой из слоновой кости, но не сломалось, мягко опустилось плашмя, напомнив своим движением крыло отвратительного ночного существа — бабочки, созданной ради ночных кошмаров самой Гекатой, огромного серого мохнатого мотылька, лишь в насмешку считающегося бабочкой, а на самом деле нападающего на запоздавших прохожих с горящими злобными красными глазками, выставив вперед шесть цепких когтистых толстых лапок, поросших омерзительными редкими волосками. Представив перед собой на мгновение и правда мерзкую тварь, разросшуюся до таких размеров, Гайя побледнела еще больше и пошатнулась уже по настоящему — и Кэмиллус подхватил ее за талию вполне правдоподобно, сам в свою очередь удивленный правдоподобием ее игры.

— Сейчас падай окончательно и уезжай домой под предлогом болезни. Оттуда по тихому в лагерь. Выезд.

На большее у них не хватило времени — Кэм был телохранителем Марциала, и не имел права размениваться на помощь всем падающим в обморок матронам Рима. К тому же все были уверены, что они с Рагнаром ни слова не знают по-латыни — тупые, огромные, грубые варвары, разве что потрясающе красивые. Но женщины уже убедились — варвары и правда безмозглы абсолютно, потому что никак не реагировали ни на их слов и попытки тихонечко пригласить весело провести немного времени с вином, фруктами и мягкой постелью, но и на призывные жесты, которыми они пытались их соблазнить, поняв, что разговаривать с этими дубами не получается.

Поэтому Кэм подхватил одной рукой Гайю под талию, другой подхватил пышные складки юбки, чтобы не устраивать зрелище из ее стройных ног, на которые жу пытались заглянуть некоторые из пирующих, кто успел заметить ее обморок. Он осторожно уложил бессильное тело Гайи на ближайшее пиршественное ложе и деликатно удалился в тень, наблюдая за ее виртуозной игрой. Поднялся шум, забегали рабыни с полотенцами и водой, кто-то советовал сунуть ей в нос жженые перья и даже начал ощипывать жареного павлина, поданного на стол с его же перьями в хвосте, и даже совать их в лампион, но его вовремя остановили — иначе б вонь заставила бы перенести весь пир в сад. Какая-то немолодая полная матрона из тех, кто всегда и все знает, потребовала уксус, чтобы побрызгать Гайе в лицо — и Кэм напрягся, понимая, что придется на подходе выбивать сосуд с укусом из рук посланной за ним рабыни, чтобы эти придурковатые не выжгли Гаей глаза едкой жидкостью. Но и Гайя, поняв грозящие ей опасности, томно застонала, поднесла руку, унизанную кольцами, к лбу и открыла нехотя глаза:

— Неужели я упала? Ах, как неловко…

Все наперебой бросились утешать ее и уверять, что в такой духоте да еще с ее непривычки это вполне ожидаемо:

— Дорогая, ты же привыкла спать на попоне в чистом поле? И скакать там целый день… И да, еще и на море… ты же только осваиваешься в мирной жизни…

— Да не трогайте вы ее, — раздался раздраженный скрипучий голос, принадлежащий насупленному, дородному мужчине с седыми кудрявыми волосами и в тоге с двумя широкими пурпурными полосками. — Беременна. Разве не видно? Бледная, как смерть. И я наблюдаю за ней уже третий день. Ест мало, разве что отщипнет виноградинок. А от жареного барашка в меду нос так и воротит. Точно беременна.

— Совести нет, — ахнула сморщенная, покрытая таким толстым слоем белил глубоко немолодая матрона, что они на ее сухой коже дали пошли мелкими трещинками, начав осыпаться на паллий темно-лилового цвета из дорогой колхидской шерсти. — Она же не замужем. Вот все тут ахали и охали. Ах, трибун! Ах, героиня Рима. А я всегда знала, каким местом она заслужила свои регалии.

Гайя застонала уже неподдельно — ей хотелось разметать все это безумное, сплетничающее сборище и бежать, бежать по всем кривым улицам и взвозам до самых ворот, а дальше по дороге мимо виноградников, пока не упадет. Но она помнила, что от нее теперь зависит успех операции, и продолжила игру:

— Мне уже лучше…

Тут голоса замолкли, а толпа расступилась — к ней широкими шагами приближался сам император, и его одежды вздымались в такт энергичным шагам.

Ему услужливо бросились рассказывать, что тут произошло, но он властным движением велел замолчать.

— Несравненная Гайя, позволь предложить тебе мою лектику и охрану, чтобы сопроводить тебя домой, раз ты нуждаешься в отдыхе. И я пришлю к тебе незамедлительно своего врача.

— О нет, благодарю тебя, всемилостивейший Август, — Гайя томно заняла сидячее положение а затем встала, всем видом показывая, что она и из последних сил готова выразить почтение императору. — Мне намного лучше! Твой взгляд и внимание оказали целительное воздействие и вдохновили меня на дальнейшее веселие в твоем гостеприимном триклинии.

Она склонила голову, понимая, что взгляды мужчин сейчас прикованы к тому, как скользнула по ее груди подвеска, проваливаясь глубже в ложбинку. Величественный взгляд императора не был исключением… Но Октавиан быстро перевел дыхание и взял себя в руки — он давно привык к Гайе как к тайному телохранителю, которым она начинала свою карьеру в когорте, сам следил за ее подвигами и старался наградить вовремя, понимая, что при ее отчаянной храбрости может просто не успеть повесить на ее грудь очередную награду. Но вот незадача — когда он вручал фалеры и регалии отважному офицеру-спекулаторию, то эта великолепная, пышная, натянувшая ткань столы грудь была стянула доспехами, а локоны заплетены в тугую, прилегающую к голове косу. А сейчас и он понимал, что по трибуну Флавии мог бы и сам сойти с ума, если бы не был правителем Римской империи.

Император отдал распоряжения, и Гайю с почетом и предосторожностями проводили до лектики императора — хотя особого смысла в том не было, отличались они только украшениями и гербами. Ребята-телохранители, которых Октавиан отправил проводить, а вернее, отнести на руках в лектику, тихонько шепнули ей, спускаясь по лестнице, стараясь не наступить на струящийся за ними подол ее паллия нежно-апельсинового цвета:

— Трибун, да ты же пушинка! Может, ты и правда умираешь? — в голосе молодого парня, еще не слишком искушенного в методах работы спекулаториев, звучала тревога.

— Не дождешься, — еле слышно, но весело ответила ему Гайя и подмигнула.

Парень едва не выпустил ее из рук.

Гайя, покачиваясь в лектике, уже начала снимать украшения, чтобы дома не тратить время — и только переодеться в форму и накинуть плащ. Она знала, что в этот самый момент, пока ее несут по улицам засыпающего Рима, Октавиан приглашает своих гостей насладиться изысканным зрелищем гладиаторских боев прямо в триклинии, причем проводимых под музыку — и первыми в зал вошли пятеро девушек-флейтисток в коротких зеленоватых хитонах и с распущенными до колен волосами. А следом за ними выбежали пять пар молодых, очень красивых и почти полностью обнаженных гладиаторов, которые будут сражаться под аккомпанемент флейтисток. А затем каждому победителю достанется по хорошенькой музыкантше, а гости смогут посмотреть на их ласки и даже присоединися к ним в укромных нишах в галереях, окружающих пиршественный зал.

Свое отношение к таким «гладиаторам» Гайя сложила еще в то время, когда сама проливала кровь на арене, и совершенно равнодушно предложила императору воспользоваться услугами Лудус Магнус для этого, понимая, что такое зрелище точно даст им всем гарантию — никто не покинет дворец раньше времени.

Но знала Гайя и другое, заставлявшее ее до судорог сжимать пальцы, старые переломы которых отрезвляли ее при этом болью. Она знала, что и Марс с Луциллой покинут праздник — чтобы продолжить его вдвоем у нее на вилле. И знала, что им придется встретиться там через несколько часов.

И вот уже она, завернутая в простой серый плащ, неслась верхом в сторону лагеря преторианцев.

Глава 13

Привычная обстановка готовящегося рейда, крайние приготовления, проверка оружия, негромкая перекличка — все это сразу же успокоило Гайю, заставило забыть о собственной боли. В этот раз командиром отряда отправлялся Дарий. А она — в той роли, в которой обычно выступал Фонтей: главного руководителя всей операции. Ей с ходу пришлось проверить десятки мелочей, каждая из которых способна свести на нет все усилия воинов. Одной храбрости и выучки мало, если не придет вовремя обоз за пленными и ранеными, если у засевших на вилле злочинцев будет возможность удрать виноградниками… Этих «если» было много, а Гайя подключилась к командованию буквально за час до начала операции… Но чувствовался уже накопленный ребятами опыт — никого не пришлось подгонять.

— А насколько необходимо присутствие там Марса? — уточнила она на всякий случай у префекта, потому что ничего необычного в том, чтобы незаметно проникнуть на виллу и обыскать ее вплоть до собачьей конуры и голубятни.

— Обеспечить присутствие там хозяйки. Это успокоит засевших там наемников. К тому же Марс проконтролирует ситуацию изнутри. И в случае заведомого провала даст сигнал.

— А если не успеет?

— Ты знаешь, что именно я разрешил ему сделать, если операция зайдет в тупик, в том числе и по твоей ошибке?

— Нет.

— Перерезать глотку Луцилле этой. Хотя у меня на нее серьезные виды и в дальнейшей разработке. Но если прирежет, то списать будет удобно на тех же поганцев, а дело примет громкий оборот и настроит весь город против них. Такая милая и несчастная, еще и зарезали в собственной постели.

Гайя подумала, что и сама бы не отказалась придушить эту Луциллу, но сдержалась, только кивнула командиру.

— Мы готовы, — подошел Дарий.

— Ренита с нами? — уточнила она, не будучи уверенной в том, что надо тащить среди ночи беременную врачиху, хоть бой мог получиться и нешуточным.

— Вилла не так далеко. Успеем довезти сюда, если что.

— Согласна, — заключила она с облегчением. — Но пусть бинтов все же даст с собой.

— Она капсария всегда посылает, если ее не берем. Молодой парень, он и пробежать может, и вынести на руках из боя.

— Логично.

Но тут у нее перед глазами оказалась таки Ренита, на своей белой кобылке, и обе были навьючены сумками, фляжками с водой. Капсарий, рослый, как и все спекулатории, парень, тоже присутствовал, и Гайя успокоилась — в конце концов, Ренита врач и сама знает, что ей можно, да и в пекло не полезет хотя бы потому, что она ей этого не даст.

Спекулатории пронеслись часть пути по дороге, а затем перешли на траву, чтобы стук копыт не разносился в ночной тишине. Уже издали стало понятно, что вилла не спит — горели факелы у въездных ворот, да и сам дом тоже был кое-где освещен. Часть отряда Гайя отправила еще заранее — окружить всю виллу, все подступы к ней, найти выход канализации и сторожить возле него тоже. Она для того и взяла людей с избытком — для того, чтобы обыскать сам дом, много народу и не надо, а вот не упустить никого и ничего, это задача труднее.

Гайя отправила вперед троих ребят, которые подкрались к высокому каменному забору, заплетенному виноградом, перескочили через него беззвучно, словно хорьки, и спустя короткое время уже распахнули им ворота. Вьезжая по широкой дороге, ведущей к дому, Гайя краем глаза отметила, что ребята не стали убивать рабов-привратников, а просто оглушили и надежно связали, и кивнула им одобрительно — рабы могли быть и не замешаны ни с чем, а разобраться время будет. Она оставила несколько человек охранять ворота, с ними же оставила и Рениту, погрозив ей для верности кулаком, чтобы не проявляла ненужного рвения. Они спешились, и она вместе с остальными ребятами и Дарием подошли к входу в здание, на пороге которого мозаикой было выложено обычное для римских торговцев изречение «Прибыль — радость».

Эта фраза напомнила ей о том, что как бы ни строила из себя благородную матрону Луцилла, а первый муж ее был все же не патрицием. Он много добился сам, пробившись от обычного торговца в высшее общество, но вот только зря решил при этом руки испачкать предательством. Хотя им еще предстояло разобраться, кто же из супругов первым начал — плывет ли по течению Луцилла, не в силах противиться освоившимся на принадлежащей ей теперь вилле злочинцам, или же ее покойный супруг был вынужден пойти на предательство под давлением шантажа — все же он приложил столько сил, чтобы начать жить жизнью благородного и успешного человека, что не заметил, как скучающая супруга стала посещать лудус…

Уже первые же шаги по дому принесли свои плоды — успокоенные присутствием хозяйки наемники с удивлением встретили двоих спокойно, с некоторой ленцой вошедших в триклиний спекулаториев в полной форме, в шлемах со спущенными налобниками и надвинутыми нащечниками и со всеми фалерами, но без масок. Мужчина, в котором сразу Дарий и Гайя почувствовали главаря, поднялся им навстречу:

— Что вам надо? Вас на ужин не приглашали, — и он нагло хохотнул, посматривая им в глаза, точнее, Дарию, потому что едва столкнувшись с взглядом Гайи, поспешил отвести глаза в сторону.

— А мы так, приятной неожиданностью, — промолвил Дарий, оттягивая время и давая Гайе оценить обстановку, а заодно выгадывая время, необходимое ребятам, чтобы занять позиции.

— Все проверяете всех подряд? — ухмыльнулся мужчина, опускаясь снова на пиршественное ложе рядом с очень молоденькой, сильно и грубо раскрашенной девушкой, в которой безошибочно можно было узнать квадрантарию. Еще несколько ее подруг по профессии тоже находились здесь, скрашивая досуг самых влиятельных из наемников. — Будете сейчас искать клейма? Облава на сбежавших рабов?

Гайя молчала, чтобы не выдать голосом то, что она женщина. Все остальное в ней ничем не отличалось от Дария, а изящные от природы, хоть и иссеченные шрамами, но форму не потерявшие, кисти рук с длинными ухоженными ногтями были скрыты алым плащом.

— И это тоже, — кивнул Дарий, с равнодушным видом складывая руки на груди.

— Мы здесь в гостях. И вы своим вторжением нарушаете правила гостеприимства. Еще хорошо, что ваше бесчинство не видит благородная хозяйка этого дома! — пафосно произнес главарь, демонстративно отхлебывая из чаши.

Гайя наметанным взглядом сразу определила — пили они неразбавленное, потому что ни кратеров для разведения вина, ни аутепсы с кипятком на столе не обнаружилось.

Они не боялись показать бандитам свои лица — потому что были полностью уверены, что ни один гад сегодня не уйдет. Единственное, о чем беспокоилась Гайя — это Вариний, который все же добился того, что его взяли на боевой выезд.

Она заметила его еще во время переклички — спекулатории всегда внимательно смотрели друг на друга перед выездом, чтобы ненароком не пропустить потерю бойца. И вот она заметила светящиеся счастьем в прорези маски глазищи:

— Вариний? Кто приказал?

— Старший центурион Дарий! — радостно отрапортовал юноша с такой интонацией, как будто старший центурион отправил его в булочную с приказом перепробовать лично все пирожки с ягодной начинкой.

— Задачу свою знаешь? — Гайя посмотрела нарочно строго и спросила как можно более грозным голосом, чтобы сбить немного слишком оптимистичный настрой Вариния.

— Так точно! Группа прикрытия!

Она кивнула:

— Не геройствовать, не вылезать. Действовать только по команде. Ясно?!

Вариний кивнул, и она перешла к следующему бойцу, пожалев еще раз, что так поздно прибыла в лагерь, когда группы были сформированы и даже одеты.

Гайя с Дарием обменялись еле заметными взглядами в тот момент, когда главарь опустил глаза, обшаривая ими стол в поисках хорошего куска себе на закуску. Гайя подняла руку, и со всех сторон к продолжавшим с прежним аппетитом жевать и пить наемникам подлетели спекулатории в масках и темных туниках, позволявших им быть незаметными в ночной темноте под окнами и в сумраке галерей, окружавших триклиний. Дарий успел скрутить почуявшего опасность первым главаря, и вскоре все «гости» виллы или стояли, расправленные вдоль стен, или лежали на полу, а спекулатории охлопывали их бока в поисках запрятанных ножей.

Гайя прошла по дому в сопровождении трех воинов, один из которых прикрывал их спины с небольшим луком. Она узнала по видневшейся из под скрывающей лицо и волосы маски одной завитушки татуировки на щеке Тараниса, и он быстро подмигнул ей, больше не оборачиваясь и внимательно отслеживая каждый темный угол и поворот безмолвного дома. Девушка оценила, что и тут ребята поработали хорошо — они успели проверить все помещения, а отловленные ими поганцы из числа мелкой сошки, которых, видимо, не пригласили в триклиний, а накормили попроще всех вместе и разрешили отдыхать, лежали ровным рядком в атриуме в одних сублигакулюмах, осознавая, не снится ли им кошмарный сон.

Домашняя челядь Луциллы была согнана и отконвоирована туда, где им и полагалось быть — в эргастул, где с ними утром займется Друз со своими помощниками, выясняя, действительно ли они всего лишь домашние рабы или знают и умеют чуть больше.

Гайя с замиранием сердца беззвучными шагами, дав знак рукой сопровождающей ее тройке остановиться, приблизилась к двери спальни и приложила ухо. Оттуда раздавались звуки, происхождение которых не оставило у нее сомнений — Марс выполнял свою часть задания самоотверженно. Луцилла стонала, но в ее голосе не было слышно боли — лишь наслаждение и животная страсть.

— Еще… Еще!!! — исступленно кричала женщина прерывающимся голосом.

Гайя приоткрыла дверь — она уже поняла, что Марс сделал все для того, чтобы эта женщина так и не поняла, что на ее вилле этой ночью побывало несколько десятков спекулаториев и что сейчас всех ее гостей ли, сообщников ли или же вовсе непрошенных мучителей грузят в связанном виде на повозки, словно снопы ячменя.

Она увидела напряженную, в каплях пота спину Марса и тихо свистнула ночной птицей — он знал этот условный сигнал, привычный им еще с разведдекурии в легионе, и просто приподнял чуть головуи слегка обернулся.

Их глаза встретились на миг, и он заметил там отблеск боли — но сделать ничего было нельзя, хотя сердце Марса и вздрогнуло от этой боли — свою роль ему придется доиграть до утра, чтобы не спугнуть Луциллу, роль которой окончательно выяснится только после допроса взятых в плен негодяев. Он прикрыл глаза в знак того, что понял, что операция завершилась успешно, и вновь стал покрывать поцелуями лицо лежащей под ним женщины, не давая ей обернуться на движение воздуха в двери и странный звук. Гая закрыла дверь.

Они вернулись в атриум, и Дарий в сопровождении нескольких декурионов доложил ей о том, что готовы возвращаться.

— Мы и так постарались как можно быстрее… Мы же с ребятами знали… И не хотели заставлять тебя быть здесь дольше.

Она благодарно сжала его руку, и Дарий успокоил ее:

— О Марсе не волнуйся, он сюда на колеснице приехал. С этой же метлой крашеной. Его колесница стоит на заднем дворе, и надо отдать должное, конюший тут свою работу знает. Кони накормлены и напоены.

Гайя усмехнулась — она знала четверку огромных вороных Марса, принадлежащих лично ему. Слушавшиеся его пальцев, легко перебиравших поводья, они могли в отсутствии хозяина и загрызть того, кто приблизится к оставленной на улице колеснице. Да и прокормить таких животных, привыкших к отборной пшенице и овсу, было накладно — так что Луцилла явно понесла ущерб, особенно, если Марс навещает ее не первый раз. А то, что Марс тут бывал, она тоже знала — именно он вычертил план виллы со всеми постройками, благодаря которому спекулатории сейчас не действовали наугад, а шли четко и уверенно. Оно принесло плоды не только в виде наловленных злочинцев и конфискованного оружия — у ворот маялись от безделия Ренита и ее помощник.

И Гайя не знала, радуется ли она самоотверженности Марса или хочет запрячь в колесницу его же коней, которые к ней бы пошли легко, как к нему самому, разогнать ее по ровной дороге — а затем острым ножом перерезать все постромки разом, отпуская животных на волю невредимыми…

Она, повинуясь безотчетному порыву, шагнула в сторону колесницы — и Дарий все понял, схватил ее за руку:

— Не надо, — он шепнул еле слышно даже не потому, что не хотел привлекать внимание остальных, а потому, что его горло внезапно перехватил спазм.

Дарий понял, о чем подумала Гайя, и даже сумел предположить, что вряд ли она направит разогнавшуюся колесницу в пропасть с обрыва — она пожалеет прекрасных животных, таких же сильных и свободных, как она сама и все то, что она любит. Он знал, что Гайя всегда носит на поясе боевой нож и сумеет одним махом рассечь сразу все ремни, и знал, как мастерски она управляет колесницей и до какой скорости сумеет ее разогнать.

И Дарий отчетливо представил себе то, что видел не раз — как неуправляемая колесница на полной скорости переворачивается, не оставляя вознице ни малейшего шанса, и летит, разбрасывая вперемешку куски металла, дерева и человеческой плоти. Она глянула на него, как во сне, но руку не отдернула — и они тихо покинули виллу, так же незаметно, как и пришли.

Гайя нашла глазами Вариния, который сопровождал одну их повозок с погруженными туда злочинцами, улыбнулась ему усталой улыбкой:

— Доволен?

Он кивнул, не сводя глаз с повозки, и глаза его уже были гораздо спокойнее и жестче, когда он с обнаженным мечом в руках внимательно наблюдал за каждым шевелением не оставляющих попыток удрать наемников.

Гайя не стала отвлекать молодого воина и отъехала от него успокоенная. Следом она отыскала в колонне Рениту и Тараниса. Они ехали рядом и о чем-то тихо переговаривались, но Таранис не взял Рениту к себе на коня — знал, что может потребоваться в каждое мгновение по сигналу дозорных, которых Гайя выслала по всем сторонам. Она не исключала того, что сведения об операции могут просочиться вольно или невольно — даже из уст проходившего мимо припозднившегося путника. И заговорщики предпримут попытку напасть на колонну, обстреляв из какой-нибудь придорожной рощи, чтобы отбить своих.

Только когда они миновали часовых преторианского лагеря, Гайя смогла чуть расслабиться и распустить завязки шлема, сдавившего её снова заболевшую голову металлическим обручем так, что ей казалось, будто голова внутри распухла.

Она умылась холодной водой прямо из лошадиной поилки и с трудом сфокусировала взгляд на подбежавшем к ней Друзе.

— Гайя, я понимаю, — начал Друз, и она продолжила за него.

— …но помоги с допросами… Так?

Друз кивнул смущенно:

— Все равно лучше тебя никто не справится.

— Да и сведения нужны к утру…

Она поправила мокрыми руками растрепавшиеся под шлемом волосы, еще раз ополоснула лицо и отправилась в штабную палатку.

— Значит, Луцилла все же знала, что за «друзья ее почившего супруга» отираются у нее на вилле? — постучал тихонько затупившимся уже острием стилуса по столу Фонтей, задумчиво крутя его в руках.

— Не могла не знать в любом случае, — заметил Друз, перебирая изъятые на вилле толстые хозяйственные кодикиллусы, соединенные по несколько. — Столько здоровенных мужиков едят, пьют, кормят коней. Ей же управляющий должен был счета показывать?

— А вот это не факт, — отозвался префект. — Это моя Гортензия привыкла отвечать за все сама. Да я и дом свой на нее переписал еще очень давно, через несколько лет после свадьбы. Так что у нас в семье счетов я и не вижу. Кстати, и Юлия Рагнару не досаждает мелкими хлопотами. А Луцилла жила при муже.

— Он отлучался по торговым делам, — напомнил Друз. — Так что мог и ей поручать хотя бы текущие хозяйственные заботы.

— Надо бы с ней с самой побеседовать, — устало сказал префект. — Но у меня на это нет ни сил, ни нервов. Допрашивать перепуганную молодую женщину с ее слезами и обмороками…

— Ее сюда притащить, она вообще уйдет в глубокое беспамятство, — хохотнул один из скриб, доливающий чернила в опустевшую после нескольких часов записей чернильницу.

— Так там же Марс с ней, — начал было Друз, взглянул на Гайю, закашлялся, рассыпал песочницу и уткнулся носом в кодикиллус.

— Прекрасно, — ровным тоном отозвалась Гайя. — Надеюсь, мы сможем для него подготовить список оставшихся невыясненными вопросов. И он получит на них ответы другими способами и в более привычной для этой женщины обстановке.

Префект кивнул в знак согласия и пробежал глазами еще раз записи допросов:

— Пиши, — махнул он скрибе. — Во-первых, кто именно подсказал ей обраться в Лудус Магнус за утехами?

— Так это и я отвечу, — снова ровно, как будто во сне, проговорила Гайя, сидя на краю стола со крещенными в лодыжках ногами и опираясь руками на край столешницы. — Марс, в прошлом году.

И она рассказала ту историю с покрывалом, раной Тараниса и визитами Луциллы в лудус сначала к Марсу, а затем и к кельту.

Префект выслушал это не дрогнув ни единым мускулом на лице — но про себя удивился, как может так спокойно рассказывать Гайя о подобных похождениях Марса, хотя бы и во имя Рима.

— Но ведь она туда, как ты говоришь, ходила и ходила. И не замечали, мужу не доносили.

Гайя едва не ответила, что мол, и тебе же не доносили про Юлию, но прикусила язык, в первую очередь из-за Рагнара, которому только дома неприятностей не хватало.

Покончив на сегодня с допросами и определившись с тем, что Марсу надо выяснить срочно у Луциллы, они разошлись из штабной палатки, чтобы хоть немного передохнуть. Гайя зашла в свою палатку и с наслаждением вытянула гудящие от усталости ноги на койке, бросив плащ поверх одеяла, потому что мыться сил не было, как и снимать кальцеи.

Квинт, заскочивший после утренней пробежки, мокрый, холодный, фыркающий после обливания ледяной водой, так и замер на пороге:

— Гайя! Ну хоть вот не уходи теперь… Хоть просто в одной палатке поспать с тобой…

— Что?? — с шутливой угрозой протянула она, не раскрывая глаз и узнав его по голосу. — А в лоб с ноги?

— Узнаю тебя! — расхохотался Квинт. — Жива и здорова! И собственный дом тебя не испортил и заносчивой матроной не сделал. И это радует. Все, спи. Вы молодцы. Надо же, впервые за много месяцев без потерь вернулись. Ренита там аж поет от счастья.

— Ренита? Поет? — Гайя приподнялась на локте.

— Поет… Правда, гимн Гигии, но сам факт.

— Послушать бы. Да сил нет приподняться…

— Хочешь, полевку принесу? — предложил Квинт, застегивая пояс и вбрасывая меч в ножны. — Попищит тебе. Впечатление абсолютно то же.

Она улыбнулась, чувствуя прилив сил — она снова была в привычном окружении:

— Ты сейчас куда? — поинтересовалась она у товарища, садясь на койке. Гайя поняла уже, что заснуть все равно не сможет.

— Известно куда. На тренировку. На стрельбище.

— Возьмешь?

— Да на руках отнесу! И Таранис тоже обрадуется!

Гайя провела на стрельбище до самого обеда, вдоволь и постреляв сама наперегонки с Таранисом, и помогая ребятам посылать стрелу за стрелой в цель из любого положения. Многие легионеры, приходя в когорту, стрелять толком не умели — обычно лучники в легионе были отдельным подразделением, которое выбегало в начале боя, заваливало противника градом стрел и отступало под прикрытие более тяжело вооруженных товарищей, стоящих плотным строем со щитами. А здесь им пришлось учиться стрелять и лежа, и убегая от стрел противника и даже с одной «поврежденной» рукой.

Гайя усмехнулась про себя, когда один солдат начал ей доказывать, что тяжелый лук не натянуть с раненой левой рукой, и ответила просто:

— Мне не мешало. Но, может, кавалерийский лук натянуть легче? Или климат сирийской пустыни благоприятен….

Воин выпучил глаза — кавалерийский лук был более тугим, а представить в пустыне в бою эту красивую, несмотря на заметную усталость, белокурую девушку с огромными кошачьими глазами и выпуклыми розовыми губами, его разум отказывался. Тем более, что перед его носом на тетиве лежали ровные, подкрашенные светло-красной краской длинные узкие ногти…

Гайя спохватилась уже тогда, когда солнце начало двигаться к закату — ей же надо было во дворец! Она распростилась с Квинтом и его ребятами, которые были рады несказанно потренироваться вместе с ней, и попросила Тараниса немного проводить ее.

— Ты счастлив? Скоро тоже будешь отцом.

Таранис опустил слегка голову, и распущенные по плечам длинные черные волосы частично закрыли его лицо от глаз Гайи, но и по его интонации она догадалась, что все не так, как она себе представляла:

— Дети это всегда хорошо…

— Но тебя же что-то угнетает? Если отсутствие жилища, то это поправимо. Можете перебираться в мой дом. Места хватит. И Рените с ребенком там будет спокойнее, да и в крайние месяцы беременности.

— Гайя, — растроганно посмотрел на нее Таранис. — Это же неслыханно щедрое предложение. Что бы ты хотела взамен?

— Разве не понятно? Мне дорого спокойствие лучшего стрелка нашей когорты. И врача. Не хочу, чтобы у вас обоих руки тряслись от усталости и нервотрепки. От вас обоих зависят во многом жизни ребят и успех когорты.

— Не преувеличивай. От Рениты да, конечно. А я… Авл лучше.

— А тебе я больше доверяю. Не спорь сейчас со мной, у меня не совсем сил. Просто поверь… Так что предложение в силе, перебирайтесь, когда сочтете нужным, и управляющему я отдам распоряжения как только приеду.

— Мое тоже. Могу тебе коня объездить, если решишь купить нового. Я же знаю, что ты мечтаешь о более крупном и норовистом.

— А вместе можно?

Таранис заметил, как потухшие от усталости глаза замученной и осунувшейся Гайи загорелись радостным огнем.

— Конечно. Ты же не боишься ни клыков, ни копыт. Еще на арене заметил.

Она улыбнулась другу:

— Иди, Рениту уговаривай. Ее точно не объездить, только уговорить.

— Знаешь, — искренне сказал Таранис, и глаза его заметно потеплели, когда он заговорил о жене. — А я ее люблю. Она такая, как есть, и все равно любимая. И ребенок ее.

— Стой-ка, — Гайя приземлилась снова на землю, а не на спину своего коня, потому что уехать спокойно после таких слов не могла. — Как это «ее ребенок»?! А ты?!

И вот тут Таранис заговорил. Тихо, короткими фразами, рвущимися через боль. Гайя похолодела — как же она, видя все это смятение Рениты, новый поток ее слез, списала это все на поведение, присущее многим беременным, решив, что вот Юлии повезло, а Гортензия в силу возраста и воспитания умеет держать себя в руках. А оказывается, и Ренита, и Таранис оба мучились, вдруг не сумев полностью довериться друг другу.

Гайя выслушала его до конца, что-то переспросила, подумала несколько мгновений:

— Оба вы великие путаники. А самой простой мысли ты не допустил, что она тебя вылечила? Да мало ли что какой выживший из ума старик сказал мальчишке? Годы прошли. И, прости уж за откровенность, ты все то время, что я тебя знаю, хорошо тренировался и этим местом тоже.

Таранис взглянул на нее ошеломленно — к воинской доблести ее он привык, но вот услышать такие мужские откровенные шутки не ожидал.

— Да ты в чем-то и права. В святилище мы принимали женщин раз в год, в день весеннего равноденствия.

— Вот и ответ. Открою тайну, что и женщина не всегда готова забеременеть. А римлянки, которые покупали твои свидания в лудусе, вообще предохраняются. Кстати, в состав входит крокодилий помет. Древний египетский рецепт.

— Гайя! — татуировка на бледнеющем и краснеющем на глазах лице Тараниса полыхала всеми оттенками черно-синего. — Мерзость какая… Какашки крокодила. Бр…. Погоди! А ты откуда знаешь?!

— Дружище, ты бы покрутился бы во дворце среди этих куриц откормленных! Не то бы узнал! Ладно, все, мне пора.

— К курицам за новыми познаниями? — он уже улыбался, и это было неплохо.

— И за этим тоже. Рениту береги. И выброси глупые мысли из головы. Ренита никогда не хотела ребенка просто ради ребенка. А то давно бы родила бы в лудусе. Там что, ты один такой красивый был? А она там намного дольше просидела. Так что твой ребенок у нее в животе, не сомневайся.

Гайя была совершенно выжата и обессилена всеми разговорами — и трудными, как с Таранисом, но доставляющими радость хотя бы тем, что общаешься с другом, и не менее тяжелым, но еще и неприятным общением с главарями наемников, которых они захватили ночью. Но это состояние полного опустошения радовало девушку — не оставалось сил чувствовать боль от того, что происходило сейчас с Марсом.

* * *

Гайя слегка припоздала к началу праздничного вечера во дворце, посвященного все еще продолжающимся играм Аполлона, и прошла через атриум, уже заполненный гостями до отказа. Но даже сквозь головную боль и полусонный туман в голове она услышала, как при ее появлении стихли разговоры, а все лица повернулись в ее сторону. Она не видела их черт — все плыло перед глазами от усталости и отвращения, и она только ловила эти липкие взгляды и осторожный шепот:

— Смотрите, смотрите, какая бледная…

— А что ты хотела? Император мужчина в самом соку, а сложен точно как Аполлон.

— А она ему подошла точно в любовницы. А что? Красивая, рослая. Да и выносливая, раз в армии служила.

— Интересно, чем он ее наградит за ночь утех? Вон как вчера бежал следом, когда ее домой отправил… Ну так ей сегодня и притворяться не надо, что голова болит.

Гайя слышала все это и даже не хотела никак реагировать — она и без них прекрасно знала, что Октавиан покинул празднество, как только начали свое выступление гладиаторы и флейтистки. Воспитанный Юлием Цезарем, Октавиан питал отвращение к подобным развлечениям, но вынужден был идти на поводу своих подданных, чтобы держать их возле себя.

От нее не укрылось и то, на что именно смотрели все в атриуме все за мгновение до ее прибытия — у изящного жертвенника, заваленного свежими лепестками ярко-алой троянды, стояла пара. Высокий, статный темноволосый мужчина в форме преторианской гвардии, но без шлема, а рядом с ним — изящная, миниатюрная женщина с милым улыбчивым лицом и мягкими каштановыми локонами, собранными на затылке жемчужной диадемой и ниспадающими крупными подвитыми кольцами до самой талии. И Гайя была даже рада, что все отвернулись оттуда, и пусть лучше говорят гадости про нее, чем восхваляют удачный выбор Марса.

Она прошла к фонтану и опустила туда кончики пальцев, чтобы их свело от студеной водопроводной воды и хоть немного заглушило боль, которую ей причиняли слова за спиной. Про нее уже забыли — или не хотели болтать языками про императора, что было неизбежно, раз уж взялись обсуждать пикантные истории трибуна Флавии, обласканной императором всеми способами. И все снова обернулись к Марсу и Луцилле:

— Достойный выбор достойного воина! Она такая красавица!

А за их спинами и в отдалении шептали:

— Да и он ничего, если только под туникой не изрублен.

— Изрублен! И это самое место.

— Да?!

— Отрублено, как есть! Гладко, как бочок амфоры!

— Постой, а ты-то откуда знаешь, почтенный Клавдий?!

— Да при чем тут Клавдий! Ты лучше скажи, а как он управляется? Луцилла не из тех, кто свое упустит!

— А он языком!

Зато вслух звучали поздравления и вопросы о том, когда назначена свадьба. Марс слушал вполуха, увидев, как наконец-то появилась в атриуме Гайя, о которой он уже начал волноваться так, что даже тихо поинтересовался у стоявших на посту ребят, которые так же незаметно, одними губами ответили, что до обеда точно была в лагере, а дальше они в караул сюда ушли.

Марс слышал то, что говорили в зале — и верил, и не верил. Ночь она провела, командуя операцией по зачистке виллы, а если ребята не обманывают и не прикрываю ее, то день в лагере. Но оставалось же и время от обеда до ужина… Но он знал, как отдается Гайя тренировкам и службе, и если она оставалась в лагерь, то сил у нее могло после хватить только на ванну, а где уж там принимать императора… Его мозг был готов взорваться, и только билась в голове одна фраза, услышанная им от кого-то при появлении Гайи, и осознанная им, прочувствованная до мелочей: «Императорам не отказывают».

Он ловил взглядом ее глаза — хотел хотя бы взглядом попытаться передать свою любовь и сочувствие. Но его вниманием настойчиво пыталась завладеть немолодая пара — оба улыбчивые, полные, в белых одеждах, украшенные неимоверным количеством золота так, что марс подумал, что им и нельзя быть не такими дородными. Иначе просто рухнут под тяжестью навешанных украшений.

— Доблестный старший центурион! Марс! — женщина протянула к нему пухлые, белые, ухоженные руки, на каждом пальце которых красовались крупные кольца хорошей работы. — Милый мальчик! Мы ведь знали еще и твоего отца! Ну весь в него! Ах, ты, лапочка какой вырос! И девочку себе какую хорошенькую сумел найти! Давай, женись скорее, пока она не убежала! Да, милая моя Луцилла? Ты же у нас проворная?

Толстуха заморочила ему голову своей болтовней и сверканием золота, и он вежливо отрешенно кивнул в ответ на очередной всплеск ее поздравлений в приближающейся свадьбой.

Гайя слышала радостные визги толстухи, активно призывающей всех собравшихся разделить ее восторги — и словно снова тот нож под лопатку. Но на этот раз лезвие прошло таки через сердце.

Она не упала — только побледнела окончательно, отчего каждый штрих умело положенной краски стал отчетливым, как на тонкой и яркой фреске, сделанной по белоснежной штукатурке.

Он вздрогнул, поняв, что и Гайя услышала эти слова о свадьбе, которые и он-то пропустил мимо ушей, наблюдая, как ее приобнимает за плечи император.

Гайя негромко ответила Октавиану, который подошел к ней вроде бы с вопросом о самочувствии, а затем, приобняв за плечи, вполне деловым тоном поинтересовался, что именно вчера удалось выяснить:

— Я хочу знать все, раз уж я по сути выполнял тут твои приказы, трибун Флавия.

Она вскинула на него глаза:

— Я никогда не посмела бы отдать приказание светлейшему августу. Мой долг служить императору и Риму до последнего вздоха.

— Знаю, трибун. Потому и согласился помочь тебе. В конце концов, все, что ваша когорта тут делает, она делает во славу Рима. Хотя, признаться, методы у вас жесткие. Даже для меня.

Гайя кратко пересказала Октавиану самое важное, что успели они вчера узнать, и он вздохнул с заметным облегчением.

Но вот она обернулась, поправляя сползшую с плеча шаль, и в этот момент и услышала поздравления толстухи, желающей Марсу и Луцилле отпраздновать свадьбу поскорее и повеселее, и непременно с гладиаторскими боями.

Она отсалютовала императору, получила от него разрешение идти — и пересекла зал стремительными шагами, окруженная облаком ярко-голубых одежд. Она даже не стала проходить атриум насквозь — не могла снова вынести эти взгляды и шепот в спину.

Гайя выскользнула в портик, обрамленный широкой балюстрадой с перилами, глянула вниз — дворец стоял на холме, и здесь был перепад высоты. Поэтому задний портик был выше по уровню, чем вход в атриум, да и вела же в атриум широкая и лестница в несколько пролетов, поднимающихся на холм террасами. Гайя легко вскочила на парапет, оглянулась — и спрыгнула вниз. Последнее, что она услышала — выдох зала и чей-то высокий, протяжный женский истерический визг, напоминающий крик подстреленного зайца.

Она легко спружинила на мягкой траве, расправила подол взметнувшегося ветром паллия во время ее прыжка. Она знала, что здесь стоят кони дежурного караула — на случай. Если придется посылать вестового в лагерь за подмогой. Она свистнула — и умное животное предстало перед ней, готовое скакать в преторианскую когорту.

Гайя взлетела на спину коня и подхватила поводья. Ребята, стоявшие на подъездных путях ко дворцу, беспрепятственно выпустили ее — раз трибуну Флавии надо схватить служебного коня и куда-то мчаться на нем прямо в развевающихся женских одеждах, значит, дело достаточно серьезное.

Марс обомлел — он видел голубую птицу, вспорхнувшую на парапет, видел, как спрыгивает вниз Гайя, и испугался не за ее приземление. Он знал, что на учениях они всей когортой не раз пробежали по всем ходам и выходам, и если Гайя решила прыгнуть вниз, значит, уверена, то не попадет на отвесные камни. К тому же Марс не раз видел, насколько владеет Гайя своим телом и совершенно не боится высоты, приземляясь, словно кошка, всегда на ноги.

Страшно ему стало другое — что он потеряет сейчас Гайю навсегда. Полгода назад именно так, по злому стечению рока и произошло — слухи о свадьбе, выезд, из-за которого они не сумели толком поговорить, а утром то мрачное построение, окровавленный наруч гайин в руках неразговорчивого, мрачного спекулатория Волка, о котором в когорте и то ничего толком не знали, даже имя…

Марс выпустил из рук узкую, маленькую и теплую ладошку Луциллы — и впервые в жизни нарушил приказ, провалил задание.

Он пронесся через атриум, проскакал по ступенькам, рискуя свалиться и сломать ногу в тонких, не предназначенных для подобных упражнений эпадиматах, которые надел вместо тяжелых форменных кальцей, собираясь возлежать на пиршественном ложе триклиния.

— Коня. Срочно, — выдохнул он стоящему на посту преторианцу, и вот уже он несется по ночным улицам Рима, прислушиваясь к затихающему вдали стуку копыт и молясь всем богам, чтобы это оказался именно конь Гайи.

Патруль урбанариев, мимо которого на бешеной скорости на хорошо узнаваемых белых конях преторианской гвардии промчалась сначала трибун Флавия, причем не в форме, а в нарядном палии и с развевающимися на ветру волосами, а следом еще какой-то их офицер, причем в парадной форме — сначала обомлели, не зная, следует ли их останавливать и напоминать указ Юлия Цезаря, запрещающий такое быстрое передвижение всадников в пределах городских стен. А после быстро сообразили, что это не к добру все, и объявили повышенную боевую готовность — не будут же старшие офицеры спекулаториев носиться просто так на служебных конях.

Он влетел следом за ней во двор, и Гайя, увидев его, крикнула:

— Оставь меня в покое! И возвращайся к своей очередной невесте. Хватит! Сколько можно одно и то же…, - она соскочила с коня и метнулась в дом.

Марс одним прыжком оказался на крыльце, слетев туда прямо с коня — он боялся, что если она захлопнет дверь и закроет ее на засов, ему придется лезть на крышу и спрыгивать в имплювий через отверстие в крыше атриума над этим плоским декоративным бассейном.

Он успел влететь в дверь следом за Гайей — сказался отточенный навык спекулатория, и она даже не успела прищемить его тяжелой окованной дубовой дверью.

Она, услышав его дыхание и поступь, резко развернулась, неуловимым движением выхватив откуда-то из складок столы боевой нож:

— Убирайся, — ее глаза полыхали обжигающей яростью, когда она приставила нож к его груди над верхним краем доспехов, направив кончик лезвия вниз.

— А если нет?

— Убью, — тихо и твердо сказала Гайя, не разжимая белых губ.

— Убивай. Лучше смерть, чем жизнь без тебя.

Она таки растерялась на миг, потому что в его голосе не было ни ярости, ни страха, ни вызова — только тихая боль и отчаяние. И Марс поймал этот момент ее замешательства — он прижал ее к стене, схватив за обе руки, и даже забыв, что ее левое запястье неминуемо полыхнет болью, заставил уронить нож на пол и отбросил его на всякий случай в имплювий.

Гайя рванулась, снова крикнула:

— Убирайся! Я не могу больше. И не хочу больше тебя видеть, слышать…

Но Марс уже распял ее на стене и поцеловал — отчаянно, страстно и жадно, как будто дышит только ей, живет только ей, а потом оторвался и сказал прерывистым голосом:

— Никто, кроме тебя мне не нужен! — и замер на миг глаза-в-глаза, а потом снова поцеловал, потому что увидел в ее глазах недоверие и буквально простонал. — Гайя!

Он простонал так, как будто она все же успела ударить его ножом, и еще более отчаянно поцеловал ее прямо в сжатые губы, настойчиво и жарко, все крепче прижимаясь к ней.

И Гайя, спеленатая по рукам и ногам его объятиями, прижатая к двери собственной спальни — против воли сдалась его настойчивости и жару, ответила на поцелуй сначала неуверенно, но Марсу и этого было достаточно, чтобы вновь обрести жизнь. Его руки скользнули по ее плечам, сжали талию, а затем пробежались под одежду и коснулись кожи, а он все ее целовал то страстно, то нежно и уговаривающе, все больше теряя голову от ее близости, нежности ее кожи.

И тут свершилось невозможное — ему удалось пробудить в ней убитые им же чувства, Марс поймал губами ее стон и пропал окончательно. Он не смог себя уже сдерживать, потому что понимал, что сейчас он целует и обнимает Гайю или крайний раз в своей жизни, или она останется с ним навсегда. Он сорвал и сбросил к ногам ее паллий, вцепился пальцами в ее столу — тонкая ткань не выдержала и распалась, обнажая ее грудь, едва прикрытую узким строфосом из той же материи, а он стал покрывать поцелуями ее шею и плечи.

Гайя чувствовала, что теряет связь с миром и что она может только цепляться за него, ошеломленная его страстью — не в силах больше сказать ему «нет» и желая с каждой секундой все сильнее большего.

И Марс понял, что почти победил — и дал ей то, к чему они оба стремились. Он ворвался в нее так решительно, что сам был ошеломлен той легкостью, с которой смог проникнуть в ее узкое лоно. Гайя отчаянно вцепилась руками в его плечи, прикрытые наплечниками доспехов, подавая свое тело вперед, к прильнувшему к ней Марсу, так и не сумевшему в суете снять панцирь, и ошеломленно распахнула глаза.

Она даже не почувствовала, как его фалеры врезаются ей в обнаженную грудь, и полностью отдалась своим инстинктам, и взгляд у обоих был ошеломленный, удивленный, пораженный. Марс, с трудом переведя дыхание, подхватил ее на руки, ногой распахнул дверь и, не обращая внимание на робко высунувшего нос и тут же спрятавшегося управляющего, прошествовал со своей драгоценной ношей в спальню, положил ее на кровать, все еще обессиленную и окутанную обрывками голубого тумана, в который превратился ее наряд.

Марс теперь, удовлетворив первую отчаянную страсть, любил ее медленно и нежно, скользил губами по ее коже, обводил кончиками пальцев драконов, а затем повторял их путь губами, заставляя ее стонать и плавиться от наслаждения. Он только под утро разглядел, что на ее безупречно мраморной коже действительно нарисованы драконы и они не привиделись ему в пылу страсти.

Гайя только под утро уснула в его объятьях, и он просто смотрел, как она спит, доверчиво прижавшись к нему — и боялся уснуть. Он не знал, правда ли то, что сейчас произошло, или это как раз и есть сон, и стоит ему опустить голову на подушку рядом с ней — и сон закончится.

Едва утренние лучи согрели спальню, Марс встрепенулся и снова залюбовался девушкой, невесомо лежащей на его плече. Он уже давно перестал чувствовать руку, и лишь осторожно пошевелил пальцами, боясь разбудить Гайю. Гелиос оказался смелее какого-то старшего центуриона, и решительно коснулся своими лучами ее губ, щек, век, высокого лба. Гайя во сне слегка сморщила нос, разбуженная солнечными лучами и дрогнула ресницами. Марс, с трепетом наблюдавший за движениями солнечного луча и завидуя ему — ведь он касался ее губ, таких розовых, выпуклых, четко очерченных, к тому же слегка приоткрытых, что сводило его с ума, не выдержал, когда кончик ее язычка как-то совсем по-кошачьи показался и коснулся нижней губы. И он прижался к этим губам, на которые смотрел несколько часов…

Он снова ласкал ее, выцеловывал контуры рисунков на ее теле, рассматривая их уже при ярком свете — ночью, когда они шевелились в такт движениям ее мускулистого тела, зрелище перед глазами Марса стояло настолько фантастическое, что он даже решил, что все это продолжение того сна на триреме, где Аид в подземном царстве посредине поля, заросшего белыми восковыми цветками, объявил ее невестой. Невестой его и Кэма — и только ради них обоих отказался от желания оставить Гайю себе, чтобы она заменяла Персефону, когда та возвращается ненадолго к матери на землю.

Гайя пошевелилась, прильнула к нему, потягиваясь и окончательно просыпаясь. Она почувствовала его горячие губы на своей коже — и ответила на поцелуй, выгнувшись всем телом и прижимаясь к нему, потёрлась грудью о его грудь и мурлыкнула. Марс не смог сдержать стон и накрыл ее свои телом, сначала удерживаясь на руках, а затем, провожаемый ее сильными руками, опустился, закрывая собой от солнечных лучей и наступающего дня. Он был бы рад закрыть ее так от всех невзгод, и от холодного ветра, и от вражеских стрел, и от злых слов. Он снова был очень осторожен и нежен…

После какое-то время они лежали обессиленные, влажные от испарины, с припухшими губами и неровным дыханием. Наконец, Гайя первой пришла в себя, стыдливо набросила на плечи простыню и на высоких полупальцах выскользнула из спальни, пройдя по тонкой солнечной дорожке, согревшей белоснежный мраморный пол.

Она вымылась, получая наслаждение от прикосновений воды — тело было необыкновенно чувствительным после того, как губы Марса прошлись по всей коже, не оставив ни одного непоцелованного куточка, и не по разу. Освеженная, чувствующая необыкновенную легкость и гибкость во всем теле, она пробежала назад, в спальню, чтобы разбудить Марса прикосновениями прохладных после воды пальцев. И тут ее взгляд упал на имплювий — она увидела свой нож, который носила обычно во дворец под столой, в набедренных ножнах, и обомлела… Она не могла вспомнить, как оружие оказалось там. Страшного ничего не произошло — случись нападение на дом, у нее полно другого оружия. Да и пребывание под водой за ночь не испортит клинок — страшнее было бы оставить его просто мокрым. Но Гайю напугало другое — неужели она настолько потеряла контроль над собой? Прекрасное утреннее настроение сошло на нет мгновенно.

Она подошла к краю имплювия и ступила в воду, достигавшую ей едва середины голени по-прежнему босых ног, ощутила под ступнями гладкий холод все того же мрамора, которым был вымощен весь атриум и весь ее дом. Она беззвучно прошла по воде, стараясь не наступить на толстых и сонных золотых рыбок, которых откормили из лучших побуждений девчонки-рабыни, не слишком то загруженные поручениями хозяйки. Гайя действительно не просила их помогать ей мыться, одеваться и причесываться, хотя подавляющее большинство состоятельных римлянок сами даже ногти себе не подпиливали. И девчонки, старясь услужить красавице трибуну и не быть проданными за ненадобностью, все силы бросили на уход за домом. Гайю это радовало — все необходимое было под рукой, и она могла в любой момент, вернувшись домой среди ночи с выезда или под утро из дворца, рассчитывать на ванну и чистое белье. А большего ей и не надо было. Кухонная рабыня иногда даже сокрушалась — ела ее хозяйка в основном свежие фрукты, могла выпить свежего молока, а из всех блюд предпочитала едва обваренную печенку — и кухарка не могла продемонстрировать свое искусство, с жадностью ожидая очередного визита друзей Гайи, которые хоть в чем-то могли отдать должное ее искусству.

Она нагнулась взять нож, придерживая простыню на бедрах одной рукой.

— Гайя? Вот ты где? — раздался радостно-удивленный голос Марса. — А я уже испугался, что ты уехала в лагерь, ничего не сказав мне…

— Вообще-то, собираюсь… Вот только нож вытащу из воды. Твоими стараниями он там оказался? — она смутно припомнила обстоятельства, в которых впервые в жизни оружие было выбито у нее из руки, и то, только потому, что она держала нож левой рукой, намереваясь правой отбить удар, если Марс решился бы на еще более решительные меры.

— Вообще-то, кое-кто первым достал оружие. А что мне оставалось? — он одним махом спрыгнул к ней в имплювий, обдав тучей брызг их обоих. — Милая моя Гайя! Я бы никогда, ни за что не ударил бы тебя! Неужели ты так плохо меня знаешь…

В его голосе, в начале игривом, прозвучала отчетливая боль, и Гайя подняла на него глаза:

— Нет… Ты нет… Но в тот момент нами обоими властвовала Ата, богиня безумия.

— Знаешь, мне кажется, она не отпустила меня и сейчас… Я не могу на тебя смотреть спокойно… — он обнял ее, и они оба вздрогнули от того, что между телами оказалась промоченная брызгами простыня.

Марс настойчивыми, но нежными движениями рук избавил ее от мокрой и холодной тряпки, отбросил ее на край бассейна и прижался всем телом к Гайе:

— Ты прекрасна! Я согрею тебя, — и он снова стал ласкать ее нежно и жадно одновременно, снова покрывая ее поцелуями.

— А я, кстати, успела умыться. А кое-кто тут нет, — Гайя отворачивалась от его ставшего за ночь колючим от выросшей щетины лица, а затем провела пальчиком по лицу и чуть поморщилась.

Он шепнул:

— Не нравится?

Она отрицательно качнула головой, и он отпрянул:

— У тебя такая нежная кожа, любимая моя… Я буду осторожен, — и он прикоснулся к ее плечу самыми краешками губ, стараясь не царапать небритой щекой.

Гайя скорее пошутила, а Марс испугался всерьез, и теперь старался быть еще осторожнее — и эти старания заставили его потерять ненадолго бдительность — и вот он уже летит в имплювий, окунаясь туда с головой и распугивая туповатых рыбок.

Гайя, спев грациозно выгнуться назад и отложить нож на край имплювия, свалилась на его грудь, выступающую из поды широким надежным островом и придавила, не давая подниматься.

Он забарахтался под ее ставшим совсем мокрым телом, и от этого еще больше соблазнительным и желанным в каплях воды. Марс слизывал капельки воды с ее лица и шеи, и целовал, целовал — до тех пор, пока им обоим не стало нестерпимо жарко в холодной воде…

Они выбрались из воды, и Гайя отжала воду из кудрей, ставших совсем тугими от влаги.

— Завтракать? Раз уж ты тоже умылся? — лукаво спросила она Марса, подбирая нож.

— Не откажусь, — он улыбнулся ей широкой открытой улыбкой.

Они обнялись снова — оба высокие, ладно сложенные, мускулистые и отмеченные боевыми шрамами, хотя шрамы Гайи почти скрыли искусно сделанные Кэмом татуировки. И Марс решился спросить:

— Гайя… Эти драконы… Они так прекрасны на твоем теле, но все же… Как ты решилась? И зачем?

— Мне так захотелось. Мне кажется, что они охраняют меня.

— Помню что-то с детских лет из лекций ментора. Дракон, охраняющий кастальский источник…

— Почти так… — она закрыла ему рот ладошкой, показывая, что не хочет продолжения разговора, и он не стал перечить.

Они едва успели накинуть на двоих одну мокрую простыню, как в атриум вбежал Кэм — управляющий еще давно получил распоряжение пускать его и Марса без доклада, и тем более мудрый виллик понимал, что не следует ему лезть к хозяйке, раз она вчера ночью так бурно вернулась домой. Он знал, что Гайя не может поддаться чарам Бахуса, а в остальном постоит за себя сама прекрасно, к тому же он в щель приоткрытой двери своей комнаты возле главного входа в дом отлично видел, как следом в дом ворвался Марс, которого он тоже знал и которому доверял. И управляющий предпочел незамысловато закрыть свою дверь и лечь спать.

— Привет любителям водных процедур! — радостно воскликнул Кэм, хлопая Марса по спине и легко касаясь виска Гайи поцелуем. — Только встали? А тут уже в мыле все остальные, кто Рим защищает.

— Что-то случилось? И мы не знаем? — встревожилась Гайя и едва не выскользнула из-под простыни, чтобы бежать одеваться и мчаться по тревоге.

— Да ничего не случилось, — остановил ее Кэм, а Марс тоже обхватил за талию под простыней, поняв, что побеги она, и он тоже останется голый.

Кэм невольно улыбнулся, все поняв с ходу:

— Ребята, я отворачиваюсь и считаю до пяти. Вам же хватит добежать до спальни? Поговорим, когда оденетесь. И да, Гайя, я, кажется, успел таки к завтраку? И моретум у тебя как всегда, свежайший?

Она кивнула и убежала, слыша сзади шлепки босых ног Марса, которые вдруг приостановились, но не придала этому значения — подумаешь, остался что-то спросить у Кэма.

Гайя привела себя в порядок быстро, но старательно — ей было приятно, что она будет завтракать в кругу друзей. И хотелось сделать им приятное. Она знала, что не успеет высушить волосы никаким вытиранием полотенцем, поэтому не стала их собирать в небольшой хвостик, как стала это делать на тренировках, когда волосы чуть подросли, а оставила спадать на плечи, лишь слегка пригладив гребнем.

Наконец, в коротком домашнем хитоне розового цвета она вошла в триклиний. Ей показалось, что лица ребят мрачнее, чем она ожидала. Но, увидев ее, они оба заулыбались широко и искренне. Но едва закончился незатейливый, но легкий и сытный завтрак, Марс поднялся:

— Мне пора, командир срочно вызывает.

— А меня? — Гайя обернулась к Кэму, понимая, что весть привез он.

Тот пожал плечами:

— Про тебя вроде не говорили. И у меня есть немного свободного времени, буду рад скрасить твое одиночество.

Марс кивнул:

— Отлично! Гайя, можешь загонять его в спарринге и от меня, — и он ушел, почти убежал.

— Что все это значит? — с подозрением спросила Гайя у Кэма, сидевшего с непроницаемым выражением лица.

Кэм снова пожал плечами, прикрытыми форменной туникой так, что татуировок не было видно:

— Так ты готова? Какое оружие сегодня?

— Парные мечи? Такие, как у Дария, — она давно хотела выбрать время для этого необычного для римской армии вида оружия, но показавшего себя в руках Дария необыкновенно эффективным.

— Не уверен, что это совсем мое, но тем интереснее будет попробовать, — с готовность поднялся Кэм, и они отправились в ее домашнюю палестру.

— Марс, — обнала его за шею Гайя, прощаясь легким поцелуем и совсем не стесняясь Кэма. — Что-то у меня нехорошее предчувствие. Все же мы вчера оба дел натворили во дворце.

— Все будет хорошо. Голову за такое не рубят. Ну посадят в холодную яму на пару дней. Самое страшное, что мне грозит после такого наказания, так это сопли до колен.

— Марс, — простонала она. — Тебе шутки…

Он обнял ее:

— Все будет хорошо. Главное, ты будь умницей.

На душе Кэма скребли кошки, хоть он и пытался выглядеть безмятежным. Только что у него с Марсом произошел тяжелый разговор. Сначала Марс накинулся на него с вопросом, едва за Гайей захлопнулась дверь ее спальни:

— Кто?!

— О чем ты? — опешил Кэм.

— А сам догадайся! О драконах, — Марс кипел от ярости.

— Не понравилось? — прищурил васильковый глаз Кэм, пытаясь свести разговор к шутке, зная, что ему еще предстоит сообщить своему горячему не в меру товарищу.

— Понравилось. — рыкнул Марс.

— Тогда в чем дело? Это ее решение.

— Да? Вот это я и хотел спросить. У кого из вас такая светлая оказалась голова?!

Кэм расхохотался:

— Светлые тут только у Гайи, Рагнара и у меня.

— Вот! А Рагнар бы ее на такое не толкнул бы. Так кто? Она тебя уговорила? Или ты сманил? Фреска ходячая!

Кэм ухватился рукой за колонну от смеха — ходячей фреской его еще никто не называл.

— Я уже сказал тебе, и ты сам прекрасно знаешь. Гайя все решения принимает сама. И не согласись я, она бы пошла к какому-нибудь инородцу в Субуре. Не хуже твоего знаю, что у нас в Риме такое не принято. И я свои татуировки ношу не по своей воле. И ты знаешь, что они являются частью ритуала.

— Но можно же было маленькие сделать. Закрыть шрам на лопатке каким-нибудь цветочком, — Марс уже лепетал что-то бессвязное, укладывая в голове все услышанное. — Это же боль дикая наверное?

— Хочешь попробовать? Не щекотно. И кстати, тебе сейчас нечто похожее предстоит.

Марс поднял бровь:

— В смысле?

— Тебя вызывает Фонтей не глобулями кормить. Так что давай, как можно спокойнее отправляйся, а я нашу Гайю задержу и отвлеку. И буду молить Виртуту, чтоб они там ограничились плеткой, а не отрубили тебе буйну голову. Ликторов вызвали с утра уже.

Марс кивнул:

— Я так и думал. Лишь бы Гайе не попало. Точно ее не вызывали? А то еще и неявка…

— Нет, про нее точно ничего командир не сказал. Так что не волнуйся. Я с ней. Иди. Не беги! Не пугай ее. Позавтракай и езжай. Побрейся, кстати.

Марс провел рукой по щетине и ушел приводить себя в порядок.

Фонтей кипел от плохо сдерживаемой злости. Мало того, что дома беременные жена и племянница, мало того, что интриги заговорщиков сплелись в такой клубок, что он уже потерял здравый смысл, распутывая все это. Так еще двое его лучших офицеров устраивают дикую, бессмысленную сцену прямо на приеме императора — и рушат с таким трудом выстроенную схему операции под прикрытием. И теперь ему надо заново что-то придумывать, находить общепонятное и логичное объяснение их поведению и предпринимать меры.

— Ты осел! Молодой, брыкливый и похотливый! — Фонтей грохнул кулаком по столу так, что кодикиллусы подпрыгнули и грохнули в свою очередь, как будто в штабной палатке выстрелили из баллисты.

Марс стоял, потупив голову. Он знал, что виновен в том, что кинулся за Гайей, вместо того, чтобы изображать неземную любовь к Луцилле.

— Виноват, командир.

— Ясно дело, что виноват! Одно тебя извиняет. Ты осел влюбленный! Думаете оба, я старик и ничего не вижу?!

Марс отрицательно помотал головой.

— И она хороша. Трибун! А сигает со второго этажа.

— Портик на первом, — машинально поправил Марс, просто потому, что они все знали расположение каждого помещения дворца и время от времени проводили учения, на которых никуда не бежали, а наизусть рассказывали маршрут из любого названного товарищем помещения к одному из выходов.

— Не учи ученого! Не дерзи, мальчишка! — огрызнулся Фонтей, а затем прибавил уже с озабоченностью в голосе. — Высота там второго этажа причем высокого! А если бы она ногу сломала? Шею?

— Гайя? Сломала бы шею?

— Тьфу, — махнул рукой Фонтей. — Врезал бы обоим.

— Не надо! — Марс распрямился и шагнул к нему вплотную. — Не надо, заклинаю. Со мной делай, что хочешь.

— Что положено! — перебил его Фонтей, сводя брови для грозного вида.

— Что положено, — покорно повторил Марс. — Мне не страшно ничего. Но ее, прошу, не трогай! Я виноват во всем.

— С баллюстрады ты ее толкал?! В вечерних одеждах? В сандалиях с высокой подошвой?! Она же не в кальцеях летела.

— Считай, что я толкал… всеми своими действиями. Дурак, не сказал ей про операцию с Луциллой. Не успел…

— И не должен был. У стен мыши с ушами сидят. Есть в нашем деле вещи, о которых даже близким друзьям не говорят.

— Не трогай ее!

— Да что ты заладил! — досадливо махнул рукой префект. — О себе думай. Часовой, ликторов! Раздевайся…

Марс спокойно сбросил тунику на табуретку, оставшись в сублигакулюме, но в поножах и наручах. Ликторы, четверо коренастых сумрачных мужчин средних лет, привычно заломили ему руки и погнали на плац, где уже была выстроена вся когорта.

— А куда его привязывать-то? — страшным шопотом поинтересовался старший ликтор у Фонтея, не обнаружив обычного для такого места позорного столба, к которому полагалось привязывать жертву.

— Да как-то не удосужились, — пожал плечами Фонтей, беспомощно оглянувшись на Друга.

Они стояли в этом месте лагерем полтора года, рядом с лагерем когорты преторианской гвардии, но все же не с ними вместе. А наказывали за все это время только одного — предателя Порция, д и того не пришлось привязывать, потому что он так извивался и кричал, что проще оказалось разложить его просто на земле.

Марс с усмешкой взглянул на ликтора:

— А меня и не надо привязывать. Я ж никуда не бегу.

Ликтор усмехнулся в ответ:

— Это ты сейчас такой храбрый… — и достал фасции.

Строй молчал. Спекулатории понимали, что римская армия держится на железной дисциплине, и префект имел право за самовольное оставление Марсом своего задания объявить децимацию — построить их в одну шеренгу, рассчитать на первый-десятый и отрубить голову каждому десятому. Но Марса уважали все, и видеть его сейчас полуобнаженным и уже с первыми струйками крови, сбегающими по рассеченной спине, им всем было больно. Две сотни мужчин сжали кулаки и челюсти, как будто фасции снимали кожу и с них самих. И все они с затаенным ужасом ждали, что следом выведут Гайю…

Фонтей наблюдал за наказанием — вторым за все время существования его когорты тайной стражи. Он строго настрого, погрозив кулаком перед носом всех ликторов и каждого по отдельности, запретил им калечить Марса:

— Этот офицер мне нужен живым и здоровым. Знаю, что можете шкуру спустить до костей. Но не сметь мне!! Ясно?!

— А что делать тогда? — пробасил старший ликтор. — Мало того, что вызвали нас срочно, а нам весталок сопровождать в Большой цирк. Гладиаторские бои сегодня же. Так теперь мы голову ломай, что делать. Хочешь, вместо фасций траву в луговине нарву? Крапиву?

— Не ерничай, — устало и грозно рыкнул префект. И ликтор все понял.

— Ладно. Сам его отлуплю. Кровь пущу, но даже кожу не просеку на всю глубину. Врач же есть у вас тут? Намажет мазью, и все бесследно пройдет за пару дней.

Префект кивнул.

И вот теперь он только успокоился, видя, что раны на спине Марса действительно не смертельны, как возле него оказалась Гайя:

— Не надо…

Он оглянулся на ее смертельно бледное лицо, частично скрытое шлемом.

— Ну вы оба даете. Заступаетесь тут друг за друга. Лучше б не валяли дурака на задании, — прошептал он ей одними губами.

Кэм, едва подоспевший за ней, потому что привязывал их коней, распрягая из колесницы, схватил девушку за руку, видя, что она готова рвануть к Марсу и разделить с ним его наказание.

— Не смей, — прошептал он ей в затылок. — Только хуже сделаешь. Старик уже все уладил.

Он шепнул ей в самое ухо, и она услышала, перестала выкручивать руки из его железной хватки. Кэм ослабил объятия, незаметные остальным, кроме Фонтея — и с горечью увидел, как она тайком растирает левое запястье и потряхивает им, еще больше побледневшая так, что глаза казались огненными ямами из-под тени налобника.

Ликтор взмахнул фасциями крайний раз:

— Сорок, — выдохнули разом двести охрипших глоток.

Марс, так и не согнувший спину, повел окровавленными плечами, подмигнул друзьям — и встретился с взглядом Гайи.

— Оно того стоило, — улыбнулся Марс ей, когда его вели мимо строя двое ликторов. Он стряхнул их руки со своих локтей сразу, и просто спокойно шел между ними.

— Куда его? — простонала Гайя, обращаясь к Фонтею.

— В холодную. Горячую голову лечить.

— А спину?! Там же грязь, муравьи какие ползают, — Гайя видела яму для наказаний, когда при ней доставали оттуда пленных наемников на допрос. Но даже пленных не держали там долго — только пока те ожидали очереди на допрос, а затем, как и положено, конвоировали в тюрьму.

— А спину Ренита полечит, — проворчал Фонтей. — И ты тоже о себе подумай. Дел натворила. С головой перестала дружить?! Идем в штаб, поговорим. Надеюсь, ты уже знаешь, что делать дальше…

К вечеру план был готов. Они сумели продумать все слова и дальнейшие поступки так, что все случившееся даже оказалось им выгодным — по крайней мере, привлекло внимание к Гайе как к женщине, а не к трибуну. Она дала много поводов для сплетен, да и предыдущие сплетни про нее и императора им на руку — это даст возможность ей в открытую уединяться с Октавианом, а не пробираться украдкой во дворец, чтобы затем также украдкой исчезнуть и вернуться уже в парадных одеждах с главного входа.

— Командир, — Гайя вложила в голос сколько смогла обаяния.

— Знаю, о чем ты. Лиса… Ладно, забирай по-тихому. В яме ему и правда делать нечего, показали чтоб другим неповадно будет. И хорошо. А Рените тоже руки развязать надо.

Гайя была готова поцеловать его темную от загара щеку с начавшей седеть легкой щетиной — префект опять не ночевал дома, да и вообще вряд ли спал. Она уже знала, что сразу после их бегства немедленно послал вестового за Фонтеем, а еще раньше в лагерь влетел вестовой урбанариев с вопросом «Что случилось, а мы не знаем?»

— Марс! — она бросилась к нему, вышедшему к ней в сопровождении одного из подручных Друза.

Он улыбнулся ей:

— Видишь, все хорошо, — и слегка пошатнулся, вдохнув свежий воздух после ямы и смешавшийся с легким ветром запах духов Гайи.

— Вижу, — она подхватила его под руку, заглянув на его обнаженную спину и содрогнувшись при виде коричневого от крови сублигакулюма.

— Ренита там уже возилась, — успокоил ее Марс.

— Вижу, — успокаиваясь, проговорила она, убедившись, что все рассечения аккуратно промыты и смазаны. — Командир разрешил отвезти тебя ко мне домой. Долечиваться. Хорошо, Кэм настоял на колеснице. Куда тебе верхом сейчас…

Она накинула ему плащ на плечи и, когда он неожиданно легко вспрыгнул на колесницу, хотела обхватить его рукой за талию, но быстро поняла, что спина рассечена до самого низа:

— Возьми меня за талию. Сам знаешь, я медленно ездить не умею. А они, — она кивнула на двух крупных белых жеребцов той же породы, что использовались у них в когорте. — А они не любят. Так что держись!

Едва оказавшись дома, она загоняла рабынь приказами — и устроила Марса с всеми возможными удобствами.

— Вот мазь, Кэм для тебя передал. Кстати, этой мазью мне удалось легко залечить все татуировки. Она снимает всю боль и не оставляет следов от повреждений. Ложись поудобнее на животе, разотру.

— Можно подумать, я могу на чем-то другом сейчас лежать, — проворчал Марс, с наслаждением подставляя ей спину.

Он лежал совершенно обнаженный, потому что окровавленный сублигакулюм Гайя с него сорвала, когда отмывала от засохшей крови и той грязи, в которой он успел измазаться в яме, несмотря на заботы Рениты, которая примчалась сразу же со своими корзинками и фляжками.

Марс слышал, как она попререкалась с Друзом, настаивая, чтобы его отдали ей на лечение, а не бросали в яму, но Друз был непреклонен:

— Да пойми! Есть приказ! Положено так. На нас же смотрят все! Велено так поступить. Неужели ты думаешь, что я столб соляной?! И сам его туда засунул?

— Лоб ты точно твердокаменный! — шипела врач.

— Ренита, — с угрозой, но тоже негромко отвечал ей Друз. — При всем уважении и к тебе, и твоему состоянию… Еще слово, и я тебя отправлю восвояси. А спину ему промыть и смазать сам сумею.

— Нет! — отчаянно выдохнула врач, и вот уже она накрывает его горящую спину чем-то влажным и прохладным.

Марс даже забылся под ее умелыми руками, а после и заснул.

И проснулся, когда Друз окликнул:

— Эй, счастливчик! Кажется, тебе отпуск выпал вместо хорошего урока. Да ладно, заслужил. Видел бы ты все, что мы нарыли на эту Луциллу. Я б лучше козу своей бабушки бы поцеловал.

Марс нежился под руками Гайи:

— Еще немного, и я замурлыкаю от счастья.

— Да уж, счастья у тебя мешок.

— Гайя, родная моя Гайя! Я жив, я с тобой, и ты меня всего ласкаешь! Да что еще желать?!

— Наверное, и правда нечего, — насмешливо сказала она и протянула ему чашу. — Разве что молока и выспаться.

— А ты?

— На работу. А ты спи и выздоравливай. Мне придется уладить все, что мы с тобой натворили.

Дворец встретил ее новой волной сплетен — там не теряли времени даром.

— Этого красавчика старшего центуриона ликторы иссекли розгами.

— Да что ты? Старшего центуриона? Героя войны?

— Он что-то там нарушил. У меня двоюродный племянник знаком с сестрой одного из ликторов. И то рассказывал. Что мол, у них в когорте все так строго, все так по закону, что уж если кто виноват, то накажут, будь он сам префект спекулаториев.

— И что, и префекта отлупили?

— Нет, на него не хватило розг. Об Марсиуса Гортензия обломали все! Все четыре связки фасций!

— Неправда, восемь!

— Постойте, как как бы префект спекулаториев бы отдал приказ о лупке самого себя?!

— А и правда…

— Ой, да что вы все говорите!

— Он и Марсиуса не он приказал.

— А кто же? Сам попросил?

— Октавиан! Только я вам ничего не говорил!

— Из-за того, что позволил себе выходку на празднике?

— А ты что, не видела. За кем он погнался? За это самой Гайей Флавией!

— Бесстыжая! Все ей мало. Она же с самим императором ночь накануне провела!

— А при чем тут она? Не она ж за Марсиусом бежала.

— И все равно, почтеннейшие квириты! Прыгать с парапета это так не женственно!

— А что ж мы все хотели…

Гайя повела плечами, как будто слова падали на нее мокрыми липкими осенними листьями. Отыскала глазами Луциллу, или правда потерянную и раздавленную случившимся, или умело изображающую горе. Женщина была окружена целой толпой сочувствующих женщин, сокрушавшихся по поводу непостоянства красивых военных.

Гайя была готова завести с действительно вызывающей жалость женщиной заговорить как можно теплее и даже попытаться подружиться с ней, чтобы довершить начатое Марсом расследование. Но едва Луцила увидела ее, как выражение вселенской скорби сошло с ее заплаканного личика и выглянула истинная фурия:

— Ты!!! Дрянь! Мало тебе мужиков в когорте! Ты увела моего милого, дорогого Марса!

— Успокойся, Луцилла, — протянула к ней руки и улыбнулась Гайя. — Все не так, как ты думаешь…

— Нет! Не подлизывайся! Лошадь ломовая! И зачем ты вообще во дворце оказалась? На тебе же воду возить! Из твоего паллия три моих можно сделать! И как такие маленькие ножки такую тушу воловью таскают?

Гайя приобняла Луциллу:

— В тебе сейчас говорит гнев. А он плохой советчик. Ты же сама устыдишься своих слов. Не надо, милая Луцилла. И ведь Марсиусу пересскажут все твои слова. И даже гримасы покажут, — она, все понижая голос, пыталась уговорить Луциллу.

Но та что-то увидела и услышала свое:

— Ой, да ты же Невеста смерти! Та гладиаторша! О которой гудел Рим! Это тебя Марс, мой Марс унес с арены прошлой осенью!

— Успокойся, — не на шутку перепугалась Гайя. — Ты что-то путаешь. Я долго воевала в Сирии, и вернулась в Рим совсем недавно.

— Лжешь, — зашлась в истерике Луцилла.

Гайя обвела собравшихся плотным кольцом людей своим чарующим взором и сказала как можно более сочувственно:

— Бедняжка! Она тронулась умом. Потеряла мужа. А тут такое досадное происшествие. И, может, она пила частенько неразбавленное, пока грустила о безвременно ушедшем супруге?

И языки заработали крепче мельничных жерновов:

— Больна! Точно больна!

— И пила! Метретами!

— Рехнулась с горя, бедненькая.

— Столько горя, а после столько радости, и снова удар по нервам. Вот и не выдержала.

— А женский мозг вообще слабый.

К ним уже пробивался личный врач Октавиана, пощупал пульс у бьющейся в истерике Луциллы:

— Разлитие черной желчи. Идем, голубушка, я займусь тобой.

— Куда он ее увел? — возник новый шквал обсуждений, и Гайя, никогда с этим не сталкивавшаяся, с содроганием услышала о способах лечения буйнопомешанных…

Единственное, на что надеялась она — это то, что мнения людей о медицине несколько не точны, как, например, о ее личной жизни и императора… Ей искренне не хотелось, чтобы Луциллу обрили наголо и держали в холодной ванне.

Луцилла удалилась, и о ней тут же забыли. Теперь уже жалели Марса — известие о том, что ему выдали сорок розг, невероятным образом переплелось с новостью о сумасшествии Луциллы. И все судачили:

— Одна невеста удрала прямо накануне свадьбы. Вторая рехнулась, и тоже внезапно. Что-то с ним не так. Может, они обе что-то увидели и узнали? Да уж, никто теперь не решится стать его невестой. Так смерти в женихи и достанется где-нибудь в бою. Говорят, воин он отчаянный, каких поискать…

Гайя едва сдержала усмешку — свое прозвище Невеста смерти она помнила хорошо. Да и странный сон про то, как едва не вышла замуж за Аида — тоже.

Терять Луциллу было не с руки — они с таким трудом установили благодаря дотошности Друза, что Луцилла была не столь невинна. Милая вдовушка не стеснялась брать наличные, и не только в сестерциях, но в динариях за то, что не возражала, что «друзья» ее покойного мужа продолжали беспрепятственно пользоваться ее виллой. Что особенно покоробило всех спекулаториев, это то, что супругу-то как раз Луцилла представила наемников как своих дальних родственников, приехавших из Остии и решивших открыть в Риме свое дело, да вот только что-то не складывается…

Гайе и самой стало интересно пообщаться с кареглазой красавицей — как у внешне недалекой молодой женщины хватало ума и такта, житейского чутья так искусно лгать супругу, которого, судя по успехам его торговли, особо дураком-то и язык не поворачивался назвать. У Гайи закралось подозрение, что Луцилла при всей ее житейской хватке и сообразительности, смешанных с природным обаянием, все же имела хорошего наставника, который вовремя подсказывал ей, кому и что проворковать. И лично ей самой было больно за Марса — Луцилла не любила его, а просто хотела получить его высокий статус, а с ним и деньги, которых ей отчаянно не хватало на привычный образ жизни — ее «друзья» стали достаточно скуповаты.

Гайя еле дождалась конца праздника — она помнила все время, что дома ее ждет Марс, и волновалась, как он там. Девушка знала по своему опыту, что мазь Кэма действует безупречно, и вряд ли Марс мучается от боли, но на душе все равно было тревожно. Опять же по себе она знала, как мучительно беспомощное состояние сразу после ранения, когда вдруг внезапно становишься зависим от помощи извне в самых простейших мелочах — а это унизительно. Гайя всегда старалась, сжав зубы, рискуя потерять сознание от боли, но доползти самой до каких-нибудь кустов… Марс тоже был гордым и выносливым — но там были и девчонки-рабыни. И мысль о них тревожила Гайю особенно — она помнила, как липли они и к Дарию, и к Кэму.

Наконец, она смогла вырваться из душного зала на ночной воздух, который тоже нельзя было назвать особенно свежим — Рим стоял на бывшем болоте. Кое-где сохранялись чрезмерно влажные участки, а дальняя оконечность Эсквилина вообще представляла собой трущобы, заканчивающиеся огромными ямами, куда сваливали трупы рабов и животных, присыпая их негашеной известью.

Она предпочла бы промчаться на коне или в крайнем случае на колеснице — но пришлось покорно заползать в лектику, которую несли присланные ей огромные нубийцы, готовые выступить и в роли телохранителей. Поближе познакомившись с этими уравновешенными, умными и слегка насмешливыми ребятами, прекрасно изъяснявшимися не только на родном языке, но и на хорошей латыни, Гайя лишний раз убедилась в прозорливости Фонтея, не стеснявшегося принимать в когорту не только римских легионеров, зарекомендовавших себя в легионах и имевших безупречное происхождение. Нашлось место и Рагнару и с Таранисом, и этим африканцам. Пока что из них всех в строю и в форме стоял только Таранис. Гайя как-то поинтересовалась у нубийцев — а не больно ли им, что новая родина, дав им свободу и гражданство, требует оставаться под маской рабов? Они только невозмутимо повели мощными эбеновыми плечами:

— Но это же лучше, чем наняться в подручные фуллона? У себя на родине мы были воинами, воинами служим и здесь. А воин не выбирает.

Они доставили ее домой и отправились ужинать и спать — пока что они жили в ее доме, где пользовались достаточно хорошими условиями. Гайе просто не позволила бы совесть и у себя дома за закрытыми дверями продолжать заставлять их исполнять отведенные роли. А вот к общению с остальными спекулаториями нубийцы и не стремились, предпочитая проводить время в своем тесном кругу. Исключение они составили только для настойчивых девчонок, искренне считавших их своими товарищами по несчастью — домашними рабами. Гайя, безусловно, знала, что твориться у нее в задней части дома — но не возражала, только удивлялась: нубийцев четверо, а девчонок двое.

Она прошла не в свою спальню, а сразу к Марсу — так хотелось его увидеть. Марс дремал, но на ее беззвучные шаги все же приподнял голову:

— Знаешь, я тебя кожей чувствую.

Она подсела к нему:

— Болит?

— Нет. Разве что плечи затекли лежать на животе весь день. Неудобно просить, но, может, разотрешь?

Она глянула на его плечи — хвататься там было не за что, вся кожа в неглубоких, но длинных порезах от ивовых прутьев, вымоченных в морской воде.

Гайя помолчала в оцепенении, но нашла выход — сбросила мешающий ей паллий, сняла кольца, взяла со столика сосуд с мазью. Марс вздрогнул от первого прикосновения — а затем расслабился, уронил голову на подушку и пробормотал чуть хрипло:

— Да я бы согласился, чтоб они меня на ломтики покромсали, лишь бы ты со мной вот так возилась, милая моя Гайя…

— Не надо, — совершенно серьезно и встревоженно оборвала она его.

— Ну хорошо, — согласился он, слегка поводя мышцами под ее руками, словно пробуя их.

Марс дождался, пока она вотрет всю мазь ему в спину и плечи, и схватил ее руки своей ладонью, когда она поправила ему подушку, стал покрывать поцелуями, подтягивая к себе так, чтобы подниматься губами к локтям, а затем и плечам.

— Гайя… — его голос стал низким и хриплым, полным чувственности.

— Марс, что ты творишь, — она попыталась освободиться от его цепких и сильных рук.

— Ничего. Просто люблю тебя, красавица моя, и хочу быть с тобой прямо сейчас.

Он приподнялся на постели, слегка поморщившись от боли, но не оставляя рвения, и стал расстегивать фибулы ее столы, обнажая плечи и грудь. Гайя не стала сопротивляться, боясь причинить ему лишние страдания — так же, как совсем недавно уступила Кэму перед тем, как окончательно потерять голову. Она запоздало подумала. Что теряет ее и в этот раз, и не готова к тому, чтобы не контролировать ситуацию — но голова закружилась от усталости и небывалых ощущений, которые дарил ей Марс своими прикосновениями и поцелуями…

И он утянул ее на постель, а затем накрыл своим большим и сильным телом, спеленал по рукам и ногам нежными объятиями. Гайя хотела было ухватиться за его плечи — ей хотелось слиться с ним в едином движении — но вовремя спохватилась, что плечи Марса все изранены, и обвила ногами его бедра, отвечая на каждое его движение.

Забывший уже о собственных ранах Марс еще долго благодарно ласкал и целовал любимую и все шептал:

— Гайя, моя милая и родная… да я благодарен командиру и ликторам, что они подарили мне этот день рядом с тобой…

Замечательная мазь Кэма, хороший уход и природная живучесть Марса сделали свою работу — пролежав у Гайи дома пару дней, он на третьи сутки все же встал.

Марс боялся спугнуть свое счастье — он дожил до того долгожданного момента, когда Гайя сама первой обняла его и поцеловала, а затем робко юркнула к нему под простыню, вернувшись из дворца. Он спал, хотя и вполглаза — Марс безумно мучился оттого, что он вынужден прохлаждаться обнаженный по пояс и натертый мазью от шеи до ягодиц, в то время, как Гайя вынуждена одна продолжать выполнять задание, которое они едва не провалили из-за его горячности. Но он проснулся, едва заслышав ее легкие шаги на крыльце и в атриуме — и даже не ее скорее, а носильщиков-нубийцев, а ее негромкий усталый голос, отдающий распоряжения управляющему, чтобы он как следует покормил ребят и проследил, чтобы они спокойно отдохнули.

— Ты не поторопился? — осторожно поинтересовалась Гайя, стараясь казаться как можно спокойнее, чтобы не показать Марсу, как же ей не хочется отпускать его.

— Это же такая ерунда, — с таким же напускным равнодушием ответил ей Марс, которому тоже не хотелось покидать дом Гайи, а еще меньше хотелось покидать ее объятия, которыми она вознаграждала его за все страдания.

Они оба были слишком гордыми — и каждый не мог вымолвить такую простую фразу: «Останься со мной!»

Гайя с тоской смотрела, как он затягивает подпругу своего коня — и не могла разрешить себе кинуться к нему, схватить за взбугрившиеся от напряжения предплечья, посмотреть в глаза — и пропасть окончательно. Она лишь кивнула ему:

— Осторожнее там.

А Марс ждал, что она сама его окликнет, предложит остаться — ведь это был не его дом, и он не мог напрашиваться.

— Ты тоже, — посмотрел он на нее, а про себя подумал: «Дожить бы нам обоим до рассвета…»

* * *

Гайя в очередной раз окинула наметанным взглядом дворцовый триклиний. Все шло, как обычно — собравшись на пиршественных ложах в компании по интересам, цвет Рима ел, пил и судачил. Все эти люди были неплохи сами по себе — кто-то родовит так, что его предок чуть ли не из одной миски ел с Нумой Помпилием, а кто-то пробился наверх исключительно своим неимоверным усилиям в торговле, политике или на полях сражений. Гайе повезло — она была и родовита, и отмечена боевыми заслугами, как и Марс.

Но вот послать ей в помощь никого, кроме Марса, префект и не смог:

— Да пойми ты, почему я так озверел. Сам себя, честно говоря, клял… не хотел тебе признаваться. Да ты ж в душах читаешь, — он нервно вышагивал по штабной палатке. — Жалко мне этого Марса стало еще в тот момент, когда он попросил тебя не наказывать и обещал вынести все кары мира.

— Что? — выдохнула одними губами Гайя.

— Да что слышала, — рыкнул он беззлобно, сам не понимая, чего же хочет лично он, видя и понимая, как мучаются два его лучших офицера.

Фонтей заметил взаимную симпатию Гайи и Марса несколько лет назад, когда понял, что их армейская дружба перерастает в нечто большее, вместе с тем, как из ободранного сорванца прорезается потрясающей красоты и совершенных форм девушка. Но Гайя, так и не осознав до конца своей привлекательности, была со всеми ровна и приветлива, а ничего лишнего никому не спускала — и била без слов, но с таким взглядом, что надолго охлаждала горячие головы во всем легионе. И только в Риме, надев впервые на его памяти женское платье, и входя в роль племянницы императора, она позволила своей женственности выйти наружу — что и скосило Марса окончательно. Сначала Фонтея это позабавило и обрадовало — и он послал в лудус на ее прикрытие именно Марса, рассчитывая, что тому будет легко показать свою к ней симпатию и даже вожделение, даже изображать ничего не придется. Но в декабре он чуть не лишился Гайи — до сих пор перед глазами ее белоснежное ледяное лицо и запавшие глаза: «Да я на любое задание готова, командир! И чем дальше отсюда, тем лучше! А стреляют там, так это вообще прекрасно!»

— Хорошо, я и сама понимаю, что Марсу сейчас лучше не показываться в обществе. Луцилла в глазах женской части Рима пострадала по его вине. Сошла с ума от любви…

— Луцилла… А кстати, как она? Ты справлялась?

— Да, — просто ответила Гайя, понимая, что Фонтею Луцилла интересна вовсе не как женщина, а как объект, который они так удачно разрабатывали и вдруг едва не упустили. — Я посетила ее дом. Пообщалась с врачом и заплатила ему. И что самое удивительное, нашу бедняжку Луциллу испугала даже не ванна с ледяной водой водопровода!

— А что же? Перспектива пообщаться с тобой?

— Бритье, — Гайя недоуменно провела рукой по своим волосам, уже падавшим ей волной на плечи после того, как Дарий своим ножом смахнул их начисто в Остийском порту еще перед отправкой их в Сирию. — Она сочла, что самым страшным будет потеря волос.

— И прям удивительно. Марс вот был готов ради тебя голову потерять. Да и потерял в некотором смысле. Но он и к ликторам не дрогнув шел. А она ради него пару локонов пожалела?

Гайя пожала плечами:

— При чем тут ради Марса? Ей же не обещали его вернуть после того, как ее обреют наголо.

— А ты пообещала ей Марса? — прищурился префект, понимая, что Гайя просто так не пошла бы к Луцилле и уж тем более не ушла бы с пустыми руками.

— Пообещала спасти ее красоту. Не дать побрить. Я вовремя пришла.

— У тебя вообще редкий дар появляться вовремя, девочка моя.

— Да? — она приподняла бровь, слегка изломанную давним шрамом, но от этого ставшую более привлекательной своим прихотливым изгибом. — Как бы то ни было, Луциллу не побрили. И не сунули в холодную воду, хотя я тоже там ничего страшного не вижу. И она готова выполнить мою любую просьбу. Она и правда была напугана.

— И как ты думаешь ее использовать?

— Все так же. Вилла. Мы сняли вершки. Но если вилла использовалась как перевалочная база ползущих в Рим со всех концов Ойкумены и всеми способами поганцев, то приползут еще.

— Логично. Тогда наблюдай за этой Луциллой.

— Уже. Я с ней подружилась. Но она чувствует себя опозоренной и правда больной. Пусть отсидится дома. Общаться с безумицей никто особо не рвется. Так что я поскрашиваю ее одиночество.

— Давай. Но учти. От дворца это тебя не освобождает, — он сурово взглянул на свою любимицу, которую был готов прижать к сердцу и расцеловать за ее удивительную сметливость.

— Поняла, — ссутулила на мгновение плечи Гайя и снова распрямилась с гордо вздернутым подбородком. — Одна?

— А кого?! Квинта? Этого круглолицего с веснушками сына огородника?

— Он отважный воин. Умелый. Толковый командир. Ребята за ним в огонь и в воду, — обиделась Гайя за товарища, потому что Квинта она уважала еще и за то, что он прошел свой путь с самого простого пехотинца без доспехов, а к двадцати пяти годам стал центурионом, подарив своим родителям радость до конца дней. Гайя видела их как-то, когда они приехали навестить сына — свободные римские крестьяне откуда-то из Лукании, где сами под стенами города Грумента всей многочисленной семьей с какими-то бесконечными братьями, племянницами, их мужьями, женами и детьми выращивали капусту на продажу. Квинт в них и пошел — трудолюбивый до упрямства, самостоятельный и отдающий всего себя делу, за которое взялся. Но при всем уважении к отважному парню, во дворце бы Квинт потерялся…

— Я не о ребятах. И не о его толковости в бою. Сам видел. А ты слышала, что он говорит, когда в бой идет?! — снова рыкнул Фонтей.

Гайя хихикнула — действительно, та брань, которой Квинт сквозь зубы осыпал и веревки, по которым слетал с крыши в окно, и самих поганцев, слышать было невозможно. А еще более интересно ей становилось, когда Квинт, высказав все свои познания о мужской любви фавнов, вдруг замечал ее взгляд — и тогда его покрытое веснушками скуластое круглое лицо с немного вздернутым чуть закругленным носом становилось пунцовым, как полосы на тоге сенатора.

— Поняла… Разрешите идти?

Фонтей махнул рукой, отпуская ее, но в дверях окликнул:

— Ты бы время выбрала, к Юлии бы зашла. Она там совсем истосковалась. И перед ней я тоже, получается, виноват. Рагнара-то я по службе гоняю.

— Так он вроде не жаловался, — поспешила уточнить Гайя, которая Рагнара и Кэма видела во дворце и на других увеселениях почти ежедневно, и даже успевала быстро перемолвится с ними парой словечек, причем с Рагнаром в первую очередь, потому что его-то в гости и не дождешься обстоятельно поговорить.

— Он не жаловался. А Юлия мне всю плешь проела, какой я безжалостный. Это еще хорошо, его тогда не подстрелили! А то б она меня бы и укусила бы.

— Это заслуга Кэмиллуса. Он закрыл и сенатора, и Рагнара собой.

— А ты его прикрывала. Думаешь, если я с вами не выезжаю, то не знаю подробностей?!

Гайя улыбнулась и посмотрела ему в глаза — она любила своего командира прощала его ворчание и верила ему бесконечно.

— Я обязательно зайду к Юлии, да и почтеннейшую Гортензию тоже рада буду видеть. Но не сегодня точно. Мне уже пора.

Фонтей взглянул на клепсидру, в которой капли воды отмечали прошедшие часы.

— Иди. И береги себя.

— Это уж как получится…

И вот теперь Гайя снова сидела в триклинии, вертя в руках серебряную чашу с разбавленным цекубским. Она мило поболтала с несколькими матронами, улыбнулась легату Клавдию и снова сделал вид, будто захвачена выступлением танцовщиц. Девушки были родом откуда-то из Африки, темнокожие, гибкие, с длинными гибкими шеями, увенчанными маленькими вытянутыми к затылку головами — и тоже обритыми, отчего Гайя порадовалась даже, что нет под боком Луциллы, которая так страстно была уверена, что волосы являются ее главным украшением.

Гайя подумала мимоходом о Рените — та особо и не задумывалась, закручивала в тугой узел на затылке свои длинные, но довольно тонкие и какого-то неопределенно коричневого цвета волосы, такие же, как и ее глаза, похожие цветом и формой на желуди. И все равно невзрачная Ренита казалась Гайе намного привлекательнее ухоженной, завитой и накрашенной Луциллы — хотя бы тем, что в глазах Рениты светилась доброта. И когда она наклонялась над раненым со своим уже вошедшим в поговорку в когорте очередным «маленьким зайчиком», то думала не том, сколько сестерциев ей положено за очередную бессонную ночь.

Гайя отхлебнула из чаши, в которую проскользнувший мимо юноша-виночерпий подлил вина из кратера, которым обносил всех гостей. Она не заметила никакого подвоха — он почтительно налил вина и ее соседям по столу, и дальше отправился, как ни в чем не бывало. Но девушка почувствоала, как ее бросило сначала в жар, а заме в холод и снова обдало даже не просто жаром — все ее тело горело в ожидании прикосновений. Она сначала даже подумала, что на нее напала хворь, которая как-то в лесу подстерегла некоторых ее товарищей по легиону — они набрели на огромный малинник, и принялись есть ягоду прямо с куста. Железные солдатские желудки приняли бы ягоду и с листьями, и даже с ветками, и все остались сыты и довольны, и друзьям набрали в оказавшиеся под рукой котелки — но несколько ребят, переусердствовавших у малинника, кожа пошла красными пятнами и стала страшно чесаться. Они промучились так пару дней, а затем все прошло бесследно, но врач их легиона, к которому Гайя оттащила упирающихся ребят, опасаясь заразы, которая расползется по всем, успокоил, сказав, что бывает так, что не всякая пища нам оказывается полезна. Но за собой Гайя подобного никогда не наблюдала — и уж покрыться почесухой, похожей на следы крапивы, с пары глотков вина точно не могла.

А между тем голова кружилась все сильнее, во рту пересохло, и она отхлебнула еще несколько больших глотков, не в силах видеть перед глазами прохладную розовую влагу и томиться от жажды.

Кэм, стоя позади Марциала, наблюдал исподволь и за Гайей. Он получил указание префекта прикрывать и ее по возможности. Сам он, будучи восстановлен негласно, на уровне документов, в наследных правах и принадлежности к фамилии, пока что не мог в открытую заявить о том, что он Кэмиллус Марциал. И был вынужден охранять своего родственника, прикрываясь личиной воина-северянина, соотечественника Рагнара и собрата по плену.

В самом начале вечера он просто откровенно любовался грациозной, нежной и уверенной в себе девушкой, с удивительной легкостью и остроумием поддерживающей беседу на любую тему и при этом действительно являющуюся украшением зала. Он изящно ела, охотно бросала темно-красные лепестки троянды своего венка в чаши с вином, которыми обносили гостей. Кэм видел, что ее глаза, полуприкрытые густыми и слегка потяжелевшими от краски ресницами для того, чтобы спрятать пронзительный жесткий взгляд, делают свою работу — Гайя внимательно наблюдала за гостями. Но вот Кэм заметил нечто странное — ей как будто перестало хватать воздуха, она приспустила паллий с плеч, а затем попыталась ослабить фибулы столы так, чтобы и она соскользнула по спине так, чтобы открыть ее почти до талии.

Многие знали уже после того купания Гайи в бассейне в термах, о том, что на ее теле нарисованы драконы — но большинство решило, что это сделано временно, и смоется через пару посещений кальдария и очистки кожи стригилисом с хорошим оливковым маслом. О драконах поговорили, а затем и забыли — столько новых впечатлений приносила жизнь дворца, да и сама Гайя дала повода для разговоров своим прыжком с террасы. Теперь уже поговаривали, что и прыгала она прямо на спину коня, и удивлялись, как не переломила ее — все же по сравнению с большинством знатных римлянок, Гайя была высокой и широкоплечей. Это рядом с Рагнаром и Кэмом, да и вообще среди ребят казалась иногда, в особенности без доспехов, совершенно крошечной и тоненькой. Тот же Рагнар мог посадить ее себе на ладонь и поднимать на разминке вместо гири — он проделывал это как-то и в лудусе, но Кэм об этом узнал, естественно, только из рассказов друзей. А вот навещая его, когда он отлеживался после ранения у Гайи дома, Рагнар как раз и развлек его таким фокусом, даже перебросив гибкую девушку с руки на руку над головой. Гайя только посмеивалась счастливым смехом, делая стойку на руках, опершись на огромные мощные ладони Рагнара:

— Твоей будущей мелюзге можно позавидовать! Вот уж не будут гулять сами по себе. Будут лазить по отцу.

Кэм тогда помрачнел, но постарался не показывать друзьям боли, которая полоснула его в душе — он слишком хорошо помнил свое детство безотцовщины. Потому и оттолкнул, не раздумывая, Рагнара, принял в тело предназначенную ему стрелу.

Кэм с возрастом и сам стал задумываться о продолжении рода — тем более, теперь он был не уличным щенком, пробившимся наверх зубами и лапами, а еще и наследником древнего рода римлян, увенчавших себя многовековой славой. Но если он и хотел подарить свое семя, то только в такое лоно, которое сможет выносить ему достойных сыновей — выносить и воспитать. А кроме Гайи, смешивать свою кровь ни с кем он и не хотел пока что — чем дальше наблюдал за жизнью дворцовой знати, ровни себе, тем меньше хотел найти невесту среди них. Да и не был уверен, что юная невеста, в оранжевой фате, осыпанная зернами пшеницы и слегка сбрызнутая на счастье по подолу кровью невинно пострадавшего на празднестве гладиатора, оказавшись с ним наедине в кубикуле, не вылетит с криком о помощи в атриум нагишом, увидев его татуировки.

Он в своей жизни познал много женщин, и далеко не всех по своему желанию выбирал — была и жрица Изиды, да и просто надо было в определенный момент поддерживать репутацию повесы, красавца-варвара, нахального торгового гостя. И только Гайя смогла затронуть его душу, только с ней он вновь ощутил себя сбросившим коросту с души. Умная, сильная и при этом потрясающе красивая, свободная, не боящаяся ничего в жизни — такой он ее узнал в первый же момент их встречи, когда она перехватила рукой цепь, летящую ей же в лицо, а затем и вовсе кинулась за ним в море, решив, что он покончил с собой от пыток. Кэм помнил ее и взбирающейся вместе с ним по снастям к самому верху главной мачты, и беспомощно мечущуюся в жару у него на руках, стянутую бинтами и кашляющую кровью. Помнил он и ее нежные руки, когда настал ее черед врачевать уже его рану.

Кэмиллус продолжал наблюдать за Гайей — и уже с тревогой в душе. Уж очень свободно она раскинулась на пиршественном ложе, задевая обнаженным плечом спину сидящего рядом немолодого, красивого статью состоявшегося и уверенного в себе человека, известного юриста и оратора, часто и помногу выступающего на Форуме с пламенными речами, прославляющими Октавиана и мудрость его решений.

Вот она повернулась так, что он смог увидеть ее лицо — и ему все стало понятно. Не случайно он несколько лет посвятил тайной страже императора, мотался по Египту и Сирии — видел, что может сделать с женщиной невинный внешне яд, практически не заметный в вине, не выдающий себя ни запахом, ни вкусом, но сводящий женщину с ума, превращающий ее в обезумевшую вакханку, жаждущую животного плотского наслаждения. И без того бледная, сейчас Гая была совершенно мраморной статуей, и лишь на скулах играли пятна яркого румянца, такого же цвета, как и троянда в ее венке. Ее глаза уже не были прикрыты ресницами, да и не смотрели тем самым ее знаменитым взглядом положившего стрелу на тетиву лучника. Они были широко распахнуты, мерцали зеленоватым огнем и влажным блеском. Ноздри тонкого, слегка вздернутого носика девушки трепетали, как у хищной пантеры или тигрицы, почуявшей добычу.

— Рагнар, побудь пока сам тут, — бросил он товарищу и стал пробираться вдоль стены, старясь не привлекать к себе особого внимания. Кэм знал, что сейчас яд заставит ее встать и начать искать выход тому томлению, которое постепенно охватывает все ее тело и затуманивает разум. И действительно, она спустила ножку, взмахнув при этом подолом легкой столы так, что тончайшее полотно взметнулось вокруг не волной, обнажив ноги до самых бедер, а она с ленивой грацией замерла на мгновение, давая окружающим ее мужчинам вперить разгоревшиеся взоры в ее стройные мускулистые бедра, на одном из которых виднелся рисунок спускающегося по ноге дракона. Вот она встала и неизвестно откуда взявшейся манящей походкой со слегка покачивающимися бедрами пошла по залу, даже не видя его — но Кэм умело и незаметно для окружающих преградил ей путь как бы невзначай:

— Трибун, езжай домой.

Она вскинула на него свои и без того сводящие его с ума глаза, а сейчас — жадно зовущие его за собой:

— Да? — в ее голосе, слегка охрипшем и ставшем от этого еще более глубоким и манящим, загадочным, он услышал пугающие нотки и окончательно уверился в правильности своего предположения.

— Да. Немедленно. Иначе утром бросишься животом на собственный меч.

— А я бы предпочла не животом, не утром и не на собственный. И не на стальной, а куда более нежный…

— Гайя. Остановись. Немедленно домой. Я не могу тебе приказать. Но прошу, — Кэм понимал, что их разговор затянулся, что и так уже Гайю треплют грязные языки сплетен, марающие ее гораздо чернее, чем та сажа, в которой она измазала спину, отбивая маяк. Сажу он тогда смыл в два счета душистым мылом и морской теплой водой — а вот сплетни прилипали. Раздражали, а ему самому резали сердце ножом. Уж он то знал, насколько она чиста и невинна.

— Да? Просишь? И как сильно?

Он посмотрел ей в глаза так, как никогда еще не смотрел:

— Очень. Езжай домой и жди меня. Согласна?

Она кивнула с готовностью и скользнула послушно к выходу — Кэм вздохнул с облегчением, его уловка сработала, но как бы он хотел, чтобы это не было уловкой. Но он понимал, что сейчас в ее крови гуляет яд, и никогда бы не позволил бы себе надругаться над ней, воспользоваться беспомощностью этой сильной женщины.

Кэм проследил глазами, что она запрыгнула в свою лектику, и «рабы»-нумидийцы рванули с места, тоже поняв, что с их командиром что-то не так.

Он вернулся к Рагнару:

— Все тихо?

— Пока да. Но сам же понимаешь…

— Мне надо срочно уехать. Гайю опоили.

— Чем?

Они переговаривались на родном наречии Рагнара, которым в совершенстве овладел в свое время и Кэм.

— Она сейчас похожа на мартовскую кошку.

— Как ты можешь, — дрогнул скулой Рагнар. — О ней и так?

— Не о ней. А о той дряни, которую ей подлили. Справиться с действием этого яда не под силу даже ей.

— И что будет?

— Смертельного ничего, если она не раскидает негров и управляющего и не вырвется на улицу искать приключений. Именно этого я и боюсь.

— Ладно управляющий. Но четыре воина-африканца?

— Думаешь, ей не под силу?

Рагнар сокруженно вздохнул:

— Да под силу… Тем более что ты говоришь, она опоена. Ничего же не соображает.

— Именно. И ломать ее в судорогах ближе к утру начнет.

— Давай, езжай к ней.

— А ты справишься?

— До твоего появления справлялся. Да и ребят наших много тут. Будем уезжать домой, возьму с собой конный разъезд.

Они попрощались, и Кэм незаметно исчез.

Он, забрав одного коня у ребят из внешнего кольца караулов, изо всех сил ринулся за Гайей, молясь, чтобы она не покинула стены дома.

Он взбежал по ступеням и ударил в дверь кольцом, сделанным в форме львиной морды. Управляющий, высунувшийся на стук, узнал его сразу и впустил без лишних вопросов, лишь проводив испуганными глазами. Кэм понял, что успел вовремя.

Кэм пробежал через атриум, натыкаясь на еще неприбранные рабынями то сброшенный венок, то небрежно свисающий с кушетки паллий, а у двери ее спальни нашел крошечную сандалию с ремешками красного цвета и слегка поднятой к пятке подошвой — изящные и очень дорогие, судя по качеству кожи. Вторая сандалия отыскалась по ту сторону осторожно приоткрытой им двери.

Она лежала, совершенно обнаженная, на кровати и слегка постанывала, изгибаясь всем телом, словно греющаяся на солнце пантера — гибкая и сильная. Он опустился рядом, провел рукой там, где проводила по своему телу она пальцами расслабленных кистей рук. Девушка застонала громче и вдруг обвилась кольцом своего тела вокруг его талии:

— Люби меня, Кэм…

— Ложись, моя милая. Сейчас, — он осторожно, так, как успокаивал ее на корабле раненую и бредящую, распрямил ее ставшее под его руками податливое тело.

И до утра Кэм лежал рядом с ней, успокаивая безумную боль страсти легкими ласками, больше похожими на массаж, а не на ответ на ее призыв. Она металась, выгибалась в судорогах — но Кэм не смел воспользоваться ее помрачением. Знал, что такого не простит и он сам себе, и она — она слишком гордая, чтобы жить после с таким унижением. И он не кривил душой, когда предупредил ее, что наутро она может кинуться от осознания бесчестья на свой меч, как это не так давно сделал Марк Антоний, зайдя в тупик со своими отношениями к Клеопатре.

Гайя смогла осознанно посмотреть на мир только к утру — все тело ломило, как после тяжелой рукопашной схватки, голова кружилась и раскалывалась. Она распрямилась на кровати и невольно застонала, тут же прикусив губы — рядом на подушке она увидела белоснежные волосы Кэма и его покрытое черными узорами плечо.

Девушка содрогнулась — неужели она снова была с ним? Она усилием воли заставила себя вспомнить все подробности вчерашнего вечера — Гайя помнила, что ей стало плохо, что она вроде захмелела, чего с ней никогда в жизни не случалось. Да и выпила она лишь несколько глотков сильно разбавленного вина. Гайя сосредоточилась на обрывочных воспоминаниях — она не могла припомнить особого привкуса у вина, как могло бы быть, если бы ее хотели отравить. А в том, что была отравлена. Она теперь и не сомневалась — чтобы вот так потерять контроль над собой, чтобы толком не помнить, как заявилась домой. И больше всего ей хотелось понять, каким образом здесь оказался Кэмиллус, полностью одетый — если то, как он выглядел при исполнении своих обязанностей варвара-телохранителя, можно было бы назвать одеждой с римской точки зрения. Гайя перевела взгляд на его обтягивающие штаны из хорошо выделанной кожи, перехваченные в талии широким ремнем с чеканными накладками и несколькими ножнами для ножей разного размера и назначения. Она заметила, что он все же разулся — и довольно высокие сапоги из мягкой кожи лежали рядом с кроватью вместе с ремнями, которые поддерживали их на щиколотках и голенях.

Гайя посмотрела на лицо Кэма — она не могла понять, спит он или нет, или просто лежит, уткнувшись лицом в подушку, слегка подрагивая мышцами на виске и скуле. Она набралась храбрости и провела кончиками пальцев по его щеке и плечу:

— Кэм?

Он встрепенулся и посмотрел на нее встревоженно покрасневшими, усталыми глазами:

— Проснулась? Не шевелись. У тебя же голова раскалывается?

Она прикрыла ресницы в знак согласия, но все же попыталась уточнить:

— Откуда ты знаешь?

— Гайя, — он приблизил к ней свое лицо с удивительно правильными, чисто римскими чертами, причем настолько римскими, что Гайя никак не могла взять в толк, как застилают людям глаза все внешние атрибуты его варварского облика и они не замечают откровенного сходства Кэма с сенатором Марциалом. — Тебя опоили, и мне удалось понять, каким ядом. Ты оказалась крепче, чем рассчитывали отравители, и не сотворила ничего постыдного. Но ты искала уже глазами мужчину. С которым хотела бы быть немедленно. Поэтому прости, но мне пришлось быть резким и грубым с тобой, буквально выгнать домой.

— Не помню, — она ошеломленно потрясла головой. — Но знаешь, если и так, то во всем зале единственным мужчиной, с которым я бы хотела бы быть, был ты.

— Вот как? — он закрыл глаза и вытянулся, пытаясь справиться с дрожью, теперь терзавшей его после нескольких часов, проведенных рядом с Гайей.

Невероятных усилий стоило Кэму сдержать себя и не воспользоваться слабостью отравленной Гайи, и вот теперь наступила горькая расплата даже за несодеянное — у него ломило все от поясницы и до бедер, во рту стояла сушь, как в той африканской пустыне, где он валялся израненным и пожираемым скорпионами заживо.

Гайя посмотрела на Кэма еще раз — она уже чувствовала себя окончательно овладевшей собой и вернувшейся к своему нормальному состоянию. Этот красивый и сильный мужчина с железной волей привлекал ее все больше и больше, и она поняла, что разрывается между ним и Марсом. Сблизившись в недавнее время с Марсом и в особенности, узнав от командира, как заступался он за нее, Гайя даже думала. Что не позволит себе больше ни одного лишнего взгляда в сторону Кэмиллуса, не будет провоцировать его и подталкивать к вражде с Марсом. К тому же она видела, с каким трудом Марс, прославившийся уже своей горячностью, сдерживает приступы ревности, когда видит ее дружеское общение с Кэмом. Гайя не столько боялась за себя и даже не за них — ей не хотелось сбивать с толку подразделение, заставлять отвлекаться на их личные перипетии.

Но неподвижно, напряженно лежащий Кэмиллус, по спине и боку которого тоже пробегали волны крупной дрожи, привлекал ее внимание все больше. Она осторожно коснулась кожи на его плече. Он вздрогнул, и она спросила:

— Что с тобой?

Он не ответил, но простонал и попытался отвернуться. Гайя захотела удержать его и сжала пальцы на плече Кэма — но его огромное по сравнению с ней тело уже начало движение, а она спросоня еще не совсем уверенно владела телом. К тому же Гайя, удерживая его правой рукой, невольно оперлась на больную левую — и в результате всего завалилась прямо на него, почувствовав бедром что-то твердое и огромное на его бедрах.

Она сползла осторожно на свое место и дотронулась рукой до выпирающего на его штанах бугра — а он дернулся, пытаясь все же спрятаться от нее в простынях, но не успел. Гайя уже расстегивала ремень и стягивала аккуратно штаны — она на самом деле понятия не имела, что с ним. Парни, которых она довольно часто видела обнаженными — ни в легионе, ни в лудусе, ни в когорте ее особо не стеснялись, моясь или переодеваясь, да и трудно было бы такому количеству молодых мужчин спрятаться от одной-единственной женщины. Да они не думали о ней, как о женщине — воин, такой же, как и они. Да и у моющихся в холодной воде усталых парней не было сил на какие-то возвышенные мысли — и их естетство съеживалось, пряталось в бедрах, не пугая Гайю и не привлекая ее внимания. Тем более, когда она помогала в полевом госпитале — там они страдали и от боли, и от неловкости, что за ними ухаживает совсем юная девочка.

Те мгновения, когда она была с Дарием, Марсом и тем же Кэмом, ее роль была довольно простой — они сводили с ума ее своими нежными и умелыми ласками, заставляя забыть обо всем на свете. А сейчас Кэм лежал перед ней — уже раздетый ее руками и потрясший ее до глубины души тем, что она обнаружила под его натянутыми на голое тело штанами.

— Что это? — прошептала девушка, невольно дотрагиваясь пальчиками до его вздыбленного естества, по своим размерам вполне гармонирующего с размерами всего его тела. Она погладила горячий, пульсирующий столбик, потрясающе напоминающий ей обычные римские верстовые столбы — гермии, установленные в честь бога Гермеса и тоже имеющие форму возбужденного фаллоса, но так то камень, столб, а тут живое и нежно-шелковистое. Нечто подобное она видела и у Марса, когда впервые отдалась в его власть — но то впечатление уже стерлось из ее памяти. И она обхватила осторожно всей ладошкой этот удивительный отросток Кэма и еще раз провела по нему, как по рукоятке меча.

— Гайя, — простонал он уже громко, выгибаясь дугой от невероятной сладкой муки.

И она все поняла без слов — отбросила простыню и прильнула к нему всем телом. Кэм попытался остановить ее:

— Гайя, я не посмею…

— Я посмею, — накрыла она ему рот своей ладонью, и он приник к этой теплой узкой ладошке, целуя ее.

Его пальцы мягко скользнули по ее спине, нежно лаская кожу и бережно прижимая ближе, а глаза опалили тщательно сдерживаемой страстью пополам с удивлением. Она была так неотразима, встрепанная после беспокойного сна, теплая, расслабленная и нежная, и он был не в силах устоять. Стон вырвался из его груди, а затем его губы нашли ее. Гайя отвечала на его поцелуи так охотно, но неумело, и от этого настолько искренне, что у Кэма сжалось все внутри — он понимал, какое истинное сокровище встретилось ему в жизни, и так поздно…

Она поцеловала его прямо в грудь, выбрав какую-то ей одной понятную точку в сплетении линий татуировки — и оба потеряли ощущение времени и пространства.

А после Кэм долго не мог заснуть — нежно обнимал и покрывал едва ощутимыми поцелуями спину плечи и шею Гайи.

Когда они открыли глаза, была уже середина дня.

— Мне же снова во дворец! — спохватилась Гайя, лихорадочно убегая в ванну. — А тебе когда менять Рагнара?

Она крикнула уже на бегу, исчезая за дверью в облаке струящейся за ней простыни, и он ответил также громко:

— Часа три назад! — подхватил он свою одежду и в два прыжка догнал ее. — Прости, но мне придется потеснить тебя в ванне. Опаздываем оба, сама понимаешь.

Гайя кивнула. Сейчас наваждение рассыпалось под лучами света и брызгами воды — и они снова были просто хорошими друзьями, сослуживцами, оба опаздывали на службу.

Когда Гайя предстала перед ним в столе глубокого темно-синего цвета, украшенном серебряными фибулами и серебряным пояском, с серебряной диадемой в кудрявых светлых волосах и длинных серьгах, спускающихся почти до обнаженных плеч — Кэм снова задохнулся от восхищения.

— Красота твоя тоже оружие. Кто увидит, потеряет дар речи и рухнет.

— Не уверена, — она приподняла разрез подола, показала ножны на бедре, а затем отвернула длинное полотнище паллия, показав еще одни, на плече.

Кэм подмигнул ей:

— Ты опасна! И все же при этом очень красива.

И он умчался, вскочив на подведенного управляющим коня.

Кэм сжимал коленками спину коня и клял себя в очередной раз — он снова не успел сказать Гайе, что любит ее больше жизни и готов идти на любые жертвы, лишь бы быть рядом с ней. Кэм лучше Гайи знал, как бестрепетно собирался принять Марс и ее долю наказания — и даже немного ему завидовал. Физическая боль их обоих не страшила — но Марс сумел хотя бы в душе успокоиться мыслью, что сумел сделать что-то для Гайи. Кэм даже не подумал о том, что не так давно, как накануне вечером спас девушку от неминуемого позора — того, чего и добивались те, кто подлил ей это зелье. Сейчас его мысли были заняты совсем другим — он летел к Фонтею рассказать в подробностях о происшедшем, пытаясь на ходу понять, кто мог это осуществить и кто за всем этим стоит.

— Происки Луциллы нашей ненаглядной? — задумчиво протянул Фонтей. — Вряд ли. Луцилла фактически под домашним арестом. Гайя ее днем навестила. Сидит посрамленная птичка и думает о том, как Гайя ее спасла от злых врачей. Сам понимаешь, личный врач Октавиана способен отличить женскую истерику от сумашествия. Но молодец, Гайе подыграл.

— И что, не обрили красотку? — хохотнул Кэм.

— Не успели типа, — в тон ему ответил префект. — Для нее это оказалось и правда страшным. Так что согласилась на нас работать.

— За пару крысиных хвостиков? Продать обратно проданное отечество? — расхохотался Кэм. — Вот Гайя! Вот это работа!

Фонтей кивнул, соглашаясь:

— Она умеет уговорить кого угодно и без особого труда.

— Это да, но ее самою надо охранять все больше и больше, чем ближе мы подбираемся к поганскому гнезду.

— Что опять? — встрепенулся Фонтей.

— Отравлена. Хорошо, я распознал яд и сумел ей помочь.

— Где она? И где эта Ренита?!!!! — взревел недослушав, Фонтей, уже готовый отдавать распоряжения. — Почему она не у ее постели?!

— Остановись, командир, — негромко, но твердо произнес Кэмиллус. — С ней все хорошо уже. И она отправилась снова во дворец.

— Тогда какого фавна ты тут стоишь?

— Там Рагнар. А я доложить тебе ситуацию заехал. И тоже направляюсь туда.

— Знаешь, я бы сказал обычное «благодарю за службу», но не могу. Все же Гайю-то вы оба с Рагнаром проморгали.

— Виноваты. Но мы заняты Марциалом. Поглядываем и за Октавианом, хотя с ним Волк и его парни. Был Марс, все же ей было спокойнее, и нам всем, — Кэм старался быть объективным, и присутствие Марса во дворце действительно облегчало им всем задачи.

Фонтей развел руками:

— А я что могу? Марс шороху там наделал. Квинт репа с ушами, его людям только в маске и показывать. Риса Гайя сама шуганула, парень даже похлебки не похлебал, умчался на новое задание. Лонгин лег, не успев в строй толком встать. Дарий после дворца из уборной не вылазил, у него же там кишки перерезаны вроде, Ренита бушевала, что ему и шевелиться нельзя.

— Он же вроде со всеми носится?

— Носится. Все вы носитесь, — устало отозвался префект, уже привыкший к поразительной выносливости своих подчиненных.

— Так что делать будем? — Кэм уже собрался уходить, он переживал, что Рагнар там один.

Он знал, что Рагнар бы прикрыл его и сегодня. И завтра — тем более, что зеленоглазый варвар знал причину. И ради Гайи был готов даже лишиться встречи с женой — во всяком случае, отпустив Кэма ухаживать за Гайей, Рагнар не смог увидиться с Юлией, которая носить осталось полтора месяца, и она изнемогала от жары и тяжести своего шарообразного живота в синих прожилках набухших вен.

Кэм нашел Рагнара еще у Марциала — сенатору нездоровилось. И он решил сегодня не почтить вниманием общество, собирающееся у императора — он мог себе позволить такую вольность. Кэмиллус вздохнул. С одной стороны, он был рад отпустить Рагнара к жене. А с другой — волновался за марциала. Который оказался его единственным близким родственником, готовым с ним общаться. Возможно, нашлись бы и другие — теперь, когда Кэмиллус был старшим центурионом в приближенной к императору когорте и имел несколько наград, обеспечивающих ему приличное жалование, возможно, родня и стала бы дружелюбнее, но теперь уже сам Кэм не спешил раскрывать свое истинное лицо и имя.

— Дружище, — подошел Кэм к Рагнару, стоящему у дверей таблиния сенатора, который не переставал работать и дома в любую свободню частичку времени. — Езжай отдыхай. И раньше завтрашнего вечера не появляйся. Сутки в твоем распоряжении. С префектом я согласовал.

— Как она? — вместо ответа поднял на него свои изумрудные глазищи Рагнар, сморгнув пару раз, борясь с навалившейся усталостью.

— В порядке, — ответил Кэм, пожимая плечо друга. — Иди, отсыпайся. Юлии привет.

Рагнар не заставил себя долго упрашивать — он и правда устал, и боялся не за себя, а за охраняемое лицо: усталый телохранитель может пропустить врага слишком близко.

Кэм вздохнул с облегчением, проводив его взглядом, и зашел в таблиний. Ему много сил стоило переломить себя и начать называть Марциала дядей — наедине, но все же. Он предпочел поприветствовать его обычным воинским приветствием, но старик заулыбался и распахнул руки ему навстречу:

— Мальчик мой! Как же радуется мое сердце, когда я вижу тебя!

— Дядя, — с трудом вымолвил Кэм, опускаясь на одно колено рядом с его креслом, чтобы глаза были в глаза.

— Ты помнишь свою мать?

— Очень хорошо помню, — кивнул Кэмиллус. — Иногда мне кажется, что ей там даже лучше. Ей не пришлось провожать меня в один конец. И ей не пришлось увидеть меня таким.

— Марциала любила бы тебя в любом виде, — мягко произнес сенатор, поглаживая совершенно седые волосы своего в общем-то молодого еще племянника. — Но все чаще я начинаю думать, как ты. Мы живем в слишком страшное время. И что-то просвета впереди нет.

— Есть, — убежденно ответил Кэм. — А иначе зачем была бы наша когорта?

— Ты все такой же честный и верный, мой мальчик, каким и был в пятнадцать лет, когда я впервые тебя увидел. Я в тебе не ошибся. Жизнь не сломала тебя.

* * *

Жизнь дворца, казалось, не затихала ни на один час — и Гайе оставалось удивляться, где берет силы Октавиан. Ему было тридцать с небольшим, он сумел покорить Египет и большинство своих врагов, а его супруга Ливия достойно несла свою высокую миссию. Единственным недостатком Октавиана была привычка читать речи с листа, а не декламировать их наизусть, как это делали все, начиная с древнегреческих ораторов, но Гайю эта привычка императора волновала только в одном — чтобы никто не смог похитить записи Октавиана. Поэтому таблиний императора охраняли особенно — и там, в глубинах дворца, того крыла, которое занимал лично Октавиан, нес службу Волк и несколько его помощников.

Волка даже Гайя не знала очень хорошо, и тем больше было ее удивление, когда этот мрачный, неразговорчивый, к тому же немолодой, тридцатишестилетний, но очень крепкий и мощный, практически как тот же Рагнар, мужчина шагнул навстречу Кэму с искренней улыбкой и они заключили друг друга в объятия.

Гайя попыталась спросить осторожно у Кэма — откуда они хорошо знают друг друга с человеком, о котором даже она не знает ничего, включая имя. Но Кэм лишь покачал головой и промолвил:

— Мы же с ним с самого начала…

С начала чего, Гайя так и не поняла — познакомился ли Кэм с Волком у истоков когорты спекулаторум, или успел, судя по возрасту, Волк послужить в аналогичной разведке армии Марка Антония? А может, они вместе росли на улице? Гайе, как и всем остальным, оставалось только догадываться. Скорей всего, правду знал, префект. Но и он не распространялся — а Гайя и не спрашивала, понимая, что лишняя информация может повредить не только Волку, но и ей самой.

Гайя не могла понять, что именно ее насторожило сегодня — танцовщицы были такие же, как обычно, юные и гибкие, стелющиеся под заунывную египетскую музыку, немного тяжелую с точки зрения Гайи, предпочитавшей легкие греческие мелодии и более высокий темп движений.

Миновал час первого факела. И Октавиан, сославшись на головную боль и необходимость подготовиться, несмотря на усталость, к завтрашней речи в Сенате, покинул зал. Гайя знала, что Ливия достаточно редко присоединяется к нему во внутренних покоях — супруга императора покинула зал, но направилась в свое крыло. Все знали, что Ливия всеми силами стремиться уломать Октавиана назначить своим наследником и правопреемником ее старшего сына от первого брака — Клавдия Тиберия Нерона, хотя сам Октавиан предпочел бы младшего пасынка, Друза, раз уж боги не дали ему своих сыновей.

Гайя как бы невзначай поднялась со своего места и по возможности незаметно постаралась выскользнуть в тот переход, который вел в покои императора. Но все же, и она прекрасно знала это, несколько внимательных глаз проследили все ее движения. «Привет, новые сплетни!» — подумала она с усмешкой.

В галерее ее удивила тишина — она миновала исправно стоящий на входе в галерею караул преторианской гвардии, но дальше должны были быть ребята Волка, и их не оказалось. Гай ускорила шаг, радуясь, что сделанные на заказ сандалии были подбиты снизу мягкой кожей. Это намного сделало их дороже, зато по коридорам дворца они передвигались совершенно бесшумно.

Дорогу ей преградило лежащее тело — лицо было залито кровью, вылившейся из носа, ушей и даже глаз, но по всему остальному она узнала напарника Волка. Гайя на бегу наклонилась к его шее — пульса уже не было, и она рванула вперед.

Картина открывшаяся ей у двери в таблиниий Октавиана была уже просчитанная ею после того, как она поняла, какой смертью погиб парень, дежуривший в галерее. Поэтому, увидев застывшего с разведенными руками Волка, стоящего в небольшой приемной, куда выходили двустворчатые двери таблиния и находились несколько бюстов великих ораторов древности, установленных на невысокие постаменты-колонны так, чтобы глаза статуй находились на уровне глаз среднего человека, Гайя знала, что делать.

Она стремительно подбежала к мужчине, нащупала на его затылке воткнутую в основание черепа длинную и тонкую металлическую иглу, резко выдернула ее — и тяжелое, сразу обмякшее тело воина рухнуло к ее ногам. Зная, что все страшное позади и что все равно ответить на ее вопросы и вообще говорить Волк сейчас не в состоянии, она кинулась к дверям. Девушка уже не церемонилась. И просто распахнула их ударом ноги, выхватывая в это время нож с бедра.

Танцовщица была в таблинии, одна из тех, что только что извивались в зале или точно такая же — их было много, они менялись во время танца, то высыпали горохом, заполняя все свободное пространство, то оставляли одну, двух, трех исполнительниц. Это мелькание полуобнаженных смуглых тонких тел, золотых браслетов, легких шарфов, аромат благовоний и усыпляющий ритм барабанов в сочетании с взывающей флейтой смогли сбить с толку даже Гайю, если она пропустила момент, как женщина просочилась в покои. Но Гайя подумала. Что, возможно, именно этой танцовщицы вообще не было в зале — она изначально сумела прокрасться сюда, притаиться, а затем вывести из строя телохранителей тогда, когда император зашел в покои.

В тот момент, когда Гайя ворвалась в таблиний, египтянка обвила руками шею Октавиана, стараясь его поцеловать — именно так она и вогнала иглу в затылок Волка и его напарника.

Гайе оставалось недоумевать — как же Волк при его опыте сумел пропустить такую угрозу. Она сталкивалась с ним вблизи один раз — когда отдавала свой наруч, чтобы имитировать гибель в уличной драке. И у нее осталось сложное впечатление от этой мимолетной встречи — Волк явно знал и умел очень многое. И красив он был истинной римской красотой, в чем-то смахивая на ее несостоявшегося жениха Аполлинариса и того же префекта — тот же волевой подбородок с ямочкой, высокие твердые скулы, прямой нос с трепетными ноздрями, глубоко посаженные темные глаза под широкими бровями. Его взгляд был жестким и проницательным — но этим удивить кого-то в когорте спекулаториев было невозможно, тем более Гайю.

Октавиан не был склонен к вольному времяпрепровождению — поэтому был несказанно удивлен, обнаружив египетскую танцовщицу у себя в таблинии, куда как раз и удалился, чтобы не видеть их призывных и чувственных изгибов. Он попытался отстраниться от горячих объятий женщины, но почувствовал, как она обвивается вокруг него, как будто виноградная лоза о ствол дерева, сжимая его всем своим узким вертким и сильным телом. Ударить, отбросить на каменный пол хрупкую женщину он не мог себе позволить, и пытался мягко отстраниться от нее. Октавиан успел подумать, что провокация может заключаться и в этом — он оттолкнет, она нарочно покрепче ударится о мрамор, и наутро все будут знать, что он принимает по ноам танцовщиц и что он способен ударить невинную женщину, всего лищь желавшую наедине выразить ему свое восхищение богоподобным цезарем.

Он увидел ворвавшуюся Гайю, еще раз попытался отбросить египтянку. Но в этот момент сам отлетел в сторону, заметив только вихрь ее светло-бирюзовых одежд.

Гайя не стала пускать в ход нож — ей удалось сразу отшвырнуть египтянку на безопасное для Октавиана расстояние и успеть понять, что третью иглу та в ход пустить не успела. Смертоносное жало с тонким звоном покатилось по полу и завалилось в щель за постаментом бюста Цезаря — достать его оттуда можно, но придется изрядно потрудиться, и сейчас египтянка оказалась безоружна. Но Гайю ждал сюрприз — женщина отбросила назад длинные черные волосы, достигающие ее бедер, и встала в позицию. По ее движениям Гайя сразу распознала умелого рукопашника — и не стала стесняться. Гайе не доводилось сражаться или просто драться с женщинами — за исключением тех дней, когда тренировала Рениту, но Рениту и нельзя было назвать противником. Так что Гайя постаралась отрешиться от того, что рядом с ней женщина — и действовала, как в обычной схватке. А ей приходилось выходить победительницей, и сцепившись с мужчинами гораздо сильнее и тяжелее ее самой.

Ей хватило несколько приемов, чтобы свалить египтянку, оказавшуюся достойным противником, на пол и скрутить по рукам и ногам поднесенными Октавианом ремешками, даже не дав отчаянно сопротивлявшейся египтянке оборвать бирюзовую столу:

— Поганка, на тебя еще пояса от императорских одежд тратить! — возмущалась Гайя, затягивая узлы. — Может, сразу скажешь, кто послал? И я тогда тебя быстренько в уборной притоплю. А так еще и помучаю.

Египтянка яростно сверкала огромными черными глазами — она оказалась действительно настоящей египтянкой — и мотала из стороны в сторону небольшой, похожей на птичью, головой.

— Хорошо, — примирительно сказала Гайя, поднимаясь с полу и бросаясь к выходу. — Поговорим в другом месте.

Она вылетела в приемную, а следом за ней выглянул и император:

— Что с ним?! — воскликнул он при виде распростертого на полу и неподвижного своего верного телохранителя, который начал охранять его еще во время египетского похода.

Доведя переговорами Клеопатру до самоубийства вслед за сдавшимся первым и бросившимся на меч Антонием, Октавиан тогда сделал широкий жест на публику — разрешил похоронить их в одной гробнице. И уничтожить Клеопатриных отпрысков помогал ему именно Волк — именно он настиг пытавшегося бежать Цезариона, приходившегося ему по сути близким родственником, как родной сын Юлия Цезаря, хоть и от Клеопатры. Участвовал Волк и в ликвидации Антулла, старшего сына Марка Антония от Фульвии — молодой человек пытался спрятаться в подножии статуи Цезаря, но Октавиан отдал приказ оттащить и казнить. Были и другие убийства на руках Волка — но не на совести. Он всегда убивал, исходя из интересов своего повелителя и отечества, а император и Рим для Волка были неразделимы. Прекрасного происхождения, прошедший суровую школу военной службы в Александрии, Волк был умен и молчалив, чем и нравился Октавиану, чувствовавшему его затаенную силу и железную волю. Случалось и при Октавиане Волку получать раны — но ни разу Октавиан не видел его потерявшим сознание, даже поморщившимся.

Гайя присела рядом с мужчиной, расправила его руки, подмятые тяжелым телом:

— Ему повезло. Тварь вогнала иглу в основание черепа, причем знала, куда колоть. Кровь начала поступать в мозг, а тело оказалось парализовано. Его напарнику повезло меньше, игла пробыла чуть дольше. И он умер, истекая кровью из носа, ушей и глаз.

— Но он не двигается!

— Паралич не пройдет мгновенно. Мне удалось выдернуть иглу сразу. Но Волку все равно придется восстанавливаться.

— Значит, и меня…

— Да, и тебе она готовила такую же участь.

— Ты сможешь выяснить, кому я так не угодил на этот раз?

— Изиде, — вздохнула Гайя, продолжая поглаживать лицо и шею Волка.

— Добей, — прохрипел он, тщетно силясь пошевелиться.

— Ты восстановишься. Я точно знаю, — глядя ему в глаза, раздельно ответила Гайя. — А если нет, то обещаю в присутствии императора. Сама добью. А пока лежи. Все будет хорошо.

— Что тут у вас?! — в приемную ворвался Кэмиллус с мечом наготове.

Увидев императора, спокойно стоящего на своих двоих, он смутился и приложил руку к груди. И тоже опустился возле Волка:

— Эх ты, дружище. И как же тебя снова угораздило вляпаться?

Веки мужчины дрогнули, и он с трудом сфокусировал взгляд на Гаей и Кэме.

— Август…

— Лежи. Император цел. Поганку повязали, — ответила на все его вопросы Гайя.

— Что со мной? Рук и ног не чую, — заплетающимся языком проговорил Волк, силясь поднять голову.

— Призвать моего личного врача? — предложил Октавиан.

Гайя отрицательно качнула головой:

— Нет, наш врач справится. И ни к чему привлекать внимание к событиям.

Кэм осторожно, с помощью Гайи поднял его на руки товарища и понес к потайному выходу через таблиний — тому самому, через который выводили Октавиана Гайя и ребята во время массовых беспорядков в городе.

— Ты хочешь тащить его на руках через подземный ход? — посомневалась Гайя. — Не следовало бы. Не выдержит. Ему покой нужен.

— Нет, — мотнул головой Кэм, ухватываясь за бессильное и сползающее тело поудобнее. — Я выйду раньше, на Квиринале, в самом начале длинной улице, она как раз паралелльно Виминалу идет. Там в лавке пекаря явочная квартира. Сможешь туда отправить повозку?

— Лектику. Она не трясет. И ребята наши. Стой. А почему не отсюда сразу? Лектика же моя. И занавески задвинуты.

— Ты гений! — воскликнул Кэм. — Организуй, чтобы к дальнему выходу лектику твою ребята подали.

— Им придется и обратный путь проделать. Забрать меня и поганку.

— Я распоряжусь выделить тебе лектику, — вмешался император, остававшийся все это время в приемной. Он действительно был обеспокоен состоянием Волка, и не держал на него зла, что так близко пропустил наемную убийцу — если она сумела свалить такого воина, значит, враг действительно стал еще сильнее.

Когда Гайя добралась с задержанной египтянкой до лагеря, то, оставив ее под надежной охраной, она сразу побежала в госпиталь.

Рените уже удалось раздеть мужчину, бестрепетно срезав с него невольно промоченный сублигакулюм. Она лишь шепнула Кэму:

— Поговори с ним, — и Кэм, поняв все, наклонился к другу, опершись локтями о край операционного стола и заслонив происходящее своим телом, давая Рените возможность раздеть и обмыть раненого.

— Да что со мной? Хоть ты скажи, — ему все еще было трудно говорить, а шевелиться и вовсе не получалось, но он пытался осознать случившееся и принять решение.

— Ничего необычного для нашей службы, — улыбнулся Кэм, давая ему воду так, как велела Ренита, слегка отжимая на пересохшие приоткрытые губы мокрый лоскуток. — Мы все время от времени не даем скучать нашей Рените. Так, Ренита?

Женщина что-то пробурчала, внимательно осматривая все его тело, сгибая и разгибая каждый палец на ногах и руках.

Кэм чувствовал, что Волк буквально разрывается от злости — он рухнул от укола тонкой иголки в то время, как другие сами доходили своими ногами, простреленные насквозь, как Дарий со своим плечом. Да еще и увидев Рениту, Волк окончательно обозлился — он не особенно доверял женщине-врачу не потому, что она женщина, а потому, что работала она до этого всего лишь в лудусе. И истинный римлянин и воин Волк не особенно был склонен всерьез воспринимать ни самих гладиаторов, ни их врача.

Гайя неслышно прошла в палатку и встала тоже у изголовья Волка, уже осмотренного Ренитой, растертого какой-то душистой мазью и перенесенного на постель.

Он нашел ее глазами и попросил снова:

— Добей. Это необратимо. Я едва языком ворочаю. И все… больше ничего нет…

— Вот как? — подняла бровь Гайя. — Добить? А всю работу нам? Нет, так не выйдет. Давай лечись. Неделю полежать придется. И слушайся Рениту. Она не навредит.

— Эта мышка? — прошептал Волк. — Легионных врачей у нас нет…

— Нет, — кивнула Гайя. — И мне она помогла неплохо. Так что лежи спокойно, если хочешь вернуться на службу.

— Да перестань ты паниковать раньше времени, — вмешался Кэм. — Видел я такое. И ты, кстати, в Египте этом гадостном тоже видел. И сам знаешь, что восстановишься. Так что наслаждайся отдыхом.

Они оставили Волка на попечение Рениты, которая с жаром взялась за своего нового пациента — благо, госпиталь в эти дни пустовал.

Гайе на следующий день снова пришлось вмешаться — когда она забежала проведать товарища, то застала Рениту рыдающей в одном углу, а силящегося подняться и кряхтящего от ярости Волка в другом.

— Что? Ренита, честно… — Гайя устала, допрашивая второй день подряд египетскую танцовщицу, оказавшуюся опытной жрицей Изиды, причем почти вдвое старше Гайи, чего нельзя было определить по ее внешности.

— Он отказывается есть.

— Ты лучше меня знаешь, что ему трудно жевать и глотать, — осторожно напомнила она Рените.

Та кивнула:

— Конечно. И я сварила совсем жидкую кашу. С молоком, медом и маслом. Попыталась кормить с ложки. Я всех так кормлю. Никто не отворачивался. Я не девочка, и не могла сунуть в ухо или дать кипяток какой пересоленный! — врач уже была готова взорваться и взволновано положила руки на свой слегка выпирающий под форменной туникой живот.

— Верю. Успокойся. Идем, если каша еще не остыла. Попробуй при мне.

И, как только Ренита склонилась над замершим напряженно при ее приближении Волком и произнесла:

— Ну-ка, мой хороший маленький зайчонок, открывай-ка ротик, — Гайя подскочила и выхватила ложку и котелок.

— Ренита. Иди отдохни. А мы тут сами, — она давилась от смеха. Но не хотела обидеть Волка еще и своим хохотом, да и не особо умела смеяться вслух.

Скормив Волку весь котелок, Гайя подмигнула ему:

— Пригляди тут за Ренитой. Она тяжело носит, все же возраст дает себя знать.

— Сколько ей? — Волк приподнял бровь, и Гайя улыбнулась, видя, что к нему постепенно возвращается способность управлять телом, пусть и такими воробьиными шагами.

— Двадцать восемь. Многие римлянки в ее возрасте задумываются о будущем женихе для своей дочери.

— Ты ненамного ее моложе…

— На год.

— И женихов не ищешь даже самой себе.

— Не ищу. А надо? Или напрашиваешься?

— Я развалина. И мне не свататься надо, а найти нож и попытаться надеться на него горлом.

— А для чего я тогда теряла время и кормила тебя кашей? — всплеснула руками Гайя.

— Зов материнства.

— Ты пытаешься сделать мне больно? — Гайя недоумевала, с чего это Волк, который и здоровым-то не особенно вступал с ней и с остальными в разговоры, вдруг так решительно бросился ей напоминать о том, в чем она порой чувствовала себя ущербной.

— Ты же солгала мне. Это навсегда.

— А Кэм? Уж он бы не стал лгать.

— Точно, не стал бы и не стану, — раздался громкий и бодрый голос Кэма, незаметно для них обоих вошедший в палатку. — А вы что, оба что-то наврали Рените?

— При чем тут Ренита?

— Во-первых, она надутая. Во-вторых, она там отгоняет целую толпу желающих тебя. Волк, проведать.

— Посмотреть и посмеяться над моей беспомощностью?

— Нет. Не угадал. Пожелать тебе выздоровления. Сказать, как им тебя не хватает.

— Правда? — очень тихо вымолвил мужчина, силясь приподняться и сам удивился, что его руки сумели напрячься и слегка приподнять грудь над койкой.

— Конечно, правда, — повел плечами Кэм, едва не разрывая тунику напрягшимися мышцами. — Скоро сам убедишься, когда они сметут весьма условную преграду в виде полотенца.

— Она вывесила в дверях полотенце? — не поняла Гайя, решив, что Ренита перегородила вход в палатку натянутым полотенцем, как бы говоря всем любопытным, что проход закрыт.

— Она им машет, — и Кэм изобразил то, что видел у госпитальной палатки.

Волк невольно улыбнулся — одними уголками губ и глаз. Но и это для него было неожиданно.

За пологом палатки явственно слышались голоса, причем выделялся женский, убеждавший несколько молодых мужчин в том, что раненому нужен только покой, тишина, полутьма и сон.

— Так мы ж без факелов и букцин, — отвечали ей ребята, и Гайя прекрасно представляла себе их выражения лиц.

— Одни ваши голоса… — бурчала Ренита.

— Ренита, нам безопасность всего Рима доверяют! Неужели мы другу своему можем быть опасны?

Кэм прислушался к голосам и перевел взгляд на друга:

— Ты-то сам хочешь их увидеть?

— Да. Но не сейчас. Пойми…

Кэм кивнул и неспешно вышел из палатки. Даже Гайя не слышала, о чем он говорил с ребятами, но голоса стихли.

Гайя нагнулась к Волку, взглянула в его напряженно сощуренные глаза:

— Давай, лежи, выздоравливай, — и поцеловала его в твердо очерченные губы, побледневшие и искусанные.

Она нарочно вложила в нежный, ласковый, бережный поцелуй всю чувственность, на которую была способна, представив на месте Волка Кэма и Марса одновременно с Дарием впридачу. Гайя слегка даже коснулась его рта кончиком своего языка и пощекотала его, ощущая, что суровый Волк отвечает ей и даже дрогнул рукой, до этого безвольно лежавшей на одеяле — он явно силился ее обнять. И вдруг она заметила то, ради чего и проделала столь неожиданные вещи — мужчина замер, прислушиваясь к себе, и вдруг расслабленно вздохнул с огромным облегчением. Она скосила глаза — тонкое одеяло было вздыблено там, где вырисовывались его длинные мускулистые бедра.

— Ага, — тихонько с лукавой улыбкой ответила она на его безмолвный вопрос и провела его рукой по одеялу. — Раз уж там ожил…

— Ну ты и хулиганка, — только и выдохнул Волк.

— Отплатила той же монетой…

— Но я твой должник. Вот встану…

— Встанешь. А куда денешься? Главное, чтоб Рениту на клочки не порвал, когда сила в руки вернется. А я так понимаю, ей недолго осталось. Ты уж поосторожнее! Она моя подруга все же.

— Постараюсь, — улыбнулся Волк.

— Все, я побежала.

— Завтра зайдешь?

— Надеюсь.

— Буду ждать.

Гайя вышла из палатки и увидела там Кэма.

— Ты меня ждешь?

Он кивнул.

— А где ребята?

— Спровадил. Попросил подождать до завтра. Объяснил им, что Волк хочет их видеть, но сейчас слишком беспомощен и это его убивает. Знаешь, я бы тоже не хотел в таком виде показываться кому-то на глаза.

— Понимаю.

— Ты там как с этой египтянкой, столковалась?

— Немного. Она взрослый человек, яростно верит в учение Изиды, прожила с ним жизнь.

— Жизнь это сколько?

— Ей сорок три.

— Ого, — присвистнул Кэм. — Это же старуха! А на взгляд так девчонка моложе тебя.

— На лице слой грима. А фигура да, молодая. Она же профессиональная храмовая танцовщица.

— И что? Это обещание вечной молодости?

— Это гарантия стройности, гибкости и осанки. Пока продолжаешь ежедневные упражнения.

— А ты откуда знаешь?

— Я занималась с подобной танцовщицей лет с четырех и до самого дня, когда удрала в армию.

— Неожиданно! Ну. С упражнениями-то ясно, ты ими и так занимаешься, той же борьбой. А вот музыка, движение вместе с ней… Не тянет снова?

— Боюсь, я многое подзабыла. Больше восьми лет прошло… Движения помню, конечно. Иной раз в зале у императора так и хочется подойти и ноги поправить какой-нибудь девчонке-танцовщице. И показать, как надо…

— А мне?

— Что тебе?

— Мне покажешь? — он остановился так, что оказался с ней совсем близко и заглянул в ее глаза. — Станцуешь для меня?

Он спросил хрипловатым шепотом, едва удерживая ровное дыхание — уж танцовщиц он навидался в своей жизни предостаточно, и представив Гайю полуобнаженной, двигающейся в такт музыке, сам едва не рухнул так же беспомощно, как и Волк.

— Не уверена, что решусь. Но по крайней мере, знаю, чем займусь сегодня днем.

— И чем же?

— Попробую все же вспомнить танцы. Интересно, мои рабыни умеют играть на флейте? Мне же надо себя чем-то занять. Фонтей отстранил меня пока что от работы во дворце. Слишком много сплетен там на мою голову.

В глазах Кэма мелькнули озорные искры.

— Не возражаешь, если вечером навещу?

— А Рагнар?

— Марциал болеет, и сегодня никуда не идет.

— Что ж, буду рада. Может, и Марс заглянет на свежую ягнятину.

— Не заглянет. Квинт уехал к родне, урожай капусты в этом году безумный, помогает собирать. Так что Марс с Дарием сегодня надежда всего Рима.

* * *

Гайя действительно ждала Кэмиллуса. Она даже ощутила странное волнение — оно было не таким, как перед боем.

Гайя весь остаток дня после того, как вернулась домой из лагеря, закончив с допросом египетской танцовщицы и навестив Волка, провела одна. Она так и не решилась узнать, умеют ли играть на музыкальных инструментах ее рабыни — не хотелось лишних разговоров и лишних глаз. Почему-то после месяца работы во дворце она полюбила быть одна, хотя никогда раньше ее не тяготило то, что в подразделении все были всегда на виду друг у друга — вместе на тренировках, вместе ели и спали.

Она действительно постаралась вспомнить все танцевальные движения, которые помнила с детства. Хотя и не танцевала на службе, но послушное, тренированное тело легко справилось с задачей — каждая ее мышца смогла вспомнить упоительное ощущение танца. Музыка звучала у нее в голове, гладкий, идеальное вычищенный мраморный пол не был холодным в середине лета, и ее босые ноги скользили по нему, едва касаясь пальцами.

Девушка поддалась настроению и решила дополнить танец соответствующей одеждой — выбрала из своих домашних хитонов самый тонкий и легкий, едва достигающий середины бедра и ниспадающий вниз глубокими складками. Она надела на руки по несколько браслетов, тонких и легких, вместо того широкого, который закрывал иногда от посторонних глаз ее татуировку на запястье. В последнее время она уже не носила его — общество уже привыкло к вязи узора, охватывающего ее левую руку выше кисти. По сложившейся уже привычке она провела легкими мазками краски по векам, зрительно поднимая их к вискам, что придало ее точеному лицу с правильными чертами несколько хищное выражение, напоминающее гибкую золотистую кошку.

Ближе к вечеру ее снова охватило волнение — настолько сильное, что девушка невольно прижала смоченные в фонтане ладони к пылающим щекам. Ей стало казаться, что все, затеянное ею — нелепо, а Кэмиллус только посмеется. Но она тут же гнала от себя такие мысли — ведь сложилось же так, что именно Кэм помог осуществить ей мечту с татуировками, и при этом ему еще и пришлось видеть ее совершенно обнаженной, и не один раз.

Кэм пришел, как и обещал, когда уже начало окончательно смеркаться. Он привычно взбежал по крыльцу открыл тяжелую дубовую дверь, ведущую в атриум — управляющий молча склонился в поклоне и запер за ним, потому что больше никого сегодня в гости не ждали. Он прошел мимо недвижно-прозрачной воды бассейна, в котором плавали неповоротливые золотые рыбки, и остановился как вкопанный — Гайя вышла ему навстречу, и Кэм забыл обо всем. Она была настолько не похожа на нею самою — совершенно другая, воздушная, легкая, в полупрозрачном тончайшем хитоне, сквозь ткань которого просвечивали драконы, вольготно расположившиеся у нее на теле.

Он протянул было руки, чтобы обнять ее, но не решился — она была слишком загадочна и прекрасная в этот вечер.

— Гайя, — у Кэма перехватило дыхание. — Ты и правда…. О боги, я уже счастлив….

Она смущенно улыбнулась:

— Что же ты встал? Я помню о своем обещании. Но не пущусь же в пляс прямо у порога перед тобой, голодным и усталым? Пойдем, я тебя накормлю ужином.

— Да честно говоря, я и не вспомнил бы ни об ужине, ни о чем другом. Понимаешь, вроде ведь и не мальчишка, но как тебя вижу…

— Да ладно тебе, — Гайя мягко увлекла его за собой, и остановилась, разглядев у него за спиной странной формы сверток. — Это какое-то новое оружие?

— Увидишь, — Кэм поцеловал ее в висок легким и нежным поцелуем. — И ты же обещала покормить. Я и правда проголодался.

Он с аппетитом поужинал, недоумевая, как это Гайя не проглотила ни кусочка.

— Давай-ка я тебя покормлю сам, — решительно взялся он за ломтики фруктов, очищенных и нарезанных так, чтобы не пришлось возиться со стекающим по рукам сладким липким соком.

Он пересел ближе и поднес ломтик сочного фрукта к ее губам. Под его горячим взглядом она замерла, а потом медленно открыла рот и прихватила кусочек, чуть коснувшись при этом губами его пальцев. Замирая от восторга, Кэм скормил ей еще кусочек, но против третьего она запротестовала.

— Неужели наелась?

Она кивнула — Гайе не хотелось наедаться сейчас, перед танцем. Она и так волновалась неимоверно, и кусок не лез в горло.

— А еще по глазам вижу, — не унимался Кэм. — Что тебя разбирает любопытство, что же я принес.

Она снова кивнула, а он развернул мешок и извлек оттуда музыкальный инструмент, один из тех, что перенял Рим у завоеванной им Греции. Гайя сразу узнала кифару — считалось, что на ней, в отличие от самбуки, играют мужчины. Ей осталось только гадать, где и как сумел этому выучиться Кэмиллус, которого растила одна мать, да и то без таких излишеств, как музыка и развлечения. Тем более, даже если Марциала и умела играть, то на самбуке, а принесенная Кэмом кифара явно не была новой, и от такого инструмента следовало ожидать глубокого, устоявшегося звука. Но и играть на таком инструменте, привыкшем, что его плектром водит по струнам рука мастера, надо было уметь. Кэм бережно провел рукой по потемневшему тяжелому деревянному корпусу, на котором были натянуты струны, поймал висевший на шнурке плектр, сделанный из тонкой костяной пластинки, и осторожно извлек звук.

Мелодия сразу заворожила Гайю — это была именно та музыка, которая кружилась у нее в голове целый день. Она тихонько приподнялась, сделала шаг на свободное пространство триклиния. Пальцы Кэма как будто следовали за ее ногами — извлекаемые им звуки совпадали с ее сердцебиением и послушно ложились под каждое ее движение.

Кэм чувствовал, что его руки сами ткут музыку, а глаза неотрывно следят за каждым движением Гайи.

В рисунке ее танца были гибкость и томность соблазна, а потом резкие всплески, мах ногой с прогибом, прыжок, вращение и снова соблазнительные волны. Завораживающая гибкость заставляла кружиться голову Кэма. Прогиб почти до пола, и снова взрыв с прогиба, вот Гайя резко вытянулась верх, на одной ноге сделала мгновенный шаг, скорее, выпад в сторону… И снова гибко-резкое скользяще движение и сумасшедшее вращение по кругу, и опять медленные и тягучие соблазняющие движения. Под тончайшей тканью были видны драконы, котторые при вращении ее гибкого тела тоже шевелились.

Перебор струн и танец Гайи слились воедино, и Кэм не мог остановиться, хотя и понимал, что девушка уже, наверное, устала. Гайя же усталости не чувствовала — к ней вернулось то удивительное чувство полета, которое она помнила с юности. Но вот музыка стала все более плавной и, наконец, остановилась. Васильковые глаза Кэма сияли от восхищения, он отложил кифару и подошел к замершей посреди зала девушке, словно присевшая на ветку маленькая птичка.

Не в силах что-то сказать, он обнял ее, вдохнул усилившийся от движений запах ее благовоний — и пропал. Он целовал ее так, как будто за ними гналась армия Спартака или Везувий уже начал извержение. Гайя, ошеломленная натиском его страсти и не ожидая такого бурного проявления чувств от всегда сдержанного Кэма, невольно начала ему отвечать — ведь в ее крови еще бурлило упоение танцем и музыкой.

— Я люблю тебя, Гайя… — выдохнул Кэм, глядя ей в глаза, сам похолодев от своей смелости. Он не боялся ничего, мог стрелу на лету поймать — а вот признаться в любви этой красавице с кошачими глазами смог только сегодня, да и то опьяненный без вина, потерявший разум от ее танца.

Гайя не ответила словами — но ее поцелуи и объятия стали не такими целомудренными как раньше, она перестала бояться его и вложила в свои ласки все то, что хотела бы сказать ему в свою очередь.

Кэм, не переставая целовать ее, осторожно освободил девушку от туники но не стал рвать нежную ткань, а на оборот, бережно и аккуратно, наслаждаясь самим действом, развязал пояс, расстегнул фибулы на плечах и невредимым отбросил невесомый нежно-розовый лоскуток. Гайя чуть слышно простонала в его объятиях, выгибаясь навстречу поцелуям, прижимаясь своей роскошной упругой грудью к его, широкой и твердой. Кэм только еще сильнее прижал ее гибкое тело к себе, продолжая целовать жадно и страстно, но в тоже время невыразимо нежно. Он только хрипло выдохнул, когда ее ноги обвились вокруг его талии и прерывистым голосом шепнул:

— Ты сводишь меня с ума, — замерев за миг до этого момента и награждая ее головокружительным поцелуем. Она улыбнулась и уже сама поцеловала его, зарываясь пальцами в его короткие и на удивление невероятно мягкие волосы. Эта ее улыбка и этот невероятный поцелуй окончательно заставили его потерять голову, и он уже не помнил как сумел добраться до ее спальни. Он не помнил ничего кроме нее — его Гайи — такой сильной, такой страстной и такой нежной. И снова головокружительный поцелуй и еще более головокружительный древний танец.

Гайя проснулась в объятиях Кэма — он прижимал ее к груди, словно боялся, что она сбежит или ее унесет Геката. Она открыла глаза и поняла, что разбудил ее нежный поцелуй:

— Прости, — прошептал Кэм и потерся носом о ее волосы, еле слышно пахнущие лотосом, вдохнул этот запах, словно пытался запомнить его навеки. — Прости, что разбудил. Но мне пора, а я не мог просто так уйти, не попрощавшись с тобой.

— Я провожу тебя, — она тихонько заворочалась в его руках.

Но Кэм остановил ее так, как останавливают просыпающегося не вовремя котенка — погладил по спинке, расправил волосы на голове, убрал со лба и шеи непослушные пушистые кольца:

— Не надо. Отдыхай.

— Но я не могу допустить, чтобы ты ушел голодным!

— Нас с Рагнаром кормят у Марциала. А промчаться верхом мне приятнее на пустой желудок. Ванной твоей воспользуюсь, если не возражаешь.

Он осторожно переложил ее голову со своей руки на подушку:

— Спи, красавица. Отсыпайся. Тем более, что завтра у нас всех непростой день.

Он ушел, а Гайя успела вспомнить, что завтра, на четвертый день после июльских ид, отмечаются Лукарии, праздник в честь освобождения Рима от нашествия галлов. И все те, кто защищает Рим ныне, соберутся в храме Беллоны на торжественную церемонию. Придется и ей там присутствовать — храм Беллоны небольшой, и пригласили по традиции только офицеров, начиная со старшего центуриона. Она вздохнула с облегчением — большинство ее друзей будет там.

* * *

Церемония в храме Беллоны, богини войны, почитающейся в качестве то матери, то сестры, а то и вовсе кормилицы бога войны Марса, как и ожидалось, тянулась долго. Гайя и Кэмиллус сумели отрешиться от происходящего, и, сохраняя безупречную выправку, с выражением проникновенности таинством момента на лице и с начищенными шлемами на сгибе левой руки думали каждый о своем, а точнее, друг о друге. Более горячие и подвижные Марс с Дарием уже извелись от необходимости слушать мерный речитатив жрецов, повторяющих слова ритуала, сложившегося сразу после того, как «гуси Рим спасли». Но гуси и те жили при храме Юпитера, а небольшой двор храма Беллоны, построенного почти пятьсот лет назад, когда и Форум-то представлял собой заболоченную низину, и не рассчитанного на такое количество людей, с трудом вместил всех если и не особо желающих участвовать в церемонии, то хотя бы обязанных делать это. Единственным из спекулаториев, кто откровенно наслаждался происходящим, был Квинт. Он вырос в деревне, с трудом поступил в армию в самую легковооруженную пехоту, то есть на верную смерть, и за свое первое жалование не мог даже расписаться, неумело вертя стило в черных заскорузлых пальцах, еще не отмывшихся от въевшейся с детства земли. И вот он центурион элитной спецкогорты, и этот путь проделал совершенно самостоятельно — а кто мог бы порадеть сыну крестьянина, выращивающего всей семьей капусту?

Префект спекулаториев в это время вместе с императором, сенаторами и высшими военачальниками — легатами и префектами — участвовал в такой же церемонии, но в храме Марса.

Но вот наконец, беллонарии в черных одеяниях и своих несуразных колпаках, потрясая двойными секирами, исполнили заключительный гимн, пронесли по кругу атрибуты богини, меч и бич, возложили на место, возле ее же колесницы, на которой рона и изображалась на многочисленных фресках, причем все время в центре битвы.

Некоторые офицеры, знавшие Гайю, заметили это совпадение и стали подмигивать ей по-дружески, показывая глазами на изображение статной женщины, управляющей бешено мчащейся в гущу сражения колесницей. Девушка слегка зарделась, улыбнулась и предпочла отвести от них глаза.

Но тут к ней, стоявшей в кругу друзей и среди других офицеров, не торопившихся расходиться в этот праздничный день, подошел один из старших центурионов легиона, лишь месяц-полтора назад вставшего под стенами города на отдых и переформировку. Офицеры этого легиона уже успели познакомиться поближе в основном с товарищами из когорт урбанариев и вигилов, потому что их отправляли дежурить в патрулях, а с кем еще можно поболтать по-свойски на ночной улице? Только с таким же патрулем.

Довольно молодой, чуть старше Кэма, который в компании друзей Гайи был по возрасту самым взрослым, старший центурион был бы красив, если бы не наглое, развязное выражение лица и кривящая большой рот самодовольная усмешка. Он уверенно, в развалочку прошел через двор, заполненный группками офицеров, оживленно обменивающихся новостями и вспоминающих общих знакомых — воюющих на всех пределах Ойкумены или уже охраняющих поля асфоделий в царстве Аида.

— А сегодня кто с тобой? Стоишь, выбираешь? — обратился он к Гайе, удивленно поднявшей на него глаза, не понимая, о чем вообще речь.

— Ты о чем?

— О празднике Венеры, вообще-то, — ответил нахальный офицер. — О нем как-то незаслуженно забыли из-за каких-то галлов, когда-то припершихся в Рим. Или вы тут все такие правильные, что вам не до любви?

На него уже смотрели и Марс, и Дарий, и все остальные. Кэм сложил руки на груди, чтобы не пнуть наглеца сразу — он догадался уже, о чем думает этот дорвавшийся наконец до столичной жизни парень. Затевать ссору не хотелось первым, утащить по-тихому не получиться, но того, что за этим последует, не мог предугадать и Кэмиллус.

— Да брось, — подмигнул он остолбеневшей Гайе. — Не строй невинную овечку. Я ж как с патрулем мимо твоего дома ни пройду утром, так от тебя новый ухажер выползает. Кстати, ребята, я ж вас узнал! Вы как ее делите? По дежурству?

Марс схватился за меч, но не успел его выхватить:

— Замолчал. И отошел со мной за угол.

— Не надо, — Гайя его руку накрыла своей, удерживая и проговорив это совершенно не изменившимся, негромким и бархатистым голосом. — Он же не тебя оскорбил. Я и сама способна постоять за свое доброе имя.

— Но не здесь же? — все еще не продолжая гнуть свое, насмешливо произнёс офицер, растянув в ухмылке выразительные крупные губы. — Я готов к неплохому поединку с тобой, лапушка. Но ты же вроде всех к себе домой зовешь? Что ж для меня исключение делаешь? Или не терпится?

Гайя молча вытянула меч из ножен:

— А я тут дома, — ее взгляд, пересекшийся с его, заставил поблекнуть в глазах у мужчины радость предвкушения развлечения.

К ним неслышными шагами приблизился беллонарий, чьи глаза и верхняя часть лица были скрыты капюшоном, а сильная челюсть, покрытая хоть и свежевыбритой, но темной щетиной, выдавала в нем каппадокийца — в жрецы Беллоны специально приглашали чужеземцев.

— Мы будем только рады, если на плиты нашего двора прольется свежая кровь. В нашем храме всегда объявляли войну, но обагрить его кровью не удосуживались уже пару столетий, как стали строить амфитеатры.

— Что это значит? — встревоженно в полголоса переспросил Кэм у жреца, ощутив неприятный холодок по спине. Он уже раздумывал, как ему уволочь уже без всякого стеснения испортившего всем праздник похотливого козла, но не делал этого только из уважения к Гайе — наказать его самим означало им всем признать его правоту, и Дария он тоже успокоил неумолимым взглядом. А Дарий уже был готов не только меч вытащить, но и вынул уже откуда-то сзади доспехов свои парные кривые ножи.

— Мы не будем мешать поединку… — прошелестел беллонарий и отошел.

Постепенно все оглянулись на них, поняли. В чем дело и образовали широкий круг, внутри которого остались Гайя и легионный офицер с обнаженными мечами.

Спесь немного сошла с мужчины — он не того ожидал, хотя сам по себе поединок на мечах его не особенно пугал.

— Девчонка, а ты не погорячилась? Отлюбил бы я тебя наедине, а тут придется личико-то твое ненароком попортить хорошенькое, или чего хуже, тунику твою в пыли извозить. Все равно же ляжешь под меня, но не такая красивая… Может, не надо?

Гайя улыбнулась нежной улыбкой, отдавая тяжелый парадный шлем Дарию и встряхивая собранными в короткий пушистый хвостик на затылке волосы, гладко убранные с высокого лба.

Она встала в позицию, и все замерли. Большинство собравшихся офицеров знали ее хотя бы отдаленно, а уж урбанариии и вигилы сталкивались на выездах, наблюдая за виртуозной работой отважного спекулатория, не боящегося спуститься на веревке с крыши пятиэтажной инсулы в окно, где засели очередные поганцы. Они уже привыкли, что у командира прибывшего отряда спекулаториев могут и рыжеватые кудри из-под маски на плечо выпасть после жаркой схватки, и глаза в прорези черной ткани сверкают не только праведным гневом, но и безупречными мазками черной и синей краски.

Гайя не успела даже сбить дыхание — она улучила момент, когда вояка отвлекся на ее глаза, и отправила его на землю даже не ударом меча, а простым ударом кулака в челюсть.

— И ты его не стала убивать? — раздул ноздри Дарий, искренне сожалея о происшедшем, он бы лучше перехватил бы поединок и не просто убил бы, а порезал бы ломтиками, как вареную колбасу, щедро нашпигованную чесноком и сельдереем.

— А зачем? — снова улыбнулась Гайя, вкладывая меч в ножны и пробегаясь тонкими пальцами по выбившимся из гладкой прически едва отросшим прядям челки. — Зачем своих-то убивать? Пусть за Рим жизнь кладет, а не в глупом споре. Он воин хороший, да только с головой не особо дружит, вот и попыталась мозги немного вправить.

— Похоже, ты их ему не вправила, а выбила окончательно, — опустился на одно колено Квинт, проверяя пульс на шее у лежащего в пыли офицера. Как ни старались беллонарии перед церемонией навести порядок в храмовом дворе, но ветер в этот день был сильный, и пыль невольно витала над всем городом.

— А было что выбивать? — громко спросил Марс, подходя ближе к Гайе и чувствуя себя виноватым даже не в том, что не смог сам покарать пошляка, а в том, что невольно стал причиной его гнусных идей.

— Да как-то не особо, — пожал плечами вигил, командир фалькариев, которые первыми шли в огонь с мощными топорами на длинных ручках, отсекая горящие части здания от еще нетронутых пламенем. — С таким на одной связке в пожар не пошел бы.

И вигил сплюнул в пыль рядом с начавшим подавать признаки жизни офицером.

— Прости, — он сел, потирая опухшую на глазах челюсть. — Прости, трибун! Фавн какой попутал…

— Ты и есть фавн, вон рога и хвост торчат из-под доспехов, — рыкнул на него Дарий, помогая встать. — Оклемался? На ногах стоишь?

Тот кивнул утвердительно, и пока Марс отвлек Гайю каким-то вопросом, Дарий коротко и резко ударил офицера кулаком в живот, умудрившись погнуть набрюшную пластину. Тот охнул и слегка согнулся, но тут же выпрямился.

— И что? Кто следующий? — он уже обрел ясность сознания, а в глубине души все кипело от обиды, что хрупкая накрашенная девчонка не просто отказала ему, боевому офицеру, с честью прошедшему всю Испанию и ни разу не терпевшему такого поражения в настоящем бою. — Вы все делаете хором? И в гости ходите, и колотите всех подряд?

— Не всех, — спокойно ответил Марс, и его друзья поняли, что стоит за этим напускным спокойствием. — Но вот тобой я сейчас эту стену заштукатурю. Барельеф из тебя сделаю, мерзавец такой.

Гайю в это время почти силком отвел в противоположную сторону двора и оттуда на улицу Кэмиллус, и она не видела, что ребята все по очереди навешали зарвавшемуся парню — ровно до тех пор, пока он мог им достойно отвечать. Даже выдержанный и почти равнодушный ко всем жизненным страстям Друз подошел, взглянул на уже порядком побитого и вывалянного в пыли вояку сквозь вставленный в глазницу округлый кристалл турмалина, помогающий порядком ослабевшему глазу разбирать неровные буквы скорописи, который скрибы записывали допросы, или изучать изъятые у изменников кодикиллусы с записями, за сколько монет продавали они отечество. Друз изучающе взглянул сквозь турмалин, вздохнул, покачал головой, заставив парня улыбнуться просящей вымученной улыбкой под его ледяным и пронизывающим насквозь взором, затем с таким же вздохом вынул турмалин, бережно переложил в левую руку, а правой врезал по носу так, что офицер рухнул снова. А Друз невозмутимо вставил свой зеленоватый кристалл на место и удалился с таким же невозмутимым выражением лица.

— И что нам с ним делать? — пожал плечами Марс. — Не оставлять же здесь. Беллонарии не жрицы Флоры, кто знает, что им на ум придет.

— Рените подарочек принесем? — удивился Квинт.

— А куда? И вообще, для него это будет окончательным просветлением, — хохотнул Дарий, сам успевший за лето два раза пообщаться плотно с Ренитой.

— Ну Волк уже там чудеса исцеления показывает, — напомнил Марс. — Он сегодня утром встал пройтись. От койки до койки, но сам. Говорит, как только до двери сможет дойти, сбежит.

— И что там такого особенного произошло у них? — спросил Квинт, не особо вникающий в отношения товарищей за пределами службы.

— Ренита прописала ему целебные ванны, — ответил Дарий, который тоже был в курсе дела, как ближайший друг Кэмиллуса, а, следовательно, водивший дружбу и с Волком.

— Так это же хорошо, — пробурчал Марс, взваливая незадачливого искателя любви себе на спину. — Ее ванны это чудо, она и Гайю, и Тараниса так лечила.

— Она хотела отволочь его на горячие источники за городом. На повозке… Дальше продолжать? — Дарий искренне понимал отказ Волка от таких процедур.

— Так. А ко мне в бассейн он согласится? Домой? — поинтересовался Марс.

— К тебе? — задумался Дарий. — А неплохая идея. Тем более, что тебя-то никто не обвинит, что от тебя по утрам выходят офицеры.

Марс рыкнул:

— Ну пользуйся, что у меня руки этой тухлятиной заняты.

По дороге благоразумный Квинт предлагал отвезти того сразу в их легион, для этого и не надо было лишних усилий — выехать не в Соляные ворота, а в Аппиевы. Но Дарий с Марсом запротестовали:

— Мы ж хотим как лучше! Ренита точно ему поможет!

— Да у нее своих дел полно. Она вон и правда на полевку похожа. Пузик на веревочке, — пожалел женщину Квинт.

— Погоди, а веревочку ты у нее где нашел? — Марс так обернулся к другу, что едва не уронил с коня свою ношу.

— Ну как… — смутился Квинт. — Косичка ж у нее сзади… тоненькая…

Тут уже и Дарий, несмотря на то, что ехал все это время молча от еле сдерживаемой ярости, расхохотался в голос:

— При Таранисе не скажи. А то он тебе в кончик языка стрелу вгонит. Или еще в какой кончик.

Квинт коротко хохотнул и послал коня вперед:

— Поеду обрадую ее.

Благополучно довезя до лагеря побитого офицера, незатейливо перекинув его через спину коня, и убедившись, что дорога пошла на пользу и он может стоять на ногах, Марс перекинул его руку себе через плечо и отвел в санитарную палатку.

Оттуда слышались голоса: низкий, глубокий и чуть глуховатый мужской, что-то односложно отвечавший женскому, тоже негромкому, но со сварливыми нотками, в которых иногда проскальзывал тот звук, который издает меч, доставшийся сыну от погибшего в бою отца — скрежущущий звук металла, оставшегося без хозяина.

— Ренита, — окликнул врача Марс, давая возможность Волку не оказываться на глаза товарищам во время бессмысленного спора.

— Иду! — отозвалась она из глубины палатки. — Меня Квинт предупредил! Сейчас, только уложу пациента.

— Не надо меня укладывать, — устало и бесцветно проговорил Волк, и Дарий понял по его голосу, что за этим сейчас последует буря.

— Как это не надо? — возмутилась Ренита. — Я врач и лучше знаю, кому лежать, а кому ходить. В том числе кому ходить на фуллонову чашу. Подумаешь, гордый какой. Я что, впервые вижу мужчину на горшке?

— Почтеннейшая Ренита… — простонал Волк, понимая, что их разговор уже стал достоянием Марса и Дария, чьи голоса он узнал, а также всех тех, кто там еще с ними подошел к госпиталю.

— Я почти тридцать лет Ренита! А это фуллонова чаша.

— Так, — положил конец спору Марс, зайдя в палатку один, оставив свою добычу под охраной Дария. — Ренита, что именно тебе передал Квинт?

Женщина обернулась к нему, полыхая неожиданно глубоким гневом в своих коричневатых, обычно невыразительных глазах, подбоченилась, удерживая при этом полотенце в левой руке:

— Да все! Вот паук похотливый! Ну уж я ему помогу… Давайте его в соседнюю палатку на стол.

— Раздеть? — с готовностью предложил Марс.

— Да я сама могу.

— А мы с него доспехи поснимаем, да тунику грязную. Его ж Гайя в пыли как следует вываляла, весь двор храма им протерла, они ж должны теперь сандаловым маслом там побрызгать, раз уж вычищено лично трибуном спекулаториев.

— Хорошо, — неожиданно легко согласилась Ренита. — Так Волк, мне надо идти, и я хочу удостовериться, что ты лежишь уютно и тепло в гнездышке. И все же отдал дань фуллону.

— Ренита, — ужаснулся Марс выражению глаз Волка и мысленно ругнул Кэмиллуса, который увел куда-то Гайю, а справиться с ситуацией могла только она. Но тут же осек свои мысли — он же сам обрадовался, когда Кэм увлек девушку за собой из храма прочь, и она не видела расправы, которую они с ребтами учинили над ее обидчиком. Он был готов и правда разнести его на мелкие клочки, как жрицы разбирают цветки троянды на лепестки, чтобы усыпать ими подножия статуй богов и героев. Но поразмыслил — и взял себя в руки. Все же поединок или просто драка — для мужчины в общем-то привычное явление. А вот то, что может сотворить Ренита с объективно нуждающимся в ее помощи человеком, ему и самому было представить страшно. А уж уловив край ее спора с Волком, и вовсе убедился, что был полностью прав.

Марс удержал пытавшуюся разойтись с ним в узком проходе между койками врача, прикрывающую рукой живот:

— Ренита, а Волку действительно надо лежать, не вставая?

— Не совсем. Я поднимаю его, мы делаем лечебную гимнастику, ту, которую разработали еще греческие врачи.

— А ванны? Помнится, ты Гайю каждый день в ванне с травами держала, а после массировала.

— Ванны? Ему очень надо! Массажи я делаю. А вот ванна, — она задумчиво покачала головой и добавила с обидой. — Хотела отвезти к целебным источникам за городом, горячим. А он отказался!

— Что, не смог сеть на коня? — Марс нарочно изобразил незнание о предыдущей ссоре Рениты со своим непокорным пациентом.

— На коня?! Не дам! Рухнет на дорогу. А вот в повозку он сам не полез.

— А на колеснице?

— Я не умею водить колесницы, — обиженно буркнула Ренита.

— Мы-то все умеем, — примирительно провел по ее руке Марс. — Главное. Понять, можно ли ему постоять полчаса? Я его же и придержать могу.

— Может. Если ты еще и подстрахуешь, — пожала плечами Ренита. — Идея хорошая.

— Прекрасно. Тогда я его сейчас к себе и заберу. Мою ванну и бассейн ты видела.

Она притихла на мгновение и улыбнулась:

— Разумно. У тебя хорошие условия. И не будет этого ужасного спора утром и вечером из-за горшка… Понимаешь, он же удирает и плетется сам в уборную. А если свалится в яму?

— Все, Ренита, давай не будем нагнетать страсти. Разрешаешь забрать пациента? Я ж тебе привез нового больного!

— Разрешаю. — выдохнула она. — Волку и правда здесь неуютно, а это скажется и на результатах лечения. Ты мне разрешишь приезжать делать ему массаж?

— Естественно.

Волк ответил ему благодарным взглядом, и вскоре они покинули лагерь.

А Ренита зашла в палатку, где ее дожидался пациент, почему-то абсолютно мокрый и подрагивающий от холода. Возле входа в палатку прохаживался Дарий:

— Ренита, я его даже помыл.

— Сам? Ну хоть мне бы сказал, я б простыню дала завернуться. Простудится же.

— Середина лета. Это раз. А два, отряхнется как собака. Тявкать умеет, пусть и отряхивается.

— Помыл? — прокряхтел впервые подавший голос бедолага. — Да он меня сунул в поилку конскую. И прополаскал, словно тряпку.

— А ты кто же? — невозмутимо поинтересовался Дарий и уже более тепло, с подчеркнутой почтительностью добавил для Рениты, но так, чтобы слышал и офицер. — Почтеннейший врач, вручаю тебе нашего драгоценного гостя. Надеюсь. Он теперь в надежных и милосердных руках. И сможет убедиться, что спекулатории не мстят слабоумным. И никому не мстят. Гайя ему показала в честном поединке, что у нас тут офицеры служат, а не квадрантарии. Но у нее самоконтроль лучше, она ни одной царапины не нанесла. А мы все погорячились немного, но теперь исправляем ошибки гостеприимством. Наслаждайся, наш новый друг!

И Дарий ушел, оставив Рениту наедине с незнакомцем, осторожно ощупывающим пальцами свой распухший нос и посиневшую челюсть.

— На что жалуемся? — поинтересовалась она, бесцеремонно срезая с пострадавшего сублигакулюм и оставляя его совершенно обнаженным.

— А так не видно? — скривился в попытке усмехнуться мужчина.

— Нос сломанный я отлично вижу, — заверила его Ренита. — Но может, душа болит? Язык, гадостями натертый? Совесть печенку грызет?

Мужчина насупился, догадавшись, что влип окончательно: мало того, что врач оказался беременной и довольно невзрачной женщиной, так еще и по ее первым же словам и по тому, как она с кем-то ругалась в палатке, он понял, что решительностью она не отстала от своих боевых товарищей. Когда она сдергивала с него сублигакулюм, он пытался протестовать — мог же снять и сам, руки в порядке, разве что сбиты слегка, а мог бы и остаться в мокром, но все же прикрывающем интимные места. Но врач резко отстранила его руки:

— Пришел лечиться, так лечись. Ты мой пациент. А я за пациентами ухаживаю тщательно и заботливо.

Ренита вправила сломанный нос, внимательно осмотрела все его ссадины и взялась за небольшой сосуд с едко запахшим, как только она вытащила пробку, снадобьем. Он с безразличием наблюдал, как она отлила немного на клочок чистого полотна, и поднесла к его лицу — боли от жгучего лекарства он не боялся. Но вот когда она закончила обрабатывать его повреждения и отбросила ткань в ведро, он с ужасом увидел, что кончики пальцев врача, которыми она держала пропитанную снадобьем ткань, стали коричнево-зелеными, и этот цвет был очень насыщенным, ярким, заметно выделясь на фоне ее далеко не белоснежной кожи рук.

Он не успел спросить у нее, выглядит ли его лицо так же, как ее пальцы, как она проворно выхватила из корзины еще один кусок полотна, надорвала его с двух сторон и, получив какое-то подобие самой обычной пращи, накрыла середкой его нос, укутанный предварительно слоем мази, а концы связала где-то у него на затылке и макушке.

Ренита отступила на шаг, полюбовалась свеженаложенной повязкой, закрывшей пострадавший нос ее пациента, а затем взяла еще одну полотняную ленту, пошире и подлиннее. Она бережно нанесла мазь на припухшую синюю челюсть там, где ее коснулся кулак Гайи, проложила салфетку и подвязала челюсть, заботливо расправив складки ткани.

— Вот, — заключила она с радостным вздохом. — Помощь тебе я оказала всю, в которой ты нуждался. Свободен.

— Как? — вытаращился на нее офицер, осознавая, что его грязную тунику куда-то небрежно бросил под ноги коням у поилки тот молодой старший центурион с серыми жесткими глазами, а врач только что срезала и выбросила в помойное ведро сублигакулюм. Он провел руками по голове, наткнувшись на повязки и понимая, что выглядит в них совсем не так, как должен выглядеть раненый воин. — И что мне теперь делать?!

— Долечиваться по месту службы, — буркнула врач, делая какие-то записи на небольшой навощеной табличке. — Вот записка врачу из того легиона, где служат такие недоумки, способные наговорить гадости трибуну. Так что бери, иди и хами там. Предложи переспать трибуну вашего легиона. Что уж далеко-то ходить было?

— Как я пойду?

— Ногами, — Ренита раскрыла футляр с египетским папирусом и раскатала по рабочему столу свиток, вглядываясь в рисунки.

— Как? — он уже был готов кричать.

— Раз-два, раз-два. Они же в порядке, я тщательно проверила.

— Я голый!

— Но позволь, доблестный кто ты?

— Старший центурион.

— Так вот, доблестный старший центурион, я же не препозит и складами не заведую. Ну простынку могу выделить какая потрепаннее. Какую не жалко выбросить.

— Согласен.

Он вышел из санитарной палатки, прищурившись на яркий солнечный свет — день был в самом разгаре. Старший центурион не так уж чтобы плохо себя чувствовал — врач действительно помогла, обработала все повреждения и напоила какими-то отварами.

Он обернул вокруг себя выданную ею простыню — действительно ветхую и застиранную, в несмывающихся пятнах каких-то снадобий наподобие того, которым она его всего обмазала. Взгляд мужчины упал на его же собственные доспехи, аккуратно сложенные возле входа в палатку. Он едва не споткнулся о них и с трудом скосил глаза на них из-за массивной, мешающей смотреть перед собой повязки на сломанном носу. Перебрав и натянув свое имущество, он убедился, что спекулатории не тронули ничего — возможно, их остановили две боевые награды на грудных пластинах парадных доспехов. Затянув все ремни, он почувствовал себя чуть увереннее — но из-под бедренных пластин предательски торчала отвратительная тряпка. Схватив свой меч, он спешно вытянул клинок и взглянул в него — так, как и привык бриться. И едва не выронил меч себе под ноги, рискуя приобрести еще одну рану — все лицо и почему-то уши были зелено-коричневого цвета там, где не было закрыто торчащей посередине шишкой повязки, убегающей назад тонкими ленточками, а подбородок казался обросшим короткой и неровной белой бородой.

Он побрел к выходу из лагеря — все римские воинские лагеря ставились по одной схеме и по одним правилам, поэтому он легко нашел дорогу. Но тут перед ним неслышной тенью вырос тот самый вежливый и немногословный, подтянутый офицер с невыразительным, отстраненным лицом и кристаллом турмалина в глазу. Наученный горьким опытом встречи с его кулаком, мужчина отступил в сторону, но тот улыбнулся официальной улыбкой:

— Друз, старший центурион когорты спекулаториев. И на правах, данных мне нашим префектом, запрещаю тебе покидать лагерь в столь непотребном виде. Ты собрался в Великий Рим, в праздничный день! И позоришь грязной тряпкой армию Великого Рима!

— А что мне делать? Ну пошлите вестового за моими вещами в наш лагерь.

— Мысль разумная. Заодно и напишем подробно причину такой странной просьбы.

— А может, не надо? Да что меня попутало к трибуну вашему прицепиться? Сам уже не рад, поверь, — сокрушенно махнул он рукой.

Друз внимательно заглянул ему в глаза:

— Тебя как зовут-то, герой?

— Тит. Да пойми, я ж четыре года мотался по диким лесам и видел неумытых местных. А тут она! Да еще в храме Беллоны. Сама как Беллона! С золотыми локонами, с этими глазами… А губы…

— Стоп, — усмехнулся Друз. — У Гайи, если не ошибаюсь, не только губы. Там еще меч и кулаки? Так?

— Так…

— Ладно, пойдем, я дам тебе нормальную тунику. И не столько из сострадания к тебе, сколько из уважения к гражданам Рима, которые не должны в праздник, да и по будням, видеть офицера в таком виде. Тем более, ты ж в боях был? — Друз кивнул на его фалеры.

— А тебя удивляет? — уже с некоторым вызовом ответил Тит, обретая почву под ногами.

— Нет. Ни капли. Был бы ты такой, для красоты, взрощенный в Табулярии где, Гайя вряд ли бы вызвала тебя на поединок. Не стала бы руки марать. А так радуйся. Значит, она все же равного себе воина увидела.

— Она мои извинения примет?

— Как принесешь. Думай.

— А эта женщина в госпитале? Она правда врач?

— А есть сомнения?

— Если у вас тут такой трибун, то и врач не удивляет теперь. Но эти дурацкие повязки снять можно?

— Я б не советовал. Она вроде ничего зря не делает. Ей виднее, а то вдруг нос твой отвалится, а ей отвечать в храме Эскулапа.

За разговором они дошли до палатки, где жил Друз, и он пригласил Тита зайти и переодеться спокойно. Тит заметил над одной из аккуратно заправленных коек висящую на внутреннем креплении палатки женскую столу темно-синего цвета, и вопросительно глянул на Друза:

— Это ее?

— Кого именно?

— Трибуна Гайи.

Друз рассмеялся:

— Это Рениты. Видишь, рядом койка ее мужа. Лук висит запасный.

— Ого! Лук-то дальнобойный.

— Вот и делай выводы. И, кстати, вот койка Гайи.

Он указал на идеально натянутое простое серое одеяло, на котором лежали ножны для метательных ножей.

Тит вздрогнул.

Глава 14

Кэмиллус, как только понял, что ребята слишком возбуждены выходкой незнакомого офицера, осмелившегося не просто подойти с оскорбительными продолжениями к Гайе, но и при этом отдававшем себе отчет, в каком она звании и в каком подразделении служит, схватил Гайю за руку и шепнул:

— Это срочно. Тихо уходим.

Она, среагировав на знакомые слова, не стала спорить, и они покинули двор храма тихо и незаметно, пока вокруг поднимающегося с плит и отряхивающего запыленный подол парадной белой туники легионного офицера собирался плотный кружок спекулаториев и второй, чуть поодаль, из сочувствующих и любопытствующих. Кэм успел уловить, что сочувствующих самому «виновнику торжества» практически не было — как он унижал девушку, слышали все, а как несет службу Гайя, тоже знали практически все в Римском гарнизоне.

Кэм уволок Гайю быстрым шагом, но все же не переходящим в бег, который бы уже напугал бы праздничную толпу, которой меньше всего хотелось бы видеть суетящихся спекулаториев и строить невероятные предположения. Он остановился в двух переулках от храма Беллоны, в самом начале крутого взвоза, оглянулся по сторонам, кивнул встревоженной девушке и неожиданно для нее приник губами к ее губам. Он воспользовался тем, что переулок был пустынным. А их самих загораживала установленная в нише стены одного из домов статуя какого-то местного божества. Не случайно же ходила поговорка, что в Риме богов больше, чем горожан — и в каждом квартале были свои особо почитаемые покровители.

Гайя не сопротивлялась его поцелуям, как и не задала ни одного вопроса, сберегая дыхание в с трудом залеченном легком — она была уверена, что сейчас Кэм действует в интересах какого-то внезапно возникшего дела. Она успела шепнуть ему в перерыве между жаркими, сводящими с ума поцелуями, на которые стала невольно отвечать:

— Мне взвоз или проулок?

— Меня, — прерывистым хриплым шепотом ответил ей Кэм, снова накрывая ее рот своими горячими сухими губами.

Она слегка заворочалась в его объятиях:

— А разве…?

— Все тихо. Мне просто надоело там стоять. Я хочу быть с тобой прямо сейчас…

Гайя чувствовала, как ее тело перестает подчиняться ей, и еще несколько мгновений таких ласк, и она действительно обовьет его шею руками, и плевать, что они оба в парадной форме и люди могут подумать неизвестно что — в отличие от фиванской армии древних греков, в римской все же такие отношения не приветствовались и не афишировались.

Она первой взяла себя в руки:

— Не надо… Иначе получится, что этот гад прав…

— Забудь о нем, — повелительно рыкнул Кэм, и она против своей воли кивнула головой, глядя в эти пронзительные васильковые глаза.

Они долго гуляли по ликующему городу, весело перекликались со скучающими в этой праздничной кутерьме нарядами урбанариев и вигилов, перекусили в показавшейся им самой чистой и опрятной термополии. Кэм, изучивший уже вкусы Гайи, не стал особо изощряться в заказе — уточнил у хозяина термополии, насколько свежее мясо сегодня, и тот, косясь на их фалеры спекулаториев и невольно отводя глаза от взгляда их обоих, честно признался, что состоит в сговоре со жрецами небольшого храма неподалеку Виртуса, покровителя храбрости, и они отдают ему для продажи часть жертвенного мяса — им втроем много не съесть, а сестерции не протухнут.

— Не трясись, — махнул рукой на перепуганного владельца термополии Кэм. — Это не по нашей части. Ты ж не воровал у них мясо и не утаил причитающиеся им деньги. Так что даже урбанариям ты не интерсен, а коллегии понтификов мы не указ. Так что давай-ка лучше поподробнее с того места, какие именно кусочки получше у тебя есть?

Кэм отдал торговцу несколько монет, и тот окончательно успокоился, зачем-то лишний раз вытер стол полотенцем, унесся в заднее помещении термополии и вернулся через мгновение с подносом еды, среди которой Гайя безошибочно разглядела свежую, сочащуюся кровью печенку, даже ненарезанную, но обложенную такой же свежей зеленью и редисом. Рядом красовались ломтики твердого мраморного сыра, фрукты и кувшин свежей воды — предлагать вина спекулаториям в полной форме владелец термополии не решился.

Они поели, причем Кэм ел как во сне, наблюдая за Гайей — девушка сразу уселась лицом ко входу, спиной к глухой стене, но неподалеку от малозаметного прохода во внутренние помещения, где хранились запасы продовольствия и которые по логике должны были выходить на соседнюю улицу, откуда удобно разгружать тележки зеленщика, молочника, торговца рыбой и всех остальных. Найдя удобное для себя место, красавица трибун наслаждалась вкусной едой и мгновениями отдыха — ее острые зубки легко расправлялись с сырым мясом, которое она им обоим аккуратно порезала своим ножом.

— Нам пора, — Кэм поднялся, привычно поправив амуницию, а вслед за ним поднялась и Гайя.

— Тебе на дежурство к сенатору?

— Погоди-ка, — заглянул ей в глаза Кэм. — А ты разве не знаешь?

— Что именно?

— Я же теперь работаю с императором. Пока Волк в госпитале. И напарник его погиб, так что пришлось префекту отправить меня. И тебя, кстати.

Гайя тяжело вздохнула:

— Привет тебе, любимый дворец и милая сердцу стола…

Кэм рассмеялся, едва не подхватив ее на руки от восторга — такое тоскливое выражение он уловил в глазах любимой, как у маленькой девочки, которой сообщили, что каникулы закончились и надо снова брать печенье-буковки, грифельную доску, булку и идти в грамматическую школу своего квартала.

— Никакой столы. Ты работаешь непосредственно в ближней охране императора. Незаметная среди остальных преторианцев, официальная и неприступная.

— Ну наконец-то, — облегченно воскликнула Гайя. — И что, с тобой в паре?

— Да, но именно на официальных мероприятиях.

— Мы сейчас куда в таком случае?

— Сначала в лагерь, а оттуда я во дворец, а ты до завтра пока что свободна. Сегодня со мной Дарий.

В лагере Гайя первым делом побежала в госпиталь, навестить Волка. Но нашла там одну Рениту, привычно скатывающую бесконечные бинты. На ее невымолвленный вопрос Ренита ответила:

— У Марса. И я вздохнула с облегчением.

Гайя обняла подругу за плечи:

— Мне почему-то кажется, что и он тоже.

— Почему?

— Потому что ты сейчас поинтересуешься, что у меня болит.

— И что именно? — встревожилась Ренита, тут же пробегая пальцами по ее плечам, голове, приглядываясь к доспехам.

— По крайней мере, ничего нового, — успокоила ее Гайя. — Ты то как? Животик растет?

— Растет, — вздохнула Ренита. — И мы с ним сейчас пойдем гулять.

— Далеко? А Таранис?

— На задании. А мне нести Марсу домой отвар и мазь для Волка. Он так быстро его увез, что я не успела дать им с собой, к тому же отвар надо свежий использовать, это же не мульс. Мульс и тот протухает на такой жаре к вечеру. Да и возилась я с этим полоумным.

— С кем это? — подозрительно сощурилась Гайя, предчувствуя нехорошее.

— Ну с этим. С парнем из легиона.

— Таааааак, — Гайя уселась на край стола. — А вот теперь я вся обратилась в слух и внимание.

Ренита вкратце рассказала, как Марс и Дарий приволокли слегка побитого старшего центуриона, и они втроем слегка повоспитывали заносчивого парня — каждый в меру своих сил. У Гайи не хватило сил злиться на ребят, и она расхохоталась, когда Ренита рассказала про повязку на носу — не первый нос ломался в их когорте на тренировке, да и в лудусе случалось, но такой нелепой повязки не накладывала Ренита ни разу.

— Кстати, я сейчас совершенно свободна и иду домой. Могу твои снадобья занести Волку. Там же не надо ничего делать особенного?

— Растереть мазью и вылить отвар в горячую ванну.

— Справлюсь.

— Правда? — Ренита посмотрела с нескрываемым облегчением.

— Я тебе врала когда? Давай свое варево.

Гайя легко взбежала по ступенькам дома Марса и вошла в атриум. В отличие от нее самой, обходившейся минимальным штатом домашних рабов, Марсу достался в наследство дом вместе со всеми обитателями — многие домашние рабы помнили еще его родителей и его самого ребёнком. Марс был не особо требовательным хозяином, дома появлялся не слишком часто, предпочитая ночевать в лагере. Все в доме слишком напоминало ему уже теперь даже не детство, которое было счастливым и приятным, а тем не менее счастливые дни, когда у него гостила Гайя, восстанавливаясь после лудуса. Именно поэтому Марс так легко и предложил Рените забрать выздоравливающего Волка к себе — знал ее методы лечения и что его дом идеально для этого подходит.

Мужчины достаточно легко нашли общий язык, хотя до этого и не были близко знакомы. Волк был искренне благодарен Марсу, избавившему его от общества слишком назойливого врача. Так сложилось, что Волк, безжалостный убийца, способный проникнуть куда угодно и уйти от любой погони, все же часто рисковал своей жизнью, но не прибегал к помощи врачей. Он предпочитал отлежаться сам в укромном месте, уповая на свое железное здоровье и выдержку. Многочисленные шрамы на его теле из-за этого зажили неровными рубцами, но это его совершенно не волновало — Волк много лет назад поклялся никогда не иметь любимой женщины, а гетерам, до которых он изредка снисходил, был интересен его кошелек, а не безупречность тела.

Когда-то он, еще совсем юный воин, имевший, как и положено юноше патрицианского происхождения, вполне достойное имя с прономеном, номеном и когноменом, красивый, храбрый и удостоенный внимания самого Цезаря, считался завидным женихом. Ему повезло, и удивительным образом совпало — его родители одобрили выбор сына, а пятнадцатилетняя невеста оказалась в полном восторге от мужественного и при этом умного парня. После свадьбы она терпеливо дожидалась его возвращения с заданий, была немногословна и не любопытна. Даже когда он пришел однажды полуживой, кое-как отмывший кровь с разбитого лица и придерживающий выбитую левую руку, она не стала причитать и звать помощь рабынь, сама легко и нежно обработала все его раны, уложила в постель и заботливо ухаживала несколько дней, пока он не исчез на рассвете на новое задание.

А вот дальше в его жизни случилось страшное — тогда он и стал Волком, тогда и пообещал перед всеми богами, что никогда больше не посмеет ни одну женщину во всей Ойкумене сделать жертвой тех, кому он перешел дорожку, служа Риму. Но в остальном враги Рима добились от него прямо противоположного — увидев практически лишенное кожи, изуродованное тело молодой жены, распятое посредине их кровати, он утратил жалость и сожаление навсегда, превратившись в того, кем он жил крайние восемнадцать лет.

А вот увидев Гайю — сначала мимолетом, затем той памятной ночью в доме Фонтея, когда она с милой улыбкой выслушала их план и молча сняла с руки чеканный наруч, чтобы дать ему возможность инсценировать ее и Дария гибель в уличной схватке, он крепко задумался. А уж увидев реакцию всех ребят, а в первую очередь Марса, на известие о ее гибели, даже где-то в глубине души пожалел, что снова вязался в рискованное дело, хотя и понимал, что спасает девушку от преследования, давая ей беспрепятственно достичь поганского логова в Сирии.

Гайя обрадовалась, увидев Марса и Волка вместе — мужчины беседовали о чем-то вполголоса, а на резном столике возле их кресел лежали старинные свитки из богатой библиотеки Марса, доставшейся ему от отца и деда и чудом не конфискованной во время проскрипций. Вернее, отобран был дом со всем имуществом, но оно так и осталось на своем месте, к радости Марса, вернувшегося сюда по распоряжению императора Октавиана.

Марс радостно встал при ее появлении:

— Гайя? Рад тебя видеть! Надолго? Надеюсь, поужинаешь с нами?

— А ванну уже делали?

— Нет, только отдал распоряжения. Ренита велела делать горячую, так что сейчас приготовят малую ванну. А ты, если хочешь, можешь со мной поплавать в бассейне.

— Я бы с удовольствием, — улыбнулась Гайя, доставая из складок плаща корзинку с посудинами Рениты. — Но у меня важное задание от врача.

Волк удивленно посмотрел на нее — ему ужасно хотелось тоже подойти к девушке и поприветствовать ее, но он не был уверен, что сможет пройти ровно это расстояние, отделявшее Гайю от него, а волочить ноги и нелепо взмахивать руками, удерживая равновесие, он себе позволить при ней не мог. Марс — другое дело, да даже эта врач Ренита, которая досаждала ему своей чрезмерной опекой и пытавшаяся обращаться с ним, как с малым ребенком. А Гайя казалась ему таким совершенством, что при ней он не хотел показаться слабым или неуклюжим.

Но Гайя сама подошла к нему, дружески поздоровалась:

— Готов к мучениям?

— А кто из нас не готов? — ответил он с насмешкой, не забывая любоваться ее нежными розовыми губами и яркими, выразительными глазами.

Гайя не смутилась под его взглядом:

— Пойдем. Я в ванной приготовлю все. А ты догоняй, — и она скрылась в галере, прекрасно поняв, что смущает сейчас искалеченного воина.

Ренита в очередной раз заверила ее, что с Волком все будет хорошо, он полностью восстановится — но надо потерпеть какое-то время, неустанно разрабатывая онемевшие мышцы, чем он и занимался, преодолевая боль и усталость. А мазь в сочетании с горячей ванной должна была помочь мышцам как можно скорее обрести былую силу и ловкость.

Волк смущенно скользнул в горячую воду, куда Гайя вылила принесенный отвар, и блаженно раскинулся в темной и мутной от травяного настоя воде, надеясь, что его укромные части не будут бросаться в глаза Гайи. Он с затаенным сердцем наблюдал, как девушка уверенным движением сняла не только доспехи, но и парадную тунику, повестила на спинку кресла, а сама подошла к нему, одетая только в узкие строфос и сублигакулюм, мало скрывающие ее накачанное крепкое тело. И тут Волк он изумления сощурил глаза и тряхнул головой: сначала он решил, что ему привиделось среди горячего пара, но затем он прищурил глаза и пригляделся внимательнее — по телу девушки вились изящные тонкие черные линии, складывающиеся в двух драконов, которые казались живыми, чутко реагируя на каждое движение сильных мышц под гладкой упругой светлой кожей.

Гайя начала разминать ему плечи, стараясь не задевать многочисленные шрамы, и он заметил ее нерешительность:

— Не бойся. Тут не больно.

— Скажешь, если будет неприятно?

— Скажу, — согласился он просто потому, что согласился бы сейчас с ней по любому поводу.

Он лежал в воде, вдыхал запах трав и думал о стоящей рядом девушке — она была такой сильной и независимой, что даже он не мог представить ее в роли бессловесной жертвы, какой оказалась в свое время его юная жена. Волк подумал, что позволь он себе влюбиться в эту красавицу трибуна — то не будет чувствовать угрызений совести, что бросает на нее тень своей службы и ставит под удар. Судя по всему, у этой хрупкой белокурой девушки, под татуировками которой он рассмотрел шрамы от боевых ран, жизнь тоже не была залита медом — скорее, кровью и потом.

Голова его начала кружиться от горячего пара и от ее прикосновений. Волк вздрогнул всем телом, и задел губами ее шею в тот момент, когда она наклонилась растереть ему грудь. Он коснулся ее кожи едва-едва, но от неожиданности ее рука соскользнула ниже под воду на невероятно напряженный пресс, и он перехватил эту руку, поднес к губам, целуя середину ладони и глядя при этом ей в глаза.

Гайя была ошеломлена, а Волк, с неожиданной силой, вернувшейся в его руку, удержал ее, пробежал губами до запястья и принялся целовать внутреннюю сторону запястья:

— Спасибо, что ты возишься со мной… — Волк прошептал ей то, признаться в чем потребовало от него огромных усилий, ведь он так давно ни с кем не разговаривал вот так, по-человечески.

Он поднял глаза, надеясь увидеть реакцию девушки на его слова, но столкнулся с глазами входящего в помещение Марса…

Гайя опешила, опасаясь очередной выходки ревности от горячего не в меру Марса, но он, похоже не заметил ничего особенного — он видел, как Волк целует ей ладонь и как благодарит за то помощь в лечении. Слышал Марс, и что она ответила ему без тени кокетства или чувственности в голосе, с милой и заботливой улыбкой:

— На здоровье. Поправляйся быстрее, а то император переживает, — и она потянула его делать массаж с мазью на мраморной широкой скамье возле ванны, застеленной чистой простыней.

Но вот тут уже его здоровый мужской инстинкт оказался сильнее воли несгибаемого спекулатория — и Волк украдкой потянул лежащее рядом полотенце, чтобы прикрыть интимные части тела, потому что скользящие сквозь толстый слой мази гибкие сильные пальцы девушки сводили его с ума необыкновенно.

И снова ошеломленный взгляд Марса — они все были профессионалами, привыкшими замечать каждое движение, каждую черточку, и скрыть друг от друга ничего не могли. Волк знал, а сейчас убедился лишний раз, что Марс безумно влюблен в Гайю, и что сам Марс небезразличен отважной девушке — и решил отступить. Видел он и ту теплую улыбку, с которой устремилась девушка навстречу Марсу, едва переступив порог…

Он выбрал момент, когда Марс вышел из душного, жаркого помещения ванной, чтобы распорядиться насчет ужина, и негромко проговорил Гайе, все еще хлопотавшей над ним:

— Ты необыкновенная. Наверное, ты то чудо, которым боги решили наградить многострадальный Рим. И своим поцелуем ты вернула меня к жизни. И не только поверить в возможность выздоровления. Ты что-то заживила в моей душе. Поверь, я не мальчик, мне уже тридцать семь, и долгие годы я жил местью и болью. А встретил тебя, и понял, что есть еще для чего жить. Но неволить тебя я не могу. Просто знай, что если вдруг сама захочешь, то я буду тебя ждать.

Гайя молчала, не зная, что сказать в ответ. Ей приходилось за свою жизнь выслушивать странные признания от ребят в горячечном бреду, но все они без исключения, придя в себя окончательно, даже не могли вспомнить — или не хотели, как клялись в вечной любви своему же боевому товарищу. Или же помнили — но старались никогда и ни в чем не показать виду.

Она поняла, кого напоминает ей сейчас Волк — наверное, в молодости он походил своей манерой жить на Дария, был таким же неукротимым, с непреодолимой жаждой жизни — но что-то сломалось, и он стал таким, как она его знала — ледяным воином. И вот сейчас какая-то неотмершая часть его души приоткрылась ей…

Гайя обернула его простыней и укутала одеялом:

— Лежи грейся, а я сейчас быстро ополоснуть, — она распрямилась, сдувая с влажного лба прилипающие кудряшки.

Она действительно нуждалась в том, чтобы как следует помыться — руки до локтей были покрыты мазью, а все тело залито потом, потому что растереть каждую мышцу не успевшего утратить крепость тела Волка было далеко не простым делом. Девушка смыла густую жирную массу в тазу с горячей водой, но вот тело требовало просторной воды и прохлады.

— А ты куда? — поинтересовался, стараясь казаться равнодушным, Волк.

— В сад, в бассейн.

— Но там же достаточно тепло на улице, и я могу вполне догреться, раз уж это надо, на террасе. К тому же оттуда виден бассейн, — с лукавой ухмылкой прибавил Волк, не отводя от нее глаз.

— Ты не хочешь оставаться один?

Он кивнул, и она согласилась:

— Здесь и правда душно. Уже никакой пользы от такой духоты. Давай-ка и правда перебирайся на террасу. Помочь?

— Я сам.

— Хорошо. Тогда до встречи в саду, — и она упорхнула, стараясь казаться беззаботной, а на самом деле переживая, сможет ли мужчина преодолеть этот путь самостоятельно.

Она бросилась в бассейн, перекувырнулась в воде и в несколько энергичных гребков преодолела расстояние до другого края. Гайя сразу почувствовала себя лучше.

Увлекшись плаванием, она не заметила взгляда, которым сопровождал каждое ее движение Волк. Если бы кто-то сейчас увидел его умные, темные и жесткие глаза в этот момент, то удивился бы — они были теплыми…

Но, когда она, свежая, прохладная, стряхивающая воду с золотых локонов, обладающих удивительной способностью от воды не повисать, а виться еще сильнее, он совладал с собой и только слегка улыбнулся ей уголками глаз:

— Наяда…

Она запрокинула голову, отжимая волосы и улыбнулась в ответ.

— Вы оба там с себя кожу не смыли? — насмешливо окликнул их появившийся на террасе Марс с яблоком в руках. — Я уже с голоду помираю.

— А окунуться? — поинтересовалась Гайя.

— Да я сегодня и перетрудиться не успел. И мылся, когда домой вернулся сразу. А то жрецы в храме разве что перья не жгли, вся туника пропахла их смолами.

Марс, болтая всякую ерунду о церемонии и вспоминая забавные сценки, увиденные на улицах празднующего города, незаметно подхватил под локоть еще не совсем ловко встающего с кресла Волка, и они втроем направились в триклиний ужинать.

* * *

Поужинав у Марса, Гайя еще какое-то время поболтала с друзьями, но ближе к часу первого факела, засобиралась домой:

— Мне надо на службу завтра рано утром. Хочу выспаться, собраться.

— Я провожу, — рванулся Марс.

Но она остановила его:

— Это же не так далеко. И улицы полны патрулями, а я по форме. Ну кто меня тронет?

— Гайя… Мне спокойнее будет.

— А мне, — шепнула она, наклонившись к самому уху Марса. — Гораздо спокойнее, что Волк не один. Ты, кстати, это здорово придумал.

Марс скрипнул зубами, но не стал с ней спорить — прекрасно знал подругу.

Рано утром бодрая и подтянутая Гайя переступила порог Палатинского дворца. Она, отвечая на уставные приветствия стоящих на своих постах преторианцев, ровным шагом прошла в личные покои императора, оставляя за собой шелест развевающегося сквозняками алого плаща.

— А шагов-то не слышно, — недоуменно прошептал молодой караульный своему напарнику, когда за трибуном Флавией захлопнулась следующая дверь. — Кальцеи же у нее как у всех, подкованные гвоздями…

Напарник, воин более опытный и уже сталкивавшийся с Гайей на учениях и тренировках по рукопашному бою, только усмехнулся в ответ.

Гайя, войдя в покои императора, преклонила колено и поприветствовала его. Наблюдательная девушка отметила, что Кэм, стоявший за спиной Октавиана, затянутый также, как и она, в полную форму офицера преторианской гвардии, выглядит усталым, а его глаза покраснели. Гайя поняла, что Кэм, отправив ее отдыхать, сам провел бессонную ночь, охраняя Августа.

— Жду твоих распоряжений, великий Август, — произнесла девушка, поднимаясь вслед за приветственным жестом императора.

— Рад искренне видеть тебя, трибун, — улыбнулся ей Октавиан. — И на этот раз ты в новом качестве? Надеюсь, для тебя это приятнее, чем общаться с всеми этими курицами?

Император заговорщицки подмигнул Гайе, и она улыбнулась в ответ своей мягкой еле заметной улыбкой.

— Сегодня вы оба мне не нужны. Я никуда не собираюсь. Честно говоря, устал от вчерашней кутерьмы. Когда мальчишкой проходил обучение в военном лагере, и с дядей со своим, величайшим Юлием Цезарем, вместе с солдатами копал укрепления, не думал, что буду уставать гораздо больше!

Октавиан опустился в кресло и жестом отпустил Кэмиллуса, а затем обернулся к стоящей тонкой безмолвной стрункой девушке:

— А к тебе, трибун, у меня просьба будет. Вот только не знаю, согласишься ли…

— Соглашусь. Желание императора для каждого из нас закон.

— Так уж и любое? — прищурился Октавиан, но тут же встряхнул головой, снимая с еще густых, коротко остриженных волос тонкий металлический веночек, знак императорской власти.

Гайя продолжала стоять навытяжку — она знала, что императорам не отказывают. Но это Волка или Кэма он мог отправить перерезать горло в его же собственной ванне изобличенному в предательстве чиновнику. А что потребует с нее? Горло негодяю она бы перерезала бы без тени сомнения, но вот попроси он то, что не могут дать ни Волк, ни Кэм… Гайя знала — у нее хватит решимости вогнать свой меч себе в живот.

Октавиан увидел волну чувств, промелькнувшую в глазах девушки, на бледном лице которой не дрогнул ни один мускул — он понял, о чем она подумала, и усмехнулся.

— Теряю форму… Волк мне помогал не забывать чувствовать себя воином и мужчиной, а не только украшением праздников и заседаний Сената, — промолвил он нарочито медленно, наслаждаясь ее реакцией.

Он дождался, когда Гайя облегченно выдохнет и продолжил:

— Поединок на мечах не затруднит же тебя, доблестный трибун Гайя?

Гайя с готовностью отстегнула пряжки своего панциря, наблюдая, как избавляется не только от тоги, но и от туники Октавиан, обнажая свое крепкое, тренированное и ухоженное тело. Он остался в одном сублигакулюме, пришлось и ей сбросить форменную тунику — тем более заменить ее другой было бы сейчас затруднительно, а впереди еще весь день, и сопровождать императора в пропотевшей тунике она не хотела.

Они схватились сначала на мечах — и Гайя убедилась, что Октавиан действительно прошел хорошую школу в легионах Цезаря. А затем их поединок перешел в рукопашную схватку — благо, они тренировались во внутреннем дворике дворца, засеянном ровной и густой травой, сохраняющей свежесть и чистоту даже в середине лета.

Октавиану стоило большого труда, несмотря на всю его физическую силу, повалить ловкую и гибкую девушку, метавшуюся у него под руками вспугнутой белкой. Она пару раз легкими подсечками заставила его оказаться на траве. И теперь он, войдя в азарт, стремился взять реванш. Наконец, ем это удалось, и он прижал ее всем своим разгоряченным телом к траве:

— Если бы я не был женат! — воскликнул император, проводя рукой по ее напряженному телу.

Гайя молча выдохнула — она снова вспомнила, что императорам не отказывают. Но пережить такое не была готова.

— Расслабься, трибун. Ты слишком ценна, чтобы тебя неволить, — Октавиан освободил ее руки из захвата и легко вскочил на ноги.

Гайя сразу же заметила мелькнувшую за колоннами женскую тень — супруга императора Ливия наблюдала за ними. Но девушка не придала этому никакого значения — она не сделала ничего предосудительного, выполняя свои обязанности личного телохранителя. В конце концов, доверить тренировочный поединок на мечах с императором она бы и сама не рискнула бы никому, кроме таких проверенных людей, как Кэм, Дарий и Марс. А уж в себе она была уверена, что остановит свой клинок в волоске от тела Октавиана, даже если кто-то и попытается вывести ее из равновесия резким окриком или еще чем подобным.

— Не сомневался в тебе как в воине, трибун! Разреши поблагодарить за отличный поединок, — император умылся и теперь подставлял плечи рабам, отвечающим за его одежду, которые сейчас стояли со свежевыстиранной тогой в руках.

Гайя склонила голову, как этого требовал устав.

Она тоже поспешила привести себя в порядок — впереди был целый день, и вечером ей вновь придется переступить порог триклиния, но уже в более приятной для себя роли, в форме и при оружии. Гайя знала, что вечером ее ждет и еще одна приятная вещь — с ней в паре будет Кэмиллус. Жаль, не удастся поговорить — разве что обменяться взглядами.

Шли дни — днем они с Кэмом сменяли друг друга, а в те моменты, когда император находился среди людей — в Сенате, в своем пиршественном зале, посещал представления в Цирке и участвовал в церемониях, они охраняли его вместе.

Незаметно приблизился праздник Геркулеса, праздновавшийся за два дня до августовских ид. Октавиан собирался лично руководить церемонией на правах Верховного понтифика, и Гайя с Кэмом, в парадном вооружении, шагали следом за ним, слегка приотстав. Дорогу впереди уже проверили Дарий с ребятами, и Гайе с Кэмом оставалось заметить первыми тех, кто попытается кинуться к императору сквозь оцепление урбанариев, стоявших вдоль всего Бычьего форума по дороге к храму Геркулеса Оливария, построенного больше ста лет назад разбогатевшим торговцем. Круглое небольшое здание, со всех сторон окруженное колоннадой и украшенное на крыше статуей Геркулеса, было украшено гирляндами лавра и цветов.

Октавиан начал уже всходить по ступеням, приветствуя собравшуюся нарядную толпу, как, неслышный за букцинами и флейтами, просвистел небольшой метательный кинжал с простой неотделанной рукояткой. Гайя успела развернуться, закрывая собой императора, и услышала, как лезвие грохнуло о пластину доспехов слева под грудью — как назло, удар пришелся в те ребра, что треснули тогда на арене и с трудом срослись из-за того, что она не могла найти время отлежаться, пока не едва свалилась со ступенек Палатинской лестницы.

Гайя одновременно скрипнула зубами и лязгнула мечом, вставая в позицию. Она должна была дать время Кэму утащить императора в распахнувшиеся уже раньше времени двери храма — это сработали стоявшие у входа в святилище преторианцы. Едва Кэм, закрывающий собой императора, и в силу своего роста обошедшийся без унизительного нагибания охраняемой особы, скрылся в храме, двери закрылись наглухо, и преторианцы приготовились насмерть стоять, пока не придет подмога.

Гайя уже сцепилась сразу с двумя нападавшими, а вокруг урбанарии успокаивали как могли истерически вопящую толпу — римляне пришли на радостный праздник, а попали на очередной беспорядок, и не известно, все ли были разочарованы. Некоторые даже пытались пробраться поближе — посмотреть, что же происходит и кто пока что побеждает. Вообще-то, никто в толпе и не сомневался, что победят преторианцы — жить в мирном городе хотели все. Но вот зрелище поединка захватывало. Многие по грации движений сумели распознать, несмотря на металл и кожу доспехов да опущенный налобник шлема, в оставшемся отбивать нападение телохранителе девушку, и теперь толпа привставала на цыпочки и перешептывалась:

— Вот болваны дуболомные! Сами сбежали, особенно конь тот здоровенный, откормился выше самого богоподобного императора!

— Не выше, а длиннее…

— Да какая уж тут разница, если девчонку оставили отбиваться… Ой, что сейчас будет…

Гайя свалила одного за другим своих противников, пока Дарий и его ребята мгновенно выцепили из едва сдерживаемой урбанариями возбужденной толпы их сообщников. Она постаралась не убивать — и это оказалось для нее сложнее. И без того от боли в ребрах начинала кружиться голова, а рука еле удерживала сразу ставший неподъемным самый обычный небольшой круглый щит, а ту еще пришлось сдерживать каждое свое движение. Ранить и обездвижить поганцев все равно пришлось — и она с раздражением заметила брызги чужой крови на своей тунике и обнаженных руках.

— Отходи, — это Дарий оказался рядом, и его ребята уже уволакивали оглушенных и подраненных ею злочинцев. — Цела?

Он незаметно помог ей подняться — Гайе пришлось встать коленом на грудь одного из нападавших, все еще пытавшегося проявить прыть и вырваться.

Девушка, убедившись, что на Бычьем форуме постепенно воцаряется порядок и жрецы-понтифики сумели сделать то, что не удалось до конца урбанарям — укротить толпу. Церемония, так грубо прерванная невиданным зрелищем поединка инмераторского личного тедлохранителя с двумя нападавшими на ступеньках храма Геркулеса, да еще и телохранитель оказался девочкой, легко прыгавшей по лестнице, не оставляя противникам ни малейшего шанса, несмотря на то, что ее доспехи на груди слева были ощутимо смяты ударом прилетевшего из толпы кинжала.

— Метатель? — еле слышно, одними губами спросила она Дария, зная, как разносится отсюда звук.

— Таранис сработал чисто. С крыши храма Фортуны. Он выше, и оттуда все видно. Так что второй нож он бросить не успел.

Гайя мысленно поблагодарила синеглазого кельта — она понимала, что внезапно брошенный первый нож могла бы пропустить и она, особенно если метатель опытный и не будет долго изготавливаться и пыхтеть, прилаживая оружие в ладони.

— А гады откуда вылезли? Опять урбанарии прозевали? Они ж тут с ночи! — она вбросила клинок в ножны, радуясь, что успела обтереть его об поганцев.

— Зашли через Большую клоаку… Помнишь, мы еще тогда предупреждали!

Она кивнула и скрылась в дверях храма, послушно приоткрывшихся при ее приближении.

В небольшом помещении храма спрятаться было негде, но ни Кэма, ни Октавиана она не обнаружила.

— Охранник увел светлейшего императора во дворец подземным ходом, — шагнул к ней жрец. — Воин, ты ранен? На тебе кровь…

— Нет, — ответила она внезапно охрипшим от наваливающейся усталости и боли голосом, оглядываясь поверх его головы в поисках двери в подземелье, чтобы догонять Кэма. — Давно ушли?

Жрец, с первой фразы не понявший ничего, теперь явственно услышал не вытравленные никакой строевой нежные переливы ее негромкого голоса и обомлел:

— Ты женщина?!

— Трибун преторианской гвардии. Проведи меня к проходу…

Жрец, не в силах открыть рот снова, молча распахнул перед ней дверь, укрытую за драпировками, и она побежала по крутой лестнице вниз. Квинт сделал все, как она и просила — лестница и коридор за ней были очищены от рухляди и освещены медленно горящими самыми экономными факелами. Она как сердцем чувствовала, что могут возникнуть сложности и на этом празднике. В Риме различных торжеств было больше, чем обычных будних дней, и в толпе, украшенной зонтиками и цветочными гирляндами, разноцветными покрывалами женщин и широкополыми шляпами не отказавших себе в удовольствии поразвлечься свободных крестьян становилось легче ловить свою рыбку всякого рода заговорщикам. Город переполнялся снующими людьми, и заметить там подозрительное лицо становилось сложнее.

Кэм не находил себе места — он видел, как Гайю ударил в грудь тяжелый метательный кинжал, и слышал, уже уводя и закрывая собой Октавиана, что она сражается сразу с двумя противниками. Кэмиллус помнил, что именно там он закрывал татуировкой шрам, рассекавший когда-то ее левый бок, а левое легкое пробито насквозь совсем недавно… Все это время, уже обеспечив безопасность императора, он снова и снова мыслями возвращался к любимой — и не надеялся увидеть ее живой. Утешало одно — Дарий не мог опоздать или сплоховать, и Кэм надеялся только на него.

Каково же было удивление Кэмиллуса, когда дверь покоев императора беззвучно приоткрылась, и в покои проскользнула легкая фигурка Гайи — бесцветные до голубизны губы на мраморно-бледном лице, беспорядочно падающие на плечи слегка влажные мелко завившиеся от бега кудри, но шлем ровно покоится на сгибе локтя, а спина вытянута в струнку:

— Мой император… Заговорщики частично уничтожены, частично задержаны для дальнейшего разбирательства.

— Трибун, благодарю за службу, — император крепко сжал ее руку, не заметив, как еще больше побледнела девушка.

— Это наш долг перед Римом, — ответила Гайя, чувствуя, что рот едва повинуется ей, и поспешила вместе с Кэмом отойти к двери, слегка покачнувшись у выхода.

Выйти окончательно она не успела — без единого звука повалилась на руки товарища, а остолбеневший император, поздно разглядевший вмятину на ее доспехах, настолько глубокую, что в одном месте металл был пробит насквозь, и засохшие брызги крови на руках и тунике, выглянул следом:

— Клади на мое ложе… Она умирает?

— Если позволишь, я раздену и осмотрю ее. Понять бы, чья это кровь…, - Кэм ловко отстегивал на ее спине доспехи, слегка приподняв бессильно повисшую на его ладони фигурку, с облегчением чувствуя, как колотится ее сердце, пусть и с перебоями, но живое. — Жива…

Император с благодарностью смотрел на девушку, которая в очередной раз спасал ему жизнь, рискнув снова своей. Он невольно залюбовался ее стройными длинными ногами, гибкой талией, освобожденной от тяжелых лат и ремней.

— Ран нет. Но досталось ей сильно. Как бы не сломались ребра… да еще и по старой ране…

— И она еще и бежала сюда, судя по времени?

— Бежала, — кивнул со вздохом Кэм. — Она торопилась доложить тебе обстановку на Бычьем Форуме…

— Вот пример истинной дочери Рима, — воскликнул император, собственноручно поднося к губам Гайи чашу с водой, которую взял с небольшого столика возле кровати.

Девушка, почувствовав возле пересохших губ прохладную воду, ненадолго пришла в себя и, даже не приоткрыв глаза, приподняла голову и жадно сделала несколько глотков. С вздохом облегчения она снова опустилась на подушку, а Кэм на всякий случай поинтересовался у императора, понимая, что за свое любопытство может поплатиться:

— Это вода?

— Вода. Я добавил туда снотворное. То, что принимаю сам… Пусть отдохнет…

Он хотел прибавить что-то еще, но в приемной раздался стук кальцей и голоса — это пришла смена телохранителей и караула, потому что Гайю с Кэмом полагалось сменить после отражения нападения, чтобы дать им отдохнуть.

Марсиус Гортензий вошел строевым шагом в покои императора, отсалютовал — и замер, бледнея на глазах, увидев распростертую на императорском ложе полураздетую Гайю, забрызганную кровью и такую же белую, как и простыня тончайшего льна. Он знал, что при нападении у храма Геркулеса еще и ребят ранили из внешнего кольца оцепления, и что Гайя приняла на себя основной удар, прикрывая отход Кэма. И Марс сразу решил, что все кончено — ее убили, и ему снова придется класть на ее погребальный костер остатки своего сердца. Он знал, что жить второй раз без нее не останется — и надежды на ее чудесное возвращение уже не будет.

Марс, что-то докладывая императору, смотрел за его плечо измученным взором, когда Кэм уносил Гайю на руках.

Кэм почувствовал этот отчаянный взгляд, понял его и Октавиан — и не стал наказывать старшего центуриона за рассеянность. А Кэм обернулся и бросил через плечо очень тихо, чтобы не разбудить заснувшую крепким сном от боли и усталости измученную девушку:

— Она жива. И даже не ранена. А ты должен не волноваться и беречь императора, а не нервничать.

Марс с благодарностью кивнул и уже спокойно и уверенно приступил к своим обязанностям.

А Кэм, не выпуская своей драгоценной ноши, завернутой в плащ, легко вскочил на коня и направился к дому Гайи. Он не счел нужным беспокоить Рениту — с ушибами Гайи вполне мог справиться и он сам. Поэтому Кэм, внеся Гайю в спальню, раздел ее окончательно и отнес в теплую ванну, чтобы снять усталость и боль в затекших и ушибленных мышцах. Гайя не проснулась, даже когда он осторожно обмыл ее тело, вытер согретой простыней и растер поврежденный бок мазью.

Кэм понимал, что ничего страшного с ней не произошло — ребра все же не были сломаны. И ее сон тоже не особо пугал его — дышала она спокойно и ровно, лишь слегка сберегая грудь. Мужчина уложил ее поудобнее и присел на полу рядом — он боялся заснуть, пока она бродит вот так странно в объятиях Морфея.

Усталый и перенервничавший мужчина и сам не заметил, как задремал — и проснулся, как только застонала во сне Гайя. Он открыл глаза — девушка металась по кровати, сбивая простыни. Ей явно снился какой-то кошмар, и Кэм легко представил, что именно она сейчас переживает — ее нежные губы еле слышно шептали совсем не нежные слова:

— Прикрой…Они и справа… Да сколько же их…

Кэм все понял и решение принял молниеносно. В одно движение развязал кальцеи и вот он уже вытянулся на ее ложе, осторожно прижимая девушку к себе обеими руками, стараясь при этом не задеть ее ушибленную грудь.

— Тише, моя милая, любимая, самая красивая и самая нежная Гайя, — он едва ощутимо прикасался губами к ее трепещущим векам, шевелящимся губам. — Все прошло… Я рядом с тобой… И не дам тебе попасть в засаду…. Спи, моя красавица.

Она словно услышала сквозь пелену кошмарного сна его успокаивающий негромкий голос, прильнула к нему, стала метаться все меньше и вскоре снова заснула спокойно и глубоко.

Кэм долго боролся со сном, любуясь спящей Гайей — но под утро усталость взяла свое, и он заснул, так и не выпустив из рук ее доверчиво прижавшееся к нему обнаженное тело. Утром он проснулся раньше нее — и обрадовался, увидев, что она уже не такая бледная, а нежные губы не пересохли и не растрескались. Гайя просто спала, теплая и беззащитная настолько, что ему невольно захотелось ее согревать и оберегать и дальше. Кэм коснулся губами ее завивающихся в кольца светлых волос — и стал целовать девушку, сначала медленно и нежно, а затем потерял голову ненадолго, и поцелуи стали жаркими и страстными. Он целовал жадно — и снова нежно-нежно.

Она распахнула глаза, ничего не понимая, но встретилась взглядом с его глазами — и пропала сама.

* * *

Дарий мерял шагами утоптанную площадку перед полевым госпиталем — он только что передал Рените четырех своих ребят, получивших раны в стычке на Бычьем форуме. Они сражались, даже не имея возможности вынуть мечи — вокруг напирала толпа любопытных граждан и вольноотпущенников, собравшихся посмотреть, как сам богоподобный император Август возглавит церемонию в честь Геркулеса. Вместо церемонии римляне были вознаграждены еще более невиданным зрелищем — и с восторгом, подогреваемым замиранием сердца, наблюдали, как девушка-телохранитель прикрывает императора, которого, накрыв собой, уводит ее напарник-гигант. А его ребятам пришлось туго — они не имели права привлекать к себе внимание толпы, вынуждать ее шарахаться, потому что малейшие крики и паника могли бы отразиться на ходе боя, который вела Гайя. Они не могли себе позволить ни взмахнуть мечом, чтобы не задеть какую-нибудь любопытную римлянку в праздничном покрывале, ни даже достать ножи, чтобы не привлекать внимание звоном металла о металл. И шли с голыми руками против коротких кривых клинков нападавших, почувствовавших ненадолго свою безнаказанность.

Вскоре схватка закончилась — и естественно, в пользу спекулаториев, и почти незамеченная толпой, все внимание которой было устремлено вперед, а не на тихую «возню» сзади. У ребят хватило сил оттащить пленных за ближайшее здание, и уже там наскоро перехватить кровоточащие резаные раны на незакрытых наручами и наплечниками участках обнаженных рук и на бедрах.

Ренита только всплеснула руками, тут же отдавая распоряжения своим подручным капсариям, а сама захлопотала вокруг раненых. Кто-то из ребят успел ей рассказать об очередном подвиге Гайи — и женщина подняла на Дария тут же наполнившиеся слезами глаза:

— Она жива? Не ранена?

— Только ушиб. И она уже дома. С ней Кэмиллус.

— Сейчас тут управлюсь и поеду ее навестить, — Ренита ненадолго распрямила спину, придерживая тыльной стороной руки непослушную поясницу.

— Не надо, — как можно мягче возразил Дарий. — Кэм справится не хуже. А ты нужна ребятам. И себя побереги.

— Тут не до себя, — возразила она, снова склоняясь к парню, которому зашивала распоротое плечо. — Давай-ка, милый, я тебе все же отвара дам. Ну для чего тебе это все терпеть?!

Молодой, но уже многое повидавший воин только усмехнулся, глядя ей в глаза спокойными серо-голубыми глазами:

— Да что тут терпеть… Мелочи…Ты меня после отпустишь в свою палатку?

— Не надейся, — отрезала Ренита. — Дней пять полежишь тут.

Серо-голубые глаза округлились, как серебряные монеты, и спекулаторий не нашелся, что и ответить — грубить врачу он не посмел, но и согласиться со столь зверским, с его точки зрения, приговором он не мог.

Дарий услышал этот разговор и незаметно, за спиной Рениты, погрозил кулаком своему бойцу:

— Попробуй только удрать…, - а обращаясь к Рените, прибавил. — За ними глаз да глаз потребуется, почтеннейшая Ренита. Они мне живыми и здоровыми как можно скорее нужны, так что можешь делать с ними все, что сочтешь необходимым. И кашей своей хоть обмажь…

И Дарий, пряча улыбку, вышел быстрыми шагами из санитарной палатки Он вздохнул с облегчением, потому что сделал два добрых дела — обеспечил ребятам уход и Гайе с Кэмом покой.

Дарий все чаще задумывался о Рыбке, той самой охраннице из храма Флоры, с которой ему пришлось переспать, выполняя там и не ставший ему понятным ритуал. О запутанных требованиях богини растений он уже и забыл, а вот хрупкое до прозрачности, но сильное и гибкое тело молоденькой жрицы вспоминалось ему по ночам. Он пытался поговорить с Ренитой о том, что его волновало — может, и он должен готовиться стать отцом, как Рагнар и Таранис. Но из объяснений Рениты он понял одно — узнать об этом ему не суждено, как и подержать на руках сына или дочь. Смириться с таким положением вещей он не мог — не тот характер. Дарий привык решать сам, с кем и как ему видеться. И то, что он сумел усилием воли заставить себя отказаться от Гайи — это не означало, что он смирился. Он сам принял решение — больное, горькое — не поселять в душе у девушки сомнения и заставлять ее метаться и делать выбор.

Разобравшись со всеми делами после Бычьего форума и еще раз навестив своих ребят в госпитале, Дарий отпросился у префекта в город — что-то гнало его и мучило. По дороге он заехал к Гайе, но не стал даже заходить в дом и попросил управляющего не говорить хозяйке о его визите — просто справился о ее здоровье и убедился, что Кэм еще с ней. Заглянул он и в дом к Марсу — зная, что сам Марс с императором, заменяя так внезапно вышедших из строя один за другим его телохранителей. Волк обрадовался товарищу — чем больше возвращалась к нему власть над собственным телом, тем больше тяготился он своим положением выздоравливающего. Дарий прекрасно его понимал — сам мучительно выползал из мутной слабости, вернувшись из Сирии с гноящейся рытвиной на животе, и ужасался, видя омерзительные тряпки там, где привык ощущать только ровные прямоугольники мышц. Но теперь его живот был прежним, и лишь залеченный Ренитой шрам выделялся белой неровной полосой на загорелой коже.

Волк с плохо скрываемой жадностью расспрашивал его о новостях в когорте и в городе, а узнав о событиях у храма Геркулеса, заметно побледнел:

— Жива?

— Жива, — заверил его Дарий. — Она и не из таких передряг вылезала. Крепкая. Выносливая. И терпеливая до жути.

Волк кивнул:

— Сильная. Мужская душа в таком прекрасном теле… Злая шутка богов.

— Может, благословение?

— Трудно сказать… Она же одна. Или все же с Марсом?

Дарий отвел взгляд:

— Сам у нее спроси… — и постарался перевести разговор на другую тему.

Опустошенный от всех событий и разговоров Дарий сам и не заметил, как ноги вынесли его к храму Флоры.

Дверь распахнула крепкая темноволосая девушка, за спиной которой виднелась еще одна:

— С чем пришел к Флоре на поклон доблестный воин?

— К Флоре? К вашей старшей жрице.

Девушки хотели что-то возразить, но вовремя рассмотрели фалеры на его доспехах и, присмирев, проводили вглубь храма, к той самой немолодой, но еще красивой и видной женщине, которая тогда давала поручение тоненькой беленькой Рыбке спуститься с ним в подвал.

Дарий, помнил, что он в форме и, поведи он себя неправильно, нарекания со всех сторон, вплоть до коллегии жрецов, посыплются не на него лично, а падут тенью на всю когорту. Он почтительно поприветствовал жрицу и осторожно поинтересовался, мог бы он увидеться со жрицей, которая отдавала ему тогда орешки для приготовления противоядия.

— Нет, — спокойно остановила его старшая жрица Флоры. — К чему? Насекомые, опылив цветок, не возвращаются позаботиться о семенах.

Дарий старался оставаться таким же спокойным, как и она, но чувствовал, как сжимаются кулаки под алым плащом:

— Я старший центурион преторианской гвардии, а не безмозглый метелик. И если эта девочка станет матерью, то и я стану отцом.

Жрица подняла бровь:

— Вот как? Ты намереваешься ломать традиции, сложившиеся в нашем храме веками, еще со времен Нумы Помпилия?

— Я чту память великого Нумы Помпилия. Но и не меньше уважаю свой род, не менее древний, чем твой, почтеннейшая жрица. И не могу разбрасывать свое семя направо и налево.

Жрица вздохнула — она поняла, что так легко от этого воина она не избавится.

— Хорошо. Древний род? — усмехнулась женщина, усаживаясь в кресло и предлагая жестом Дарию сесть в соседнее. — Расскажу тебе правду. И не думаю, что после этого ты останешься при своих намерениях. Ни у кого в нашем храме нет древнего рода… Даже у меня, старшей жрицы… Мы все рождены охранницами святилища от тех, кто обратился за помощью к величайшей и милостивейшей Флоре. Разумеется, тех, кто пригоден для того, чтобы родился здоровый и красивый ребенок.

— То есть меня вы тут сочли пригодным? — едва не вспылил Дарий. — Отбирали, словно племенного быка?

— Если такое сравнение тебе ближе, то да. Но я бы сравнила бы тебя со скакуном. Прекрасным, гордым и сильным. Жаль, Ксения не оправдала наших надежд.

— Ксения? — перебил Дарий жрицу. — Ее так зовут? Это же «чужеземка», «гостья» на греческом?

— Она и рождена от чужеземца, именно об этом я и хотела тебя предупредить. Это дает нам преимущества, потому наши девушки так отважны и сильны. Свежая кровь вливается в римские жилы, а отсутствие родни и защита великой богини не заставляют их оглядываться на каждый косой взгляд в спину.

— Но такое имя дали только ей.

— Ее отец пришел слишком издалека. С берегов Борисфена, это за Таврией, там, где начинаются земли гиперборейцев, самых отважных и красивых воинов в Ойкумене, настолько загадочных, что многие считают их выдумкой. Их земли действительно находятся у края мира.

— Но ее отец был же живым человеком? И откуда ты все это так хорошо знаешь?

— Мы были подругами с ее матерью. Мать Ксении совершила ритуал с удивительной красоты и стати воином, пришедшим в храм просить лекарство для своего друга, страдающего от незаживающих ран. Они охраняли какой-то торговый караван, и путь пролегал через Рим и дальше.

— И он тоже не узнал, кто родился?

Жрица встала, сжав руки под просторным светлым одеянием, и прошлась по своему конклаву, завешанному связками сухих и еще только вянущих растений.

— Он узнал, — она бессильно уронила руки вдоль тела. — И гнев богини был страшен. Спустя месяц после того, как их караван покинул город, а до этого он сумел проникнуть в святилище и увидеться с моей подругой… Оказывается, они виделись не раз и не два… Оба были сильными и ловкими воинами, умудрялись перелезать через ограду или прятаться здесь.

Жрица глубоко вздохнула, а ее взгляд подернулся влагой и устремился куда-то поверх головы Дария.

— И зачем я все это тебе рассказываю? Моей вины тут тоже предостаточно. Я не посмела донести на них тогдашней старшей жрице. Это было бы подло, я убила бы и любовь, и дружбу, но спасла бы близкую подругу.

Дарий слушал, затаив дыхание и боясь спугнуть откровенность жрицы Флоры. Что-то уже начало складываться в его голове — тем более, что о загадочных гиперборейских воинах он уже слышал от покойного трибуна Лонгина. И действительно, рост девочки удивлял, как и совсем светлые и очень ясные серые глаза с длинными пушистыми ресницами.

— Как погибла ее мать? — осторожно поинтересовался Дарий.

— В бою. На храм ночью напали подвыпившие молодчики. Урбанарии не успели на несколько мгновений. Там завязалась схватка на ножах. Она оказалась одна против почти десятка. Нож пробил печень. Ее дочери было полтора месяца.

— И ты не помогла ей? — вырвалось у Дария.

— Я не была охранницей. В мои обязанности входило хранение семян лекарственных растений. Помогать пришлось позже, потому что на мои плечи легло воспитание ее дочери. И заметь, ни до, ни после на наш храм никто никогда не нападал. На собирающих где-то в полях и болотах растения жриц нападали, поэтому они и выходят в сопровождении нашей охраны, своих подруг-хранительниц. Но не на храм. И мы еще больше утвердились в том, что пророчество верное. И нарушать наши обычаи смертельно опасно.

Дарий опустил голову в знак согласия — он представил, что вот так и его крошечная дочь осиротеет, не зная, что отец рядом и что по вине его любопытства погибла мать. Жрица, видимо, угадала его мысли.

— Успокойся, — она провела по его плечу узкой, пахнущей травами ладонью с ухоженными ровными ногтями. — Ксения не понесла от тебя.

— Ее наказали? — встрепенулся Дарий, одновременно не зная, радоваться ли ему или огорчаться.

— Нет. Она пройдет ритуал повторно. И если не сумеет понести сегодня, то ее отправят на тяжелые работы, раз уже ничто не повредит ее несостоявшемуся материнству. На то воля богини. Кто-то же должен и землю возделывать, таскать воду и навоз. Мы не можем оскорбить богиню рабским трудом. И те из нас, кто обладает физической силой, необходимой охранницам, но не может выполнить ритуал, занимаются мужской тяжелой и грязной работой.

— Сегодня? — по слогам вымолвил Дарий, холодея от осознания этой новости и от того, что его тоненькая Рыбка с нежными губками будет таскать корзины с навозом.

Жрица кивнула.

— А она сама этого хочет?

— Она выполняет высокое предназначение жрицы Флоры.

— Дай мне ее увидеть… В конце концов, я выполню с ней ритуал еще раз. И мне есть для кого попросить лекарств! У меня четверо ребят с ранами слегли сегодня и два хороших друга лежат, — он распалялся все больше и больше от бессилия и железного покоя жрицы. — Да мне самому надо что-нибудь… в конце концов, у меня плечо к дождю ноет…

Он закончил совсем тихо. Молчала и жрица.

— Нет, — прервала она тяжелое молчание. — Богиня решила все в тот раз. Второго быть не может. С другой да. С Ксенией нет.

Дарий понял, что тут он бессилен. Гнев богов, традиции Великого Рима — он мог один выйти против нескольких противников, но здесь поделать ничего не мог. Он попрощался со старшей жрицей и покинул храм.

Дарий вышел на улицу, обогнул высокий каменный забор, скрывавший от посторонних глаз заднюю часть храма от жителей Квиринала. Когда-то это был алтарь, воздвигнутый богине самим легендарным царем Титом Тацием, но постепенно он разросся до целого храма, в сущности, молельни с аптекой. Он знал, что праздниества Флоралий далеко не всегда целомудренны, но что за внешней красотой украшенных гирляндами распахнутых на время Флоралий дверей домов и жертвоприношений, совершаемых арвальскими братьями, скрывается столько тайн и запретов, он не догадывался. Да и о том, что в храме верховодит женщина, узнал, только оказавшись там по просьбе Рениты — как и большинство римлян, Дарий был уверен, что одного фламина там достаточно с арвальсикими братьями теми же. А все эти охранницы и целительницы… Голова у мужчины шла кругом.

Привычка, выработавшаяся на службе, слышать и видеть больше других, не подвела его и на этот раз. Дарий услышал тихий свист и обернулся. Над краем забора мелькнула светловолосая голова с падающей на глаза челкой, распахнутые от волнения серые глазищи.

— Рыбка?! — Дарий остановился, не в силах отвести глаз от девушки, явно силящейся взобраться на высокий забор усеянный по верху битыми ракушками, слегка прихваченными цементом.

— Возьми меня с собой, — тихо прошептала девушка, прикусывая губы от натуги.

Дарий видел эти ее закушенные губы и побелевшие от напряжения кончики пальцев, безошибочно нашедшие чистые от острых ракушек участки.

Он бросился к забору, соображая на ходу:

— Подтянись и прыгай вниз. Постарайся не задеть ногами край.

Она не заставила себя долго упрашивать. Резко подтянулась, и при этом за ее спиной взметнулась светлая белокурая коса, а затем перелетела забор, вытянувшись в струнку. Ей пришлось бы удариться о мостовую, потому что забор со стороны улицы был еще выше, даже Дарию пришлось бы поднять обе руки вверх, пожелай он перелезть к Рыбке. Но его руки образовали надежный помост для ее худенького жилистого тела, и вот уже Рыбка оказалась в руках Дария.

— И вот что мне с тобой делать? — прошептал он, сжимая в руках такой неожиданный подарок. Девушка доверчиво прильнула к нему, и Дарий ощутил нежный травяной запах ее кожи и волос.

— Как что? — удивилась девушка, выгибаясь так, что смогла встать на ноги. — Я хочу служить в твоей когорте.

— Ну, когорта, положим, не моя. Я горжусь тем, что сам служу в ней. Но командует-то доблестный Сект Фонтей. И принимать бойцов может только он.

Рыбка поникла плечиками:

— Он меня не возьмет? Но у вас же есть женщина. Та самая врач. Что прислала тебя за снадобьем.

— Ренита взрослая женщина. И ты правильно сказала, она врач. А ты чем можешь быть полезна? Ты же не представляешь, чем мы занимаемся! — Дарий невольно сжал пальцами висок, там, где начинала пульсировать старая рана, полученная еще в Египте.

— Представляю. Ты же воин. А воины сражаются. Все просто. Я умею сражаться.

— Девочка моя, — простонал Дарий. — Да все как раз не просто. Но пока что мы идем все же в лагерь. Обещай, что будешь сидеть спокойно в моей палатке, пока я поговорю с префектом.

Он оставил Рыбку в той же палатке, которую делил с друзьями. Правда, Марс, Рагнар и Гайя теперь чаще ночевали у себя дома, а Друз ненадолго засыпал среди своих бумаг в штабной палатке. Так что Дарий фактически делил палатку с Таранисом и Ренитой, которые тоже в основном пропадали на служебных местах — Ренита в госпитале, несмотря на тяжело протекающую беременность, а Таранис в бесконечных засадах. Когда они все же собирались вдвоем, то Дарий и Квинт брали свои вещи и шли ночевать к ребятам.

Дарий указал рыбке на свою койку:

— Сиди тут. Не прыгай на ней. Она складная и не выдержит такого испытания. Ничего не трогай.

— Я не маленькая девочка!

Он махнул рукой и зашагал к штабу, на ходу обдумывая слова. Фонтей и правда не обрадовался его рассказу, хоть Дарий и постарался изложить все максимально лаконично и логично, умолчав только о том, что жрица Флоры уже дожидается своей участи у него в палатке, а не в храме на Квиринале.

— Я и сам вижу, что Рените тяжело. Я старый дурак, не надо было с женщиной связываться. Хотя врач она конечно, замечательный. И ребята довольны. Но вот живот…

— Это же пройдет, — Дарий попытался свести вопрос о Рените к шутке. — А Ксения ей поможет.

— Да мне проще написать запрос в храм Экулапа. Есть же у них молодые мужчины поздоровее. Вот и придет сразу на должность военврача.

И тут Дарию пришлось сознаться…

— Ты!!!! Еще и ты!!!! — взвился Фонтей, грохнув кулаком по столу. — Это же скандал! На коллегии жрецов! Уволок жрицу прямо из храма… Друуууууз!!!!

Друз явился так быстро, словно подслушивал под палаткой — но, судя по тому, что кристалл турмалина он сжимал в руке, а не в глазнице. И тяжело переводил дыхание, Дарий догадался, что Друзу пришлось пробежаться.

Друз, склонив голову, выслушал приказ Фонтея продумать формулировку приказа о переводе Ксении в когорту с испытательным сроком и под ответственность дария.

— А кем? — уточнил въедливый Друз. — Храм Флоры это не храм Эскулапа и даже не Гигии. Разве что младшим помощником врача.

Фонтей махнул рукой:

— Приведи ее ко мне. Хотя, знаешь, я не хочу ее пугать. А то привели в штаб. Она и оробеет. Пойду-ка я с тобой и гляну на нее издали.

Но в палатке, к ужасу и стыду Дария, девочки не оказалось. Он, взбешенный от насмешки Фонтея о том, что девочка понюхала тут запах чеснока и пота и сбежала, рыкнул на часового у перекрестка линий палаток:

— Куда?

— Девочка с косой? Ренита ее вроде увела.

Дарий и Фонтей отправились в госпиталь, недоумевая, что понадобилось Рените от Рыбки и почему она не послушалась его просьбы.

Они нашли девушку деятельно помогающей Рените. Дарий мгновенно оценил обстановку — Ренита с Рыбкой на пару обрабатывали двух новых раненых, еще даже не отмытых до конца от крови и пыли.

— Что стряслось? — зарычал Фонтей, и так уже утром лишившийся четверых отличных бойцов, по крайней мере, на декаду.

Друз, подоспевший и сюда, вмешался:

— Я готов доложить по данному вопросы. Потому, кстати, и на месте отсутствовал. Тут разбирался, меня часовые от ворот позвали сразу, как ребята вернулись в таком состоянии. Они вдвоем сегодня выходные. Вчера отстояли смену во внутренних покоях.

— Напились и подрались?!

— Нет. Они случайно услышали ценную информацию. Я уже успел записать их показания. Приняли решение проследить за заговорщиками. Их заметили. И вот результат, — Друз кивнул на двух еле сдерживающих стоны парней, с которых Рыбка спокойно и уверенно срезала окровавленные туники. — Они ж без доспехов были. С одними ножами. Получили по полной.

Фонтей слушал его, а сам наблюдал еще и за незнакомой худенькой девочкой, которая, время от времени отбрасывая длинную русую косу за плечо, помогала ребятам раздеться и умыться. У одного из парней было глубоко рассечено бедро, и девушка, несмотря на кажущуюся ломкость, сильным движением подхватила его и буквально оттащила на стол.

Ренита покосилась, наблюдая, как осторожно, с милой улыбкой, девочка стала промывать рану, а парень под ее руками не издавал никаких звуков и не дергался — значит, действовала умело. Фонтей и Дарий переглянулись — они знали, как может шипеть Ренита на капсариев, если они делают что-то не так.

— Ренита, как она тут оказалась? Ты ей велела? — тихо спросил Дарий.

— Я и под свою ответственность. Но не тащила силком. Она предложила, я не отказалась. Мне так что-то нехорошо стало, все ж днем пока всех твоих ребят зашила и перевязала. Ну вот обиходила их, заснули вроде все спокойно. Я и поплелась переодеться и прилечь. Девочку и не заметила, она как мышка сидела. А тут часовой прибежал. Привезли этих ребят полуживых урбанарии. Вот тут девочка и вскочила, ко мне подбежала и предложила помочь. А храм Флоры я знаю. И сами видите. Хорошая помощница.

— Ладно… Воля богов, не иначе, — вздохнул Фонтей. — Пиши, Друз, приказ и немедленно с виатором в храм Флоры. А ты, Дарий, учти…

Фонтей ушел в сопровождении Друза, а Дарий остался понаблюдать за Рыбкой — его восхищало в ней такое умение приспособиться к новой обстановке. Она просто и естественно, с веселой энергией помогала ребятам, шутила с ними и улыбалась. Парень, с которым она занялась первым, так и остался с ошеломленным выражением лица — ее красота и улыбка заставили его забыть о только что пережитой схватке и о боли в ране, которую она осторожно и умело промыла, а затем также незаметно отошла на второй план, уступая место Рените, приготовившейся уже зашивать пострадавшее бедро.

Дарий успокоился окончательно — рядом с Ренитой юной и красивой Рыбке ничего не грозило, врача уважали, и в ее присутствии или под ее суровым и усталым взглядом приставать к бывшей жрице никто бы не решился. А ухаживать за ранеными у нее получается, в этом он убедился, и все же тут безопасно — Дарий хоть и сам брал иногда Рениту на дальние выезды, но все же надеялся на то, что она подготовила уже себе на подмену для таких случаев парней-капсариев, которые физически сильнее ее и могут вынести раненых на руках.

Поздним вечером он все же попытался забрать Рыбку из санитарной палатки, чтобы помочь ей обжиться на новом месте — но не посмел, увидев, с какой радостью смотрят на нее все ребята. Сердце Дария, конечно, кольнула ревность, но быстро отпустила — как то сумела поставить себя Рыбка с первого шага так, что на нее смотрели, как на младшую сестренку и радовались ее смеху и ласковому слову. И она не заигрывала с парнями, хотя все они были рослыми красавцами, не утратившими мужской привлекательности даже лежа в бинтах.

Ренита и правда выглядела неважно — она с трудом передвигалась, украдкой придерживая поясницу, хотя и срок родов еще не был так близок, как у Юлии и даже у Гортензии.

— Иди, отдохни. — негромко предложил ей Дарий, и женщина подняла на него благодарные глаза.

— А разве ты не за девочкой пришел своей?

— Шел за ней, — признался Дарий. — Но тебе отдых нужнее. А то Таранис вернется, с меня голову снимет.

Ренита слабо улыбнулась, отворачиваясь от Дария — она стеснялась припухшего носа и покрывшегося темными пятнами лица, хотя и знала, что все это временно и уйдет после родов. Но сейчас она казалась себе уродливой, и даже мысль о свидании с мужем ее немного пугала — а вдруг Таранис отвернется от нее, не дождавшись финала?

* * *

Кэм пробыл с Гайей до утра, охраняя ее сон. Отдавшись страсти на рассвете, они снова заснули, утомленные и восторженные от той радости, которую дарили им их сильные тела. Благодаря чудодейственной мази, Гайя утром чувствовала себя значительно лучше — ушибленная сквозь панцирь грудь болела значительно меньше, и нежные, бережные ласки Кэма ей не повредили, наоборот, помогли расслабиться и успокоиться.

После отъезда Кэма она размеренно, с наслаждением приняла теплую ванну и даже позволила одной из девушек-рабынь сделать себе массаж. Гайя решила на этот раз полностью воспользоваться предоставленным для выздоровления временем и не пытаться доказать всем, что она может с любой раной встать в строй сразу после перевязки. В сущности, кому надо, об этом знали, знали и она сама, что может заставить себя перетерпеть многое. Но сейчас необходимости не было — ребята отлично справлялись со своей работой и давно научились чувствовать плечо друг друга.

Она заставила себя лечь снова, отметив про себя, что рабыни успели поменять простыни на ее постели — освеженное водой и успокоенное массажем тело ощутило прохладу чистого льна, и ее снова начало клонить в сон. Не успела она задремать, борясь с кошмарами, тут же выползавшими из дальних уголков ее памяти, как в дверь осторожно постучал управляющий:

— К тебе гость, прекрасная трибун…

Она встала, завернувшись в паллий нежно-розового цвета и лишь слегка расправив пальцами еще влажные после ванны волосы:

— Кто?

— Кто-то из ваших, — пожал плечами управляющий. — В форме, верхом. Не представился.

Гайя быстрыми, но бесшумными шагами вышла в атриум, плотнее запахивая паллий на высокой груди. И остановилась, увидев того, кого ожидала меньше всего — Волка. Она скорее ожидала увидеть Друза, решившего что-то уточнить по вчерашнему происшествию. Но Волк…

— Как ты сюда попал?

— Самым простым способом, — слегка дрогнул уголком рта мужчина. — Сел на коня да приехал.

Гайя встряхнула волосами, отбрасывая их назад. Она хотела спросить, каким образом он выдержал пусть совсем недалекий путь, но все же достаточное испытание для человека, лишь несколько суток назад лежавшего без сил. Девушка вовремя остановила свой вопрос — сама бы обиделась бы на подобное любопытство. Она просто пригласила стоявшего, прислонившись слегка спиной к колонне, Волка присеть в кресло:

— Фруктов? Может, вина? Или что посущественнее? Сырую печенку? Прости, я не любительница замысловатых кушаний…

— Я тоже… Не привык. Но сейчас только воды чистой хочется. На улице жара и пылища.

Девочка-рабыня тут же скользнула тенью с чашей воды на подносе. Волк принял чашу, и от Гайи не утаилось, что он внимательно взглянул на плещущуюся жидкость, а перед тем, как пить, еще и незаметно втянул воздух. Она прекрасно поняла его движения — он привык к тому, что Октавиана постоянно пытались то отравить, то зарезать.

— Рабов подбирал Друз, — как бы невзначай заметила Гайя, и Волк, ответив ей едва заметным движением ресниц, поднес чашу к губам.

Они оба молчали, исподволь разглядывая друг друга.

— У меня к тебе просьба, — начал Волк. — Когда ты вернешься к тренировкам?

— Сегодня, — Гайя украдкой глубоким вдохом расправила еще поднывающие ребра.

— Нет. Ты же ранена.

— Ерунда какая. Раны-то нет. Подумаешь, клинок ударил по пластине доспеха. Но вот тебе вряд ли стоит так резко бросаться в бой. Ренита что говорит?

— Ренита? Прости, Гайя… Я помню, что она твоя подруга… К тому же я сумел добраться до тебя.

— И едва устоял на ногах. Думаешь, я не вижу?

— Ну тогда мы в равном положении, — снова едва заметно усмехнулся он.

Волк, обнажившись до пояса и встав в позицию, и сам пожалел уже, что пренебрег советом Гайи — все же привычной твердости в руке еще не было. Но силы отняло еще и зрелище Гайи, стоявшей напротив него тоже в легком хитоне — в ней чувствовалась такая внутренняя сила, что он вдруг, внезапно для себя, позволил растрескаться той коросте, что долгие годы покрывала его сердце, и впустить туда любовь.

Гайя не решилась начать первой нападать — она прекрасно видела, что Волк забегает вперед, заставляя себя вернуться к привычной жизни слишком быстро. Он тоже стоял в нерешительности — и думал, не погорячился ли, обратившись к ней с такой просьбой. Он все больше и больше видел в ней не только воина, но и красивую молодую женщину.

— Мы же не собираемся так стоять? — подбодрила его Гайя. — Давай…

— Готова?

Она кивнула и вместо ответа отбила его удар, чувствуя, как он отозвался в груди. Они продолжили схватку, и каждый старался пощадить партнера и не жалеть при этом себя — им обоим было интересно и привычно работать на пределе своего организма.

Волк был потрясен ее мастерством — он и раньше, пусть мельком, видел, как она дерется, когда проходил мимо тренировочной площадки в лагере. Но сейчас, вблизи, смог разглядеть каждую мышцу на ее теле — и из-за этого пропустил несколько ударов по плечам и бедрам. Они сражались безо всякой защиты, потому что собирались только размяться — оба же видели состояние друг друга, но вошли в раж. Наконец, они одновременно опустили мечи, едва переводя дыхание.

— Я тебя не загоняла? — осторожно поинтересовалась девушка, отбрасывая со лба мокрые волосы.

А он не сразу ответил, любуясь этими влажными рыжеватыми кольцами, окружавшими ее голову ореолом.

— Может, продолжим без оружия? Честно говоря, уже не уверен в своей способности сейчас контролировать клинок.

— Можем и просто остановиться, — предложила Гайя, видя, как тяжело дышит покрытый крупными каплями пота мужчина. Она уловила едва ощутимый запах еще не до конца справившегося с болезнью тела, исходивший от него, и вгляделась в жесткие глаза с сузившимися от перенапряжения и тщательно скрываемой боли зрачками.

— Нет, — покачал головой Волк. — Если только ты сама не в силах продолжать тренировку.

— Я? — фыркнула Гайя, убирая клинок в стойку и становясь в стойку для рукопашного боя.

Они оба были умелыми рукопашниками, но Волк, будучи гораздо крупнее, тяжелее и ширококостнее, использовал свое преимущество — проскользнул девушке за спину и прижал ее спиной к к своей широченной груди, а руками обнял, спеленав ее руки.

Гайя рассмеялась:

— Ты выиграл!

Волк сразу же, чтобы не причинить ей боли в поврежденных ребрах, ослабил захват, но не смог отказать себе в удовольствии — и осторожно скользнул пальцами по ее совершенно мокрому от телу, к удивлению мужчины, по-прежнему пахнущему лотосом, а не потом. Он вздрогнул от близости ее тела — такого прекрасного, гибкого и сильного, с нежной гладкой кожей, но вовсе не кажущегося беззащитным.

Волк на мгновение зажмурил глаза, загоняя вглубь образ погибшей давным-давно его юной супруги, и многократно отмщенной им. Он безжалостно и хладнокровно уничтожал врагов Рима и лично Октавиана — сначала мстил за разрушенную любовь, а после пришло осознание, что и кто-то из его товарищей может потерять вот так близких, и он делал что мог, лишь бы не допустить. А вот теперь он держал в руках бесценное сокровище — и мог одним движением подчинить себе ее тело, но при этом навсегда потеряв ее душу. И он замер, не смея шелохнуться и борясь с зовом вновь разбуженной ею плоти.

Гайя тоже замерла в его железных объятиях, чувствуя, как стучит его сердце. И вдруг она ощутила еще короткий удар, со стороны спины и резко крутанулась у него в руках, оказавшись с мужчиной лицом к лицу — и от спины через бедро к животу что-то твердое прочертило по ней. Она было подумала, что это рукоятка или ножны ножа, спрятанного Волком в складках сублигакулюма так искусно, что она не заметила, хотя и была натренирована не только замечать любое спрятанное оружие, но и даже инстинктивно ощущать его присутствие. Но небольшой опыт подсказал девушке, что ударило ее в бок нечто совсем иное, и она залилась краской смущения — увидела, как Волк смотрит на ее губы, которые она облизнула, борясь с жаждой.

Волк, боровшийся с искушением поцеловать ее, зацеловать до головокружения у обоих, заметил, как она совсем по-девчоночьи засмущалась — и отпустил руки.

— Знаешь, мне лучше уйти… — хрипло выдохнул он.

Он сделал шаг назад и покачнулся, невольно ища рукой опору. Гайя прыжком подлетела к нему и поддержала уверенным движением, в котором не осталось и тени недавнего смятения:

— Никуда тебя в таком состоянии не отпущу. Сейчас помогу обмыться, и ляжешь. По крайней мере, до завтра поспишь здесь. И за Ренитой пошлю сейчас.

— Не надо. — он прикрыл глаза, пытаясь справиться с собственным телом, что так стремилось к ней. — Помыться не откажусь. Но сам. Не надо Рениты. Я в порядке, просто немного устал.

— Рухнешь. А в ванной сплошной мрамор и медные краны.

Волк и сам понимал, что упасть без сознания в ванной будет совсем весело — разбить голову не входило в его планы. Но и принять ее помощь не мог — впервые в жизни он не доверял своей силе воли.

— Будет повод снова ощутить твои прикосновения, — попробовал отшутиться он.

Гайя в ответ на его слова снова полыхнула румянцем, но быстро вязал себя в руки:

— Хорошо, — она решила, что он отказался от помощи из гордости, и не стала настаивать, лишь попросила управляющего приготовить гостю купальню и комнату.

Волк не стал спорить — он прекрасно понимал, что если соберет остатки сил в кулак и уедет, то действительно свалится где-нибудь на улице. И тогда буде досужим языкам что обсуждать: «Допился преторианец до того, что свалился с коня посреди Аргилета». Он подставил ноющее каждой мышцей, но заметно ожившее после упражнений тело под горячие струи воды, растерся простыней и едва сумел дойти до кровати, где сразу же заполз под одеяло и провалился в глубокий целительный сон. Расплывающейся перед сном мыслью была Гайя — в солнечных лучах, вся золотистая от легкого загара, с нежной улыбкой на четко очерченных губах. И Волк заснул, спокойно заснул, с улыбкой — впервые за долгие годы.

Гайя, заглянула проверить, что с ее нежданным гостем все относительно хорошо, и только тогда позволила и себе насладиться благами цивилизации в виде ванны с горячей водой. А затем тоже заснула — в своей спальне.

* * *

— Рыбка, — Дарию было жаль будить крепко спящую после ночи горячих объятий и поцелуев девушку, но префект строго-настрого предупредил его, что никаких праздношатающихся в лагере не потерпит и что жрицу-цветочницу на военную службу не он притащил.

Девушка распахнула глаза, спросоня хлопнув длинными ресницами несколько раз:

— Уже пора?!

— Давно, а не уже, — поторопил он ее. — Погоди, не надевай на себя все подряд.

Он выхватил из рук девушки поножи, которые она неумело пыталась приладить, путаясь в ремешках. Благодаря высокому росту Рыбки, все воинское снаряжение нашлось для нее легко, а что касается узких плеч, на которых повис панцирь, накануне оружейник только развел руками и подбодрил, как умел:

— Не переживай, накачаешься постепенно. Вот на трибуне Флавии же ничего не болтается.

Дарий подхватил натянувшую тунику девушку за руку, и выбежал вместе с ней из палатки.

— Мы куда?

Он не ответил ей, потому что уже командовал ребятами, постепенно присоединявшимся к ним, выбегая из своих палаток. Дарий в глубине души опасался, что Рыбка не сможет пробежать и половины их обычной утренней дистанции, и был готов в случае чего отправить ее назад в лагерь под благовидным предлогом, чтобы не выставлять на посмешище перед ребятами. Но девушка оказалась выносливой и стремительной — бежала наравне с парнями, совсем не сбив дыхание, только коса раскачивалась из стороны в сторону на ее чуть откинутой назад голове.

А вот за тренировочные поединки Дарий и не волновался — все же чему-то ее должны были научить в храме, раз уж поставили охранницей. И действительно, девушка не растерялась в рукопашной схватке — Дарий почувствовал в ней неплохие задатки воина. Рыбка оказалась быстрой и хорошо держала удар, хотя Дарий, сцепив зубы, постарался представить на ее месте Гайю и мало щадил девушку, разве что берег ее лицо.

Несмотря на усталость и обилие впечатлений, Рыбка не становилась вялой к концу дня, а ее глаза все больше и больше загорались радостными огоньками. Дарий украдкой любовался ею — с каждым часом она напоминала ему все больше Гайю. Но не ту Гайю, которую он знал и любил в когорте спекулаториев — жесткого, умудрённого опытом воина, а ту, о которой мог только догадываться и какой ее знали здесь разве что Марс и сам префект.

Дарию постоянно приходилось быть начеку — Рыбка принимала новую жизнь с таким восторгом и старанием, что могла наделать ошибок. Она легко справлялась со своей длинной и толстой косой, успевая промывать от пыли и пота и расчесывать ее по вечерам — сказывался опыт службы в храме. Но вот когда дело дошло до тренировки с горящими охапками хвороста, среди которых надо было пробежать воинам, а где-то и перепрыгнуть, то Рыбка, оценив обстановку, выхватила из-за пояса нож и намотала косу на ладонь. Дарий прыжком подскочил к ней и выбил нож из руки довольно жестким приемом — он знал, что рука поболит пару часов, а косу такую растить много лет.

— Она же сгорит, — обиженно протянула девушка, встряхивая ушибленной правой рукой и подбирая нож левой.

— Не сгорит, — успокоил ее Дарий. — У Гайи же сгорала.

— У Гайи, — переспросила Рыбка, наморщив носик и старательно припоминая образ лишь мельком виденной ею женщины-офицера. — Так у нее едва по плечам волосы. И она их под шлем убирает. А моя коса туда не лезет. Не ведро же у вигилов просить.

— Стриженая Гайя недавно, года не прошло. У нее в Сирию командировка была, — отрезал Дарий. — А до этого коса роскошная была, а она же и воевала лет восемь в лесах и болотах. Скручивала и закалывала на затылке волосы. Все у нее прекрасно убиралось. Когда надо.

Он сам закрутил ей косу, а сверху осторожно надвинул шлем, полюбовавшись результатами своей работы.

— Вот и все дела. Вперед, воин, — улыбнулся ей одними глазами Дарий, напуская на себя вид грозного и неприступного командира.

Рыбка понеслась вместе с остальными ребятами, решительно перелетая через горящие вязанки и проскальзывая между ними. Ее длинные тонкие ноги мелькали в дыму и она вовсе не выглядела беспомощной.

Наконец, тренировка, показавшаяся переживавшему за девушку Дарию длящейся бесконечно, все же завершилась. Он отпустил измученных ребят отмываться от копоти и обедать, а сам отыскал среди них Рыбку — узнать ее сейчас можно было только по узкоплечей и узкобедрой фигуре.

Дарий придержал ее незаметно за руку и, дождавшись, когда ребята отойдут вперед, развернул девушку к себе, заключив в объятия:

— Не устала? — он вдохнул исходящий от нее запах гари и слабенького женского пота, и он показался ему гораздо естественнее, чем все благовония, которыми были обильно политы женщины в Палатинском дворце.

— Нет, что ты! Так весело! — с искренней улыбкой ответила девушка, даже не замечающая, что вся перемазана копотью, которая черными струйками, смешавшись с потом, стекает по ее лицу, шее и груди.

Дарий бережно стянул с нее шлем и взял обеими руками ее голову, запустив пальцы во влажные, спутавшиеся волосы:

— Не обожглась?

Она испуганно оглядела себя, переступила своими длинными стройными ногами, обтянутыми под туникой браками, узкими галльскими штанами, постепенно вошедшими в обиход у легионеров.

— Нет, я бы почувствовала. И к тому же, чем быстрее бежать, тем меньше шансов получить ожоги, — девушка попыталась стереть мешающие ей капли пота с верхней губы и носа, проведя по ним тыльной стороной ладони, и ее запачканное личико украсилось еще и кривыми черными усами.

Дарий жадно всматривался в ее по-детски счастливую мордашку, всю покрытую разводами сажи, но такую открытую, сияющую, что она выглядела даже младше своих лет. Она казалась ему сейчас намного ближе и понятнее, чем тогда в храме — там она говорила и делала то, что было заучено, а сейчас по-настоящему радовалась жизни, принимая все ее моменты. Пропотевшая до последней нитки, закопченная, со слипшимися волосами, в прожженной местами тунике, она казалась ему самой прекрасной девушкой в Риме — и очень остро напоминала Гайю, умевшую сохранять естественное достоинство даже грязной и усталой. Дарий вдруг сообразил, что выглядит сейчас также, как и она, и махнул рукой на приличия — поцеловал прямо в черный кончик носа и прижался губами к ее тут же открывшимся ему навстречу губам. Они самозабвенно целовались, забыв обо всем на свете, а их руки уже бродили под туниками друг друга. Дарий хотел уже было, воспользовавшись тем, что они были довольно далеко от лагеря, сорвать с себя и с нее грязные тряпки и дать волю желанию, распалявшему все больше и больше обоих.

— Обедать не собираетесь, что ли? Ты сам как хочешь, а она такая тоненькая, что в ноябре ветром унесет, — поинтересовался невесть зачем проходивший мимо Друз и ушел, не дожидаясь ответа.

Дарий с трудом оторвался от любимой, проклиная свою несдержанность — даже не дал девушке умыться и перевести дух, а ведь после короткого отдыха им предстояла новая тренировка.

Шли дни, и ребята перестали окончательно коситься на Рыбку, видя ее смелость и старание, а она заражала их своей веселой энергией.

Увидев, как вечером ребята, собравшись на тренировочной площадке, играли в харпастром и гоняли ногами мяч, скрученный из слоёв кожи и конского волоса, она решительно двинулась к ним:

— Примете в игру?

— Нет, — решительно отрезал один из парней, заклеивая ссадину на колене широким листом, сорванным с окружавших площадку кустов. — Затопчут. Тут до рукопашки доходит, ногами и по мячу, и друг по другу бьем.

— Это же весело! — воскликнула Рыбка, широко распахивая восторженные глаза. — А от пинков и увернуться можно! Ребята, ну возьмите меня!

Парни переглянулись:

— Давайте возьмем попробовать. А сами постараемся поаккуратнее. Девчонка все же.

— Девчонка? — возмутилась Рыбка. — Я воин-спекулаторий!

Ей в ответ раздался дружный мужской смех:

— Ладно, грозный воин, иди сюда. И постарайся все же под ноги не попадать.

Игра началась снова, и несколько десятков молодых парней с криками и свистом носились по утоптанной до каменного состояния поляне, норовя вырвать друг у друга мяч всеми способами. Они валились друг на друга, толкались, боролись в пылище, поднятой тяжелыми кальцеями — но все это без злости, просто от избытка сил и молодого задора. Рыбка носилась вместе со всеми, хохотала, перепрыгивала через сцепившихся на земле игроков, перебрасывала мяч сильными и точными ударами, как будто уже не раз играла в эту игру. Она сразу стала такой же взмокшей и чумазой, как и все ребята, коса растрепалась, покрылась пылью и повисла прядями вдоль раскрасневшегося лица, светящегося радостной улыбкой.

Дарий, заглянувший на площадку в поисках любимой, пришел в ужас — он неплохо играл в харпастром, и знал, что после таких яростных схваток к Рените начинают тайком друг от друга и от командиров забегать пациенты с растянутыми лодыжками, выбитыми пальцами и ссадинами по всему телу. Он мгновенно нашел в толкучке Рыбку — и схватил без всяких церемоний прямо за косу у основания головы.

— Ты что, с головой не дружишь? Куда полезла? Хочешь в лубках оказаться со сломанной ногой или рукой? Нашла забаву!

Он рычал, и ребята остановились, виновато оглядываясь на командира — они и сами поняли, что зря уступили просьбам девушки, потому что Гайя на их памяти никогда в эту игру не играла, хотя могла так отправить выкатившийся к ее ногам мяч, что удивляла силой удара даже бывалых игроков.

Дарий, схватив за руку, оттащил бегом девушку к палаткам. А там уже дал волю иным чувствам — зацеловал ее, перепачканную, растрепанную и пахнущую потом не только своим, но и ребят, с которыми возилась в одной куче. Он целовал ее так, что она забыла, что только он кричал на нее — и снова доверчиво прижалась к нему, прильнула всем неостывшим после беготни телом.

— Идем помоешься, — рассмеялся он. — И спать. Завтра подниму всех еще до рассвета.

— А куда? — встрепенулась Рыбка, и глаза ее вновь загорелись веселым любопытством.

— Увидишь, — слегка щелкнул ее по носу Дарий. — Из лука стрелять умеешь?

— Да. И неплохо. А вот копье метать ни разу не пробовала.

— Смешная ты, — покачал головой Дарий, прижимая к себе жилистое тонкокостное тельце рослой девочки.

Дарий чувствовал, что с каждым днем Рыбка становится ближе и дороже ему. Детская непосредственность удивительным образом сочеталась в ней с отличной выучкой и смелостью. Но, в отличие от остальных спекулаториев, она не имела опыта настоящей войны, и единственной потерей в ее жизни была утрата родителей — и то знала она об этом только из рассказов старших подруг, заменивших ей мать. В храме ее выучили сражаться в ближнем бою и стрелять из лука, она была здоровой и выносливой — но воспринимала все тренировки как веселую игру.

Она светилась счастьем даже на тяжелых тренировках по спуску сверху на толстых пеньковых веревках, а влетев в окно специально отведенного для тренировок полуразрушенного после пожара здания на окраине Эсквилина, радостно кричала ребятам:

— Привет! Я тут! — и заливалась смехом.

Ребят это не раздражало — наоборот, все любили ее и улыбались в ответ на ее шутки и улыбки. Раздражать могла бы слабость, жалобы — но ничего этого от нее ни разу никто не слышал. Она жадно впитывала все, чему учил Дарий своих бойцов — и знания ложились на подготовленную почву.

Дарий стал замечать, что почти забыл о том, что у него иногда ноют раны на смену погоды — он и сам словно стал мальчишкой рядом с ней. А Рыбка была неутомима и щедро вознаграждала его сверх ожиданий — и не только на тренировках, спасая его от упреков, что, мол, притащил девчонку и возится с ней. В свободное время девушка умудрялась быстро справиться со всеми делами и найти возможность прильнуть к нему с нежными ласками.

У Дария кружилась голова, когда она, оставшись с ним наедине в палатке, сбрасывала тунику и прижималась к нему худеньким обнаженным телом, проводя пальчиками по его мышцам, легонько касаясь губами шрамов. Он старался быть с ней очень нежным — она казалась ему такой тоненькой и хрупкой, что он боялся сжать ее в объятиях так, как хотел, чтобы ощутить ее близость всей кожей.

И засыпая с ней в руках, он отгонял мысль о том, что рано или поздно ему придется взять Рыбку в бой…

— Дарий, твой отряд должен срочно отправляться по Аппиевой дороге к Таррацине, по направлению к мысу Цирцеи, — Фонтей был напряжен неимоверно, потому что его срочно выдернули из дома, где готовилась к родам Юлия.

— Мы можем пройти по самой дороге?

— Да. Вы же, надеюсь, не строевым шагом, с букцинами и аквилами собрались? Пройдете по дороге. А дальше сам посмотри, что и как. Лето было сухим, топи могли и подсохнуть. Вышлешь разведку.

— Идти около трех суток до Таррацины, если быстрым маршем с короткими привалами днем и ночевками.

— Вам не надо доходить до самого города. По нашим данным, которые вчера Друх вытряс у очередного поганца, там, где дорога идет через болота и еще не вышла к побережью, есть еще один лагерь наемников.

— А более подробно?

Фонтей развел руками:

— Разве что между побережьем и дорогой. Похоже, гад и сам толком не знал.

— А насколько вообще можно верить его словам? — Дарий не был склонен бросаться на поиски лагеря наемников, не убедившись в том, что они не окажутся в ловушке.

— Гайя отловила. Она и допрашивала.

— Значит, сведения верные, — кивнул Дарий. — И вряд ли он знал больше. Знал бы, узнала бы и Гайя.

— Это да, — согласился Фонтей. — Они же с Марсом так ту Луциллу и держат за дурочку. А на ее виллу по-прежнему забредают всякие странные личности. Но Луцилла теперь безоговорочно верит Гайе, и мимо нас ничто не проходит.

— Гайя со мной пойдет?

— Нет, — жестко отрезал Фонтей. — Она слишком дорогое оружие Рима, чтобы рисковать ею в рейдах. Хотя она и рвалась сама вести отряд…

Фонтей бросил взгляд на клепсидру — прошло уже больше часа, как он покинул дом, в котором, несмотря на поздний час, горели все лампионы и царила суета. Когда прискакал вестовой, он мерял шагами атриум, сжимаясь от мысли, что сейчас услышит душераздирающий крик племянницы. Но из спальни Юлии раздавались только голоса рабынь и повитухи. Ренита тоже была здесь, еще более блеклая и сонная, чем обычно, с покрытым коричневыми пятнами, одутловатым лицом. Она сразу развела руками от бессилия:

— Я же ни разу не принимала роды… Могу только побыть рядом на всякий случай.

Фонтей был благодарен ей и за то, что именно Ренита все нашла и заранее договорилась с лучшей повитухой в городе, которая была готова к вызову в дом префекта спекулаториев и не испугалась, когда за ней приехал огромный мужчина на таком же крупном белом коне. Уже оказавшись перед ним на коне, женщина разглядела, что у воина необыкновенного оттенка изумрудные глаза, а рука, сжимающая поводья, выше и ниже наруча покрыта причудливой черной вязью рисунка, и невольно вздрогнула. Но в доме ее встретили еще две беременные — Ренита и Гортензия — и повитуха невольно успокоилась, поняв, что она сюда будет приходить часто в ближайшее время.

И вот теперь Фонтей постарался выбросить из головы все, что не относится к предстоящей операции — в конце концов, он был уверен в Рените и ее выборе повитухи, а сам в этом деле не смыслил. Потому и предпочел, чтобы каждый занимался своим делом.

— В помощь тебе я отправлю Квинта, — промолвил он, все еще раздумывая, не слишком ли мало людей выделил Дарию. — А вот из медиков могу капсария только отправить. Сам понимаешь, Ренита…

— Понимаю, — кивнул Дарий. — А мы постараемся не вляпываться!

Фонтей горько усмехнулся — в способностях Дария собирать в себя стрелы он уже убедился неоднократно.

— Задача у нас какая? — уточнил Дарий. — Уничтожить? Или задержать по возможности?

— Допрашиваете прямо там, кого живым возьмете. Но можете особо не церемониться. Тех, кто этим делом заправляет, там, по все видимости, нет. Одни предатели, уже заматеревшие, учат других. И все они хотят только денег, продавая друг другу и иноземным хозяевам Рим оптом и в розницу на вес. Так что режь под корень. Можешь в болоте и утопить. Или в яму какую заройте поглубже, если силы у ребят будут. В общем, разберешься по ситуации.

Дарий кивнул. Его мысли были заняты Рыбкой — ее надо оставить. А зная упрямый характер девчонки, придется придумать весомый предлог. Префект словно прочитал его мысли:

— Эту с косой свою отправишь подменить Рениту в госпиталь. У нее вроде неплохо получается, — глаза Фонтея невольно потеплели. — Она хорошая девочка, светлая такая…

Дарий снова кивнул молча, погружаясь в карту, разложенную на столе в штабной палатке. Аппиева дорога была удобной и многолюдной, шла она в основном по открытой местности — где же там можно было скрыть целый военный лагерь? Он знал из рассказов Гайи, Марса и других ребят, воевавших на севере, что там многие племена роют жилища в земле, укрепляя их бревнами. И если такое сооружение замаскировать сверху ветками, кустами, то его можно и не заметить. Тем более вдоль дороги тянулись Помптинские болота, служившие рассадником лихорадки.

— Интересно, а как поганцы выживают в таком гнилом месте? Там же почти и селений нет из-за этого, — подумал он вслух.

— Потому и выживают, — буркнул подошедший Квинт.

Квинта разбудили после тяжелого дежурства, ему пришлось дважды выезжать на помощь урбанариям, которые сначала приняли пьяные угрозы за чистую правду и побоялись сами задерживать мужчину, который уверял их и своих соседей, что разлил в подвале инсулы земляное масло и готов бросить туда факел, если кто-нибудь посмеет ему перечить. Ребята Квинта сумели пробраться в подвал и убедиться, что никакой угрозы пожара нет — и только после этого урбанарии скрутили разбушевавшегося безумца. А вот второй выезд и принес тот самый урожай, последствия которого им сейчас и предстояло расхлебывать.

Дарий быстрым шагом вернулся в свою палатку и принялся собираться в путь. Спящая Рыбка встрепенулась, когда ему пришлось высечь огонь и зажечь масляный светильник. Очевидно, стук кресала ее и разбудил.

— Ты куда? — сонно пробормотала девушка и села на койке. Завернувшись в одеяло. — Я и не заметила, как ты убежал от меня…

— Спи, родная, — поцеловал ее теплую макушку Дарий. — А утром иди дежурить в госпиталь.

— А что случилось? Кого-то ранили?

— Никого, все хорошо. Просто Ренита отлучилась по делам в город. Рожает жена одного из наших офицеров.

— Хорошо. А ты куда? — повторила вопрос девушка, просыпаясь окончательно.

— Ненадолго. Пару дней туда, пару дней назад. К сентябрьским идам вернусь.

— Один?

— С ребятами. И с Квинтом.

— Ой, и правда. Его ж тоже нет. И давно, со вчерашнего дня.

Дарий огляделся — они снова были в палатке одни. Он поборол искушение заняться любовью с Рыбкой прямо сейчас — а вдруг они больше никогда не увидятся? Но не стал искушать судьбу — хорош боевой командир, который вместо того, чтобы проверить снаряжение бойцов, предается плотским утехам.

— Так. Я с тобой, — Рыбка решительно вскочила на ноги.

— Никуда ты не пойдешь. Я тебе твои задачи уже определил, — рыкнул Дарий.

Но девушка была непоколебима:

— Вы уходите на несколько дней. А если раненые будут?

— Типун тебе на язык. Мы идем просто прогуляться.

— Тогда тем более ничто не мешает взять меня с собой. На прогулку-то.

— Ксения, — Дарий впервые назвал ее по имени, потому что был очень взволнован и рассержен. — Ты на военной службе. И здесь не обсуждают приказы. Прикажут, и пойдешь двор мести.

— Пойду, — согласилась она и улыбнулась совершенно неожиданно. — Но сейчас я нужнее в походе. А врача, если понадобится, легко можно найти в Риме. А вот если вы куда-то идете бродить, то там я и пригожусь. Да не обязательно же бой. А змея кого укусит?

— А на ежика кто сядет? — в тон ей ответил Дарий, затягивая вещмешок. — Все, будь умницей.

Он вышел из палатки, столкнувшись нос к носу с Варинием, уже полностью готовым в поход.

— Ну как? Не жалеешь, что расстался с тихим местом у коновязи?

— Нет! — в глазах юноши Дарий прочитал решимость.

Вариний и правда повзрослел за тот год, что провел в когорте. Он многое увидел, многое узнал, а его здравый ум и горький жизненный опыт помогли парню сделать правильные выводы. Марс сам тренировал его, когда выдавалась такая возможность, и постепенно Вариний стал полноправным членом группы Дария.

— А что ты тут делаешь? — поинтересовался Дарий. — Почему не с остальными?

— Зашел за Рыбкой, — просто ответил Вариний, и сердце Дария кольнула ревность.

— Это с какой стати?

— Она же с нами идет. Разве нет?

— Нет. Сам-то давно начал выезжать? Рано ей. Пусть поучится.

— А я думал, она вместо тетушки Рениты.

— Кого?! Тетушки? Это ты ее так прозвал?

— Нет, все наши… — засмущался Вариний. — Мы ж любя. Она такая заботливая, что иногда ужас. Тебя не было зимой. А я промерз в карауле, снег мокрый шел как назло в тот день. Ну и утром с такими соплями встал. Собрал их и побежал со всеми на пробежку. Так она заметила, отловила за руку, и при всех мне нос выбила. Вот смеху у ребят! И утащила к себе, дальше мучить.

— Нос-то прошел?

— Да к вечеру. Говорю же, заботливая она. Лечит хорошо. Но из человека посмешище сделать, это ей раз плюнуть. Вот и Волк, вернувшись с лечения, шарахается при виде нее. А уж Волка чем напугать разве возможно?!

Дарий невольно фыркнул — действительно, представить себе Волка испуганным было невозможно, как и Гайю. А вот светло-серые глаза Рыбки смотрели на него и правда испуганно, когда он выходил из палатки — в них плескалась такая тревога, такая боль прикормленного и покинутого зверька, что он невольно содрогнулся.

Ребята были уже наготове. Они выдвигались пешком, потому что лошади создавали дополнительные трудности, их надо было кормить, сторожить, да и отряд всадников на дороге привлекает внимания гораздо больше. Шли они далеко не при параде — так как предстояло искать лагерь, затерянный в топях, то было решено оставить тяжелое вооружение и максимально облегчить себе ношу.

Дарий и Квинт построили свои отряды, еще раз пересчитали воинов. И тут взгляд Дария упал на воина, стоявшего в самом конце шеренги.

— Ксения, а ты что тут делаешь?! — рявкнул он. — Марш на место.

Девочка качнула головой, сжимая тяжелую сумку Рениты, висящую у нее наискосок так, что прижатая ремешком туника обрисовала небольшие острые грудки.

Дарий с надеждой взглянул на Гайю, специально приехавшую сюда, чтобы дать ему советы перед выходом:

— Помоги, а? Меня девчонка дураком выставляет. Отправь ее сама отсюда. Ну не могу я быть с ней зверем! — взмолился он так тихо, что слышала его только Гайя.

— И не будь. Она же вполне осознанно собралась. И я, кстати, видела, как она бинты собирала. Я зашла как раз в санитарную палатку, взять мазь, рука опять замучила. Видимо, смена погоды. А там она собирается. Помогла ей немного.

— Ну знаешь, — махнул рукой Дарий. — Она мне дорога. А там что? Подставить ее под удар?

— А тут что? У меня вот рабыня вчера с крыльца упала, вытряхивая покрывало. Ветром ее сдуло. Ушиблась, ногу подвернула, рыдала на всю улицу. Так что не понятно, где еще опаснее. А без медицины в дальний рейд идти опасно, тем более что девочка подготовленная.

Дарий, нервы которого были напряжены до предела, решил, что Гайя тоже над ним смеется — ответил срыву:

— Ты же ее и надоумила в строй встать! Пользуясь, что старше меня по званию. Да что ты своей меркой меряешь? Ты солдат, а она совсем девчонка! Она еще слишком молода…

— Это быстро проходит, — холодно обронила Гайя, резко развернулась и ушла с площадки, на которой отряд готовился к выходу.

Ксения не слышала разговора, она видела только, что трибун подошла к Дарию и о чем-то с ним переговорила, и успокоилась окончательно, решив, что Гайя нашла нужные слова и Дарий сам понял, какую ошибку бы совершил, оставив ее в лагере. Ксения была вполне уверена в том, что справится, если вдруг придется помогать раненым — она не взялась бы лечить, но промыть и перевязать рану умела, могла и дать обезболивающее снадобье. Единственное, что ее тревожило — а сможет ли она пройти столько?

Отряд вышел еще задолго до рассвета, и первые солнечные лучи застали их уже далеко от городских стен. Начало осени постепенно проявляло себя — утро было довольно прохладным, а ближе к полудню в воздухе появились паутинки. Они прошли мимо виноградников, где дозревали поздние сорта темно-синего винограда, а дальше Аппиева дорога потянулась по унылой местности среди заболоченных луговин и чахлых рощиц. Дорога была удобной, ровной, и идти было легко. Ксения рассматривала придорожные гермии, попадавшиеся им на пути и вспоминала услышанные ею от самых старых жриц рассказы о восстании Спартака, остатки войска которого были распяты на крестах от Капуи до Рима. За прошедшие почти сорок лет сгнили и тела, и сами деревянные, наспех сколоченные кресты, остались только кое-где торчащие из земли догниваюшие пни, напоминаюшие, что здесь эти столбы и были вкопаны.

Постепенно солнце стало пригревать сильнее, и ребята, хоть и шли практически без доспехов, сполна ощутили на себе удушливую жару, исходящую от окрестных болот. Дышать было тяжело, и на покрывшихся потом людей стали налетать полчища оводов. Но если мужчины к такому были готовы — все же имели опыт службы в легионах, да и на учениях приходилось сталкиваться, то Рыбка оторопела. Она пыталась отгонять на ходу кусающих под коленками насекомых, но стала сбиваться с ритма шага и едва не выпала из своего места в строю. Шагавший рядом парень поддержал ее под локоть:

— Да плюнь ты на зверье жужжащее. Скоро перестанешь их чувствовать. Перетерпи.

Рыбка стиснула зубы и решила, что справиться с мелкими кровососами сможет — а иначе Дарий сочтет ее и правда девчонкой и плаксой.

Рыбка оглянулась в поисках Дария — он шагал сбоку строя, далеко впереди. Ее немного покоробило, что за несколько часов, что они были в дороге. Он таки и не подошел к ней ни разу, хотя с некоторыми ребятами переговаривался о чем-то односложно и даже шутил. Даже на коротком привале, когда они успели только подтянуть ремешки кальцей и сделать по нескольку глотков воды из фляжек, Дарий лишь скользнул по ней глазами и прошел дальше, усевшись рядом с Квинтом и еще несколькими ребятами постарше.

Они шли, почти не останавливаясь, делая только короткие стоянки и довольствуясь взятыми с собой сухарями и сушеным мясом.

— А мы разве не будем варить похлебку какую? — тихонько спросила Рыбка у ребят, рядом с которыми плюхнулась без сил на высушенную солнцем придорожную траву.

— Нет. Обычно, когда легион или даже манипул выступает в поход, то за ним тянется обоз. Там едут котлы, треноги для них, запас продовольствия и даже ручные жернова, чтобы смолоть муку и поджарить лепешки.

— На чем? И сковородки тоже едут? — распахнула глаза Ксения, не зная, верить или нет, потому что ребята иногда шутили над ней и рассказывали небылицы.

— На лопате. Укрепления же не руками копают. Так что лопаты есть всегда. И в достаточном количестве. У каждого. А ты разве не копала еще рвы?

— Нет, — покачала головой девушка. — Но копать умею. И весной всегда помогала копать грядки под лекарственные травы.

Ребята рассмеялись:

— Значит, все еще у тебя впереди! Будешь теперь не ромашки свои сажать, а с нами вместе надолбы ставить!

Она рассмеялась вместе со всеми, наслаждаясь тем, что вот так сидит вместе с воинами и не чувствует себя ущербной или слабой, потому что дошла сюда сама. И есть силы идти дальше.

Уже в сгущающихся сумерках Дарий дал команду вставать на ночевку в небольшой рощице. Девушка с удивлением смотрела и слушала новое для нее — она никогда не видела, как выставляют дозоры, разводят костер в яме, чтобы пламя не было видно издали. Про костер она тоже узнала от ребят — они, несмотря на усталость и голод, находили силы болтать и смеяться с ней. Ксения помогла собрать хворост, и теперь могла вместе со всеми присесть к огню, потому что вечер принес прохладу, резко сменившую дневную жару. Но дышать легче от этого не стало — сказывалась близость болот, с которых на свет пламени на смену оводам прилетели комары.

Ребята развернули плащи, которые были скручены и закреплены на поясе. Потянула свой плащ и Ксения, но остановилась. Плащ был чистым, полученным совсем недавно, а она сама показалась себе очень грязной, потому что весь день пот стекал по телу струйками, щекотавшими спину и бедра, а на него налипала пыль, поднятая несколькими десятками ног в подбитых железными гвоздями кальцеях. Девушка оглянулась вокруг — никого из ребят это не смущало, хотя она ощущала запах их разгоряченных, натруженных за день тел. Они заворачивались в плащи и укладывались, еще раз напомнив друг другу, кто за кем встает в дозор.

— А я? — воскликнула девушка. — Я с кем в дозоре?

— Ты? — почесал затылок центурион Плавт, стройный, загорелый парень родом откуда-то из Равенны или Спины. — Ты же наша медицина? Так какие караулы? Спи, силы копи. А то вдруг придется кого из нас вытаскивать завтра.

Ксения не успела возразить, как быстрым шагом вернулись несколько ребят, отошедших чуть в сторону от стоянки:

— Командир, мы там озеро нашли. Небольшое, но чистое. Разреши искупаться? А то пыль комьями скатывается на теле.

— Дозоры выставить и по очереди. Головы не теряя, — коротко распорядился Дарий, исподволь наблюдая за Рыбкой.

Ему очень хотелось подойти к девушке, постараться загладить свою резкость и то намеренное холодное поведение по отношении к ней весь день. Дарий видел, как нелегко приходится девушке во время перехода — чувствовалось, что для нее непривычным было все, включая темп. И еще он очень волновался о ее ножках — хоть и приучалась Ксения ходить в кальцеях, но тренировки одно дело, а быстрый марш по каменной дороге — совершенно другое.

Дарий еще раз посмотрел на любимую — но она не выглядела ни замученной, ни страдающей от одиночества.

— Ой, а можно искупаться? — раздался ее звонкий голосок, полный ожидания счастья.

— Идем с нами? — предложил ей кто-то из ребят, поднимаясь с травы у костра.

И она исчезла за порослью пиний.

Дарий обменялся взглядами с Квинтом.

— Иди, — кивнул тот. — Я после схожу. У нас в деревне не до чистоплюйства было. Так что не помру от грязи.

И Квинт опустился на траву, наблюдая за лагерем — важно было, чтобы дозоры не «потерялись» от снующих туда и обратно небольших группок.

Дарий неторопливо прошел среди кустов и поднимающихся в их тени выше пояса луговых растений, не высохших за лето на влажной от близости болот почве — хотя хотелось бежать бегом, безжалостно затаптывая все эти колючки и исходящие пухом стрелки. Он пытался успокоить себя — не хотел затевать ссору со своим же подчиненным. Но красивый молодой парень, младше его по годам, возможно, и ненамного, на год-два, но зато на целую войну — тот изо всех сил хотел казаться мужественным и суровым воином в глазах Рыбки. Дарий видел, как парень раздвигал для нее жгучие заросли крапивы, через которые он сейчас пробирался.

«Сам виноват», — подумал мужчина, остывая и успокаиваясь от ощутимых прикосновений крапивы и чертополоха. — «Мог бы и сам быть с ней поласковей. А винить девчонку не в чем. Она устала, она полна новых впечатлений. Вот только интересно, а мыться она с ним вместе полезет? Или с ними со всеми?»

Дарий неожиданно для себя увидел, что уже вышел на берег небольшого, с заболоченными местами берегами озерца, поросшего свисающими в воду кустами. Он окинул глазом воду — парни фыркали и деловито растирались в воде песком прямо перед ним, и девушки среди них явно не было. А чуть поодаль, где кусты образовывали зеленую нишу, в воде тоже происходило какое-то движение — он заметил расходящиеся круги и всплеск.

Дарий, стараясь не поскользнуться на мокрых камышах, уже примятых слегка чьей-то ногой, но ногой легкой, почти не вмявшей сочные стебли в грязь, пробирался в заводь. Уцепившись за ветки в очередной раз, он остановился в недоумении — Рыбка явно была там, и он даже слышал, как она что-то напевает себе под нос, но как она туда пролезла, не упав и не запутавшись в зарослях? Дарий плюнул и шагнул в воду как есть, обутый и в сублигакулюме, потому что тунику он сбросил на стоянке, но в боевом поясе с ножами. В таком виде они часто пересекали водные преграды на учениях — а Гайя свободно плавала и в легком панцире, с мечом. Дарию на службе не так часто приходилось сталкиваться с реками, в Ниле особо не поплавать, а вот Гайя в Германии наплавалась в разведцентурии вдоволь, и в снаряжении, и с оружием.

Он сделал несколько шагов по мягкому илистому дну и поплыл к заводи. Ксения действительно была там и, полностью оправдывая свое прозвище, с наслаждением плюхалась на мелководье в теплой, прогретой за день воде. Дарий проплыл по широкому кругу, там, где вода была более холодной — озеро питала не болотная вода, а подземные ключи. Девушка не замечала его, и он с ревностью и замиранием вгляделся в воду и в заросли — нет ли в них того красавца-декуриона. Но Ксения была совершенно одна — и в юном бесстыдстве и в полной уверенности. Что ее никто не видит, разделась полностью.

Дарий едва не утонул, потому что одновременно опустил руки и ноги без сил — так она была хороша в прозрачной, темной воде, подсвеченной лишь широкой луной. Светлая кожа, плывущие по воде льняные волосы — все это резко и больно напомнило ему Гайю в тот вечер, когда они плавали в Тибре. Но Рыбка была совсем другой, хотя и напоминала ему иногда его же фантазии о том, какой могла бы быть Гайя в возрасте Рыбки, совсем молодым легионером или даже до поступления на службу.

Дарий полюбовался плещущейся девушкой и подошел к ней ближе, стараясь нарочно плескать воду ногами, чтобы не напугать ее. Он подошел к Рыбке и обнял ее поднявшееся из воды тело — завидев приближающуюся фигуру в полутьме. Девушка испугалась и бросилась к берегу, а он перехватил ее в свои объятия.

Оба отмывшиеся от пыли и пота, чистые, в струях прохладной воды, они стояли по пояс в воде и обнимались. Дарий очень осторожно поцеловал девушку, стараясь вложить в поцелуй все раскаяние, овладевшее им — за то, что бы с ней так груб сегодня. Она ответила, сначала неохотно, но постепенно все откровеннее и откровеннее. А затем Дарий почувствовал, как ноги девушки, ее тонкие длинные бедра скользнули по его бедрам и сомкнулись на пояснице. И он перестал себя сдерживать — развернулся так, чтобы солдатам в лучшем случае была видна его спина, сорвал одной рукой узел сублигакулюма и бросил его на куст — а вот с поясом расставаться не рискнул. И прижал к себе трепещущее тельце, прохладное сверху и неожиданно оказавшееся горячим внутри, в самой сокровенной ложбинке. Он поцелуями гасил ее вскрики восторга — а девушка цеплялась за него до изнеможения. Ее кожа высохла от воды и покрылась бисеринками пота, а влажные волосы свисали до самой воды.

Наконец, оба обессиленные, они опустились в воду, тяжело дыша и приходя в себя.

— Пора выбираться отсюда, — тихонько шепнул ей Дарий.

Он привлек ее к себе, прижался губами к виску, очень мягко и нежно поцеловал, а потом вынес из воды на руках. Они прошли по воде туда, где берег был песчаным, и прошли той же тропинкой к стоянке, светившейся огнями осторожных, небольших костров, почти не дымящих — это постарался Квинт.

Дарий заметил, что девушка начала подмерзать в прохладном ночном воздухе. И подвел ее ближе к костру, накинув на плечи плащ и завернув ее с руками.

— Мне еще косу сушить, — пролепетала Рыбка, борясь со слипающимися глазами.

Дарий, уже не стесняясь ребят, расправил ее волосы так, чтобы они не вспыхнули от случайной искры и несколько раз встряхнул в теплом, подрагивающем воздухе возле огня. Поняв, что девочка засыпает на ходу, он подхватил ее на руки, завернутую в плащ, и уложил рядом с собой, согревая своим телом.

На рассвете Дарий поднял отряд — время не ждало, а силы восстановить времени хватило. Они собрались, перекусили — и вот уже снова под ногами пылит дорога, а над залитыми потом людьми кружат тучи кровососущих насекомых. Дарий не мог постоянно находиться рядом с Рыбкой — в ее же интересах, потому что ставить девочку в особое положение перед остальными не хотел, да и, любуясь Рыбкой, неутомимо шагающей в строю и успевающей еще замечать каких-то птиц и мотыльков в придорожных заболоченных кустах, можно пропустить засаду.

На привале он все же подошел к девушке, устало привалившейся спиной к своему вещмешку. Она сосредоточенно подтягивала ремешки кальцей, что-то рассматривала на деревянной подошве, от напряжения вытянув свои запыленные до колен, тонкие стройные ножки перед собой и шевеля длинными пальчиками, серыми от пыли.

— Натерла ногу? — искренне испугался Дарий, понимая, что если это так, то идти девушка вряд ли сможет, и придется нести ее по очереди всем, а это может вызвать резкую смену настроения у ребят по отношении к Рыбке.

— Я? — она и не заметила, как он подошел, и встрепенулась теперь всем телом, едва не вскочив на босые ноги.

Дарий придержал ее за плечо:

— Сиди, не прыгай. Дай-ка я взгляну, — он наклонился к ней, но ничего подозрительного не заметил на ее узких ступнях размером несколько больших, чем у Гайи, но тоже ровных и с высоким подъемом.

— Я не натерла! — засмеялась Рыбка, ловко подгибая ступни под себя и растопыривая коленки, отчего сидевший неподалеку парень, тоже возившийся со своими кальцеями, едва не заглотил ремешок, который придержал зачем-то зубами. — Ты не поверишь, но я умею ходить долго. Мы же ходили в храме Флоры собирать растения. И на болота эти тоже ходили. Так что я здесь не первый раз! Правда, мы в основном по дороге не ходили, рядом шли и тоже собирали.

Дария сначала бросило в жар при виде ее бедер, вынырнувших из-под задравшейся туники, а затем он задохнулся от удивления — вот почему девочка так спокойно переносила тяжелый даже для закаленных молодых воинов марш.

— Но вы же не так быстро? — вмешался тот самый декурион, который всю дорогу исподволь опекал Рыбку.

— Конечно, нет! Мы же всматриваемся в каждую травинку! Смотрим и запоминаем, какие и где созрели ягоды, какой куст растет в полную силу и с него плоды будут полны целебных ил, а какому и самому бы не загнуться.

Дарий слушал ее веселый голос, толкующий о таких вещах легко и понятно, и все больше удивлялся тому, со скольких же сторон раскроется ему нежная, гордая, стремительная и отважная Рыбка.

Вторая ночевка была короче, тише и тревожнее предыдущей. Они уже были в нескольких часах пути до того места, к которому стремились. Если допрошенные пленники не солгали и не ошиблись, то после полудня они должны будут выйти в окрестности лагеря наемников.

Ксения проверила еще раз сумку с медикаментами и порадовалась, что трибун, красивая, несмотря на рост и широкие плечи молодая женщина, сама помогла ей собраться. По пути с жалобами к ней никто не обращался, хотя трибун и предупредила, что ребята сами и не подумают признаться, что болит где-то. Рыбка пыталась спрашивать у ребят на привалах:

— Все целы?

Но в ответ слышала только шутки — например, про Тита, который не цел настолько, что его по вещмешкам разложили всем поровну. Тит, оказавшийся вполне без изъяна и довольно смешливым молодым воином лет двадцати пяти, на насмешки друзей ответил какой-то колкостью, а Рыбке предложил:

— Хочешь, могу и тебя на плечи посадить? Поедешь, как пун на боевом слоне!

Рыбка рассмеялась:

— Может, за то пуны и поплатились, что своими ногами топать не любили. Наши Карфаген разрушили и борозду там провели. Больше ста лет назад…

Но тут прозвучала команда строиться, и снова Рыбка шагала в строю, стараясь не гнуться под тяжестью вещмешка и медицинской сумки.

Она радовалась, что они не отправились в полном вооружении — ей было еще довольно трудно в нем бегать на учениях, но все та же трибун с золотистыми волосами, свободно стекающими по наплечникам доспехов, успокоила Ксению, пытающуюся самостоятельно справиться с затягивающимся ремешками на спине панцирем:

— Это дело привычки, — женщина одним движением расстегнула перекрутившиеся во время бега ремешки. — Затягивай потуже. И они не будут елозить по спине. Девочка ты крепкая, здоровенькая, легко приучишься и бегать в них, и сражаться.

— А ты давно носишь их? — набралась смелости Рыбка, глядя в зеленовато-переливчатые, немного усталые глаза женщины, слегка подведенные изящными линиями черной и светло-синей краски.

— Тебе сколько лет? — прищурилась слегка трибун, окидывая взглядом тоненькую, чуть угловатую от выпирающих ключиц фигурку.

— Семнадцать! Почти…

— Что ж, — вздохнула женщина, растирая правой рукой запястье левой, стянутое наручем. — Я пошла служить в восемнадцать. Тоже почти… но год есть год в таком деле. Ладно, не переживай. Ешь как следует, упражняйся, не ленись.

— И командир мне то же самое говорит! — воскликнула Рыбка.

— Слушайся своего командира, он плохого не посоветует, — Гайя еле сдержала тогда улыбку, потому что знала, кто приходится командиром этой милой светленькой высокой худышки и как именно Ксения появилась в отряде. Была наслышана Гайя и о полумифических воинах-гиперборейцах, в стране которых полгода царили морозы и лежал снег, а проникнуть на их земли не удавалось никому из-за беспримерного мужества гиперборейцев. И даже Александр Македонский и Юлий Цезарь не решились идти туда на верную смерть.

Ксения кивнула, потому что Дарию верила безоговорочно не только как своему возлюбленному, но и как боевому офицеру — ночуя с ним вместе в палатке и предаваясь любви, Ксения успела разглядеть все шрамы на его молодом и закаленном теле, и они ей о многом сказали красноречивее, чем если бы он рассказал сам. Выспрашивать девушка не стала — и так понимала, что за каждым таким рубцом стоят страшные воспоминания о потерях не вышедших из битвы товарищей, боли…

Гайя уловила смятение в светлых глазах девушки и поспешила успокоить:

— Тебе и правда повезло с командиром. Как и мне когда-то.

— Дарий разве мог быть твоим командиром?! — распахнула Рыбка длиннейшие, но светлые ресницы.

— Что ты! Дарий моложе меня почти на три года. Мы со старшим центурионом Марсиусом Гортензием начинали служить под командованием Секста Фонтея.

— Префект? — прошептала благоговейно Рыбка. — Твоим командиром был сам доблестный префект спекулаториев?

— Он тогда не был префектом спекулаториев, — улыбнулась трибун. — Но отважным и мудрым командиром был всегда.

— И ты не вышла за него замуж? — ляпнула Рыбка и сама пожалела, увидев, какие сполохи топазового огня метнулись и застыли в глубинах больших глаз трибуна.

— Замуж? У него уже тогда была жена. Достойнейшая Гортензия всегда была надежным тылом нашего командира. И поверь, мне не до того было там. Тебе иной раз тяжело здесь, и я вижу это, хотя ты и не показываешь никому. Но здесь Рим в нескольких шагах, и можно даже сходить в баню, в термополию, в театр, да и просто погулять по мощеным улицам, заходя в лавки. А мы шагали через леса и болота, тащили повозки и раненых товарищей. Какая уж там любовь…

Ксения вздохнула, понимая, что задела сейчас какую-то незаживающую рану в душе трибуна Флавии — тоже внешне выглядящей всегда такой подтянутой и готовой в бой, что девушка неволь завидовала ей. Рыбка, конечно, привыкла в храме к тому, что ее старшие подруги благодаря постоянным лазаниям по окрестностям в поисках целебных растений выглядели здоровее и красивее тех женщин, которые обращались к Флоре со своими чаяниями, даже очень богатых и знатных, ведущих праздный образ жизни.

И вот теперь, засыпая возле Дария, укрытая его плащом, Рыбка думала не о нем, а о трибуне Флавии. Ей припомнился тот разговор дней десять назад. Но только сейчас девушка вернулась к нему в мыслях, задумавшись о возрасте Гайи Флавии. Если ей двадцать семь, то и заметная проседь в золотых локонах — следствие и возраста, а не только тяжелой и опасной службы. А Рыбке успели уже рассказать ребята о том, как Гайя с легкостью согласилась присоединиться к детям-заложникам, хотя к тому моменту уже была довольно серьезно ранена.

Вдыхая запах натруженного за день тела Дария, прижимающего ее к себе так, словно уже все дикие звери соседнего заболоченного лесочка и все притаившиеся где-то в полутора десятках миль отсюда враги уже выстроились в очередь ее отобрать у него, Ксения Рыбка думала и о том, что же могло связывать Гайю и ее Дария. Она видела, как они время от времени перебрасываются парой слов или шуток, встретившись случайно в лагере или на тренировочной площадке, а однажды видела, как они вдвоем показывали молодым спекулаториям сложные приемы рукопашного боя — чтобы не убить противника, а суметь обездвижить его, не причинив значительного ущерба, потому что ценный пленник мог понадобиться для допроса и для много другого, о чем Рыбка только здесь, в когорте, узнала. И сначала думала, что Гайя — ее ровесница, но после, научившись разбираться в фалерах и воинских званиях, призадумалась, потому что внешность юной и золотоволосой ловкой фехтовальщицы и рукопашницы, какой видела Гайю Ксения на тренировках, совершенно не вязалась с таким возрастом. Ксения подумала, что тоже хотела бы поскорее стать таким же умелым воином и остаться при этом такой же красивой, задумалась, а с кем же проводит ночи трибун Флавия и не припомнила ни одной кандидатуры, ужаснулась своей ревности — и заснула окончательно. В конце концов, при ней Дарий всегда ночевал с ней рядом.

Чем ближе они продвигались к цели, тем тише и медленнее шли, а затем и вовсе сошли с дороги, растянулись цепочкой, выслав по бокам, впереди и сзади основного строя дозоры, и стали тихо продвигаться вперед, стараясь не хрустеть сухими ветками. Дарий запретил переговариваться, и теперь Ксения старалась не упустить того, что показывал он рукой — остановиться или даже вовсе присесть.

Время тянулось мучительно медленно, а приседать внезапно и с тянущим вниз грузом и также внезапно выпрямляться для того, чтобы сделать несколько шагов и снова присесть в гнетущей тишине заболоченного душного перелеска было Ксении совсем непривычно, и скоро у нее заныли от напряжения бедра и поясница.

Наконец, они вышли на небольшую, поросшую травой поляну. Дальше, за густым кустарником, тянулось болото. Они сидели на влажной траве, выравнивая дыхание и случая дальнейшие распоряжения Дария. Высланные вперед два разведчика вернулись ползком, покрытые зелено-коричневой тиной:

— Болото непроходимое. Но дозор в эту сторону у них слабый. Видели лучника на дереве, но он смотрит на запад, туда, где топь заканчивается и есть протоптанная тропинка.

— А в этом направлении? — уточнил еще раз Дарий, набрасывая план на вощеной табличке.

— В этом точно нет, — серьезно и сосредоточенно подтвердили разведчики, вытряхивая из обуви лохмотья болотных растений. — Тут разве что жаба пройдет или уж какой. Топь сплошная. Мы ж на ноги встать не смогли. Сразу по колено ушли, и пришлось на четырех костях стелиться.

Рыбка оглядывалась вокруг и мучительно соображала. И вот наконец, вся мозаика в ее сознании сложилась, и она решительно сняла ремень медицинской сумки:

— Командир, разреши мне.

— Что? — не понял Дарий, с досадой оглядываясь на нее.

— Я знаю это болото! Мы были здесь весной с нашими жрицами-собирательницами! Меня посылали вместе с Архелидой, я ей помогала охранять собиравших побеги сестер!

Ребята тихо прыснули смехом в кулаки, но тут же посерьёзнели. Задумался и Дарий:

— Не особо доверил бы тебе охранять ни сестер, ни братьев. Но вот насчет болота… Точно именно здесь?

— Точно. Там есть тропа по кочкам. Но надо прыгать по ним, они висят в болотной жиже и уходят вниз, если задержаться.

— И что, пройти невозможно?

— Пройти невозможно. Пройти. А пробежать легко. И не с вашим весом. Простите, ребята…, - смутилась Рыбка, оглядывая рослых и плечистых спекулаториев.

— Ясно, — вздохнул Дарий. — А он?

Он показал на Вариния, стоящего неподалеку и жадно вслушивающегося в план предстоящей операции по захвату лагеря наемников.

— Он? — Рыбка знала Вариния по тренировкам, да и возраст у них был примерно одинаков, так что общий язык они дано нашли, но именно как боевые товарищи. Рыбке был симпатичен ловкий и храбрый юноша, но не более того — он был слишком молод, чтобы разжечь ее воображение, и в сравнении с мужественным Дарием, окутанным ореолом сражений и тайных операций, существенно проигрывал в ее глазах. — Он сможет. Он тоже быстрый!

— Тоже? — переспросил молчавший до того Квинт, жуя травинку. — А кто еще?

— Я, — без тени сомнений ответила девушка. — Позволь, командир! Мы с Варинием пробежим к ним со спины, снимем часовых, устроим переполох, а вы в это время зайдете по сухому. Но они уже будут бегать, как муравьи в потревоженном муравейнике.

— Будут. И уже будут тебя пытать, — мрачно высказал Кезон то, что не посмел назвать вслух Дарий, побледневший, как его туника. — Так что мы возьмем лагерь легче, конечно. И заберем ваши с Варинием тела. Но такой цены нам не надо.

— И не будет! Мы не попадемся! Правда, Вариний? — улыбнулась девочка.

Юноша обрадованно кивнул — он давно мечтал проявить себя. Его идеалом были Марс и Гайя, Таранис и Рагнар, которых он знал еще по лудусу и видел их в сражениях и на арене, и в настоящем бою. Он никогда бы не посмел влюбиться в Гайю, зная, что она лишь ненамного моложе его умершей в прошлом году матери.

— А оно и правда, — размеренно, по-деревенски вдумчиво произнес Кезон. — девчонка и бегущий следом мальчишка внимания не привлекут, только ей волосы надо распустить. И получатся влюбленные. Ну и смеяться при беге.

— План хорош, — признал Дарий, скрипя зубами. — Но насколько они рискуют?

— Ни на сколько, — отплюнул свою травинку Квинт и оглянул глядящих на них с преданностью юношу и девчонку. — Там сидят на болоте месяц, два, три взрослые здоровые мужики. Как вы думаете, о чем они там размышляют? О вредоносной деятельности против Рима? Да фиг вам. Об этом думают их хозяева, и думают в чистых виллах с водопроводом. А тут они сидят, мучаются животом от тухлой воды и плесневелых сухарей. И вдруг такое видение! Голые влюбленные, бегающие по кочкам! Да они ж решат, что рехнулись. И пока сообразят да пока будут любоваться, мы их теплыми и с рукой в сублигакулюме, а не на рукоятке меча и возьмем.

Рыбку просило в краску от грубоватой откровенности этого веснушчатого, краснолицего центуриона, но сейчас она была готова на все. Девушка решительно взялась за ремень.

— Что ж, — тяжко вымолвил Дарий в абсолютной тишине, такой, что было слышно, как болото живет своей жизнью, булькает пузырями, скрипит прибрежными кустами и корягами. — Похоже, идей получше у нас нет.

Он долгим, внимательным взглядом посмотрел на Ксению и Вариния, в глазах у которых горели огоньки возбуждения от предстоящей работы, ругнулся про себя, а вслух произнес:

— И без героизма. Пробежали, похохотали и сразу же назад, прячась по кустам. На эту самую прогалину. Мы здесь и сложим вещмешки, не с ними же в бой идти. А вы как раз прибежите сюда и будете нас ждать, — он строго посмотрел на девушку. — Надеюсь, Рыбка, ты помнишь, для чего тебя брали в рейд. Так что будь наготове. Из схватки мы уж сами вытащим, и будем знать, где тебя найти.

Вариний и Ксения отстегнули ремни, сняли форменные туники.

— Сублигакулюм можно мне оставить? — вдруг неожиданно севшим голосом спросил юноша у Дарий, и тот кивнул.

— И пару ножей туда спрячь. Ты же их метать хорошо умеешь.

— Гайя сама меня учила, — чуть покраснел сквозь здоровый загар, покрывший его за лето, юноша, польщенный похвалой командира.

— И я умею, — спокойно отозвалась Ксения, аккуратно складывая тунику. — На тренировках ты меня даже отмечал.

Дарий обернулся к ней и обомлел — девушка стояла в точно таком же виде, что и Вариний. Ее бедра облегал аккуратно и крепко завязанное полотнище, в которое она сейчас сосредоточенно прятала метательный узкий нож. Небольшие грудки Ксении с розовыми маленькими сосками задорно топорщились и слегка вздрагивали слаженно при каждом ее резком движении. Дарий судорожно сглотнул — он не понимал, чего боится больше: того, что сейчас его ребята пытаются отвести глаза от стройной девичьей фигурки, или того, что сейчас она выбежит на открытое место, и там уже на нее будут смотреть во все глаза не свои ребята, а враги. И возможно, как бы ни заверял его Кезон, в эту нежно-розовую грудь полетят стрелы. Мужчина оглянулся на бойцов — и понял, что их мысли сейчас совпадают с его. Во взглядах ребят не было похоти — лишь боль и сожаление. Они прекрасно понимали, на какой риск идет девчонка — но и отказаться от этого тоже не могли.

Рыбка расплела косу, тряхнула волосами, волнистыми от долгого пребывания заплетенными. Она вымыла их в позапрошлый вечер во время купания на пруду, да так и стянула в тугую косу полувлажными, и теперь они вились светлыми прядями по ее спине и плечам.

— Тебе придется снять его, — негромко сказал девушке, показав на сублигакулюм, один из спекулаториев, мужчина постарше остальных, с заметной проседью в коротко остриженных черных волосах и глубокими морщинами, пробороздившими виски. Он всегда старался держаться в тени и был немногословен, и заметным становился только в бою, удивительным образом сочетая отвагу и осторожность. Его движения были скупыми, но отточенными, а спокойный взгляд чуть прищуренных очень темных глаз мало кто мог выдержать.

Рыбка уже знала, что ребята уважали этого воина и сами тайком недоумевали, почему он упорно отказывается от полагающихся ему званий. Относилась к нему с уважением и Гайя Флавия, что для Рыбки было неоспоримым авторитетным мнением, и она уверенным движением развязала узел, стягивающий ее бедра, лишь по привычке задав все же вопрос:

— А почему?

— Женщины так не ходят, — ответил ей темноглазый воин. — А ты строфос не носишь, а чресла подвязываешь по-мужски.

Девушка снова полыхнула краской — на миг ей показалось, что воин смеется над ней, но никто рядом даже не улыбнулся, и она взяла себя в руки:

— А ножи куда?

— В руки. Прикрой ветками какими, девки всегда букеты собирают.

Рыбка мгновенно нагнулась, сверкнув розовой узкой попкой, и сорвала несколько густо облепленных розовыми цветками веток какого-то растения. За множеством мелких пушистых листьев блеска клинков в ее руках видно не было.

— Не увлеклась? — поинтересовался воин, пристально наблюдая за приготовлениями девушки. — Сможешь от травы избавиться перед самым броском? Попробуй сейчас.

Дарий молча стоял, прислонившись спиной к осине, сломанной и повисшей причудливой мохнатой от наросшего мха буквой А или перевернутой V, что сейчас заботило его меньше всего, но почему-то упорно лезло в голову. Он не мешал Курцию — видел, что тот дает дельные советы, а ревновать к нему не мог — пожалуй, к единственному во всем их небольшом отряде. Курций был для Дария такой же загадкой, как и для остальных — Дарий прекрасно осознавал, что знает и умеет тот гораздо больше, чем он сам. И по праву именно Курций должен был бы быть сейчас на месте Дария — но недавно в очередной раз наотрез отказался от попытки Секста Фонтея присвоить ему звание хотя бы декуриона:

— Я римский легионер, и это самое высшее звание, о котором я мог бы мечтать, — безо всякой позы негромко ответил воин, глядя в глаза префекта почти не мигая.

Дарий не услышал ответа префекта, но понял, что префект явно знает о Курции гораздо больше, чем вся когорта — что было вполне естественно.

И вот приготовления закончились, и Дарий оглядел еще раз свое небольшое «войско»:

— Как только эта парочка выскочит на середину болота, мы должны будем быть готовы штурмовать лагерь. Быстро и чисто, чтобы оттянуть теперь уже на себя все силы поганцев и дать Варинию с Рыбкой уйти под защиту зарослей. Курций, ты их прикрываешь.

— Мне остаться караулить мешки и милующуюся парочку?

— Парочку. Если наблюдатели сидят на дереве, то нож туда может не долететь. У девчонки в особенности, — небрежно уронил Квинт, сплевывая очередную травинку.

— Именно, — согласился Дарий, хотя слово «девчонка» в отношении Рыбки его покоробило, но Квинт так и остался селянином, несмотря на все звания и заслуги. — Рыбка, твоя задача хохотать как можно громче, выскочив на болото. Мы будем знать, что вы с Варинием на месте. И начнем движение. Всем все ясно? По местам.

Ксения вдохнула, улыбнулась совершенно искренне вслед ушедшему через заросли отряду, перевела взгляд на лучника и на своего напарника. Вздохнула еще раз — и понеслась с кочки на кочку. Быстрая, легкая, она неслась, едва касаясь кончиками пальцев босых ног пушистых от мха кочек. Останавливаться было нельзя, и она петляла, меняла направление, как будто и правда убегала от Вариния — но не спасалась бегством, а именно играла с ним по-девичьи, завлекала, показывая всю свою стать и ловкость. Она рассмеялась и громко крикнула:

— Не поймаешь и не поцелуешь!

Вариний, пытаясь не отставать от нее слишком далеко, продвигался все же с большими усилиями — он был уже не таким легким, как девочка, да и болота побаивался. Эти топи Помптинских болот славились тем, что там бесследно исчезали целые обозы, хотя теперь он понимал, что это могло быть не только следствием опасной дороги, но и прижившихся в относительно сухих перелесках бандах разбойников.

Ксения не думала о том, что, соскользни нога с кочки, и беготня со смехом сменятся мучительной борьбой с жадным и холодным даже в жару болотом, которое будет медленно пожирать ее, даря надежду на спасение и тут же ее отбирая.

Девушка прыгала по кочкам, кокетливо выгибаясь и оглядываясь на Вариния — а на самом деле еще и выглядывала среди кустов на той стороне топи притаившихся часовых вражеского лагеря. Она успела на бегу даже венок сплести из нескольких крупных веток болотного растения с желтыми блестящими цветками — такой, как носила в храме, и он не давал ее длинным волосам падать на глаза при резких движениях.

Она знала, то шуму они подняли достаточно, и уже наверняка все глаза прикованы к ним, и наверняка те позвали остальных поглазеть на такое зрелище. Рыбка тянула время, давая остальным ребятам обойти топь и зайти с тыла. Она видела, что ребята пошли тоже полураздетыми — Дарий велел им снять туники, чтобы в случае преследования врага по болоту максимально облегчить себе возможность выползти. Они прикрыли только предплечья наручами, и оставалась надежда на широкие, проклепанные металлическими накладками пояса — хоть какая-то защита для живота.

Она постаралась не думать о Дарии и ребятах — душевными страданиями им не помочь. Услышав всплеск сзади, Ксения оглянулась на охнувшего Вариния — так и есть, нога парня соскользнула с кочки и ушла по колено в скрытую зеленой ряской жижу. Помочь ему она ничем не могла — двоих кочка бы не выдержала. Она закрутила головой в поисках ближайшей длинной ветки, чтобы протянуть ему — и натолкнулась глазами на горящие любопытством и похотью глаза притаившегося в кустах за болотом мужчины. Он не сразу бросился ей в глаза, и она бы могла пробежать рядом — он был тщательно прикрыт пучками болотной травы, точно так же, как и ножи в ее руках. Но теперь, даже видя, что за ней пристально наблюдают, девочка уже собралась добежать до более высоких кустов и срезать ветку, как Вариний все же справился со своей бедой, хотя ему для этого и пришлось упасть плашмя, распределив свой вес еще на несколько кочек.

Рыбка вздохнула с облегчением — и побежала прямо туда, где все больше высовывался из кустов дозорный. Заметив, как у мужчины все больше опускается вниз челюсть по мере того, как он видит ее все ближе, она нарочно изогнулась так, чтобы она рассмотрел ее во всей красе, повернулась на мгновение розовой попкой — а девочка знала, что привлекательна. И она была обучена вызывать желание у мужчин, ведь в храм Флоры все же обращались не от большой радости — это мог быть и отчаявшийся молодой отец, у которого умирает ребенок, или такой же воин, каким был ее отец, спасший своего израненного друга.

Вариний тоже увидел врага — и не одного. За спиной у дозорного появился еще один, а за ним еще и еще — видимо, план Квинта сработал, и обнаженная девушка, летающая в стремительном танце по болоту в венке и с цветами в руках заставила наемников забыть обо всем. Он понимал, что безнадежно отстал от нее — и порадовался, что они оба послушались Квинта и разделись, потому что была б на нем туника, она бы намокла, отяжелела и потянула бы его вниз. Да и вырваться из коварной жижи оказалось проще голому гладкому телу и босым ногам. Он с восхищением бросил взгляд на ровную гибкую спину Рыбки — она была по-прежнему вся бело-розовая, даже узкие ступни с длинными пальцами не испачкались в болотной грязи, как будто она летала над поросшими мхом кочками.

Он откатился в небольшой островок высокой болотной осоки и выхватил нож — девочка бежала туда, где ее уже ждали несколько распаленных похотью взрослых мужчин. Вариний не был ребенком — он прекрасно знал, как это делается, и потому не мог отдать им Рыбку на растерзание. Он знал, что она в открытую спит с командиром — но не смел осуждать, хотя сам не чувствовал влечения к этой девочке, слишком похожей во всем остальном на него самого. Гайя Флавия была недосягаемо высока для него — в ней Вариний скорее был готов увидеть мать или старшую сестру, но при этом ощущал необыкновенную силу и красоту совершенной женщины. А Рыбка — Рыбка была боевым товарищем, с которым ему приходилось уже и бороться на тренировках, и бегать рядом с ней, быстрой и легкой.

Ксения запрокинула голову и захохотала так, что с дерева вспорхнула с судорожным хлопанием крыльями какая-то птица. И она услышала то, что и хотела:

— Кура! — разнесся за деревьями боевой клич римских воинов.

Дозорный дернулся и вскинул лук.

Рыбка даже не подумала, что он будет стрелять в нее — она испугалась за Вариния, оставшегося далеко за ее спиной. Девушка стряхнула пальцами размятые от напряжения стебли цветов, обнажая клинки, но метнуть не успела — просвистела стрела из-за ее спины, и в только что рассматривавший ее глаз вонзилась стрела. Второй мужчина вскочил на ноги и бросился к ней с обнаженным мечом в руках, но она стояла на болоте, и он не смог преодолеть те несколько шагов, что разделяли их — увяз в болоте по колено, заметался, и вот уже он барахтается по пояс в черно-зеленой жиже, ругаясь на чем свет стоит.

Рыбка нашла глазами Вариния:

— Отходи! Все!

— Сзади! — крикнул ей напарник, тоже вскакивая на ноги с ножом в руках и бросаясь к ней на защиту.

— Стой, — крикнула она, понимая, что сейчас он второпях может допустить еще одну ошибку и утонет так же, как уже почти утонул дозорный наемников.

Девушка заметила третьего врага, тоже вооруженного луком и поняла, что Варинию не спастись — сражение уже шло в лагере, она слышала звон оружия и яростные крики хриплых, мгновенно пересохших от напряжения мужских глоток, но понимала, что сюда они не выскочат их спасать.

Она припала на колено и спокойно, словно на тренировочной площадке на задворках храма или уже в когорте, где ей несколько раз удалось взять уроки у Гайи, метнула нож — как будто трибун Флавия стояла за ее спиной и направляла руку, негромко и мягко давая совет своим завораживающим голосом, от которого даже у Ксении пробегали по спине сладкие мурашки, и девушка с трудом представляла, как же при звуках такого голоса мужчины не бросаются к ногам красавицы-трибуна, а идут за ней в бой.

Нож вонзился в горло наемника — тот булькнул и завалился на спину, ломая сухие ветки кустарника. И тут Рыбка оказалась лицом к лицу со следующим — и тот уже не хотел замечать ее венка, распущенных волос и обнаженного тела. Она была для него уже проста и понятна — враг, которого надо убить или взять в плен.

— Иди сюда, цыпленочек, — прошипел мужчина, делая осторожный шаг вперед и протягивая к ней левую руку, при этом в правой он держал меч, нацеленный ей в горло.

Рыбке оставалось или отступить наугад в болото, рискуя тут же сорваться в топь — а это означало сейчас не мучительную смерть даже, а плен. Наемник успеет ее вытащить, а затем расправится с ней так, как захочет, и она это могла представить в подробностях. Ксения шагнула вперед.

И даже не шагнула, а прыгнула, промахивая ножом, переброшенным в правую руку взамен того, что торчал в горле полуповиснувшего на кустах спиной мужчины, по горлу второго — горло было самым надежным местом, чтобы убить сейчас, а ее рост позволял Ксении быть почти с ними на одном уровне.

Горячие брызги осели на ее груди, плечах и животе, обжигая и вызывая омерзение. Она стояла, держа в руке нож, а у ее босых ног изгибался и фонтанировал кровью наемник, вместе с кровью выплевывая изо рта проклятия.

— Цела? — подлетел к ней все же Вариний. — Прости… Я не успел.

Она резко обернулась в сторону и крикнула ему:

— Ты вовремя! — а сама метнулась к трупу на кустах, выдергивая свой второй нож. — Пробиваемся к нашим, отступать опаснее! Пристрелят, как куропаток!

Вариний встал перед ней, встречая бегущих к ним еще двоих мечников, но поразить успел одного — второго настигла стрела Курция.

Рыбка и Вариний переглянулись:

— Вроде иссякли.

— Они там очень заняты, — бросила девушка, прислушиваясь к звукам сражения.

Сомнений у них не было — они даже предположить не могли бы, что ребята могут проиграть бой, но вот все ли живы и целы? Девочка не знала, как ей сейчас разумнее поступить — раз враги сейчас им уже не угрожают, а Курций надежно прикрывает, может, ей вернуться осторожно на поляну, накинуть все же тунику, взять сумку и бежать уже посуху перевязывать раненых? А в том, что они есть, она не сомневалась — все же ребята ушли сражаться без доспехов.

И еще ей нестерпимо хотелось смыть с тела брызги чужой крови — она впервые убила, хотя и готовилась к этому с детства. И никаких мучений в душе не испытывала — враг есть враг, и защищать Рим она была готова любой ценой. Но вот кровавые пятна на своей коже сейчас не могла видеть без содрогания и тошноты…

Она напряженно всматривалась сквозь деревья, пытаясь понять, что там происходит и выискивая глазами Дария. Рыбка наконец увидела его высокую и плечистую фигуру — он был связан боем одновременно с несколькими противниками, и сражался двумя мечами, отняв второй у одного из поверженных врагов. Он был залит кровью, и за ветками кустарника девушка не могла разглядеть — он ранен или это, как и на ней, чужая кровь. По тому, как он двигался, он решила, что он все же цел, а если и ранен, то очень легко. Но со спины к нему подбираются двое — и девушка забыла о том, что обнажена, бросившись в гущу сражения с двумя ножами в руках, а следом за ней бежал и Вариний, перепачкавшийся на болоте в тине так, что мог напугать даже своим видом.

Он перехватил одного из врагов, второй же достался Ксении — и она использовала свою беззащитность как преимущество, нарочно выставив вперед грудь:

— Ты этого хотел?

Мужчина невольно дернулся взглядом на ее пусть небольшую, но упругую и крепкую грудку — а она подловила его, пытаясь снова полоснуть ножом по горлу, но промахнулась и попала по плечу и руке. Наемник даже не вздрогнул от раны, только грязно выругался и попытался схватить ее за волосы окровавленной рукой. Ксения выгнулась, оставляя в его руках все еще державшийся каким-то чудом венок — по сути, он сейчас спас ее.

Квинт, заметив ее и оказавшись ближе всех, метнулся к ней:

— Уходи! Прикрою, отходи в лес и давай на поляну.

Она не стала спорить с офицером, послушно скользнула его спину, успев заметить, что и спина Квинта, напряженная сейчас до последнего мускула и мокрая от пота, покрыта веснушками, и это почему-то развеселило ее.

Рыбка фыркнула и оглянулась вокруг — сопротивления наемников уже не было, большинство их валялись на земле среди разгромленных палаток, котелков, каких-то одеял и прочих признаков нехитрого мужского полевого быта. Часть поганцев толи попыталась спастись бегством через болото, толи спекулатории сами погнали их, не пожелавших более легкой смерти в бою от меча, в этом направлении — но мимо Рыбки и Кезона пронеслись возбужденные боем, полуобнаженные мужчины, даже не заметившие присутствие обнаженной, забрызганной кровью девочки.

Дарий добил своего отчаянно сопротивляющегося противника, которому несколько раз предложил сдаться, и воткнул меч в мягкую влажную землю, очищая от крови:

— Похоже, мы встретили действительно серьезное сопротивление. Кто же им так мозги задурил?

— И правда, — откликнулся, подходя к нему усталой размеренной походкой высокий белокурый парень, забрызганный грязью. — Они предпочли сгинуть в топи, чем сдаться в плен… Не понимаю…

— А сам-то ты что выбрал бы? — насмешливо спросил у него второй пришедший с ним воин, тоже выпачканный в болотной жиже до колен.

— Я? — искренне удивился белокурый. — Ясно дело, смерть в бою. Да что ты сравниваешь! Мы-то с врагами Рима сражаемся, а они… Они сами враги.

Дарий оглядел остальных подтягивающихся к нему спекулаториев — усталых, в крови и грязи, но живых и крепко стоящих на ногах. Он пробежал глазами по лицам и с затаенной радостью выдохнул:

— Все на месте?

— Все, — радостно ответили ему товарищи, еще и еще раз оглядывая друг друга.

— Раненые есть? Рыбка ждет уже на поляне, так что сразу признавайтесь.

— Вроде нет. Все целы. А Рыбка? На какой такой поляне? — со смехом ответили ему ребята, кивая на застывшую поодаль девушку, которую так и прикрывал собой Квинт, теперь уже от их глаз, а не от вражеских стрел.

Дарий увидел кровь на ее груди и животе — и пошатнулся от мысли о том, что сбылись его самые страшные предчувствия, но раз девочка стоит сама на ногах, и Квинт не торопится подхватить ее на руки, несколько отрезвило его: значит, раны поверхностные, и она выкарабкается. Он бросился к ней навстречу, отдав короткое распоряжение:

— Осмотреть все еще раз, трупы в топь, раз уж часть их все равно загадила болото.

Рыбка, разглядев Дария наконец-то среди расступившихся, пропуская его, ребят, не на шутку испугалась — она сразу заметила, что его грудь в крови, но сейчас он пошатнулся и бежал к ней нетвердыми шагами, и она бросилась к нему:

— Дарий! Любимый! Сейчас… Потерпи чуть… Какая же я дура, мне даже перевязать тебя нечем… — ее пальцы скользнули по его плечам и груди, и она, забыв, что совершенно обнажена, невольно касалась его своим телом.

— Милая моя, любимая, — его руки тоже прошли по ее телу в поисках повреждений. — Да цел я, совершенно цел. Ты-то как? Где больно? Не бойся. Скажи мне.

Он попытался подхватить ее на руки, но не стал, боясь уронить от внезапно нахлынувшего головокружения, вызванного облегчением от того, что девушка вроде была тоже цела, да и слишком бодра для раненной. И ее руки, скользившие по его мокрому от пота телу, кружили ему голову хуже крепкого вина — и Дарий прижал к себе Рыбку, словно они вдвоем остались на всей этой безумной, воюющей земле.

Ребята застыли поодаль, не смея вмешиваться — они понимали, сколько пережила эта девочка, оказавшаяся на бездонном болоте под прицелом лучников с дух сторон, и спастить в случае чего она могла бы, только взлетев в воздух птицей, а этого она вряд ли умела…

— Собираемся, — негромко, но твердо приказал Квинт, испытывая неловкость от столь откровенной и по его деревенским меркам, бесстыдной сцены. — Нам еще трупы оттащить в болото надо. Давайте, мужики, крайний рывок, и отдыхать.

— Дарий, ребята здоровы? — Рыбка на мгновение отрывалась от его жадных губ.

— Да, все, — ответил ей Дарий, снова накрывая ее рот поцелуем и прижимая ее к себе всем трепещущим обнаженным телом к своему, прикрытому лишь узким сублигакулюмом и бальтеусом с ножнами.

Он успел только хрипло крикнуть Квинту:

— Возвращайтесь в лагерь, мы догоним, — как темная волна безумного желания накрыла его с головой, и он подхватил расслабившуюся в его объятиях Рыбку на руки, устремляясь с ней в нетронутые сражением заросли таволги. Густые белые кисти цветков таволги сомкнулись над ними, усиливая их безумие своим густым, пьянящим ароматом — и все на свете стало безразлично, даже то, что на их телах так и осталась чужая кровь, а Дарий весь покрыт потом и забрызган грязью.

Возбуждение после боя, радость победы, страх друг за друга и невероятное облегчение — все это окончательно закружило им голову, и, когда они, наконец, полудремлющие от счастья, успокоенные и совершенно обессиленные, смогли открыть глаза и взглянуть друг на друга, Дарий присвистнул от изумления:

— Надо бы помыться… Ребята ж наверняка нашли, где…

— Здесь много мелких ручьев. Да и поганцы ж где-то воду брали для похлебки хотя бы, — отозвалась Рыбка, пытаясь пальцами разобрать спутавшиеся окончательно волосы, в которых застряли сухие травинки.

Дарий коснулся ее волос, вытащил пару веточек:

— Не тормоши их сейчас, помоешь и я сам помогу расчесать. Ничего страшного. Я же тебе говорил, у Гайи были такие же длинные, и ничего.

— Но она же, ты говорил, их в Сирии остригла, — напомнила Рыбка, пробираясь вместе с ним сквозь заросли туда, где им послышалось журчание воды.

— Обрила наголо. И никто не смог понять там, что она девушка.

— Она? Да у нее же грудь такая… Мне бы хоть половинку… Талия тонюсенькая. И губы такие…, - мечтательно вздохнула Рыбка, невольно проведя чумазой ладошкой по своей едва выпуклой грудке, окончательно перепачкавшейся после их возни на голой влажной земле.

— Гайя красива, и спору нет, — Дарий придержал ветку, пропуская девушку вперед и не сводя глаз от ее крошечной тугой попки, черной от земли, как и острые лопатки Рыбки, и это ее природное умение оставаться уверенной в себе в любом виде снова остро напомнило ему Гайю. — Гайя сумела там свою красоту спрятать за баснословной храбростью. Никто и предположить не мог, что она женщина, видя ее бесстрашные и удачливые рейды в тыл кочевников.

Девочка мечтательно вздохнула:

— Хотелось бы мне походить на нее хоть чуть-чуть. Она обещала сама со мной позаниматься…

— Не возражаю. Главное. Сразу не хватайся за все. Тебе сейчас все интересно, все в новинку. Но война это тяжкий труд, и как сама видишь, весьма грязный.

— Меня это не пугает. Гайю же не пугало?

— Никогда, — усмехнулся Дарий. — Ее, похоже, ничто не пугает. И раны тоже. А мне бы не хотелось, чтобы тебе рассекли лицо наискось. Ты же видела Ромилия?

— Видела, — совершенно серьезно ответила Рыбка. — Он же в строю. И что тогда переживать?

Дарий не смог ей ничего ответить, просто догнал и снова крепко прижал к себе, покрывая поцелуями:

— Не говори больше ничего… Знаешь же, что я тебя любую люблю, — он обнял ее так, что у девушки перехватило дыхание, словно пытался врастить ее в себя, но взял себя в руки и ослабил хватку, прибавив уже весело. — Даже такую замарашку!

— На себя посмотри, — фыркнула девочка, выскакивая на берег небольшого ручейка, теряющегося где-то в зарослях. — Ой. Она же ледяная!

— А ты вроде же грозный и выносливый воин? — крикнул Дарий, затаскивая ее в воду, едва доходившую им до колен. — Она и правда холоднющая, так что отмываемся побыстрее и греться. Ребята наверняка костер развели, раз в такой воде мылись. Да и перекусить не мешало.

— А я и правда голодная! — так проникновенно воскликнула Рыбка, что мужчина невольно рассмеялся.

Они выбрались на берег, слегка подмерзшие, но сияющие чистотой и взбодренные холодной водой. Дарий почесал свой коротко остриженный затылок:

— И вот что мне прикажешь с тобой делать? Так триумфально и выйдешь снова к ребятам? Ладно, бой. Там и не заметил никто. А сейчас все взоры соберешь.

— Смеяться будут?

— Это вряд ли, — совершенно серьезно ответил ей Дарий. — Ты и правда полноправный воин нашей когорты, и сегодня это всем доказала. Так что теперь просто удержи эту планку.

— Постараюсь, — кивнула Рыбка.

Он протянул ей свой сублигакулюм, который отполоскал в ручье:

— Мокрая тряпка не лучший выход, но хоть так прикройся, а там уже обогреешься и в сухое завернешься. Захочешь, я тебя погрею, — Дарий подмигнул девочке, вздрогнувшей от прикосновения холодной тяжелой влаги к животу и бедрам.

— Ерунда, — поморщилась Рыбка. — От этого точно не помру.

Они вышли к остальным, и рыбка бегом бросилась к своим вещам, натягивая тунику и заворачиваясь в плащ. Ее окликнули, подвинулись, чтобы она смогла усесться у костра. Ребята успели вскипятить воду в доставшемся от наемников котле и даже заварить обычную похлебку легионеров — грубого помола серая мука, куски копченого сала, крупно нарезанный на ладони лук. Они ели ее постоянно в лагере, но сейчас усталой и продрогшей девушке она показалась вкуснее всего, что она пробовала.

— А что дальше? — спросила Рыбка, дуя на ложку с только что снятой с огня похлебкой и приноравливаясь слизнуть кусочек разваренного сала, аппетитно свесившийся с ложки.

— Собираемся и в обратный путь. Жаль, пленных не взяли. Попадет от Фонтея и Флавии. Но гадюшник разгромили чисто, — ответил ей Квинт, опуская сухарь в свою похлебку. — И ты молодец, хоть и девчонка.

Рыбка зарделась от счастья, уткнувшись лицом в колени.

Они перекусили, отдохнули немного.

— Готовы? Выдвигаемся, — скомандовал Дарий.

Но Ксения вмешалась:

— Погодите…, - она подбежала к одному из парней, затягивающих вещмешки и готовых уже встать в строй. — Ну-ка. Покажи руку.

Она заметила, что он как-то неловко управляется правой рукой, и вспомнила, что и ложку он держал в левой, но тогда она сочла это просто привычкой. А сейчас заволновалась:

— Присядь. Дай-ка пощупаю…

— Ты можешь пощупать меня где угодно, — со смешком подмигнул ей рослый красавец, послушно протянув ей руку, но тут же поморщился, когда она коснулась больного места.

— Ты на нее не падал? — прищурилась девушка. — Похоже, сломана.

— Поскользнулся на мокрой траве. Когда этих уродов гнали по зарослям.

— Солнышко…, - прозвучал сзади чей-то радостный голос, и парень вскинулся, едва не вырвав руку из рук Рыбки, уже прилаживающей повязку, в которую пристроила пару ровных веток, которые ей без лишних просьб принесли ребята.

— Что? — переспросила она.

И ребята ей с готовностью ответили:

— Да окажись тут Ренита, она бы тут же назвала бы Танузия «солнышком», «птенчиком» и еще чем.

— А надо? — уточнила Рыбка, подвешивая туго завязанную руку к груди парня. — Я б его по-другому бы назвала. Столько времени молчал!

— Да не заметил, — пробасил тот смущенно.

— Ну знаете, — тряхнула уже высохшими и расчесанными волосами Рыбка, которые не успела заплести как раз из-за этого досадного происшествия.

Обратный путь они преодолели легко, несмотря на сломанную руку Танузия, который отказывался от какой-либо помощи и даже не отдал друзьям свой вещмешок:

— Я ж не на руках иду. И мешок на спине. Так что все нормально.

Первое, что они увидели, войдя в свой лагерь — это шалые, сияющие глаза Рагнара. Таким помолодевшим и счастливым его никто еще не видел.

— У меня не то что сын родился! У меня еще и дочь! — сообщил он Дарию, даже не поздоровавшись толком.

— Мелюзги полон дом? И ты сбежал оттуда в лагерь? — прищурился Квинт.

— Да нет, конечно. Три дня мне дали. Пора и честь знать. К тому же Юлия отлично справляется. И знаете, что самое потрясающее? Никогда бы не подумал, что Гайя хоть что-то смыслит в грудных детях. Но она пришла и сразу все по местам расставила, научила мою Юлию всему.

— Действительно, — с недоверием качнул головой Дарий. — Она-то сама как?

— В порядке, — сдержанно ответил Рагнар, давая понять, что не хочет даже с близкими друзьями обсуждать личную жизнь трибуна.

Сам он знал, что в эти дни Гайя вновь чаще была в обществе Марса в свободное время, нежели одна или с Кэмиллусом.

— Дети на кого похожи? — вернул разговор в прежнее русло Дарий, поняв Рагнара.

Тот задумался на мгновение:

— На апельсины.

— Головой ударился?!

— Правда, — заверил его Рагнар. — Они такие маленькие, круглые и с зелеными глазами. Хотя Юлия и Гайя их различают, и пытаются меня убедить, что сын похож на маму. А дочка на меня.

— Им виднее, — хлопнул по плечу друга Дарий. — Имена-то выбрали?

— Думаем. Не хочется обидеть ни предков Юлии, ни моих.

В тот же момент, когда Дарий столкнулся с Рагнаром, к втягивающемуся в лагерь строю выметнулась откуда-то из-за палаток Ренита, безошибочно находя взглядом жертву:

— Солнышко мое, — бросилась она враскачку, придерживая живот, к Танузию, подвязанная рука которого была хорошо заметна. — Как же ты не уберегся то?

Ребята дружно расхохотались, подбадривая и заодно подначивая несчастного Танузия, который покраснел от всеобщего внимания и смущенно отстранялся от врача, казавшейся рядом с ним совсем крошечной. Рослый широкоплечий парень и невысокая, да еще и с выпирающим животом женщина, тянущая его за здоровую руку, представляли довольно забавное зрелище.

— Ренита, достопочтенная, разреши, я хоть помоюсь, а после к тебе зайду.

— Конечно, помоешься, миленький, — по-матерински уговаривала его Ренита. — Разве же тебя кто положит прямо так, в госпиталь на чистую постель? Конечно, помоемся сейчас, я тебя посмотрю, поешь как следует и будешь отдыхать.

— Как это «положит в госпиталь»? — оторопел Танузий и даже остановился. — С такой ерундой?!

— Все вы так, — с детской непосредственностью обиделась Ренита.

И ребята наперебой постарались успокоить ее:

— Почтеннейшая Ренита, мы же тебя очень любим! Просто валяться в госпитале скучно…

— Ну знаете ли! Я же не арфистка! И развлекать не умею, — буркнула Ренита. — Пойдем, а то мы так долго тут будем спорить. Вам всем тоже надо поесть, придти в себя, отдохнуть. Если вдруг что болит, не тяните, приходите.

— Обязательно. Мы же знаем, ты всегда нам рада.

— Честно говоря, я больше всего рада, когда вы возвращаетесь живыми и здоровыми. Но обращаться можете когда угодно.

Рыбка оглянулась на ребят, на Дария, беседующего с незнакомым ей огромным зеленоглазым воином, по спине которого спускалась коса мало чем отличающаяся от ее собственной, разве что покороче. Девушка встретилась глазами с Танузием, с которым успела подружиться за те двое суток, пока они возвращались в Рим — меняла повязку, поила укрепляющим отваром, проверяла, нет ли жара. Рыбка впервые сама, без совета опытных жриц взялась ухаживать за больным — и очень волновалась, даже советовалась с Дарием, который успокоил ее:

— Все хорошо. Ты сделал, что могла, и хуже ему не станет. А дальше разберется Ренита.

И вот теперь Ренита была рядом, и Рыбке было безумно интересно и захватывающе страшно — все ли она сделала правильно. И она решилась, тем более, медицинская сумка, взятая у Рениты без спроса, но по разрешению Гайи, висела у девушки через плечо.

— Ренита, можно с тобой? Я помогу, и заодно расскажу, что делала эти два дня с ним.

— Не пугай, — с улыбкой обернулась Ренита к девушке. — Что такого страшного ты могла с ним сделать? Дарий бы остановил тебя, если б перестаралась.

Рыбка оглянулась на Дария — а не нарушает ли она его планов, устремляясь сейчас за Ренитой? Но Дарий кивнул ей одобрительно, и Ксения вприпрыжку понеслась в сторону госпитальных палаток, чтобы успеть умыться с дороги и положить сумку, пока придут Ренита и Танузий.

* * *

Гайя устало сидела у себя в спальне, расчесывая волосы после мытья. Ей уже доложили, что отряд Дария и Квинта вернулся благополучно, лагерь наемников разгромлен, но пленников взять не удалось. Гайя, проводя роговой гребенкой по волосам, мыслями была очень далеко — силилась понять, насколько же силен их противник, подкидывающий им все новые и новые загадки. Наемники такие, с которыми они столкнулись на вилле Луциллы, были просты и понятны — они продавали свое умение владеть оружием тем, кто заплатит побольше и не потребует особо много. Таких от службы в Римской армии, почетной и выгодной, отталкивала железная дисциплина легионеров. Были и одурманенные египетскими снадобьями — такие могли бы убить собственную мать и при этом быть убеждены, что сражаются с химерами. Но в этот раз они столкнулись с более сложной ситуацией — похоже, что те мужчины, которые находились среди болот довольно длительное время, имели на то какие-то свои, понятные им и принятые ими основания. Иначе не оказали бы столь яростного сопротивления спекулаториям и не предпочли бы смерть в болоте Маммертинской тюрьме, где хотя бы дождь над головой не идет.

Гайя встрепенулась, когда управляющий постучал к ней:

— К тебе доблестный старший центурион Гортензий.

Девушка сама удивилась тому, как забилось ее сердце — она поправила хитон, откинула за плечи не высохшие до конца волосы, закрутившиеся в тугие колечки возле лба и на висках.

Марс вошел к ней не так стремительно, как обычно — она заметила, как он устал, хоть слегка побледневшие щеки были как всегда гладко выбриты.

Гайя ожидала, что Марс расскажет ей сейчас подробности доклада Дария — она сама не смогла отправиться в лагерь и переговорить с ним, потому что как раз перед его возвращением пришлось срочно ехать на доклад к императору, оттуда заехать в храм Весты и передать серьезное поручение старшей весталке. И когда уже совсем стемнело, Гайя решила оставить встречу с Дарием до утра — она знала, что ее друг влюблен в эту молодую жрицу-воительницу, и искренне радовалась за них обоих. Рыбка ей нравилась своей искренностью, хотя иной раз ставила в тупик потрясающей чувственностью и откровенностью, с которой могла приласкаться к Дарию на глазах у всех ребят. Гайя очень боялась, что такое поведение девушки может спровоцировать ребят, и возникнут ссоры, а то и драки — именно поэтому она сама всегда держалась со всеми ровно, и даже самой себе признаться, что Марс ей небезразличен, смогла уже только в Риме.

Марс сделал несколько шагов к ней — и заключил в объятия, ни слова не говоря. А затем стал целовать ее — исступленно, отчаянно, повалил на ложе, сжал так, что она на мгновение перестала дышать. Гайя не вскрикнула, но даже ее прервавшееся дыхание испугало Марса, напомнило, что она не терпит принуждения — и он ослабил объятия, откатился на спину:

— Прости, — и замер в ожидании приговора.

Гайя была ошеломлена таким натиском Марса, но смогла понять его порыв — они виделись слишком редко теперь, после того, как едва не провалили общее задание во дворце. Гайя сумела выправить ситуацию, завербовав Луциллу так, что та по сию пору считала трибуна Флавию своей спасительницей и покровительницей — вплоть до того, что извращенный ум матроны подсказал ей попытаться… соблазнить красавицу-трибуна. Пожалуй, это оказалось самым сложным за всю карьеру Гайи — она была готова дать решительный отпор любым домогательствам, и в том же лудусе она охладила пыл некоторых особо рьяных, пробив пару раз в голову с ноги.

Горячность Марса была другой — и ей не хотелось его ударять или отвечать ему резко. Девушка глубоко вдохнула, успокаиваясь, и постаралась улыбнуться Марсу, по-прежнему лежащему на спине неподвижно, устремив на нее сои темные глаза, в которых плескалось отчаяние.

— Марс, а ты не хочешь разделить со мной ужин? — она говорила так, как будто ничего не произошло. — Я как раз собиралась поесть.

— Трудный день выдался? — Марс приподнялся на локте, не сводя с нее глаз.

— Безумно. Впрочем, как и всегда крайние девять лет, если не больше уже, — она пожала плечами.

— Гонец до тебя доехал? От Дария новости передал?

— В общем виде. Рада, что все им удалось. Но информацией нас это не обогатило.

— Ну почему же? Документы они захватили, письма какие-то, карты. Друз уже корпит над ними.

— Жаль, мне пришлось уехать из лагеря до их возвращения.

— Да что там говорить, — улыбнулся Марс. — Тебе жаль, что не смогла пойти с ними!

Гайя кивнула:

— Но нельзя объять необъятное. К великому сожалению. Мне и тут хватило дел. Позавчера на выезд пришлось ехать, причем сразу из дворца выдернули. Разве что в столе, да еще желтого цвета, не пришлось скакать по этажам и лестницам. Вчера тренировку проводила с ребятами.

— Постой, — Марс не донес до рта кусок мяса и опустил руку. — Выезды, тренировки. Ты же еще не вполне оправилась после того кинжала!

— Прошло около декады. Оправилась, — спокойно возразила она. — И у всех у нас, если разобраться, есть чему болеть. Мы же не можем заняться только собой. Ты же тоже сменил Рагнара на три дня.

— У него дети. Не каждый же месяц они рождаются.

— Вот тебе и ответ.

Они помолчали немного, поговорили о каких-то мелких событиях, составляющих жизнь когорты, о том, что скоро они лишатся на какое-то время Рениты.

— Новая девочка, та жрица, что привел Дарий, вроде освоилась, — заметила Гайя. — Она живая и толковая.

— Не присматривался, — честно ответил Марс. — Я же сейчас мало в лагере бываю, в основном во дворце. И мне, пожалуй, пора. Засиделся я у тебя, а завтра рано вставать. Да и тебе тоже. Так что отдыхай.

И он встал, прощаясь и собираясь уходить.

Гайя видела, что даже сытный вкусный ужин и спокойная беседа не помогли мужчине хоть немного отдохнуть — Марс выглядел усталым, и она связала это не только с бесконечными дежурствами возле императора, но и с тем, что близилась осень, и к вечеру стали собираться низкие тучи. Она и сама чувствовала, как начинают ныть раны к перемене погоды, потому понимала и состояние Марса. Но вот он обернулся — и она снова увидела его глаза, такие настороженные, потерянные. Гайя вспомнила, как он прохрипел ей: «Прости», а она постаралась сделать вид, что ничего не произошло — и тем самым так и не показала Марсу, что давно простила ему его страстную выходку.

Что-то защемило у нее в душе при виде этих глаз Марса:

— Поздно… И правда поздно, — она подошла к нему и заглянула в глаза. — Ты устал. Может, тебе остаться?

— Гайя, — голос Марса снова стал хриплым, и он осекся. — Я не смогу остаться у тебя…

Она замерла, проклиная свой язык — напрасно она предложила ему остаться, захотел бы, попросился бы сам, а сейчас она ему попыталась навязаться…

Марс стоял вплотную к ней и не смел обнять — он уже сегодня достаточно натворил дел, потому и не может заставить себя признаться. Но он все же договорил фразу — и с удивлением увидел, как по лицу Гайи пробежало заметное облегчение:

— …не смогу остаться у тебя и не прикоснуться к тебе… — он посмотрел ей в глаза и снова повторил это слово. — Не могу…

Гайя обвила его шею руками и сама прижалась к нему:

— Марс…

Он застонал и опустился снова на ложе, удерживая Гайю за талию — и она, прижавшись к его губам, оказалась у него на коленях. Ее бедра скользнули по бокам его бедер — и Марс снова застонал, закрыв глаза от затопившего его наслаждения и еще не веря в свое счастье. Они целовались долго и самозабвенно — причем Марс был потрясен тем, что Гайя не просто отвечала на его ласки, но и сама проявляла нежную настойчивость. И когда перед глазами у них все уже было готово поплыть и закружиться, Марс подхватил Гайю на руки и отнес в ее спальню. Он медленно раздевал ее, целуя открывающуюся кожу, пока не показались из-под тонкой мягкой ткани драконы, украшающие ее тело.

Мужчина медленно сел рядом с любимой, смотревшей на него своими удивительными, ставшими сейчас медовыми, глазами — и притянул ее на колени, продолжил целовать так медленно и нежно, словно боялся ее спугнуть. И его старание было вознаграждено — пальцы Гайи сами потянулись к его тунике, расстегнули ремень…

Гайя раздела Марса не глядя — она и сама привыкла раздеваться и одеваться в темноте, и раненых товарищей доводилось освобождать от всего ставшего лишним, чтобы облегчить их страдания. Она заставила себя больше ни о чем не думать — только чувствовать. Они в безопасности, ее дом надежно охраняется, и никто не потревожит их до утра…

Глава 15

Префект когорты спекулаториев Секстус Фонтей метался по атриуму собственного дома, а следом за ним, нарочно приотстав на полшага, спокойно и размеренно шагала Гайя своими бесшумными шагами.

— Кто б мне такое сказал бы еще вчера… Я, в своем доме, не могу зайти к собственной супруге… — ворчал префект, оказавшийся без формы и без оружия сразу постаревшим, уставшим и немного милым.

В глубине дома послышался и тут же стих детский плач, это Юлия купала на ночь двойняшек. Гайя в первый же день разогнала толпу добросердечно дающих советы соседок с их жеваным хлебом в тряпочке и прочими безумными ухищрениями, которые, по мнению соседок, были способны облегчить жизнь молодой матери.

— Младенцу нужна только грудь матери, — успокоила она Юлию. — И плакать они у тебя не будут, если ты сама будешь совершенно спокойна.

— Да как я могу быть спокойна, если Рагнар постоянно рискует собой?

— Рагнар умелый воин, и достать его не так просто. Поверь, я же билась с ним на тренировках. Он действительно очень хорош. Тебе не о чем беспокоиться, — заверила ее Гайя. — Думай о себе и детях. Этим ты и его успокоишь, он будет более сосредоточен на заданиях.

Юлия была умницей, и Гайя это знала, просто лишний раз поддержала в молодой матери уверенность. Дети родились здоровыми и крепкими, молока у Юлии хватало, домашние рабыни, выбранные лично Друзом в помощь той старухе, которая помогала Гортензии всю жизнь, отлично справлялись со своими обязанностями. Поэтому Гайя была совершенно спокойна за Рагнара и его внезапно разросшееся семейство. Но вот на подходе оказалась и сама Гортензия, и тут волновались и Ренита, и привезенная снова та же повитуха, и даже Гайя.

— Командир, — осторожно окликнула она Фонтея. — Мы тут явно ничем не поможем. Все идет своим чередом. Осмелюсь посоветовать тебе сделать самое разумное. Зайти к Гортензии, ободрить ее и ложиться спать. Я посижу с ней. И если что-то будет требовать твоего решения, то немедленно разбужу. Уж мне-то ты веришь?

— Верю. Наверное, ты права. Но ведь не засну. Она мучается уже третий час. И меня попросила уйти. Сказала, что не хочет при мне выпучивать глаза и кусать губы. И ты мне предлагаешь лечь спать?

— Предлагаю скопить силы. Они тебе понадобятся утром.

— Уверена?

— Абсолютно.

Фонтей попытался еще раз прорваться в спальню к Гортензии, но быстро вернулся к Гайе, устало сидящей возле имплювия:

— Ренита и еще какая-то кучка женщин стояли намертво, как будто защищали римский форт от батавов.

— Не ожидал?

— От Рениты? Теперь уже был готов. Но сначала она мне показалась такой… — он замялся, подбирая слова. — Словно мокрая серая тряпка…

— А сейчас? — подняла на него Гайя смеющиеся глаза.

— Это ты научила ее распоряжаться? — вопросом на вопрос резко ответил Фонтей. — Твоя школа?

— Вряд ли. Она просто обрела себя. И она такая, какая есть. Ребята ее приняли, доверяют и не прячутся.

— Но смеются же. А Волк жаловался на нее не далее, как вчера.

— Смеются не со зла. Она действительно слишком резко сбросила ту коросту с души, которую умышлено заставила себя отрастить в лудусе. Она искренне любит ребят и жалеет. Не забывай, она же замужем за Таранисом.

— И с тобой она дружит.

— Волк тоже со мной дружит. Но почему-то мне не пришел на нее жаловаться.

— Тебя просто не оказалось в тот момент рядом. Он собирался заступить на дежурство у императора. А Ренита запретила. Сказала, что он не восстановился еще.

— Ей виднее. Хотя могу представить, как именно она это сделала… Не хватает ей иногда житейской мудрости. Поговорю с ней при случае.

Фонтей кивнул:

— Ты умеешь… Кстати, и меня уговорила… Пойду спать.

И он ушел в свой кабинет, где иногда ночевал, когда засиживался допоздна и не хотел беспокоить Гортензию.

Гайя тоже придремала, откинувшись в кресле с жесткой деревянной спинкой, инкрустированной серебряными вставками. Она безумно устала — дни сменяли друг друга с бешеной скоростью. Наступившая осень принесла с собой ветер и сплошные дожди — и тут же напомнили о своем существовании все когда-то выбитые в рукопашных схватках суставы, нестерпимо болела голова, а ночью наваливались кошмары.

Ей уже начал сниться очередной бой, в котором она снова и снова выводила детей из готового вспыхнуть по четырем углам амбара, но вот в отличие от реальности сюда примешивались подробности другого сражения, все соединялось в немыслимом узоре боли, струящейся по лицу крови вперемешку с холодным дождем, она слышала хруст собственных ломающихся пальцев и ребер — но знала, что должна стоять на ногах несмотря ни на что, и стояла, отражая удары…

— Гайя! Гайя! — голос Рениты вывел ее из темного забыться, в которое она провалилась вместо сна, обещавшего в начале отдых и покой. Ей на мгновение показалось, что Ренита не здесь, в доме префекта, а склонилась над ней там, на покрытом размокшей, скользящей под ногами глиной поле боя.

Она вскочила на ноги, успев удивиться, что они послушались — и открыла глаза, вспомнив, что цела и сидит в атриуме у префекта.

— Гортензия? — настороженно спросила она, вглядываясь в усталое лицо Рениты и следы крови на ее хитоне.

— Мальчишка. Крупный, и голос командный. Весь в отца.

— Я не слышала крик.

— А он особо и не кричал. Так, возвестил о своем появлении и бросился есть, — рассмеялась Ренита.

— Гортензия как?

— Счастлива, — Ренита присела рядом с Гайей. — И я тут не нужна уже. Поедем домой?

— Поедем. Только разбужу командира. Пусть порадуется.

— Он у же с ними.

Гайя про себя отметила, что впервые услышала от Рениты слово «дом», а ведь единственным домом Рениты и Тараниса была палатка в лагере, да и в той кипела жизнь, особенно после появления Рыбки. Гайя и сама не знала, как было бы лучше поступить им с самого начала — может, стоило поселить девушку вместе с тем контубернием, в который она входила. Но это не охладило бы ее отношений с Дарием — только еще и ребят бы поставило в неловкое положение, потому что все бы знали, куда отлучается Рыбка в часы отдыха. А так хотя бы честно.

— А ты на чем приехала? — поинтересовалась Гайя у Рениты, потому что сама она примчалась вместе с Фонтеем верхом, но вряд ли беременная врач была способна на такой подвиг, да и не надо это в ее ситуации.

— Меня Таранис привез сам.

Гайя успокоилась — Таранис был прекрасным наездником, и действительно мог доставить беременную жену, не повредив ей.

— Придется мне самой тебя ему вернуть, — бодро сказала Гайя, раздумывая о том, что придется кого-то из ребят, охраняющих дом префекта, попросить подсадить Рениту ей на коня, потому что левое запястье болело настолько немилосердно, что на тренировке ей пришлось отказаться от щита.

Пока они ехали улицами только готовящегося проснуться города, Гайя как бы невзначай поинтересовалась:

— Как там Волк? Он скоро придет на подмену Кэмиллусу и Марсу? А то они там уже с ног валятся от усталости.

— Не думаю, что скоро, — задумчиво протянула Ренита.

— Все так плохо?

— Не сказала бы. Он выздоровел с удивительной скоростью. Признаться, я с такими случаями не встречалась сама, но советовалась с другими врачами. Все в один голос говорят о лечении не меньше года, о поездке на море или хотя бы на горячие источники. Массажи, сон.

Гайя рассмеялась:

— Не думаю, что он согласится лечиться год. Хорошо, удержали хоть пару месяцев.

— Сама его проверь. И докажи этому упрямцу, что он еще меч в руках не удержит.

— Почему ты так думаешь?

— Не думаю, а знаю. И знаю, как выздоравливают мужчины. Волк не ходит к женщинам, как другие ребята.

— Думаешь, это результат ранения?

— Скорее, следствие того, что он не вполне еще набрался сил. Он разумный человек. Вот и экономит. Охранять императора все же очень сложное и важное дело, и я как его лечащий врач и врач всей когорты должна быть уверена, что он полностью к этому готов.

Гайя отыскала Волка на тренировочной площадке, сосредоточенно отрабатывающего удары с невидимым противником. Она сняла с плеч теплый плащ, в который завернулась от пронизывающего ветра, и осталась в простой тунике, в которую переоделась специально для тренировки.

— Не составишь компанию? — она вытянула меч из ножен, привычно проверив пальцем его остроту.

— Хочешь боевыми? — приподнял бровь Волк. — Рискуешь…

Она пожала плечами:

— Нет. И не больше твоего. Мы же оба умеем контролировать себя. И остановить клинок в волоске от кожи.

— Думаешь? А вот Ренита наша благословенная в обратном уверена.

— Она с тобой скрестила клинки?

— Языки.

— А я с тобой, если помнишь, и клинки, причем много больше месяца назад. У тебя было время восстановиться.

Они начали схватку, и Гайя довольно быстро убедилась, что сила воли Волка и многолетняя мышечная память совершили невозможное — мужчина был так же быстр, как и она сама.

— Зря ты сомневался, — Гайя вытерла пот, струящийся по лицу.

Волк, тоже весь мокрый, тяжело дышащий всей грудью так, что мощные мышцы ходили ходуном, вдруг улыбнулся ей в ответ совершенно счастливой улыбкой:

— Благодарен, что не делала поблажек. Давно хотел тебя попросить о поединке.

— Что мешало? — она развернула плащ и накинула его себе на плечи, чтобы не простудиться разгоряченной на ветру. — И ты бы тоже бы оделся. А то мышцы схватит, и снова «привет тебе, Ренита!».

— О нет! Только не это! — буркнул Волк, заворачиваясь в плащ и торопясь вместе с ней с тренировочной площадки. — А тебе не докучал просьбами, потому что и так чувствую себя должником. Ты много возилась со мной. А сейчас ты постоянно занята службой. И я же вижу, тебе и самой не сладко. Раны ноют на погоду?

— Почему ты спросил? Разве у меня есть следы?

— Не приглядывался. Но твой опыт говорит сам за себя. Обычно такой оплачен кровью. И не пытайся меня разуверить.

Она прикрыла глаза в знак согласия:

— Не люблю об этом говорить.

— А кто любит? — вопрос Волка не требовал ответа, и они просто понимающе улыбнулись друг другу.

Гайя поймала его взгляд, и все внутри у нее сжалось — Волк исподволь пожирал ее глазами. Она плотнее завернулась в плащ, перекинув свободный конец через плечо, но глаза мужчины пробирались сквозь грубую плотную ткань. Волк интриговал ее — вся его жизнь оставляла больше места для домыслов, чем для реального знания, но многому у него она хотела бы поучиться. И девушка, заметив не в первый раз такие его пронзительные и красноречивые взгляды, опасалась, что ее неосторожный шаг навстречу сближению с этим неординарным мужчиной будет им неправильно истолкован. Она и поединок-то предложила только потому, что обещала Рените доказать, что Волк готов встать в строй — и в первую очередь потому, что видела переутомление у Марса и Кэмиллуса, а в таком состоянии телохранитель может допустить фатальную ошибку.

Самой Гайе нравилось работать с Октавианом — он сам был прекрасным воином, но никогда не спорил со своими охранниками. И еще у него вошло в привычку тренироваться не только в Кэмом, но и с ней, что тоже доставляло радость девушке, чье тело скучало по настоящим сражениям.

Она ловила себя на мысли, что часто вспоминает те битвы, в которых участвовала, когда служила в легионе у Фонтея — это не штурм поганского логова, который длится меньше часа, и часто вообще обходится без настоящей схватки, потому что выучка спекулаториев настолько высока, что, как правило, они быстро и бескровно делали свое дело так, что никто вокруг мог и не заметить необычного движения рядом с собой.

Гайя помнила то упоение схваткой, когда чувствуешь рядом надежные и сильные тела товарищей, когда не боишься быть раненой или убитой, потому что знаешь, что ребята вынесут и прикроют, не дадут втоптать в размолотую ногами и копытами землю, пропитанную кровью и испражнениями погибших людей и лошадей. Радостная уверенность в победе позволяла им не чувствовать боль от мелких ран, а послушные тренированные мышцы делали свою работу сами.

Она удивилась про себя — ведь в ту пору там, в чужой и враждебной земле, она не ощущала такой усталости, которая стала наваливаться на нее здесь даже после обыкновенного выезда или упорной тренировки. Тогда они, закончив сражение, заляпанные с ног до головы кровью и грязью, обходили поле боя в поисках тех товарищей, которые не смогли выйти сами. Вытаскивали раненых, погребали убитых, и только после чистили свое снаряжение, точили мечи и выправляли погнутые доспехи. Если рядом оказывался водоем, то могли помыться, отталкивая ногой куски прибрежного льда — и никто не слег после этого с простудой. Еще и находили силы пошутить и посмеяться… А теперь она иногда буквально вползала в ванную собственного дома — и понимала, что если позволит себе понежиться в теплой душистой воде чуть дольше, то просто заснет и захлебнется. «Старею?» — с горечью подумала Гайя, замечающая каждый день все новые и новые седые пряди в своих волосах, пока что удачно маскирующих седину — она становилась такой же переливчатой, как и Рагнар.

* * *

Ренита прислушалась к себе — младенец в утробе все чаще и настойчивее напоминал о себе, начинал проситься на волю. Она молилась Деверре, покровительнице рожениц, чтобы это произошло как можно легче — просила не о себе, а о ребятах. Ренита боялась тяжелых родов — и не только из-за неизбежной боли, которую она боялась отдельно, но и от того, что не сможет встать по первому зову и придти на помощь. Ребята были дороги ей, и каждое повреждение у них она чувствовала как свое собственное. И она тут же начинала возносить мольбы и Беллоне:

— Сохрани их! Дай им легкой победы! Не дай чужим мечам, стрелам и ножам коснуться их тел…

Таранис зашел в палатку неслышными, как и у Гайи, шагами, обнял ее, прижав к холодной и мокрой после мытья груди:

— Что же ты не спишь, родная? Тебе надо больше отдыхать. Мы же договаривались, что будешь использовать каждую возможность.

— Не могу без тебя, — буднично сказала Ренита, обнимая его в свою очередь и по привычке пробегая пальцами в поисках повреждений. — Закрываю глаза, и начинает мерещиться все то, что может с тобой произойти. Понимаешь, я ведь вижу самую неприглядную сторону войны.

— Знаю. И поэтому ценю тебя все больше и больше. И ребята тоже.

Таранис смотрел на нее своими пронзительно-синими глазами, которые становились теплыми и глубокими при виде любимой и были совершенно ледяными тогда, когда он клал стрелу на лук и натягивал тетиву. Рядом с ним Ренита казалась совсем маленькой и хрупкой, несмотря на свой живот, и он легко подхватил ее на руки, укладывая в постель:

— Спи. Я обниму тебя и никуда не пущу. Грейся и засыпай, — он осторожно обхватил ее рукой, прижимая спиной к своей груди и вдыхая чистый травяной запах, исходивший от ее волос.

Ренита что-то сонно пробормотала нежное и вскоре задышала ровно, тихонько посапывая. А Таранис еще какое-то время полежал, слегка приподнявшись на локте и любуясь ее гладкой кожей, пусть и покрытой сейчас темными пятнами беременности — он знал, что это временно и что это вполне справедливая плата за счастье обрести своего ребенка. В душе Таранис надеялся, что у него будет сын, из которого он воспитает воина — но был согласен и на дочь, особенно, если она будет такой, как Гайя и сама Ренита: красивой, женственной, но готовой дать отпор врагу.

* * *

Рыбка, легкая и тоненькая, стремительно летела вниз, словно и не отталкивалась ногами от стены — даже на извести не оставалось следов ее ног, хотя верхние этажи инсулы были сделаны из переплетенных ивовых прутьев, лишь скрепленных между собой глиной, а сверху заштукатуренных и побеленных.

Дарий и Гайя не сводили с нее глаз, приставив ко лбу руки козырьком — осень радовала последними солнечными днями перед долгой чередой снега с дождем.

— А знаешь, сегодня закрытие сезона гладиаторских боев, — как бы невзначай промолвил Дарий.

— Хочешь развлечься? Или Рыбке не хватает впечатлений? — весело и спокойно поинтересовалась Гайя.

Дарий скосил на нее удивленные глаза:

— Вряд ли. Я и раньше-то не особо понимал интерес смотреть со стороны, а не рубиться самому. А после того, что они там сотворили с тобой и Марсом… Нет, не хочу и не могу. А вот интересно, тебя не тянет взглянуть на это дело с другой стороны?

— Нет. По той же причине, что и тебя. Мне скучно смотреть, как сражаются другие.

— А на арену бы вышла?

— Смотря с кем и во имя чего. А где именно, это не столь важно.

— У меня получается? — подбежала к ним Рыбка, улыбающаяся до ушей и с туго заплетенными на затылке косами.

— Неплохо, — кивнула Гайя, опередив Дария на правах старшего по званию. — Только отклоняйся сильнее. Совсем как будто спиной на землю. И тогда будешь идти увереннее. Как по обычному полу.

Рыбка благодарно взглянула на нее:

— Значит, я смогу и на выезде так зайти?

— Естественно, сможешь, — ответила Гайя. — В чем разница? Веревка та же. Сложнее внутри сориентироваться, не промедлить. Это надо отдельно тренировать.

Девочку окликнули ребята, возившиеся с веревками и поясами у подножия здания, на котором они тренировались, и она унеслась на зов.

— Гайя, — простонал Дарий. — Ну зачем ты даешь ей надежду? Мне хватило и того, что произошло на болотах. Я, дурак, согласился ее взять перевязки делать, все же и правда далеко уходили, помощи ждать неоткуда было бы. А пришлось… Я же тебе рассказывал!

— Помню. И ребята рассказывали. Храбрая девочка. И все же в храме ее толково подготовили. И Ренита хвалила за то, как бойца твоего лечила. Он, кстати, как?

— Понемногу возвращается к тренировкам. Лубки Ренита уже сняла. Руку разрабатывает.

— Быстро время летит, — переводя разговор на другую тему, согласилась Гайя, спохватившись, что прошел почти месяц с тех пор, как Дарий и Кезон со своими ребятами разгромили лагерь наемников в Помптинских топях. — Интересно, что и на вилле Луциллы стало тише. Видимо, основную перевалочную базу мы все же накрыли.

— Водичка дырочку найдет. Просочатся. Не верю, что вот так они иссякли или исправились.

— Значит, не зря своих ребят тренируешь! — Гайя дружески хлопнула его по плечу, не закрытому в этот раз доспехами, потому что Дарий сам показывал несколько раз спуск по веревке, а переворачиваться вниз головой в доспехах было не слишком удобно, и эти бойцы шли почти незащищенными, надеясь на свою скорость и ловкость.

Гайя шла по преторианскому лагерю, закутавшись в тяжелый зимний плащ, и поймала себя на том, что обернула его краем снова нывшую до ломоты левую руку, поврежденную сирийской стрелой чуть меньше года назад. «До чего же странно», — подумала она. — «Вот бедро же было пробито копьем, заживало долго, гноилось. И ничего. Даже следа теперь не осталось, драконья лапа на этом месте с когтями. А тут какая-то жалкая стрела, и хоть руку отрывай».

Гайю злило, что даже Ренита не могла ей помочь — все растирания и припарки помогали ненадолго. И голова тоже досаждала — ранили-то ее в бок, а головой она просто ударилась о камни, тем более в шлеме была, даже не рассекла. А стоило погоде только наметить испортиться, как головная боль заставляла ее сжимать кулаки. Потому и поняла сразу Кэмиллуса, мучившегося на корабле приступами мигрени, валящими с ног, и обрадовалась, когда он признался ей:

— Странно, но голова перестала болеть, я и сам не заметил.

— Рада, — она провела рукой по его седым, но густым и мягким волосам, которые он стриг очень по-военному коротко, в отличие от Тараниса, который так и не согласился расстаться со своими волосами ниже лопаток.

— Это тебя благодарить надо, — осторожно обнял ее Кэм. — Близость с тобой меня исцелила.

— Лгун и льстец, — отбросила она волосы за спину легким движением головы, но из объятий не высвободилась.

— Ты же знаешь, я не лгу. И тебе тем более. И сам не хочу, и тебе солгать трудно, все же насквозь видишь.

— Вижу.

— Так что я твой должник, — он зарылся лицом в ее волосы, вдыхая аромат лотоса, в очередной раз удивляясь, что Гайя непостижимым образом сохраняет этот чарующий запах несмотря ни на что, даже тогда, когда пот стекает по ней ручьями на тренировке или в жаркой схватке.

И сейчас, торопясь к Фонтею в штабную палатку, Гайя невольно вспомнила тот разговор с Кэмом и его теплые надежные объятия.

Она чувствовала себя потерянной — и Марс, и Кэм были ей дороги, и с ними с обоими ее связала воля Аида, и было это проклятием или благословением, она не могла понять. Оба мужчины знали, что связаны с ней навеки, и мужественно несли свою ношу, не смея оспаривать повеление бога подземного мира и мучаясь от необходимости делить любимую со своим же другом.

— Гайя, — признался ей как-то Марс. — Жду задания от командира. Подальше и потяжелее. Чтобы наверняка.

— Это что ты задумал? — она взглянула в его потемневшие, цвета мокрой дубовой коры глаза. — Даже не смей думать об этом.

— Не могу, — он ударил кулаком по мраморной колонне, на которую опирался плечом во время разговора, происходившего на ступеньках у входа в дом префекта. — Гайя, родная моя, как же я люблю тебя…

— Ревнуешь?

— Нет, если ты о Кэмиллусе. Это не наш выбор и даже не твой. Воля богов.

— Тогда что?

— Не могу, — повторил он. — Не могу видеть и сознавать, что ты можешь погибнуть, что тебя снова ранят.

— С чего это вдруг? — недоуменно пожала плечами Гайя. — Что произошло?

— Трудно сказать. Но мне слишком часто пришлось крайний год терять тебя. И эта безумная трагедия, разыгранная Фонтеем. И Волком этим, кстати. Ты с ним тренируешься, выхаживала. А знаешь, что это он так все устроил правдоподобно, что даже я поверил!

— Знаю. Он выполнял приказ. Он молодец, раз все поверили. Были бы сомневающиеся, была бы погоня за нами. И тогда бы мы точно бы не разговаривали бы сейчас.

— Знаю, — в свою очередь ответил Марс. — И не обвиняю его. Но если бы командир не отпустил бы меня за тобой, я бы сошел с ума. И то, с каком состоянии я тебя там нашел…

— Вообще-то, на ногах стояла крепко, — попробовала отшутиться Гайя.

Но Марс перехватил ее руки и стал целовать, поднимаясь выше и выше, от пальцев к ладоням, запястья, прошел губами по сгибам локтей и поднялся поочередно по каждому плечу:

— У тебя такая кожа восхитительная… Нежная, гладкая… И под ней железные бицепсы… Меня это сводит с ума… И я готов целовать тебя до рассвета…

Гайя молча обняла спину Марса, чувствуя напряжение в каждой его мышце:

— Ты гораздо сильнее. И красивее. А я что? Обыкновенная девчонка. К тому же не слишком юная. И порой у меня болят раны, и от этого я становлюсь злой и усталой… Так что, Марс, старый мой друг, раскрой глаза и посмотри на все трезвым взглядом.

— Я не пью…

— Да? — Гайя усмехнулась, вспомнив рассказы ребят о том, как оплакивал ее Марс тогда, почти год назад. — А кто раскидал ребят по стенам? И кого сажали в подвал протрезвиться?

— Ох… ты и это знаешь…

— Конечно. И понимаю тебя. Я же тогда тоже обезумела. Когда тебя на маяке стрела ударила в грудь. Ты упал и не двигался… и я поняла, что без тебя из этого боя выходить и не хочу.

Они одновременно сжали друг друга в объятиях и замолчали, думая каждый о своем — и друг о друге.

И вот теперь Гайя мучилась, не в силах найти разумный выход — и видела только один. Погибнуть в бою, спокойно и достойно — собственно, к этому она была готова всегда.

— Гайя! — из мрачных и тягостных раздумий ее вывел окрик Рениты.

Переваливаясь больше обычного от желания догнать подругу как можно быстрее, Ренита одной рукой удерживала на груди толстый шерстяной плащ, а другой на ходу поправляла и без того гладко зачесанные и скрученные на затылке волосы.

Гайя остановилась и в несколько широких шагов преодолела расстояние, остававшееся между ними.

— Рада тебя видеть! Рассказывай. Как дети? И ты сама?

— Юлия молодец, — выдохнула Ренита, а затем более спокойно продолжила рассказ. — Не ожидала от нее. Она и со своими малышами сама управляется без кормилицы, и тетке помогает. Хвала богам, все дети от природы здоровы. Так что единственное, что ей предстоит, это сохранить их такими здоровыми.

— Искренне рада, — улыбнулась Гайя. — А о себе ты подумала?

— Ой, — отмахнулась Ренита. — Мне еще думать два месяца.

— Пролетят. Я вот как раз сегодня днем думала о том, как время несется. Год прошел, как мы с тобой покинули стены лудуса. Ладно я, перетерпела три месяца. А ты? Не вспоминаешь?

Ренита задумалась:

— Нет, наверное. Первое время не хватало водопровода, своей комнаты. А теперь втянулась. И Таранис рядом.

— Ты за него уже не так волнуешься?

— Он все равно рискует. Но хоть есть за что. Как и остальным ребятам. Знаешь, мне здесь уже не надо заставлять себя не замечать их и их страданий. Они такие все мужественные и так рвутся вернуться в строй, что мне хочется сделать для них все, что я могу.

— Это хорошо. Просто не перегибай палку. Некоторым забавно, что они вдруг «утятки»…

— А кое-кому стало страшно и он сбежал? — перебила ее Ренита.

— Разве он сам сбежал, а не его умыкнули? — пошутила Гайя, прекрасно поняв, кого имеет ввиду врач, и подмигнула Рените, а затем уже серьезно добавила. — Он полностью восстановился.

— Ты сама все таки убедилась?! — ахнула восхищенно Ренита. — В поединке?

— В поединке. А другие способы есть? Зато теперь я точно знаю, что он абсолютно здоров, у него великолепная реакция и он снова вынослив, как и прежде.

— И можно дать разрешение вернуться в строй?

— Самое время. Настоящий воин без дела ржавеет, как железо. Трудно представить, что бы я делала, если бы меня отлучили бы от службы. Пару дней приятно побездельничать, не скрою. Но затем такая тоска наступает, что впору ползком ползти на тренировку.

— Надо же… Я вот и не пробовала толком отрешиться от всего. Даже когда нет раненых, то это повод хорошенько прибраться, заготовить лекарства. Работы хватает.

— А что ты будешь делать сразу после рождения ребенка? Ренита, это не досужий интерес. Представь, выезд, ребята, храни их все боги Рима, вляпаются, привезут раненых. А тебе ребенка кормить, купать, спать укладывать.

— Как то же управляются рабыни в эргастулах, крестьянки, варварские женщины. Словом, все те, кому не с кем поделиться заботами и трудами. А если за ребенком правильно ухаживать, он не кричит. Рагнар же и Фонтей не ходят с красными от недосыпа глазами из-за того, что мелюзга ревела всю ночь.

— Нет, — подтвердила Гайя. — Мелюзга наелась и спит.

— И у меня будет, — заверила ее Ренита. — И Рыбка поможет с ранеными. Она добрая и толковая девочка.

* * *

Рыбка уже привычно скользила по веревке, осторожно стравливая рукой свободный конец. Она скосила глаз вниз, а затем на напарника справа, резко перевернулась, заглядывая в проем окна, затянутый промасленной тряпкой. Эту тряпку они рассмотрели по возможности из окна здания напротив и поняли, что прорвать ткань ножами не сложно, потому что натянута она туго. Гораздо труднее придется ее напарнику, которому придется ногами выбивать дощатые ставни.

Девушка вытащила нож и снова резко развернулась, взглянув в нависшее над улицей и инсулой хмурое осеннее небо. Она резко оттолкнулась на вдохе и влетела в окно, прорезая с треском холстину. Рыбка услышала, как грохнули и осыпались вниз ставни справа — Рутилий тоже влетел в комнату.

Не выпуская ножа из правой руки, она забалансировала ногами на полу, дергая левой рукой за хвост веревки, обвивавшей ее талию поверх пояса, через кольца которого и была пропущена толстая пеньковая веревка, несколько раз проверенная и ею, и даже Дарием перед тем как приготовить ее к выезду.

Девушка не боялась за себя. Рыбка знала, что единственное, что может угрожать ей — это непрочные волокна, которые могли подгнить или перетереться, а то и попасть на зубы мышам. А все остальное зависит от ее выучки и скорости — и поэтому удивилась, когда что-то кольнуло ее возле левой груди. Она видела рванувшегося из темного угла поганца, видела мелькнувший в его руке нож — и шагнула к нему навстречу, выбивая нож отработанным с детства ударом ноги, а затем полоснула по горлу уже падающего мужчину. Девушка моментально оценила свои силы и поняла, что не скрутит сама такую махину, а Рутилий был сейчас ей не помощник — он с хрипом рухнул на пол, заливаясь кровью из рассеченного вместе с маской лица.

— Держись! — крикнула ему, бросаясь наперерез второму поганцу. Пытающемуся добить упавшего бойца.

Но тихо пропела над ее головой стрела, отбросив гада к противоположной стене. Рыбка вздохнула полной грудью с облегчением — Таранис, мрачно-красивый и молчаливый лучник, сделал свое дело. Девушка знала, что он прикрывает их с крыши противоположного здания, и потому и не боялась получить стрелу в спину, находясь на веревке между небом и землей, а точнее, мощеной римской мостовой.

Откуда-то из примыкающего к основной комнате чулана, отгороженного тонкой перегородкой ивовых прутьев, задрапированных дешевой линялой тканью, вынырнули еще трое — их ждали, потому что дотошный в таких делах Дарий дважды встряхнул владельца инсулы, заставляя вспомнить все подробности ремонтов и перестроек внутренних помещений огромного доходного дома, занимавшего целый квартал.

Пропела еще одна стрела, находя безошибочно бесстыжий глаз поганца, привыкший смотреть на деньги, полученные ценой предательства. В голове Рыбки пронеслась огненной молнией фраза Гайи, допрашивавшей на днях очередного отловленного в лабиринтах Субуры наемника: «Рим оптом продаешь, мелкими партиями, или в розницу? В разлив?!»

Девочка невольно коротко рассмеялась, вспомнив яркой вспышкой недоуменные глаза поганца, онемевшего под пронзительным взглядом трибуна — пожалуй, только эти жесткие, меткие как стрелы Тараниса глаза и выдавали возраст и боль трибуна.

Дверь затрещала и провалилась ей под ноги, заставив отпрыгнуть и поганца, она увидела вбегающего Дария, лицо которого, как и у нее, было затянуто до глаз черной тканью, встретилась с ним глазами, хотела крикнуть:

— Сзади, — заметив прячущегося в тени врага, и тут ей стало горячо в легких, она вдохнула, а выдохнуть уже не смогла, и черные маски Дария и ребят приблизились к ней и заполнили все вокруг.

Дарий редко волновался перед штурмом — умел отрешиться от всех сомнений, сосредоточиться только на том, что предстояло сделать. Он был уверен в выучке своих ребят — ведь на выезде им просто предстояло выполнить все то, что многократно и в разных вариантах отработали на тренировке. Разве что стрелы полетят настоящие и меч врага не остановится в половине дигитуса от тела. Но сейчас его немного потряхивало — час назад он сам проводил Рыбку и одного из своих лучших воинов, молодого, гибкого парня родом из старинной капуанской семьи, кареглазого и кудрявого Рутилия. Оставляя их на покрытой широкими пластинами глиняной черепицы крыше, Дарий даже немного приревновал любимую к этому Рутилию, хотя умом и понимал, что и им не до того сейчас, и ему не надо забивать голову глупыми идеями. Он хотел поцеловать Рыбку на прощание — но не стал этого делать, ведь они все были затянуты в черные маски, и вместо привычных армейских туник на них были темные, более короткие, но зато с галльскими штанами. Дарий только еще раз взглянул на девушку, полюбовался ее яркими глазами, светившимися спокойным уверенным счастьем — она наконец-то добилась своего, и он позволил ей не просто участвовать в боевой операции, но и сделать то, что у нее получалось лучше всего. Легкая и тоненькая Рыбка даже здесь, на хрупкой глиняной черепице перемещалась беззвучно, не ломая плитки, в отличие от Дария, под ногой которого хрустнула пластинка из терракотовой глины. Он ругнулся и успокоил себя тем, что преступники не под самой крышей, и не услышат. А вот если полетят вниз обломки, то это может вызвать у них серьезные подозрения — и тогда под угрозой срыва будет вся операция.

Дарий глянул через улицу — внизу лежал Аргилет, ставший непривычно тихим из-за того, что на подступах к кварталу урбанарии заворачивали и пускали в объезд все повозки и отправляли пешеходов окольными путями. На крыше инсулы напротив он заметил Тараниса, почти полностью слившегося с черепицей благодаря холщовому плащу, умело окрашенному луковой шелухой. Это постаралась Ренита. И об этом знала вся когорта, хотя ни Ренита, ни тем более Таранис сами никому не распространялись — и не секрет, но и что тут обсуждать, считали они.

Он спустился к своим ребятам, с которыми предстояло пролететь единым ураганом по лестницам и коридору шестиэтажной инсулы до четвертого этажа, где окопались на явочной квартире наемники. В ушах мужчины звучал тихий и счастливый смех Ксении:

— Милый мой командир! Мы снова встретимся сразу после победы!

Он тогда не смог ей ничего ответить — только нахмурил брови, стесняясь Рутилия, который вряд ли что и услышал, закрепляя им обоим веревки за конек крыши.

Дарий достал меч и приготовился. По его сигналу должны передать условный сигнал Таранису, который в свою очередь, даст знак Рыбке и Рутилию.

Все было точно рассчитано — и сколько им надо, чтобы пробежать наверх, потому что уже тихо и осторожно, под видом разносчика угля для жаровни, который продавали упакованным в небольшие мешочки, его боец Тит прошел весь предстоящий им путь, запомнил и передал каждую неровность в ступеньках и каждый изгиб коридора. Дарий знал, что сигнал попадет на крышу как раз тогда, когда они пронесутся основную часть дороги — и действительно встретятся уже в комнате на четвёртом этаже, успев принять на себя основную часть схватки.

Они ворвались в полутемное помещение, пропитанное затхлым запахом горелого дешевого масла в светильнике, немытых мужских тел и жареной мелкой рыбы. Дарий с ходу вырубил ударом ноги в живот бросившегося на него наемника, заметил окровавленную голову Рутилия, распростертого на полу среди каких-то тряпок и разбросанных мисок, два трупа с торчащими в глазницах стрелами, еще один труп на полу посередине комнаты. И навстречу ему уже бежала его Рыбка:

— Командир… — и вдруг медленно опустилась ему на грудь.

Дарий подхватил невесомое тело девочки на руки, еще не веря в случившееся — на ней не было видно крови, а шаги, которые она сделала к нему, были привычно легкими.

Ребята скрутили оставшихся в живых двоих поганцев и придавили их к полу, словно морские звезды, в ожидании распоряжений командира. Двое склонились над Рутилием, перевязывая наскоро его раны и пытаясь напоить водой.

Дарий опустился на одно колено, прижимая к себе Рыбку:

— Что ты? Испугалась?

— Нет, — ее глаза снова лучились счастьем и покоем. — Устала. Спать так хочется.

— Нет! — Дарий понял, что произошло, и зашарил руками по ее телу, никак не нащупывая мокрых и липких пятен крови. — Не спи, говори! Где больно?

— Ну, вот опять ты мне ничего не разрешаешь, — нежно, тихо и совсем сонно пробормотала девочка, устраиваясь в его руках поудобнее, прижимаясь лицом к его плечу.

— Да что угодно позволю, — Дарий попытался не застонать сам, стянув с нее маску и обнаружив восковую бледность на ее всегда румяном и свежем личике. — Не закрывай глазки! Посмотри на меня.

— Ты красивый… — послушно разлепила тяжелеющие веки Рыбка. — И так хорошо держишь на руках. Ты будешь хорошим отцом.

— Конечно, — поцеловал он ее, пытаясь передать свое теплое дыхание ее холодеющим на глазах губам.

Он сдвинул с ее лица черную ткань, и буквально по губам прочитал то, что попыталась сказать ему Рыбка совсем неслышным, шелестящим голосом:

— Он родится весной… все будет цвести…

Дарий едва не закричал, постигая смысл ее слов. Перед глазами пронеслись все их безумные ночи любви, жаркие объятия и искреннюю, откровенную страсть юной жрицы. И вот тут его пальцы нащупали рукоятки двух ножей, вонзившихся совсем рядом в ее грудь так плотно и глубоко, что кровь не смогла вытекать наружу.

Рыбка вздрогнула и ненадолго открыла глаза — посмотрела еще раз на Дария, вздохнула и снова тихо задремала у него на руках, наливаясь свинцовой тяжестью и обвисая всем телом.

Мужчина выпрямился со своей скорбной ношей на руках, и ребята расступились, пропуская командира к выходу. Его помощник быстро сориентировался и взял командование на себя — предстояло еще доставить в лагерь и допросить задержанных, да и состояние Рутилия не радовало, потому что юноша так и не пришел в сознание.

— И Рениты, как на зло, нет, — тихо пробормотал Тит, придерживая голову товарища, пока остальные поднимали его на руки.

— Похоже, Рыбке нашей уже и сам Эскулап бы не помог, — также тихо отозвался его напарник. — Не повезло девчонке. Просто не повезло. Ни ошибок ничьих, ни случайностей. Просто Фортуна не так крутанула колесо.

Тит кивнул, соглашаясь:

— Что поделать. Все мы рискуем. И есть за что. По крайней мере, она погибла победительницей. Судя по всему, грло поганцу она уже смертельно раненая перерезала. И командиру крикнуть успела. А то бы в спину пропустил.

— Ее же Гайя сама часто тренировала. Могла бы Рыбка ей на смену вырасти.

Мужчины подняли своего раненого товарища и стали осторожно выносить на улицу вслед за Дарием.

Дарий шел с мертвой девочкой на руках как во сне. Те ступеньки лестницы, которую его отряд преодолел за считанные мгновения, сейчас казались ему бесконечной дорогой в царство Аида. С каждым его шагом тело становилось холоднее и тяжелее — так ему казалось, и он объяснял это тем, что рыбка все дальше уходит от него по полям асфоделий, к лодке Харона.

Он вспомнил ее, смеющуюся, бегущую обнаженной по обманчиво зеленой поверхности болота — ее могли убить десятком стрел, но никто не решился, настолько она казалась неземной и нереальной с этой розовой кожей, светлыми развевающимися волосами за спиной, букетами цветов в руках… Дарий проклинал себя — зачем он позволил ей встать на путь воина, зачем разрешил участвовать в боевой операции? Хотя второй голос и подсказывал ему — тысячи воинов доживают до старости и почетной отставки, а такие же тысячи людей гибнут от нелепых случайностей, и все это в руках богов.

Маска свалилась с запрокинувшейся головы девушки, когда Дарий встал, и шпильки не выдержали тяжести навалившейся на них косы — роговые дуги еле слышно звякнули об пол, и светлые волосы скользнули по его бедру.

— Женщина, — ахнул кто-то из стоявших внизу людей, то ли чиновник из магистратуры, то ли управляющий инсулы.

— Воин, — веско возразил Друз, стоявший внизу в ожидании пленных.

Друз задумался на мгновение, тихо ахнул и рванул в дверь, пропустив ребят, выносивших раненного.

— Ты куда понесся? — буркнул Тит, которого Друз едва не снес.

— Да допрашивать сейчас некого будет! — на бегу рыкнул Друз. Увидев Дария с телом Рыбки на руках и ее безвольно плещущуюся косу, он понял, что сейчас оставшиеся с пленниками ребята из отряда Дария могут сотворить, чтобы отомстить за девушку.

Дарию подвели коня, и он, по-прежнему не выпуская Рыбку из объятий, словно надеялся согреть и оживить своим дыханием, вскочил на него. Он не производил впечатление обезумевшего — мужчина внимательным взглядом проследил, как погрузили на повозку Рутилия, справился о его состоянии у капсария, заменявшего теперь на выездах Рениту и вполне справлявшегося со своим делом. Капсарий, конечно, не врач, но с него много и не требуется — не дать истечь кровью и доставить в лагерь как можно скорее, не причинив по дороге лишних страданий.

— Ренита, береги себя. Ты умница, все будет хорошо. Рыбка поможет. И Таранис у тебя золотой. Кстати, я с ним поговорила, он не возражает перебраться в мой дом. Все же ребенку не место в военном лагере, а в госпитале тем более.

— В твой дом? — Ренита сосредоточенно взглянула на подругу, уютно расположившуюся на своей койке с подвернутыми под себя ногами. — А ты?

— А я зашла попрощаться, — будничным голосом ответила Гайя, затягивая какой-то ремешок на снаряжении, с которым возилась. — Меня переводят в Испанию. Командиром форта где-то на побережье.

— И ты молчала? — у Рениты выпало из рук шитье.

— А я сама только сегодня утром приказ получила, — небрежно улыбнулась Гайя, но Рените показалось, что и в ее глазах, и в голосе и в этой осторожной неяркой улыбке сквозит боль.

— Когда уезжаешь?

— Утром.

— Гайя… — Ренита расплакалась, подбежав к подруге и обнимая ее за шею. — Береги себя. Мне очень страшно.

— Отчего? Там теплое море, которого мне так не хватает. И это повышение по службе. В Риме мне не смогут при всем желании предоставить должность, соответствующую моему званию, — Гайя вытерла Рените слезы тыльной стороной ладони и погладила по вздрагивающей спине. — Вспомни, ты сама мне пророчила стать легатом! А в провинции это возможно.

Ренита улыбнулась сквозь слезы — ее душило жуткое ощущение того, что они видятся в последний раз, и что сама Гайя это тоже прекрасно понимает. Служба в провинциях лишь немногим приносила богатств и последующий покой, хотя воинской славы добавила очень многим достойным легионерам и офицерам. А вот те, кому доставались богатства и удавалось с накопленным вернуться в Рим, не особо любили вспоминать подробности, хотя часто громко заявляли: «А вот когда я служил Риму в Сирии…». Не любили вспоминать и те, кто привез оттуда только шрамы и фалеры — но они действительно ничего не рассказывали.

— А как же Марс? — спохватилась Ренита.

— Мы не выбираем себе ни назначений, ни в какой компании ехать, — тихо и горько рассмеялась Гайя, и у Рениты опять заныло что-то внизу живота от предчувствия. — Наша жизнь принадлежит Риму. Согласна?

Ренита кивнула, вытирая слезы.

…Палящее солнце нагрело доспехи так, что Гайя не выдержала и сняла шлем, приторочив его к упряжи коня. Она торопилась успеть в форт до заката — везла не только полученные в Кордубе приказы, но и письма своим ребятам, ведь в их забытый богами и затерянный в прибрежных скалах угол не сунется ни один виатор без дополнительной охраны. Вот уже пару месяцев она командовала этой небольшой римской крепостью, и была совершенно счастлива, несмотря на разлуку с друзьями. Но в пришедшей из Рима почте были письма и ей, и Гайя не стала вскрывать их сразу, а решила наслаждаться новостями в покое, вглядываясь в почерки Марса, Кэма и Рениты, словно слыша за строками чернил на пергаменте их голоса.

Наместник, который вызывал ее, был благосклонен к единственной виденной им когда-либо женщине-офицеру, да еще такой красивой и умной. Он не делал попыток навязаться к ней в любовники — но уважением проникся сразу, как только взглянул сначала в представленные ею документы, а затем и в глаза, жесткие, уверенные, настоящие глаза бывалого воина.

Двое сопровождавших ее молодых солдат, тоже мучающихся от жары и обтекающих потом под тяжелыми доспехами, с тоской поглядывали на плещущееся внизу, под каменистой узкой дорогой, море.

Гайя прочитала их мысли:

— Не сейчас. Нам осталось-то всего ничего. Естественно, отпущу вас искупаться. И не одних, ребят еще возьмете. Сами же знаете, как тут неспокойно.

— Трибун Флавия, а ты не перестраховываешься? Я тут почти год, и ни одного ибера не видел. А ты два месяца, — набрался храбрости от жары и усталости один из легионеров.

— Не видел, говоришь? — усмехнулась она, легонько направляя коня поводьями. — Верю. Видел бы, не говорил бы такого. А может, и вообще уже не говорил бы.

Она снова задумалась, глядя впереди себя. Конские копыта мерно цокали по каменистой пыли, окружающие дорогу с одной стороны кусты с глянцевитыми темно-зелеными листьями пронзительно пахли под горячим солнцем. С другой стороны дороги все так же равнодушно раскинулось море, в котором Гайя заметила вдалеке парус рыбацкой лодки. Молодая женщина думала о том, что сказал ей в разговоре с глазу на глаз наместник, и не знала, радоваться ли ей намечающемуся приезду Марса. Она понимала, что Фонтей и император хотели как можно лучшего и ей, и Марсу — не соединить навсегда, так хоть дать встретиться ненадолго. Марс ехал с секретным заданием — потому и не было никаких письменных приказов и сообщений. Но в круговерти рутинных проверок благонадежности работающих здесь римских сборщиков налогов и всех тех, кто должен нести свет и культуру Рима непросвещенным народам, он обязательно найдет время, чтобы провести его с ней.

Гайя ощутила теплую сладкую волну внизу живота, представив сильные и нежные руки Марса на своем истосковавшемся по ласкам теле. Как ни старалась она днем изнурить себя не только дотошным выполнением задач командира форта, но и тренировками в полную силу вместе со всеми солдатами, а все же ночами будоражили ее неясные, но приятные сны, от которых она просыпалась под утро с бьющимся у горла сердцем и увлажнившимися бедрами.

Внезапно она откинула приятные мысли и содрогнулась — ей показалось, что за ними кто-то наблюдает, внимательно и пристально. «Мне уже враги за каждым кустом мерещатся», — усмехнулась она, но тут мимо уха просвистела стрела, и один из ее ребят глухо вскрикнул, падая с коня.

— К бою, — скомандовала она второму солдату, соскальзывая с коня и обнажая меч.

Гайя успела уже определить направление, откуда прилетела стрела, и приготовилась к атаке оттуда, резким движением загнав себе за спину солдата:

— Прикрывай.

Вторая стрела слегка задела ее по обнаженной руке чуть выше правого локтя, и девушка зашипела не от боли, а от досады — рана не опасная, но сражаться правой рукой долго не даст, а левая и так двигалась не очень хорошо.

Они стояли, чувствуя сквозь кожаные спинные части доспехов, прикрытые алыми плащами преторианской гвардии, как слаженно бьются их сердца — двадцатилетнего солдата, впервые оказавшегося в настоящем бою, и двадцативосьмилетнего трибуна, прошедшего сотни подобных схваток и вынесшего из них уроки в виде шрамов.

Гайя покосилась на вишневый ручеек, заливавший ее руку и капавший сочными, округлыми ягодами в серую пыль, которая не сразу пропитывалась кровью, а какое-то время окружала ее сухим кратером. Эта стрела прилетела совсем не оттуда, откуда она ждала. «Неужели чутье стало подводить? Или их так много?» — подумала она и почувствовала, как оползает по ее спине даже не успевший застонать парень.

Она опустилась на одно колено вслед за ним — и поняла, что помочь ему уже не сможет, стрела торчала в горле, и все, что в ее власти пока что, это написать его родным, что погиб их сын как и положено римлянину, в бою, прикрывая своего командира и не проронив ни единого звука.

— Напишу, мой мальчик… Если только сама выберусь из этой передряги, — сказала она вслух, удивившись, каким хриплым стал ее голос.

Гайя поняла — живой ей не уйти, раз ее не пытаются схватить в плен, но продолжают обстреливать. Несколько стрел взбили фонтанчики пыли у ее ног.

— Пугаете? Зря силы тратите, — спокойно и громко сказала она, потому что та меткость, с которой убили одного за другим ее солдат, не вязалась с этими промахами.

Она крутанула меч в руке, провоцируя засевших где-то за камнями и кустами повстанцев к открытому бою, но в ответ короткое метательное копье пробило ей бедро, бросив на одно колено. Женщина закусила губу и выдернула древко, равнодушно взглянув на хлынувший ей под ноги поток крови. Она уже мысленно простилась с жизнью, и сейчас мозг лихорадочно искал способ дать знать в форт — спасти ее они уже не успеют, но хоть приготовятся к нападению. Гайя сдернула с плеч форменные алый плащ и взмахнула им над головой. «Не увидит отсюда часовой», — пронеслась мысль. — «Видел бы этот участок дороги, давно бы прискакали бы ребята. А он как раз за поворотом».

Решение пришло мгновенно — она, припадая на одну ногу, рванула к нависающей над дорогой горной гряде с вросшей в нее сосной. Сосну точно было бы видно в наблюдательной башни форта — она торчала далеко над морем, каким-то чудом удерживаясь на берегу, несмотря на все бури, сотрясающие это стойкое дерево несколько столетий, судя по толщине кряжистого ствола и ветвистых корней.

Гайя карабкалась как кошка, обдирая кожу с ладоней и пальцев, рассаживая колени — она уже не береглась ни в чем, потому что кровавый след из бедра и руки тянулся за ней по камням, тут же высыхая бурыми пятнами, сливающимися с лишайником.

Еще пара стрел клюнула ее — куда-то в плечо, в бок, она и не заметила точно в этом океане боли, плескавшемся вокруг нее. Стучало в висках, дыхания отчаянно не хватало, содранные до мяса руки уже не чувствовали новых порезов, а следом с перебоями стало биться и сердце. Сквозь наползающую в глазах тьму она гнала себя вверх и вверх. Еще удар, в спину, который бросил ее лицом на камни, рассекая лоб, но она поднялась, сдула резко с глаз кровь вместе с растрепавшимися прядями волос, и снова вверх. Вот уже ствол сосны, она намотала плащ на руку, чтобы он не мешал ей перелезть с камней на сучья, и надеялась только на то, что ветки выдержат ее, не окажутся сухими и ломкими.

Гайя скосила взгляд вниз — под ней билось море, налетая пеной на прибрежные камни. Песчаного пляжа на этом участке не было, он начинался ближе к форту, а здесь царили сплошные торчащие из-под волн камни.

Стрелы перестали долетать до нее — то ли лучники устали, то ли решили поэкономить стрелы, пока она прикрыта густыми ветками, и добить уже наверняка, поймав на открытом участке ствола. Ей удалось проползти до самой макушки дерева, и оно пружинило под ее весом, раскачиваясь изо всех сил. Гайя замерла, ловя равновесие. А затем еще раз взмахнула плащом и крепко привязала его к сосне. Ветер подхватил ткань, расправил — и почти тут же над фортом взвился узкий столб черного дыма: часовой подал условный сигнал, что увидел тревожный знак.

На Гайю навалилась безмерная усталость, все стало так далеко и безразлично. Она лежала на стволе сосны над морем, смотрела, как полощется в небе ее преторианский плащ, ради чести которого она прожила почти всю свою жизнь. Ей стало так легко и спокойно — форт знает, форт готов, и будет сражаться. И она точно знала, что за два месяца успела многому научить свой маленький гарнизон — и ребята легко не сдадутся.

Все вокруг стало таким подробным — она даже увидела вдали клубы пыли, поднятые несколькими десятками всадников, летящих по дороге. И стрела, летящая прямо в ее горло — а отстраняться не было сил. Она улыбнулась, и, продолжая полет принятой ею стрелы, соскользнула в море.

Последнее, что она почувствовала — как волны приняли ее по-родственному и тут же омыли кровь с ее тела. Гайя попыталась плыть — и впервые в жизни не смогла.

— Гайя! — Ренита вскочила с кровати, силясь понять, что же это было.

Ей никто не ответил — в палатке она была одна, и, суд по всему, и в лагере народу было немного. В щель пробивался дневной свет, и Ренита устыдилась — она заснула днем. И наверняка что-то пропустила, раз так притих лагерь.

Она привычным движением положила руку на напряженный, неспокойно колыхающийся живот, успокаивая поглаживаниями взбунтовавшееся там дитя.

— Где все? — крикнула она стоящему возле госпитальных палаток часовому.

— Ребята Дария на выезде. Остальные в усилении во дворце и в Сенате.

— Почему мне не сказали?

Часовой, стоящий здесь по незыблемой традиции римской армии, предписывающей охранять отдельно своих раненых и больных товарищей, только пожал плечами.:

— Приказа не было.

Ренита, насколько быстро смогла, кинулась готовиться к приему раненых — она всегда в душе надеялась, что ее приготовления окажутся напрасными, но предпочитала не упустить ни одного драгоценного мгновения, если кто-то из ребят все же пострадает. Она разожгла две большие, на полметрета каждая, аутепсы, подбросив угля в пузатые металлические сосуды на коротких изогнутых ножках, в которых жар кипятил воду, проходя через расположенную посередине трубу.

Живот ее немного успокоился, и она по сложившейся за время беременности привычке разговаривала с ним негромко вслух:

— Сиди, мой маленький, сиди спокойно, сыночек. Папа твой скоро вернется, и тоже поговорит с тобой. И погладит. Ты ведь любишь, когда папа с тобой общается? Вот родишься, и папа научит тебя стрелять из лука, — Ренита была абсолютно уверена, что у нее тоже родится сын.

Она время от времени навещала дом Фонтея и радовалась, какой крепкой подрастает мелюзга, причем дочка Юлии не отставала ни от своего брата, ни от сына самого префекта. Фонтей радовался отцовству, пожалуй, больше Рагнара — он и не надеялся, что когда-то им станет. Угнетало префекта только то, что никак не удавалось провести времени побольше с семьей — всю его жизнь составляла служба. Рагнар тоже как-то бросил на бегу:

— Вот жизнь! Ушел из дома, дети спали. Пришел, а они уже улыбаться научились.

— Этак придешь, а они уже деревянными мечами в атриуме фехтуют, — хохотнул Квинт.

— У него ж дочь, — также, на бегу, отозвался кто-то еще из ребят, слышавший торопливый разговор.

— И что? Гайя туда же наведывается! — вмешался еще кто-то, занимая свое место в строю. — Так что мечей не избежать у девчонки в игрушках.

Ренита присела на скамейку, сложив на животе руки и еще раз переживая подробности кошмарного сна. Она так отчетливо видела, ощущала этот бой Гайи в далекой Испании, что не могла отделаться от мысли, что это произошло на самом деле. Она встряхнула головой, закручивая волосы в пучок, и заставила себя осознать, что виделась с Гайей накануне, когда она буквально пинками привела молодого воина с тренировки — парень получил сильный ушиб, но не хотел в этом признаваться, чтобы не пропустить боевой выезд, свой первый в этой когорте.

— Есть самоотверженность, когда действительно надо забыть о собственной боли. А есть ослоумие, — сурово отчитывала бойца трибун Флавия. — И ты разве не понимаешь, что с такой ногой можешь оказаться медленным, можешь оступиться. И тем самым подставишь своих же под стрелы. Им придется тебя вытаскивать вместо того, чтоб дело делать. И твоего клинка в бою не досчитаются.

— Но с такой ерундой, — оправдывался декурион, недавно переведенный в спекулатории из маршевого легиона, вставшего под стенами города на переформировку.

— Гайя, ты можешь быть спокойна и возвращаться к своим делам, — вмешалась тогда Ренита, тщательно вытирая вымытые руки. — Я объясню доблестному декуриону, что его здоровье не является его личным делом. И приложу все силы, чтобы вернуть его в строй как можно скорее.

Ее голос заставил вздрогнуть воина, еще не привыкшего к мысли, что и трибун, и военврач могут оказаться женщинами, к тому же такими строгими и решительными. Он перевел взгляд своих светло-ореховых, очень ясных и чистых глаз с одной на другую, вздохнул и послушно вытянул ногу с растянутым коленом.

Ренита спохватилась — раз Гайя все же не уехала на самом деле в Испанию, значит, где-то здесь. И не грозит ли ей беда? Женщина часто наталкивалась при чтении на сюжеты о вещих снах, в которых простые люди получали предостережения от богов. Она содрогнулась — не был ли ее сон про гибель Гайи предостережением, ведь иного конца для подруги-воительницы Ренита и представить не могла. Она знала, что и сама Гайя бы согласилась погибнуть так — в борьбе за счастье и покой Рима, и именно в бою, а не в старости от навалившихся недугов.

Забулькала закипевшая вода — и Ренита прервала свои размышления, окидывая взглядом, все ли готово у нее. Потянулось тягостное время ожидания. Она боялась задремать снова и еще раз увидеть напугавший ее образ окровавленной, умирающей Гайи — но умирающей с победной улыбкой на губах, уходящей к Харону легкой и свободной походкой. Ренита вспомнила прозвище Гайи, которое та ей сказала как пароль, отправляя в префекту — Хельхейма. Да и Невестой смерти неспроста прозвали ее на арене… Сердце Рениты снова сжалось от боли и забилось у горла.

В лагере послышались голоса.

Ренита не выдержала и выбежала из палатки — навстречу вернувшемуся отряду. Повозка вигилов сказала ей о многом — она бросилась к ней, насколько позволял живот, но тут ее, словно молния, пронзил обрывок фразы из разговора двух воинов:

— И убили-то ее случайно…

— Это да. Выучка то у нее неплохая была.

«Сон!» — вздрогнула Ренита, едва не падая на колени от пробившей ее от макушки до пяток боли в пояснице. В это время повозка поравнялась с ней, она зажмурила глаза, оттягивая страшное мгновение и впервые в жизни не бросаясь к раненому — и с облегчением увидела там мужское без сомнений тело, к тому же сразу поняла, что парень жив, хотя вся его голова до самой шеи была замотана окровавленной неровной повязкой.

— Руки оторву! — прошипела она капсарию. — А Рыбка куда смотрела? Я ж ей велела тебе помочь. А тебе, олуху, велела ее позвать, если что.

Капсарий, совсем молодой легионер, попавший в когорту спекулаториев благодаря просьбе старшего брата, отважного и умелого воина, пользовавшегося уважением самого префекта, беспомощно закрутил головой. Молодой человек был горд тем, что попал в эту овеянную таинственной славой когорту элитных воинов, но был вынужден нести службу в помощниках военврача, потому что реального опыта войны у него не было, а одним рвением цели не достигнуть. И он безропотно выполнял всю ту работу, которая была необходима когорте, помогая днем и ночью сохранять боеспособность и которую как раз и поручали вот таким солдатам, попавшим сюда в обход основного правила — брать только тех, кто уже испытан в боях и хорошо зарекомендовал себя. Парни обихаживали коней, поддерживали порядок в лагере, помогали в госпитале и на полевой кухне — и при этом неустанно участвовали в тренировках, готовясь занять свое место в строю. Ему, в частности, досталось именно помогать врачу, к тому же женщине, чем он был первые дни несказанно обижен. Но через какое-то время понял, что получил возможность с обратной стороны взглянуть на свою будущую службу, а заодно и подумать, готов ли он к ней в душе. Кровь, стиснутые зубы, крупные капли пота от сдерживаемого крика, а затем и мучительные старания как можно скорее вернуться в строй — и во всем этом рядом с ребятами была эта невзрачная, к тому же на редкость обезображенная беременностью женщина, подбадривала, терпела бессонные ночи. Он понял — у спекулаториев есть особые силы для жизни и для борьбы, и старший брат стал ему более близок и понятен. А заодно и вся будущая настоящая служба. Но вот сейчас он был в недоумении — как сказать Рените, что Рыбка не помогла ему перевязывать мечущегося в нахлынувшем бреду Рутилия, просто потому, что сама погибла в той же схватке, где получил свою рану этот несчастный Рутилий.

Ренита вздрогнула снова, когда капсарий, милый и воспитанный юноша из хорошей семьи, которого она ценила за старательность и безотказность, вдруг вздернул подбородок и отвернулся от нее, делая вид, что снова и снова поправляет повязку на раненом, готовясь вынимать его из повозки и нести в госпиталь.

Женщина оглянулась вокруг в поисках Ксении — хотела сделать ей замечание, решив, что девушка, захваченная событиями, осталась среди ребят, обсуждающих на ходу проделанную работу. Но тонкой фигурки не было среди тех, кто вернулся, как не было и Гайи. Ренита вцепилась двумя руками в край повозки — поняла, что не ослышалась, Гайю убили, а Ксении поручили сопровождать тело, все же женщине как-то сподручнее находиться при мертвой подруге. «Или она тяжело ранена? Приняли за убитую, а милая Рыбка не дала ей уйти, везет тихонько следом за основной колонной, уговаривает не уходить навсегда… Давай, держи ее, девочка, а дальше уже моя работа…» — мысли роились в голове у Рениты, и она поспешила склониться над Рутилием, которого уже несли к ней на операционный стол, чтобы успеть помочь ему до того, как привезут умирающую Гайю.

— Дарий где? — спросила она у Квинта, подошедшего справиться о состоянии своего бойца.

Тот помрачнел и кивнул неопределенно в сторону. Ренита подняла голову — и застыла. Дарий на коне, и на его руках, прикрытое алым плащом тело с безвольно свисающими ногами в обычных армейских кальцеях, но маленьких, значительно мельче, чем такая же сандалия Дария.

Ренита рухнула колени, схватившись за поясницу и вскрикнула:

— Нет! Гайя!

Кто-то сзади подскочил к ней, сильными руками поднимая и ставя на ноги:

— Рыбка… Не Гайя…

Ренита вскрикнула и подняла глаза на Дария — если бы он не сидел ровно на медленно перебирающем ногами от нетерпения коне, она приняла бы его тоже за мертвого, такие глаза у него были.

— Пусти, — она отодвинула руки того, кто поддержал ее. — Дарий, дай я взгляну.

— Нет, — ответил Дарий после небольшой запинки. — Смысла нет. Ты не умеешь оживлять.

— Не умею. Но встречались те, кого приняли за убитого. Пусти, — ее голос обрел твердость, а руки настойчивость, и она рванула плащ.

Но даже первое прикосновение к телу Рыбки развеяло все сомнения.

— Дарий… Я сожалею…

Он смотрел куда-то вдаль поверх ее головы, и профессиональный цинизм врача взял верх — она вновь спохватилась, что ее помощи может не дождаться раненый. И поспешила к нему.

Юноша-капсарий уже снял с товарища окровавленную одежду и наливал в широкую чашу теплую воду, чтобы обмыть его от крови и пота, прежде чем укладывать на стол.

— Беги, узнай, где Гайя, — решительно отправила капсария Ренита. Выхватывая у него из рук тряпку.

— Но… — попытался возразить капсарий, сам с трудом удерживающий в полулежачем положении на лавке тело постоянно то теряющего сознание, то вновь приходящего в себя Рутилия.

— Без но, — рыкнула Ренита. — Не зови сюда. Просто удостоверься, что жива и не ранена.

— А если ранена? — оторопел капсарий, не умея еще сориентироваться в выборе между понятными обязанностями и странными приказами.

— На руках сюда принесешь. Бегом!

Капсарий вылетел из палатки, а она подхватила соскальзывающее тело вновь ушедшего в забытье раненого:

— Мальчик мой милый, что же вы все так не бережетесь… — она осторожно обмыла его грудь от засохших коричневых струек и стала разматывать повязку. — Ну вот, все с тобой понятно. Ничего страшного. А слабость от потери крови. Хотя шить придется много, но тебя это не испортит ничуть. Да ты же и не боишься…

Она знала, что Рутилий может сейчас и не вслушиваться в ее слова, но сам ее голос, звучащий мерно и ласково, успокаивает парня.

— Давай, приподнимись чуть и помоги мне, — она заметила, что он открыл глаза и смотрит на нее уже осознанно.

Ренита привычным движением обхватила его обнаженное тело за талию и помогла приподняться, чувствуя, что и сама сейчас застонет гораздо громче, чем он. Ей удалось уложить его на стол:

— Пей, — и она насильно влила в его рот обезболивающий отвар. — Пей за мое здоровье. Не смей отказываться…

Она боялась, что нарастающая боль в спине не даст ей зашить разрезанную от виска и до шеи щеку ровными стежками, не испортив природную красоту этого воина. Ренита старалась дышать глубоко и мерно, чтобы не напугать окончательно очнувшегося Рутилия всхлипами, которые норовили прорваться наружу помимо ее воли.

Она уже заканчивала перевязку, как в палатку вбежал капсарий, докладывая на ходу о выполненном поручении, а следом быстрыми шагами вошла Гайя:

— Ренита! Что случилось? Мальчишка меня вытащил прямо из штаба, и хорошо, не на руках сюда тащил. А объяснить толком не сумел, — она придирчиво взглянула на Рутилия, полудремлющего на столе от того отвара, который силком влила в него Ренита, но уже с аккуратной повязкой и не такого синевато-белого, каким она увидела его сначала, только привезенного.

Ренита не смогла ничего ответить, потому что схватилась обеими руками за край стола, краснея от того, что по ногам у нее заструилась влага:

— Неужели… Стыд какой… я же не овца, чтобы нужду справлять под ноги…

— Не овца, — Гайя подхватила ее на руки. — Врач. И должна знать признаки родов.

— До них два месяца.

— Они уже начались. И хорошо. Богам угодно, чтобы младенцы, родившиеся за два месяца до срока, были крепче, чем те, кто родится за месяц.

Ренита помотала головой, цепляясь волосами за пластины доспехов:

— Откуда ты-то это знаешь…

— Я много чего знаю, — подмигнула ей Гайя, сама бросила взгляд на капсария и одними губами прошептала: — Таранис!

И тот бросился за ним, снова несясь по лагерю, и даже не вызывая недоуменные взгляды — все знали, что юноша приписан к госпиталю, и если Ренита отправила его куда-то бегом, значит, за маслом для светильника или за горячей водой на кухню. На Тараниса капсарий натолкнулся почти сразу — он как раз помыться успел и уже спешил к Рените, и словно что-то почувствовал, ускорив шаг в сторону бегущего юноши, в котором узнал помощника своей жены.

— Ренита, она… она… и Гайя…, - юноша явно был в шоке и заикался, широко раскрывая свои честные глаза.

— Оплакивают Рыбку? — тихо спросил Таранис, сжав плечо парня. Чтобы немного успокоить.

Таранис подумал, что капсария напугали слезы Гайи — то, что Ренита будет рыдать в голос, он догадывался. Гайю плачущей Таранис ни разу не видел, вот и решил, что мальчишка удивлен — для него она была не товарищем, а старшим офицером, спекулаторием, и ее вид в слезах действительно мог поразить кого угодно.

Юноша отрицательно замотал головой:

— Гайя Рениту… На руки…

Таранис почувствовал, как его ноги спружинили в коленях:

— И ты молчал? Где?

— В госпитале. Я молчал? — обиженно возразил капсарий, но Таранис его же не слышал, скрывшись за поворотом ровных рядов полотняных палаток.

Он вбежал, когда Гайя уже успела уложить Рениту на свободную койку, рыкнув Рутилию, пытающемуся скосить на них изумленные глаза, наполовину закрытые повязкой:

— Отвернулся к стенке и спи.

Ренита судорожно цеплялась за край простыни, наматывая ее на кулаки:

— Гайя, я не могу больше… Я же всего лишь рожаю…

— И родишь. Дыши давай.

— Если мне так больно, то что же вы все чувствуете?

— Вот. И заодно почувствуй себя в роли пациента, — улыбнулась ей Гайя, избавляя от одежды и, не удержавшись, прибавила медовым голосом. — Лапушка.

— Издеваешься? — простонала Ренита. — Пользуешься моей беспомощностью.

— Что тут происходит? — влетел в палатку полуголый Таранис с разметавшимися по спине волосами, закрывающими лопатки, и ярко выделяющейся на побледневшей щеке синей татуировкой.

— Ничего особенного, — Гайя распрямила затекшую спину. — Пару часов. И ты догонишь Рагнара.

Таранис схватился за голову:

— Но… Мы же не сейчас…

— А оно сейчас началось, — возразила Гайя. — Разве ты не привык к внезапностям нашей службы?

Таранис молча кивнул, завязывая волосы узлом на затылке и наклоняясь к жене:

— Ты позволишь мне самому помочь тебе? Или привезти повитуху?

— Она сюда не поедет. — пролепетала Ренита. — Мы договаривались, что я у Юлии рожать буду, она туда привыкла уже приезжать. А сюда… Ну куда?

— Тебе привезти ее? — спокойным голосом поинтересовалась Гайя. — Ты же понимаешь, я с ней не диалоги об изящном буду вести. На коня и сюда.

— Нет, — категорически отказалась Ренита. — Она разозлится, и что-нибудь пойдет не так.

— Не надо, — остановил Гайю Таранис. — Я справлюсь.

Гайя подошла к Рутилию, крикнула от входа перепуганного капсария:

— Сейчас тебе предстоит путешествие. До соседней палатки.

Таринис остался наедине с Ренитой, издающей глухое рычание.

Он знал, как принимать роды — доводилось видеть в святилище, когда старика-друида звали помочь или, не вытерпев ожидания, приносили в святилище измученную роженицу. А уж лошадей принимал бессчетно. Таранис даже обрадовался, что Гайя увела капсария, да и сама ушла.

Он острожно растер жене поясницу, протер влажным лоскутом лоб:

— Держись, моя красавица. Ты у меня сильная, все пройдет быстро. Ты же не боишься?

— Нет, — Ренита взглянула в его сапфировые глаза и почувствовала, что тонет в них, как при первой встрече. — Ты же рядом…

Они пробыли рядом так долго, как никогда еще не были — около четырех часов стремился на свободу младенец, и наконец, выскользнул в широкие, надежные ладони отца. Ренита встрепенулась, услышав уверенный, но очень тонкий и нежный писк:

— Сын?

— Дочь, — рассмеялся Таранис, вглядываясь в красное сморщенное лицо малышки. — Смотри! У нее синие глаза! Такие синие!

— Синие, — с облегчением выдохнула Ренита. — И пушок на голове черный, как у тебя.

Тарнис положил ей обмытого младенца на грудь, а сам обрушился на колени возле койки:

— Прости, родная. Прости, что сомневался. Я так ревновал… прости…

— Все же прояснилось. Так что вспоминать… — Ренита пребывала в блаженном ощущении полного счастья, потому что на груди копошилась, схватив сосок розовыми губками, новорожденная дочь, а рядом их обеих обнимал и был готов защитить от всех бед любящий и любимый красавец-муж.

* * *

— Дарий, — окликнул друга Марс. — Слезай с коня. Я придержу тело. Поверь, я знаю, что говорю! Я хоронил Гайю!

Марс едва не сорвался и не продолжил фразу словами: «…когда ты с ней плыл в Сирию». Он очень остро вспомнил свои чувства — мир рушился вокруг него, хотя внешне ничего не изменилось. Вечный Рим, небо, пинии и кипарисы, даже товарищи вокруг были все те же — разве что глаза у ребят были темными от клокотавшей ярости. Такие же, как у отряда Дария сейчас. Марс уже знал, что они едва не растерзали на месте оставшихся в живых при штурме наемников, среди которых оказался и переодетый жрец Изиды. Жреца успел буквально отбить подоспевший вовремя Друз, и Гайя была вызвана срочно из дворца допросить гада, категорически отказывавшегося даже под угрозой пыток что-либо поведать Друзу.

Остальных к тому моменту, когда прибежал Друз, о чем-то спрашивать было бессмысленно — ребята сами по-быстрому задали основные вопросы, получив исчерпывающие ответы, но спрашивали так усердно, что оставили Друзу окровавленные бессознательные тела. Но жреца они не тронули, только жестко скрутили — сообразили, что остальные захваченные поганцы были просто тупыми мордоворотами, в обязанности которых входила защита важной птицы.

— И что дальше? — ровным, но совершенно ничего не выражающим голосом произнес Дарий, все же спрыгивая с коня.

— По порядку. И он установлен не нами, — стараясь выдержать его тон, ответил Марс, понимая, что достаточно одной неверной фразы, чтобы у Дария полностью сорвало крышу. — Проводишь ее к Харону.

Дарий поднял на него свои серые глаза, показавшиеся сейчас Марсу пеплом, остывшим на месте костра к такому же сероватому зимнему рассвету. Холодный тусклый серый цвет, глухой и сыпучий…

Марс, не дожидаясь разрешения или просьбы, сам снял с коня уже окоченевшее тело, показавшееся ему необыкновенно тяжелым по сравнению с тем, какой ему запомнилась Рыбка. Он кивнул Дарию, приглашая его следовать за собой — туда, где уже несколько раз складывали спекулатории погребальные костры для своих товарищей, не вернувшихся из боя.

— Когда? — все также безжизненно уронил Дарий, сам едва не падая, хоть и шел с пустыми руками, не решаясь отобрать у Марса завернутое в его плащ тело любимой.

— На рассвете. Друз уже послал за благовониями, покрывалом и урной.

— Я думал, ее следует отвезти в храм Флоры.

— Зачем? Ее отправят с воинскими почестями. Она же погибла не от того, что за редисом на кипарис полезла. В бою.

Дарий резко вздрогнул от не очень-то уместной шутки Марса, но в глазах появились признаки жизни:

— Наверное, Ксения именно такого конца и хотела себе. Но не так быстро.

— А кто знает, что в этой жизни быстро? — вздохнул Марс, опуская тело на мраморный постамент, предназначенный для погребальных костров. — Тебе вот двадцать четыре. А уже седина пробивается. А Гайя и вовсе с проседью…

— Гайя, — простонал на выдохе Дарий. — Зачем? Нет, почему… Почему моя девочка решила брать с нее пример?

— Наверное, по той же причине, что и ты был в нее влюблен. А я ее люблю почти десять лет. И если бы не случайность, то через несколько лет и Рыбка твоя стала бы такой же прекрасной воительницей. От которой не могут отвести глаз даже враги.

— Но ведь не стала! — Дарий сжал край мраморного постамента так, как будто хотел разломать его в крошку и освободить из каменной ловушки Рыбку.

— На все воля богов.

Марс знал, что Гайя едва успела начать допрос, как в штабную палатку ворвался капсарий, забывший всю воинскую дисциплину и здравый смысл, и увел ее, как выяснилось тут же и облетело весь лагерь, к рожающей Рените.

Фонтей, когда разобрался, в чем дело, запретил наказывать мальчишку, а сам схватился за голову:

— За что боги так меня карают?! Погибшая девочка даже не самое страшное, что могло произойти. Она выбрала путь воина, принесла присягу и погибла в бою. Не она первая и не крайняя, и она знала, на что шла. Но вот полуживой врач?!

— Роды не болезнь, — возразила Гайя, вернувшаяся в штаб, чтобы продолжить допрос жреца. — Ренита сильная женщина, встанет на ноги быстро. Вспомни, командир! Не только Юлия, но и Гортензия легко справились с родами.

— А ребенок? — Фонтей не убирал от виска длинные, покрытые шрамами, выделяющимися на загорелой коже, пальцы. — С мелюзгой у нас дома столько возни! То купают. То пеленки стирают. А у нас в лагере преторианской гвардии будут висеть белые знамена из пеленок?! Мы сдаемся?!

— Поняла, — рассмеялась Гайя. — Ладно, сдаваться будут мои рабыни на заднем дворе, там этого никто не увидит. Не видят же у тебя. Потому что там пеленкам и место. Надо сказать Таранису, чтобы перебрался сегодня же с семьей ко мне.

— А ты? — вмешался молчавший до этого момента Марс.

— Да что я? Разве я дома бываю только для того, чтобы помыться всласть в горячей воде. Но это можно с успехом сделать в любой бане Рима.

— Гайя! — затаенно вздохнул Марс, осознавая, какую возможность дарят ему боги и пытаясь не упустить драгоценный подарок. — Я предлагаю тебе стать на это время моей гостьей… Я не требую ничего в ответ. Просто согласись.

Гайя задумалась. Она безумно устала и чувствовала себя опустошенной. Гибель этой милой, светлой и отважной девочки в очередной раз напомнила ей то, чего она избежала за все эти годы и даже не задумывалась о том, что будет с ней после гибели.

— Знаешь, Марс, а я, пожалуй, приму твое предложение. Косых взглядов нам ли уже с тобой бояться… — поколебалась Гайя.

— Соглашайся, прошу тебя, — еле слышно прошептал Марс. — У меня ты сможешь отдохнуть. Соглашайся, Гайя…

И Гайя согласилась — безмолвно прикрыла ресницы, глядя ему в глаза. И Марс почувствовал такую радость, что даже устыдился — все же их общий друг сорбит по погибшей невесте.

Жрецы Марса и Беллоны завершили погребальную церемонию и собрали прах погибшей девушки в урну.

— У нее были родные? — тихо поинтересовался представитель коллегии авгуров у стоявшего рядом с ним Друза. — Естественно, сюда они бы не успели, если только она не из Рима. Но мы можем сами организовать доставку праха родственникам.

Друз с пониманием взглянул на жреца:

— Благодарю тебя и всю коллегию жрецов за заботу. Но Ксения как раз римлянка. Но вот родных нет. Мать была жрицей-охранницей в храме Флоры… Дальше продолжать?

— Нет. Все понятно. Тогда в некрополе?

— Да. В одном ряду с остальными нашими ребятами.

Друз с тревогой оглянулся на Дария. Никто не ожидал, что так будет переживать, этот офицер, несмотря на сравнительную молодость, привыкший к потерям и сам трижды объявленный погибшим — один раз по указанию Фонтея вместе с Гайей, что они оба не приняли близко к сердцу, больше волнуясь за состояние друзей, получивших это печальное известие, а другие два раза — врачами, не надеявшимися на выздоровление. Друз мысленно сравнивал, как скорбел по «погибшей» Гайе Марс — искренне, глубоко, но оставаясь живым и деятельным. Марс, заподозрив подлог и отказываясь поверить в смерть подруги, по своей горячности несколько раз нарушил воинскую дисциплину, грозил префекту, напился и подрался с пытавшимися его вразумить товарищами — но при этом оставался самим собой. А Дарий умирал вслед за Рыбкой.

Поэтому даже Фонтей отнесся благосклонно к предложению старшего жреца Беллоны забрать Дария в святилище, чтобы там наедине с воинственной богиней он обрел душевное равновесие. Марс сам проводил друга, передал его на попечение жрецов — за сутки Дарий изменился до неузнаваемости и действительно нуждался не в дружеской поддержке, а именно в попечении. Он ничего не ел, не отвечал на попытки друзей заговорить с ним, а когда подошла Гайя, то молча сделал вид, что не заметил ее.

Гайя тоже выглядела измученной, хоть и провела остаток ночи дома у Марса. Он не посмел даже дотронуться до девушки — просто приказал своим домашним рабам обеспечить ей комфорт и покой, приготовить ванну и легкий ужин как только она появится в доме.

Гайя, усталая после долгого допроса захваченного жреца, нашла силы вновь вернуться в госпиталь и проведать Рениту с младенцем. Марс счел нужным проводить ее, деликатно следуя поодаль — он страшно боялся, что девушка сочтет его опеку излишней и заберет назад решение поселиться у него в доме, пока у нее будет обитать семейство Тараниса.

К облегчению Гайи и к огромной радости Марса, Ренита и Таранис согласились, хотя Ренита, уже успевшая привести в порядок и себя, и младенца, пыталась протестовать:

— У меня раненый на руках. В тяжелом состоянии. Никуда не пойду.

— Стоп, — оборвала ее Гайя, и Марс содрогнулся от того количества усталости и боли, которое не смогла скрыть даже железная воля трибуна. — Ты носила семь месяцев. Было время подумать о достойной замене? Мы все надеялись на Ксению, но она не врач! Она была тебе хорошей помощницей, но она бы все равно не заменила бы тебя.

— Думала, — буркнула Ренита. — И больше, чем ты считаешь. И хуже. Просто не ожидала такого быстрого поворота. Но допускала, что могу и не разродиться.

— Это еще с чего?! — Гайя взялась за висок точно таким же жестом, как это делал Фонтей.

— Возраст. Да и неизвестно, чем бы все закончилось, будь это мальчик и доноси я до срока. Какой Таранис и какая я.

— Не думаю, что оно так существенно. Природа разумна. Хотя бывает всякое, — успокоила ее Гайя, любуясь спящей малышкой. — Так что ты надумала тогда?

— Договорилась в храме Эскулапа. Поговорила со своим учителем. Присмотрелась к молодым врачам. И за того, которого я наметила предложить доблестному префекту в качестве замены моей ничтожной особы, могу ручаться.

— Как его найти? И почему ты не обсудила это заранее?

— Надеялась, времени хватит.

— Эх, — устало махнула рукой Гайя, недоумевая, как такая разумная и знающая в своем деле Ренита иногда оказывается совершенно беспомощной в житейских ситуациях, а заодно ругая себя, что не смогла проконтролировать и это. — Отправляюсь на остров Эскулапа. Так кого спросить?

— Вообще-то, старшего жреца, — опомнилась Ренита, в душе которой до сих пор не улеглась буря годичной давности, когда Марс ворвался в храм и уволок ее прямо с приема пациентов.

— Гайя, я с тобой, — полувопросительно произнес Марс.

— Нет, потому что надо кому-то быть рядом с Дарием.

Марс кивнул — в конце концов, ничего опасного Гайе не предстояло. А Дарий действительно нуждался в помощи. Он обернулся к Таранису:

— Сам с переездом справишься?

— А что тут перевозить, кроме моих двух сокровищ? — повел по-прежнему обнаженными плечами Таранис. — Конь мой их не заметит. Он и Кэмилусса носит влегкую.

В результате, Гайя добралась даже не до дома Марса, а просто до своей палатки ровно через сутки, уже после того, как заледеневшего Дария забрали всеми правдами и неправдами с собой жрецы Беллоны, а прах Рыбки был собран в простую урну с чеканными изображениями сцен сражений — такую же, какая полагалась им всем в конце пути рано или поздно. Впрочем, и на это спекулатории особо не рассчитывали — сколько их сгинуло безвестными, совершая свой подвиг совсем не в блестящих доспехах… Только милость богов спасла Кэмиллуса — а сколько их так и ушли под чужими именами, прожив чужие судьбы.

Она без сил рухнула на койку, даже не заметив Марса, стоящего возле полога и глядящего на нее умоляющими глазами. Она почувствовала дуновение его дыхания у самого уха:

— Милая моя… Позволь, я помогу тебе добраться до дому, где ты сможешь помыться, поесть как следует.

— Марс, — пробормотала она, засыпая и прокручивая в мыслях все события безумных суток. — Ренита уехала?

— Сразу же. Я отправил воина с ними, чтобы он привез известия оттуда. Все хорошо. Управляющий получил твое письмо, принял их любезно. Таранис, кстати, уже вернулся.

— Рада.

— Так любимая… Ты же мне обещала… — и Марс подхватил ее на руки, стараясь не разбудить спящего сном честного труженика Квинта.

— Поставь, — зашипела она, тоже не желая мешать отсыпаться Квинту. — Обещала, поеду. И знаешь, я и правда хочу в горячую ванну.

По дороге Гайя, немного разгулявшаяся на свежем воздухе, рассказала Марсу о том, как познакомилась с новым врачом и уже помогла ему обосноваться в госпитале.

— Как по первому впечатлению, то я спокойна. Насчет профессионализма доверяю Рените. Она там бывает часто, знает всех. Но он же еще и воином должен быть.

— И как? — их кони мерно ступали рядом, и Марс с Гайей вели неторопливый разговор.

— Молодой, полный сил, но не юнец. И отец у него врач, так что представляет себе и вызовы к больным среди ночи, и все прочие прелести этой профессии. И на службу согласился идти с радостью.

— Ребята на эти перемены как отреагировали?

— Не успели еще. И чем позже им представится случай «познакомиться» с врачом поближе, тем лучше. Согласен? Но Рутилием он занялся сразу. И ни одного критического замечания в адрес Рениты.

— А было за что? Она безупречна.

— Кто знает. Она же заканчивала перевязку уже в родах. Могла оплошать где.

— Это да. Она нежная такая, — согласился Марс. — Не представляю, как она с болью справилась. Я искренне боялся, что кричать на весь лагерь будет так, что с города не только урбанарии, но и вигилы примчатся.

— Заслуга Тараниса.

Марс даже не попытался помочь Гайе сойти с коня — они спрыгнули на землю одновременно, и их доспехи звякнули тоже одновременно. Но вот войдя с ней в атриум, он не удержался — протянул руку к ее плащу:

— Позволь мне поухаживать за тобой. Ты же моя почетная гостья…

Гайя не стала возражать, и Марс вслед за плащом потянулся к застежкам ее доспехов, безошибочно нащупав их на спине девушки.

— Я сама, — негромко сказала она, но не сделала попыток отстраниться, и Марс освободил ее от тяжести кожи и металла, а затем сбросил и свои.

— Ты чего больше хочешь? Поесть? Ванну?

— Спать, — улыбнулась она ему невеселой улыбкой. — Да вот только боюсь, не засну.

— Рыбка? — тихонько спросил Марс, заметив, как помрачнело ее лицо.

Гайя кивнула.

Марс промолчал, вспоминая, как у погребального костра Дарий вдруг спросил у него:

— Все хотел спросить про Гайю… какой она была.

— В смысле?

— Каким чудом Гайя выжила во всех боях?

— Чудом… — отозвался Марс, погружаясь в воспоминания своей юности. — А еще, она более сдержанная и рано повзрослела.

— Она не была такой непосредственной и восторженной девочкой, когда ты ее встретил?

— Боюсь, она никогда ею не была. А армия просто оказалась созвучна ее сущности.

— А моя Ксения просто жила. И любила все, что дает жизнь. Ей нравилось быть сильной и быстрой. Нравились новые ощущения. Разве Гайя в восемнадцать лет не была такой?

— Честно говоря, мне первый год службы дался слишком тяжело. И она мне помогала, поддерживала. Но как-то я тогда не особо о ней задумывался как о девушке.

— А когда задумался?

— Когда искал среди трупов на поле боя. И нашел с копьем в бедре. И пока нес ее на руках, спотыкаясь во всей этой мешанине железа и крови, она ни разу не застонала и даже попыталась мне улыбнуться. И глаза ее я тогда впервые разглядел… совсем близко от себя… Они цвет меняли от боли. И были такими, как у взрослых воинов. Это трудно выразить. Но у девятнадцатилетней девушки были глаза прошедшего сотни схваток легионера. И это было страшно.

— Но ты же не испугался?

— Испугался. И не знал, что лучше, в тот момент. Мысль билась, что останется калекой и не простит мне, что сам сразу горло не перерезал. Вот тогда и понял, что она красавица, словно сама Минерва спустилась с Олимпа, чтобы помочь нам победить в том бою.

— Но она выжила. А Ксения нет, — промолвил Дарий и снова погрузился в отстраненное забытье, и только отблеск пламени играл в его подернутых холодным пеплом глазах.

И вот теперь Марс вспомнил и этот разговор, и ту юную девочку, мужавшую у него на глазах — и покрывавшуюся шрамами, как они все. Они оставляли за собой мощеные дороги, проложенные по полям и лесам покоренных германских племен, а в отместку борозды оставались на их жилистых, привыкших к любой погоде и тяжестям, телах.

Сейчас она снова была рядом — все такая же красивая, только в золотых волосах пряталась густая проседь, делая их похожими с Рагнаром, волосы которого тоже переливались всеми оттенками золотистых тонов от платины до червонного золота. Марс осторожно расстегнул фибулы ее туники, и она не шелохнулась, давая ткани соскользнуть к ногам. А дальше он увидел ее драконов, и снова потерял голову:

— Моя гордая девочка… Никто не увидит твоих шрамов теперь… но я-то знаю каждый, как и ты мои. И те, что на сердце, тоже.

Марс медленно раздевал Гайю, время от времени ловя ее взгляд — он боялся снова оказаться отвергнутым, и знал, что больше этого не выдержит ни он сам, ни его гордость. Он смирился даже с тем, что волей Аида пришлось разделить с Кэмом право назвать ее своей невестой. Но вот потерять ее навсегда из-за своей оплошности не мог — и знал, что Гайя необыкновенно горда и независима, и что она готова перетерпеть любую боль и усталость, но не попросить помощи. Марс видел, как она измотана и физически и морально — и пытался хоть как-то ей помочь, боясь повторения того, что произошло однажды, когда она потеряла сознание прямо на ступеньках Палатинского дворца, измученная незаживающей раной.

— Гайя, нежная моя красавица, — Марс выцеловывал все изгибы ее тела, чувствуя, как расслабляются напряженные мышцы девушки.

Он подхватил ее на руки и унес в спальню, решив отложить ванную на после. Гайя полуприкрыла глаза, а ее волосы легкой волной свисали вниз, щекоча ему руку. Марс склонился над ее губами:

— Тебе хорошо?

— Да, — еле слышно дрогнул выпуклый розовый рот, и Марс в очередной раз удивился, как ей удается не уродовать свои прекрасные губы, кусая их от боли и напряжения.

Марс обнимал и ласкал Гайю так долго, пока она сама не изогнулась в порыве нежности и не прижалась в его телу своим животом и грудью. И вот тогда он, получив ее полное согласие, дал волю своем желаниям.

Они настолько захлебнулись наслаждением близости, что так и заснули, сплетенные в единое тело, сбросившее с себя оковы условностей и повседневных житейских тягот.

…До ванны они добрались только через несколько часов, когда Гайя, заснувшая в объятиях Марса, сама открыла глаза:

— Ой, Марс, а сейчас утро или вечер?

— Судя по всему, ночь глухая. Или ближе к рассвету. Ты хочешь есть?

— Честно говоря, очень хочу. Но, может, нам не стоит поднимать сейчас весь дом?

— И не придется, — поправил ее локон Марс, убирая его со щеки девушки и прикасаясь еще раз кончиками пальцев к ее нежной коже. — Я велел оставить возле дверей спальни легкий ужин. Фрукты, холодное мясо, медов-фруктовый напиток.

— Согласна! — улыбнулась девушка, и Марсу досталось удовольствие наблюдать как с аппетитом, но без жадности она ест, наслаждаясь каждым кусочком.

Едва Гайя и Марс насытились и ополоснули руки в предусмотрительно приготовленной для них чаше с водой, слегка ароматизированной душистыми лепестками цветов, как они снова почувствовали, как их тянет друг к другу. Волна нежности и желания затопила их в очередной раз, и они не стали противиться своим чувствам — самозабвенно целовались и обнимались, наслаждаясь всем тем, что таилось в их закаленных и тренированных телах, а сейчас требовало выхода не в привычных жестких тренировках, а самым простым и естественным путем…

Гайя мягко улыбнулась и потянулась к Марсу, обвила руками его за шею и поцеловала легким и нежным поцелуем. Для Марса это было самой величайшей и долгожданной наградой, и его сердце пропустило удар, а затем заклокотало у горла, огревая грудь изнутри — а снаружи она пылала от прикосновения губ Гайи.

— Гайя, — простонал он ей в губы и теперь уже он целовал ее, а его пальцы уверенно ласкали ее спину, заставляя выгибаться ему навстречу и льнуть к его телу все сильнее.

Теперь он был уверен, что она не оттолкнет и мог позволить себе медленно наслаждаться нежностью ее кожи, сладостью губ, гибкостью и податливостью ее тела… Марс зарылся лицом в ее волосы — они всегда манили его, а теперь он старался не упустить ни единой возможности снова вдохнуть еле слышный лапах лотоса и ощутить мягкость рыжих завитков.

Обессиленные, они заснули опять в объятиях друг друга, желая сохранить на коже ощущения прикосновений рук и губ друг друга. Марс, с трудом выравнивая дыхание от бродившего в его жилах пьянящего восторга, даже засыпая, думал о том, что боги услышали его молитвы и ниспослали то, о чем он и мечтать вслух не смел — Гайя выбрала его и будет теперь рядом всегда.

Проснулись только когда серый осенний рассвет медленно вполз в спальню сквозь закрытые ставни и занавеси. Гайя опомнилась первой:

— Мы проспали?! Тебе сегодня во дворец?

— Да, — кивнул Марс, тоже поднимаясь на широкой кровати и разминая еще непроснувшееся до конца тело. — Надеюсь, нам уже приготовили горячую воду. Идем?

Пока они наслаждались в меру подогретой водой и душистым галльским мылом, Марс как бы невзначай поинтересовался у Гайи:

— Ты сегодня допоздна? Придешь снова ко мне отдыхать?

Она пожала плечами:

— Марс, неужели ты не привык еще? Разве у нас можно запланировать, во сколько вернешься домой? Это ювелир может лавку закрыть. Или писец в Табулярии стило отложил, встал и отправился восвояси.

— Это да, — Марс энергично растерся чистой простыней и потянулся к приготовленной рабынями чистой тунике, протянув вторую Гайе. — Я скорее имел ввиду, захочешь ли ты…

— Марс, — растроганно улыбнулась Гайя. — Поверь, я очень ценю твою заботу. И тебя тоже очень ценю. Давай доживем до вечера, а там и видно будет. Ты в паре с кем?

— С Рагнаром.

— Привет ему передавай. И не давай ему там особо геройствовать, пусть о мелюзге подумает.

— Ага, — насмешливо отозвался Марс. — А Таранису ты тоже посоветуешь не геройствовать? И командиру? Гайя, сама подумай, ты же не стала бы прятаться за каждый куст, даже если бы стала матерью?

— Не стала бы. Не хотелось бы, чтобы ребенок рос с клеймом «сын трусихи», — немного запальчиво ответила Гайя и помрачнела. — Что об этом говорить? Мы же знаем, этого никогда не произойдет. И обсуждать нечего.

Очарование утра неожиданно развеялось. И Марс проклинал себя за неловкий язык, стараясь загладить вину — заботливо накормил Гайю завтраком, категорически отказавшись отпустить в лагерь голодной:

— Тебе сейчас тренировку вести, силы нужны. И завтра вы с Кэмиллусом нас утром меняете. Тоже не повод ослабеть с голоду. Ешь, это же все твое любимое!

Гайя кивнула — она уже успокоилась, да и не хотела будоражить нервы Марса перед тяжелой сменой:

— Все очень вкусно! Ты прямо угадал мои желания. Фрукты и свежий творог с медом. Что может быть лучше такого завтрака?

— Прости, — вдруг ни к месту прошептал Марс, которого мучало раскаяние от того, что он невольно задел Гайю за живое, напомнив даже не о материнстве, к которому она и не стремилась, а о причине их размолвки год назад, после которой она согласилась на безумно опасную командировку Сирию. — Прости….

Он повторил эту фразу еще раз и осторожно обнял Гайю, отводя назад с ее крепкой загорелой шеи еще слегка влажные после мытья локоны. Марс поцеловал ее возле уха, и она не вырвалась…

Они выехали из ворот одновременно — но дальше пришлось попрощаться. Марсу предстояло до завтрашнего утра охранять императора, а Гайю ждало множество дел, которые она должна была переделать до завтрашнего утра, чтобы со спокойной совестью заступить на свои сутки во дворце. И неплохо было бы, конечно, и отдохнуть — и Гайя искренне радовалась предложению Марса пожить пока у него, хотя и планировала навестить ближе к вечеру Рениту с малышкой.

Едва она спешилась, как навстречу ей попался Друз.

— Гайя, мне надо с тобой поговорить.

— Слушаю. Только постарайся не особо долго, а то мне с отрядом Дария сегодня надо тренировку проводить. Ребята не виноваты, что лишились и товарища. И командира.

— Командира не надолго, положим, — возразил задумчиво Друз.

— Во всяком случае, сегодня Дарий еще в храме Беллоны.

— Это и заставляет напрячься. Потому что нам придется сейчас принимать срочное решение.

Друз был серьезен всегда, но сейчас Гайе в глаза бросилась темная складка, залегшая между его бровями.

— Что произошло за ночь?

— Об этом и хотел поговорить с тобой.

Они широкими шагами приближались к штабу, и Гайя думала о том, что все больше начинает в этой жизни думать о том, что не совсем относится к службе — в том числе и о Марсе с Кэмиллусом. До поры до времени благодаря железной воле их обоих да и просто безумной занятости всей когорты они толком и не вспоминали о вещем сне и воле Аида. Но и Гайя не чувствовала угрызений совести по поводу того, что уже по нескольку раз просыпалась то с Марсом, то с Кэмом — ведь если они все все правильно поняли, Аид назвал ее невестой их обоих, а не женой. Она скорее жалела парней — если она и не собиралась вить гнездо, наполненное детьми и покоем, как это замечательно получилось у Юлии, то не считала себя вправе лишить Кэма и марса такого счастья. И то, как трепетно Марс приглашал ее в свой дом, с одной стороны, было ей очень приятно, а с другой — она боялась вселить в сердце Марса надежды, которым не суждено сбыться.

— Гайя, — деликатно дотронулся до ее локтя Друз, заметив, когда они входили в штабную палатку и оказались лицом к лицу, что она глубоко задумалась. — Ты готова слушать?

— Да. Естественно, — встрепенулась она, силой воли заставляя себя полностью отрешиться от воспоминаний о ласковых поцелуях и нежных ласках Марса.

— Взгляни, — подтолкнул он к ней несколько исписанных скорописью табличек.

— Это допрос, который я вела. Вчера ночью. Чем ты хотел меня удивить?

— Знаю, — кивнул Друз. — А вот теперь взгляни на это.

— А это кото же вы отловили? И почему не вызвали меня?

— А мне ты уже не доверяешь? — хохотнул друз, протирая свой турмалин краем туники. — И Таранису?

— Таранису?! Он не с семьей?

— Он же не умеет кормить грудью, — пожал плечами Друз. — Устроил своих и вернулся. Кстати, просил передать тебе слова благодарности, если встречу тебя первым. Ренита успокоилась, когда поняла, что не так уж и далеко от лагеря твой дом. И вообще-то… Вообще-то ближе, чем дом Марса…

— И чудесно. Если новому врачу понадобится помощь и совет, она сможет быстро оказаться здесь, — пропустила Гайя мимо ушей подколку Друза. — Я могу пустить коня в скачь. А Ренита наверняка предпочтет идти пешком или ее повезут, а с двумя всадниками конь так не разгонится.

— Логично, — согласился Друз. — Давай обратимся к делу. Мы случайно перехватили сообщение. Понимаешь? Случайно! А сколько их дошло до адресата?!

— Кто писал? Кто адресат? Кто нес?

— Нес, как ни странно, офицер…, - Друз устало опустился на свой табурет и закрыл глаза рукой, унимая пульсирующую боль от бесконечной писанины при свете чадящих масляных светильников.

— Писал кто?

Друз встал, прошел к выходу из палатки, обошел ее, судя по времени отсутствия, вокруг и вернулся.

— Гайя… Не ожидал. Честно. С той самой истории с этой гадиной Помпонием я был уверен, что все наши воины просеяны сквозь такое мелкое сито, что подобные вещи просто исключены.

— У любого правила есть исключения, — Гайя постаралась ответить спокойно, но в ее душе творилась невероятная буря.

— Наверное. Утешает, что мотив преступления был совершенно разным. Помпоний был вредителем сознательным, для которого совершенно все имело денежную ценность.

— А для этого? И ты так не сказал, кого же именно задержали? — сердце замерло в груди Гайи в ожидании имени. Она безумно боялась услышать имя кого-то из тех, с кем делила опасности сражения и радость победы — и больше всего опасалась оговора, который тоже нельзя было исключить. Друз кристально честен — но и ему могли подсунуть неверную информацию. Рим помнил проскрипции, которые сотрясали всю империю при Сулле Счастливом — Гайя много слышала противоречивого о тех годах от тех, кому довелось это застать и выжить. И уже на ее юной памяти приходил к власти Октавиан — жестко и кроваво.

— Офицер из обычной преторианской когорты. Те, кто несут охрану дворца. Стоят на посту у всех входов и выходов.

— Странно. У них нет сведений о действиях нашей когорты. А из того, что ты мне дал прочитать, все встало на свои места. И Ксения, Рыбка наша, погибла даже не от дикого стечения обстоятельств. И уж вовсе не от того, что недоученной выпустили. Она была готова. Но и враги были готовы их встретить. И шла бы я на этом месте, сам Дарий, Марс, да кто угодно… Результат был бы тем же.

— Именно. Их ждали.

Гайя еще раз сосредоточенно пробежалась глазами по записям допросов:

— Ничего не понимаю. Какая ему была в том корысть? О деньгах, вообще об оплате здесь ни слова. А знаешь, была бы убежденность, я бы пожалуй, была бы готова увидеть в нем человека. Помнишь ту жрицу с иголками? Вот она, пожалуй, да старый жрец, который пытался меня завербовать, вызвали определенный интерес как противники. Потому что их вела искренняя вера в то, что они делают.

— Как и нас.

— Как и нас. Просто они ошиблись в выборе дороги.

— Знаешь, Гайя, — невесело улыбнулся усталый Друз, почти не спавший уже несколько ночей. — Что мне в тебе нравится, это твоя уверенность.

— А что не нравится? — она резко подняла на него глаза и всмотрелась в чуть сузившиеся от усталости зрачки мужчины.

— Трудно сказать. Ты идеальна. Жаль, что остальные нет. Так что будем делать?

— А мотив у него какой? Именно это от моего понимания ускользает.

— И от моего.

— Могу я с ним сама поговорить? После Тараниса-то это проблематично.

— Можешь. Приказать привести?

— Да.

Гайя ожидала, что арестованного офицера не введут, а внесут — предателей не жаловали нигде, а в преторианской гвардии тем более. Но довольно молодой парень сам держался на ногах, хотя половина его лица заплыла сплошным синяком, а руки были связаны в локтях за спиной. Конвоировавшие его двое спекулаториев, в одном из которых Гайя узнала Вариния, брезгливым движением приказали ему опуститься на табурет напротив Гайи.

Девушка еще раз внимательно оглядела задержанного, припоминая, где и когда конкретно она могла видеть его во дворце, так как сама находилась там довольно много, а уж став личным телохранителем императора тем более. Сейчас, с распухшим лицом и почти закрывшимися от этого глазами, он был малоузнаваем.

— Тебя били при допросе?

Арестованный качнул головой, словно улавливая смысл ее слов, и медленно ответил:

— Нет. Когда брали. Вернее, уже по дороге сюда.

— Вот как? А что же ты не сопротивлялся при аресте? Сразу осознал вину?

— Скорее, не понял, что уже попался.

Гайе понравилось, что парень пытается держаться спокойно и даже немного иронично, и она еще больше почувствовала сомнения в душе — а вдруг его все же оговорили, или обстоятельства самым причудливым образом сложились сами по себе так, что все улики сошлись на нем.

— Теперь ты понимаешь, за что был арестован? И в чем тебя обвиняют?

— Да. Я же все уже рассказал. Как есть. Мне нечего скрывать.

— Кроме одного. Кто отправил тебя с письмом?

— Сам.

— Смысл?

— Что ты от меня хочешь? — задержанный облизнул языком покрытые запекшимися корками разбитые губы, и Гайе с одной стороны было жаль его, потому что она на собственном опыте знала, как ему больно и неприятно, а с другой ей самой хотелось ударить его с ноги так, чтобы он завалился на утоптанный пол палатки, еще раз приложившись об ту землю, которою пытался предать. — Я все сказал. Вину признал. Можете отдать меня ликторам. Можешь и сама перерезать горло, застрелить, срубить голову. Я же тебя знаю, видел, как ты дерешься! Давай, сруби с одного удара, как рубила на тренировочном поле соломенные чучела! Ну же, трибун!

— Прекрати истерику! — рыкнула Гайя.

Она подошла к парню и, борясь с противоречивыми собственными чувствами, нежно коснулась избитого лица, произнесла с грустью и сожалением:

— Что-то я не верю, что он сам такое придумал. К чему? Ваша когорта не обижена жалованием. Поганцы эти тебе ни до, ни после не нужны. Зачем?

Офицер уронил голову на грудь, чтобы не встречаться с ее пронизывающим взглядом — понимал, что еще одна встреча глазами, и он расскажет все. Как влюбился в величественную красавицу Ливию, как императрица снизошла до него, простого декуриона, стоявшего у дверей ее конклава. Прикосновение Гайи до судорог в ногах напомнило ему такое же касание его лица холеными пальцами императрицы, унизанными кольцами — ее рука была мягкой, не такой крепкой и жесткой, как ладонь трибуна, в которой он, несмотря на покрывавшую ее нежную кожу, почувствовал равную себе силу.

А Гайя снова дотронулась до него — убрала со лба несколько прилипших в крови и поту прядей коротко остриженных темно-русых волос, осторожно пощупала скулу:

— Не сломана, — она ободряюще взглянула на парня. — А остальное заживет на три дня, обещаю.

— Меня казнят через три дня?

— Мне кажется, есть более разумные варианты. Мне уже понятно, что ты в чем-то запутался. Или кто-то тебя запутал. Выход есть. Будем исправлять твои ошибки. Сам поможешь задержать остальных гадов. Если захочешь, конечно.

— Враги Рима это и мои враги. Я же присягу давал!

— Да? И сам дал, сам нарушил?

— Но ведь я. И мы все, и ты, доблестный трибун, мы присягали Сенату и народу римскому. И императору. А императрица разве не то же самое. Что и император?

— Тебя Ливия послала? — быстро спросила Гайя, и парень не успел опустить глаза, в которых она все прочитала. — И ты был так восхищен тем, что супруга императора почтила тебя своим вниманием, что был готов для нее сделать все? И шею себе свернуть?

— Всего лишь отнести записку тем людям, о которых она заботится… Она сказала, что не может же в открытую посещать инсулу на Аргилете.

— Понятно все с тобой.

Гайя мучительно соображала — основное решение родилось уже у нее в голове, но теперь предстояло объяснить свой выбор и ребятам, и Фонтею. Ей самой было жаль этого красивого и сильного парня, поддавшегося на совершенно понятную всем уловку — влюбился в жену императора и решил выразить ей свою преданность, даже не задумавшись, что стремления у Ливии и Октавиана могут быть разными и не обязательно направленными на благо Рима. Но из-за его сумасбродной влюбленности погибла Рыбка и тяжело ранен Рутилий… И если с Рутилием он еще сможет сам объясниться, то помочь погибшей девушке-воину уже нечем, как и Дарию. Сердце Гайи сжалось еще мучительнее — она знала, что Дарий находится в храме Беллоны, но это не может продолжаться бесконечно, он должен будет собрать волю в кулак и вернуться к своим обязанностям.

— Ты же знаешь, чем закончились твои действия? — она спросила как бы невзначай, присаживаясь на край стола и перебирая в пальцах забытое Друзом стило.

Арестант шумно выдохнул:

— Знаю… Твои ребята по дороге объяснили, — он, поморщившись, дотронулся плечом заведенной за спину руки до покрытой коричневой коркой скулы, попытался потереть, чтобы унять зуд в собирающейся заживать ссадине. — Поверь, я не хотел. И скажи… Это правда, что тот, которого насмерть положили, девчонка была?

Гайя сдержанно кивнула:

— А в чем разница? Погиб наш товарищ, подготовленный воин. И да, красивая молодая девушка. Любимая девушка. Раз уж для тебя влюбленность не пустой звук и толкнула тебя на такие странные поступки, то попробуй понять чувства того, кто ее любил.

— И кто? — глаза парня стали совершенно больными.

— Это не имеет значения.

— Так что я могу сделать, чтобы расстаться с жизнью не просто так. А еще и принести пользу Риму? Ты начала говорить об этом… Прошу, помоги. Я поступил, как ничтожная самовлюбленная тварь. Думал только о себе. Мне и правда льстило, что сама императрица обратила внимание на меня, обычного солдата, молча стоящего у дверей ее конклава.

— Офицер преторианской гвардии это уже не «обычный солдат», — рявкнула Гайя. — И думать учат в гвардии прежде всего. Те, у кого сил много, а с головой дружбы не водится, камень рубят в каменоломнях!

— Виноват… — парень опустил голову еще ниже, но затем весь как-то подсобрался, поднял голову и уже уверенно взглянул в глаза трибуна. — И готов искупить. Может, ты оставишь свой меч на краю стола? И сама выйдешь на несколько мгновений подышать воздухом?

— У тебя ж руки связаны. Забыл? — глаза Гайи сверкнули насмешливо, и декурион понял, что трибун нарочно провоцирует его или проверяет способность мыслить взвешенно.

— Не забыл. У тебя хороший боевой меч, и я это вижу. Так что одного движения мне хватит перерезать веревку на руках, а второго вогнать меч себе в живот. Антония же никто не обвинил после этого в трусости.

— И сил у тебя хватит? — Гайя снова заглянула ему в глаза, с радостью обнаружив, что того смятения и отчаяния, которое было в самом начале допроса, там уже нет. — А знаешь, у нас в когорте есть воин, который родом с далекого севера, с земель, лежащих за Альбионом. Так у них воин вспарывает себе живот, втыкает меч в землю и ходит вокруг него, наматывая на лезвие свои кишки. Думаю, это несколько сложнее.

Декурион посмотрел на нее расширенными глазами:

— Так не смог бы… А вот выйти на арену к тиграм или своими руками казнить там в поединке пленных наемников вполне готов.

— Хорошо. Это лучше, чем ликторы с розгами. И даже лучше, чем упасть на собственный меч. Я и хотела предложить тебе схватку с наемниками. Но не на арене. И скорей всего, ты не вернешься с это операции, она будет действительно самоубийственной. Но если выживешь, то тебя простят. Даю слово. Кровью искупишь вину.

— Что надо сделать? — в глазах парня снова Гайя заметила перемену чувств, теперь они засветились радостью и облегчением.

— То же самое, что и делал, когда по недомыслию вредил Риму. Передать письмо. Ну и наврать немного.

— И всего то? А дальше?

— А дальше будешь жить. Наверное. Если поганцы тебе поверят. Во всяком случае, отвлечешь их любым способом, пока остальные наши смогут войти, — она вынула нож, висевший у нее на груди, прокрутила в руке, исподволь наблюдая за реакцией своего подопечного, а затем одним взмахом разрезала веревки, которыми были стянуты его руки и ноги. — Разомни плечи и запястья.

Она убрала нож, продолжая изучать парня, который совершенно не дрогнул, когда она взмахнула ножом у него перед лицом, а затем резко завела клинок за спину.

— Зовут тебя как? — нарушила она воцарившееся молчание.

— Гней Луканий.

— Так ты старинного плебейского рода? Надеюсь, твоим родственникам еще не успели сообщить о том, что ты задержан по подозрению в государственной измене и лишен офицерского звания…

— Как лишен?! Уже?!

— А чего ждать?

— Я думал, лишат вместе с головой.

— Нет. А с головой ты просто не дружишь, вот и попал в переделку. Так что, Гней Луканий, у тебя есть возможность не дать старухам Паркам оборвать твою нить. Назад не вернуть, и Рыбку тоже не вернуть. Но позора избежишь.

Гайя вызвала конвой и передала им воинам обретшего привычную осанку декуриона, без лишних подробностей велев молодым воинам отвести его помыться и показать врачу:

— Он должен быть готов до следующей ночи.

Вариний взглянул на нее безумными, побелевшими глазами из-под надвинутого налобника шлема, и она уточнила:

— Готов сражаться.

— На арене? — тихо спросил ее мгновенно успокоившийся Вариний, сам прошедший суровое испытание гладиаторскими боями и сохранивший благодарность в отношении Гайи, трижды спасшей ему жизнь.

— Нет. На арене для него было бы слишком просто.

Вернулся Друз, как только стук шагов конвоя стих за палаткой.

— Гайя, а хочешь знать, для чего нашей милостивой императрице понадобилось вдруг посылать столь странные предупреждения врагам империи?

— Не знаю, — честно призналась Гайя. — Ливия не глупа. И Октавиана она ценит. Не знаю насчет их чувств, и не нам их обсуждать. Но на предательницу она не похожа. Я ж ее так или иначе во дворце вижу часто. И говорить о гнезде измены на Палатине… Нет, я бы не стала торопиться. Тут что-то нечисто, как и с этим Луканием.

— Угадала. Прости, не все свои источники я даже тебе назову. Просто поверь. Но Ливия не предавала Рим. Она просто уничтожала тебя. Надеялась, что ты сама пойдешь на штурм, и потому и посоветовала убивать сразу именно тех, кто зайдет в окно. И смею уверить, она не остановится.

— Меня?!

— Тебя. Приревновала к Октавиану. Тебя надо срочно снимать с дежурств на Палатине. Она уверена, что Октавиан влюблен в тебя. И не с мечами упражняется с тобой, а как бы поделикатнее выразиться… с мечом иного свойства…

— О боги… — Гайя со стоном опустилась на пол, сжимая голову руками.

— Я уже предупредил Фонтея. Да и Волк вошел в норму, так что не переживай.

— О чем именно мне не переживать? — тихо прорычала смертельно бледная девушка, сверкая глазами. — О том, что сама императрица меня ревнует к императору?! О том, что Рыбка по сути заслонила меня собой?! Об этом? Да лучше бы я там и правда сама оказалась, проще сразу всем стало бы…

— Да что ты говоришь такое? — в свою очередь рыкнул на нее обычно невозмутимый Друз. — Что ты тут расселась? Вот потому и не хотел говорить… Но от тебя скрыть ничего невозможно… проболтался, дурень!

— Хорошо, — Гайя рывком вскочила на ноги и оправила перевязь с мечом. — Не любит меня и ладно. Я не медовая слива. Но откуда она узнала о готовящейся операции?

— Подслушала. Она это любит. Подслушать. Подсмотреть. Поднюхать. Октавиан с Фонтеем разговаривал недавно очень серьезно. Его по-прежнему тревожат жрецы Изиды. Их активность.

Гайя сжала пальцами виски — голова разламывалась от всего, что навалилось на нее сейчас.

— Друз, надо докладывать Фонтею план операции на следующую ночь.

Мужчина кивнул:

— Тебе дать табличку и стило? Будешь разрабатывать?

— Придется, — она присела к столу, поплотнее обернув вокруг плечей плащ в холодной уже по-осеннему палатке.

— Дария отзывать из отпуска будем?

— Нет.

— Кого берешь?

— «Кого берешь»? — переспросила она. — То есть для тебя уже понятно, что отряд поведу я сама?

— Естественно. Квинт один не справится. Кэмиллус и Рагнар при сенаторе. Марс и Волк при императоре.

— Вот и ответ.

Вечером накануне операции Гайя оставалась совершенно спокойна. За остававшийся у них вечер и день они успели несколько раз отработать все детали захвата жреца, которого должен был выманить Луканий.

Луканий был уже здесь, рядом с ней и ребятами, и Гайя отметила про себя, что новый врач свое дело знает — лицо парня выглядело почти нормально, опухоль сошла, а синяки и ссадины для молодого воина были обычным делом.

Она еще раз окинула ребят пристальным взглядом, уточнила детали операции:

— Квинт, задача твоей группы проломить стену. И сделать это очень быстро. Перегородки в инсуле, сами знаете, — обратилась Гайя уже не только к Квинту, а уже ко всем его ребятам. — Витрувий писал про них «плетня и мазня».

— Ну да, — кивнул один из спекулаториев посолиднее. — Ивняк, обмазанный штукатуркой и забеленный. Пнешь и развалится.

— А вот несущую стену не завалить даже баллистой. Это учтите, — подал голос другой воин.

— Не волнуйся, трибун, — Квинт был, как всегда, спокоен и по-сельски размерен. — Мы приготовили и молот, и даже топор на всякий случай. Такой, каким вигилы пользуются, германский, на длинной ручке.

— Молодцы, — кивнула Гайя. — Учтите, что придти туда мы должны очень тихо, ничем себя не выдав.

— Пешком по одному пробираться будем? — деловито осведомился кто-то из ребят.

— Не совсем по одному, — Гайя еще раз оглядела сосредоточенных и собранных воинов, готовых выполнить любой ее приказ. — Небольшими группами. По двое, по трое. Доспехи по минимуму. И все тщательно спрятать под плащи, благо, сейчас прохладно.

— А этот? — брезгливо кивнул на Лукания Тит, один из лучших воинов когорты, тоже глубоко переживающий гибель Рыбки и горе Дария.

— Луканий? — переспросила Гайя, нарочито называя его по имени. — А у него тут основная роль. Он заходит спокойно через дверь, поднимается на третий этаж и заходит в ту съемную квартиру, где обитают поганци. Которых только он в лицо и знает. И которые знают его. Пусть не с лучшей для нас стороны, но сейчас это хорошо. Надеюсь, они ему поверят.

— А наша тогда какая задача? — с долей презрения уточнил Тит. — Этого… Лукания… от его же приятелей спасать?

— Нет, — серьезно ответила Гайя. — Ваша задача взять их там всех живыми. Это не наемники, это самые настоящие жрецы. За их египетское происхождение не поручусь, но они все известные в своих кругах шишки кипарисовые. Так что Луканий нам даст время и отвлечет.

— А затем мы проламываем стену и входим. Вяжем жрецов, — подвел итог Квинт.

— Именно так.

— А ты? Ты мне доверишь вести группу? — Квинт проверил ножи, закрепленные на поясе, надетом сразу поверх туники, без доспехов, и завернулся в обычный серый плащ, в каких ходило полгорода ремесленников и вольноотпущенников.

— Естественно. Тем более ты этих ребят знаешь лучше. Мне придется взять на себя руководство всей операцией. И быть готовой принять срочное решение, если что-то пойдет не по плану.

Гайя по примеру Квинта тоже завернулась в плащ — но не мужской, из грубой шерсти, а в плотный, но более изящный, окрашенный в спокойный темно-зеленый цвет и ниспадающий красивыми складками до самых подошв ее кальцей. Плащ надежно скрыл темные браки и короткую тунику, затянутые широким ремнем с прикрепленными к нему несколькими ножнами для разных ножей. В которых Гайя знала толк. Тут были и метательные, и тяжелые боевые ножи, предназначенные для отчаянной рукопашной схватки. Еще несколько небольших метательных ножей было закреплено на левом предплечье девушки.

— Ого, — хмыкнул с уважением Тит, разглядев весь этот арсенал. — Ребята. Я на тренировке видел, как трибун с этими игрушками управляется. Поганцам не позавидую.

— Если все пойдет так, как мы намечаем, — негромко и неторопливо ответила ему Гайя. — То поганци и не увидят ничего этого. А вот поговорить с ними после… Именно ради этого все и затеяно.

Обговорив еще некоторые детали, они разошлись в густеющие сумерки и двинулись в город через разные ворота.

Гайя стояла у трехэтажной инсулы, занимавшей не весь квартал, а только небольшую часть улицы в довольно приличном квартале Квиринала. Она куталась в свой зеленый суконный плащ, край которого надвинула на голову. Черная ткань, который они прикрывали лица во время захватов поганцев, была у нее, как и у остальных спекулаториев на этот раз, наготове засунута за ремень. Гайя своими зоркими глазами уже высмотрела всех, кто должен был собраться возле этого ничем не примечательного дома.

Внешне картина на улице никак не изменилась — стояли и мирно беседовали три молодых парня, громко обсуждая, какие подарки хотели бы получить их подружки, и перемежали разговор взрывами хохота. Недалеко от них два мастеровых возились с держателем для факела на наружной стене дома у входа в небольшую лавку благовоний, приколачивали какую-то рогулину большим молотом. Еще двое мужчин рассматривали выставленный в лавке неподалеку товар шорника — уздечки хорошо выделанной кожи, украшенные бляхами с чеканкой, изящного плетения хлысты, попоны.

Незаметно от снующих по своим делам горожан все они переглянулись между собой и стали неторопливо приближаться к входу в дом. Прошагал бодрой и безмятежной походкой молодой парень в простой тунике и коротком армейском плаще, и со стороны можно было подумать, что он так стремится на свидание со своей подружкой, получив несколько часов свободного времени в награду за доблесть, проявленную в каких-то своих состязаниях, потому что на лице молодого офицера были заметны следы недавней рукопашной схватки, но осанка была гордой, а глаза веселыми. Вот он оглянулся вокруг, словно хотел удостовериться, что летя сюда на крыльях купидона, не перепутал улицу и дверь.

Никто из прохожих не заметил, что молодой офицер обменялся стремительными взглядами с высокой стройной женщиной, чьи выдуваемые резким ветром золотистые кудри так красиво контрастировали в сумерках с тканью ее плаща. Женщина провела какое-то время в лавке благовоний, выбрала небольшой пузырек сирийских духов, перебрав все и найдя единственные, не обладающие тяжелым пряным ароматом. Она расплатилась серебряными сестерциями, чем сразу же снискала симпатии лавочника, постаравшегося тут же предложить взыскательной и искушенной покупательнице посмотреть еще что-нибудь из своего лучшего товара. Красавица не отказалась и даже приобрела вслед за духами небольшую выточенную из красного дерева коробочку с карминовыми румянами. Она убрала покупки в карман своего плаща, поболтала с лавочником о пустяках и еще раз поразила его своей осведомленностью в качестве и ценах всех ухищрений женской красоты. Наконец, попрощавшись с торговцем и пообещав заглянуть в конце месяца. Когда придет новый товар из Сирии, она вышла на улицу, с наслаждением вдыхая свежий воздух после духоты лавки.

Тут она и переглянулась с проходившим мимо офицером — молодая красивая женщина и стройный крепкий парень, они не вызвали подозрения ни у кого. Парень зашел в здание, а женщина неторопливо прошла по улице и скрылась в арке, ведущей во внутренний двор, где располагались наружные деревянные лестницы, ведущие к полукрытым галереям, опоясыващим здание с задней стороны. Женщина поднялась на третий этаж и скрылась в темном коридоре.

— Готовы? — одними губами спросила Гайя ребят, тоже постепенно просочившихся сюда.

Они молча кивнули, избавляясь от всего лишнего и закрывая лица черными масками, осатвлявшими одни глаза — что и делало когорту спекулаториев столь таинственной и пугающей не только для злочинцев, но и для добропорядочных граждан. Впрочем, граждане при всем страхе перед ними, видели в спекулаториях единственную надежную силу, способную истреблять такого скользкого врага, как приспешники Изиды, сманивающие их сыновей и дочерей такой жизнью, о которой не могли помыслить ни Нума Помпилий, ни Катон Порций, ни сами они, выросшие еще на идеалах Юлия Цезаря.

Гайя и Квинт внимательно вслушивались в происходящее за тонкой стенкой. Вот раздался стук в дверь, невнятное бурчание немолодого мужчины в египетским акцентом, выясняющего, кто стучит в дверь и что хочет. А затем они услышали чистый и спокойный голос Лукания:

— Меня опять попросили передать письмо. Та особа, которая благоволит к твоей семье, почтеннейший…

— Да? Давай сюда. Но вот подсказывает мне чутье, что тут что-то не так. В прошлый раз ты не солгал, наши сумели вовремя подготовиться, но все равно этих преданных псов императора оказалось больше. И наш друг оказался в плену. Неужели наша общая знакомая не попыталась вызволить его?

— Наверное, пыталась. Я человек небольшой, у меня есть мои поручения, я их выполняю.

— Да? — снова недоверчиво переспросил египтянин, и Гайя напряглась. — А ты что сделал?

— Я? Вот письмо принес. Разве этого мало?

— Ну расскажи тогда, ты сам где службу несешь? Что делаешь? Да ты не стесняйся, проходи, садись. Вина налить?

— Да я не пью.

— Еще скажи, по девкам не бегаешь.

— Эх, — недостаточно искренне, по мнению Гайи, вздохнул Луканий. — Есть такая слабость.

— А девкам деньги нужны. Хочешь же прирабатывать и ничего особо не делать? Просто будешь нам рассказывать, сколько вас, чем занимаетесь, кого охраняете. И есть ли еще такие же жадные до денег и удовольствий товарищи у тебя?

Луканий замешкался, выбирая правильный ответ, но тут сзади них раздался голос немоложой женщины, выползшей зачем-то на галерею:

— Вот столпились тут! И ходят, и ходят. Чего спрашивается? Что здесь забыли? Вы же здесь не живете все? А столпились. Или напьетесь, или белье с веревок украдете. И девку приволокли! — женщина заметила Гайю, и ее было уже не остановить. — Молоденькая такая, а бесстыжая! Это же надо! Ночь на дворе. А она с парнями шляется неизвестно где!

Гайя не пыталась утихомирить ворчунью, предоставив это ребятам, которые могли обаять кого угодно, подольстить и поулыбаться даже такой злыдне. Ее волновало другое — не услышал бы египтянин и не соотнес бы ее слова с угрозой себе. К тому же спекулатории не знали, сколько людей находятся в комнате за перегородкой и ждали фразы Лукания, в которой он и должен был попытаться сообщить им, к чему готовится.

Но вот она поняла, что нить разговора за стеной чуть утеряла и теперь там творится нечто неожиданное — в разговор включились еще четыре мужских голоса, и их обладатели явно не писцами трудились. И сам разговор уже шел на резких тонах, и мужчины угрожали Луканию, а затем Гайя услышала звук извлекаемого из ножен клинка. Она знала, что у посланного ею на верную смерть парня из оружия только обычный нож на поясе, и против пяти противников ему придется трудно.

Девушка решительно сняла и свернула плащ, бросая его на сложенную в углу стопку плащей ребят, и натянула маску.

— Ты куда? — зашипел Квинт.

— Туда, — она показала пальцем вверх. — Через галерею на крышу, а оттуда в окно.

— Там же ставни. Таранис и тот посмотрел и сказал, что полежит на соседней крыше для подстраховки, но ставню пробить не сможет. А горящими стрелами пожар устроит.

— Вот потому и пойду. А вы отвлечете, пробивая стену.

— Квинт, — подошел к ним Тит. — У нас проблема. Эта стена не ивовая перегородка, а кирпичная.

— Прекрасно, — бросила, убегая, Гайя. — Больше шума.

Она кошкой вскарабкалась на крышу галереи, цепляясь за тонкие оструганные доски, и перебралась на крышу, крытую глиняной черепицей. Ей пришлось распластаться, чтобы не сбить и не заставить хрустеть тонкие пластинки обоженной керамики, и стелиться по ним до ската вверх, а оттуда вниз на другую сторону здания, выходившую непосредственно на улицу. Она встретилась глазами с Таранисом, которого почти не было видно под плащом, сливающимся по цвету с подернутой кое-где серым лишайником черепицей. Таранис кивнул ей утвердительно и снова приник к крыше дома напротив, взяв наизготовку лук.

Гайя осторожно нащупала и покачала руками край крыши, окаймленный деревянным желобом для отвода дождевой воды — он был прочен и выдержит ее вес, если не налегать на него слишком сильно и долго. Девушка еще раз заглянула вниз, удостоверилась, что правильно нашла окно, закрытое ставнями, и еще раз получила кивок Тараниса. Она уцепилась рукам за желоб, дала своему послушному гибкому телу соскользнуть вниз, раскачалась и разжала ладони, влетая с размаху в ставни согнутыми ногами, обутыми в неизменные армейские кальцеи.

Легкие доски поддались напору, и она влетела в полутемное помещение, освещенное лишь парой масляных светильников. Очевидно, их было больше, но пара сосудов уже были опрокинуты в драке и на общее счастье, не успели разгореться, потому что фитили оказались сразу же затоптаны.

В комнате, порядком разгромленной в борьбе, Луканий отбивался от наседавших на него нескольких мужчин, вооруженных кривыми египетскими короткими мечами. Гайя сама удивилась, как долго мальчишка сумел продержаться один, с ножом, к тому же уже получивший несколько ран, обильно заливавших кровью и его, и пол вокруг. Часть крови на полу принадлежала одному их египтян, чей труп валялся под ногами сражающихся.

Гайя сразу же ворвалась вихрем в схватку, даже не успев выхватить нож — и первым же ударом подломила колено одному из жрецов, заставляя того отползти в угол. Второго она оглушила мощным ударом ноги в челюсть, а с третьим сцепилась на ножах, слыша за спиной, как грохает в стену молот, выбивая кирпичи. Стук молота, падающие обломки, посыпавшаяся сверху штукатурка, удары собственного сердца — все слилось внутри нее в сплошную боевую музыку, и тренированное тело делало свою работу само, а мозг холодно и быстро все происходящее. Она понимала, что силы Лукания на исходе и что нельзя убивать с таким трудом выслеженных поганцев, в руках которых была сосредоточена вся торговля дурью в римских притонах.

Но вот кусок стены вывалился почти на нее, едва не ударив куском кирпича по незащищенной ничем, кроме тонкого черного лоскутка голове, но только оцарапав обнаженное плечо. Она успела извернуться, а жрец от неожиданности потерял скорость, и Гайе не составило труда свалить его и плотно прижать к засыпанному штукатуркой деревянному полу.

— Принимай гада, — хрипло, не восстановив еще дыхание, приказала она одному из ворвавшихся ребят.

Остальные сами сориентировались и связали всех пойманных жрецов Изиды, заткнув им рты, потому что те шипели и посылали проклятия на трех языках, зачем-то припомнив и греческий.

— Уводите. Квинт, повозка наша стоит в проулке?

— Должны были подогнать. Значит, стоит.

— Грузите. И погодите, не уезжайте, — она наклонилась над потерявшим сознание окровавленным Луканием, обессиленно распластавшимся на полу.

— Жив? — Квинт присел рядом с ней, помогая перевернуть непослушное тело на спину и заглядывая в глаза.

— Жив. Врача бы скорее.

— Так Планкус в повозке ждать и должен! Позвать?

— Бегом, — Гайя взяла покрытую кровью ладонь Лукания в свои руки, и только сейчас заметила, что они у нее тоже порядком исцарапаны и покрыты ссадинами после лазания по острой черепице. — Мальчик мой, посмотри-ка мне в глаза…

Парень услышал ее голос и с трудом разлепил веки:

— Трибун… Я не подвел тебя? И могу предстать перед Хароном?

— Не подвел, — она бегло осмотрела его повреждения и не нашла ни одного смертельно опасного. — И Харону ты вовсе не нужен. А вот Планкуса ты заинтересуешь. Ему практиковаться надо.

Врач, такой же молодой и сильный парень, как и Луканий, влетел в помещение, даже не задохнувшись на лестнице:

— Недавний знакомый? Повадился ко мне попадать? Рад видеть. Давай-ка перевязываться.

— Ну все, Луканий, ты в надежных руках, — поднялась с колен Гайя, чувствуя, как наваливается усталость и как пот начинает щипать все ее ссадины. — Сейчас ребята поднимутся и отнесут его в повозку.

Врач кивнул:

— Сейчас перехвачу так, чтобы кровь остановить. Остальное уже в госпитале. Жить будет. Парень крепкий, здоровый. Крови потерял много, но это не страшно, хорошая еда, сон, и все вернется.

— Гайя, — окликнул ее Луканий. — Так я прощен?

— Да, конечно. Я подписала приказ еще до выезда. На всякий случай. А вдруг не вернулась бы я?

— Благодарю тебя, — в его выразительных глазах, показавшихся Гайе теперь красивыми и осмысленными, блеснула влага. — Для меня служба это смысл жизни. А ошибся… Сам себе я же этого никогда не прощу. И гибель той девочки себе не прощу…буду и за нее сражаться с нечистью.

Гайя улыбнулась воину из последних сил и вышла на лестницу. Сил спускаться вниз у нее не было — безумно болела спина, ломило задетое в драке левое запястье, снова напомнившее ей о сирийской пустыне. Она сняла маску и подставила лицо и волосы ветру, чтобы он обсушил пот, стекавший ручьями.

Гайя почувствовала колебания дощатой лестницы под ногами и напряглась, готовая отразить неожиданную атаку упущенного при захвате поганца, но тут же расслабилась, заметив в темноте знакомую огромную фигуру мужчины, чьи короткие белоснежные волосы ни с кем другим перепутать было невозможно.

— Кэм? — удивилась она.

Он ни слова ни говоря завернул ее в своей плащ, хранящий тепло его тела, обхватил за плечи:

— Ты решила простудиться? Мокрая вся, а на такой ветродуй выползла! Словно маленькая девочка, честное слово, — и Кэм поцеловал ее в висок, прижимая к себе обеими руками, стараясь защитить от пронизывающего ветра.

Гайя, только сейчас ощутившая, что ночной воздух уже действительно не столь освежающе приятен, как показалось ей вначале, невольно вздрогнула во влажной и ставшей холодной тунике, и Кэм обнял ее еще сильнее:

— Согревайся, милая, и пойдем вниз. Я тебя отвезу.

— А ребята?

— Прости, но я их сам отправил. Квинт не решался без твоего приказа.

— И правильно. Раненого надо скорее довезти до лагеря, — она обернулась к Кэму и наморщила лоб. — Погоди, а ты-то тут каким образом оказался и командуешь? Я же не собиралась тут стоять до утра, уже успела бы добежать до низа, если бы не ты.

— Сменился пораньше. Ребята урбанарии у Соляных ворот сказали, вы вроде на выезд уехали.

— Странно. Они не могли нас видеть.

— Потому и «вроде». Они видели повозку. Пустую, но с врачом.

— Видели и узнали они, значит, видели и узнали остальные, — задумчиво-встревоженно произнесла Гайя, придерживая на кривых и шатающихся ступеньках края не по росту длинного плаща Кэма.

— Вряд ли. Ни возница, ни врач аквилой когорты не размахивали же. Просто мы все уже друг друга знаем. И это неплохо отчасти.

Кэм отвязал своего коня и вскочил на него, подхватив заодно и Гайю:

— Не возражаешь?

— А есть варианты?

— Разве что можно прогуляться пешком. Кстати, не волнуйся, твой плащ ребята забрали оттуда. Хотели тебе отнести наверх, я сказал, что не надо время тратить.

— А какая разница? Если все равно ты шел за мной?

— Хотелось укутать в свой, — хриплым шопотом признался ей на ухо Кэмиллус.

— А сам? Меня отругал, а теперь сам простудишься. Ветер то для всех одинаковый.

— А я плотнее к тебе грудью прижмусь, — в его голосе прозвучали озорные нотки.

Гайя расслабилась, позволив их телам повторить изгибы друг друга, тем самым сберегая тепло. Очень крупный и выносливый, под стать хозяину, конь Кэма быстро довез их до светящегося всеми факелами лагеря, не спящего в уже довольно поздний час. Она первой спрыгнула с коня, не желая представать перед подчиненными в объятиях мужчины.

— Трибун, — официально приветствовал ее Друз. — Ты сама допросишь пленных? Я там уже выполнил некоторые формальности, но детально допрашивать не решился без твоего распоряжения.

— Да дай ты ей хоть воды глоток сделать! — рыкнул Кэм.

— Действительно, — вмешался кто-то из ребят, участвовавших в сегодняшней операции. — Она одна трех здоровых мужиков вырубила. Мы и то устали, а она еще и по крыше лазила.

— Гайя, — незаметно для остальных сжал ее талию под плащом Кэм. — Сколько же можно так рисковать?

— Сколько Риму потребуется, — тихо ответила она и обернулась к Друзу. — Допрошу. Пусть немного посидят под охраной грозного и сурового конвоя. Позаботься об этом. Так они быстрее с мыслями соберутся. А я все же умоюсь, а то в пылище от пуццоланы вся, даже спина чешется. И в госпиталь забегу, проведаю обоих ребят. Больше туда никто не попал?

— Нет, — ответил ей Квинт. — Чисто сработали. Да и тренировки твои дают знать. Не подставляются.

— Гайя, ты хочешь, чтобы я поучаствовал в допросе? — осторожно спросил Кэм, поливая ей на спину из ведра теплую воду, за которой он успел сбегать на полевую кухню.

Девушка фыркнула, ополаскиваясь от остатков жидкой мыльной смеси с мельчайшими частичками растертой пемзы, и накинула на свежевымытые волосы широкое полотенце.

— Ух, холодно и правда! — невольно воскликнула она, поежившись под порывом ветра, потому что место, отведенное для мытья, не было ничем даже огорожено, кроме ровного ряда хозяйственных палаток.

Помыться как следует, поплавать в бассейне и попариться в терпидарии все они ходили в городские бани тогда, когда были свободны от дежурств и тренировок, благо до Рима было рукой подать. С весны и до самых холодов кто хотел, мог сбегать и к Тибру — ребята часто звали с собой Гайю, которая не боялась холодной воды и могла плавать долго и заплывать далеко, и им было с ней весело, потому что девушка сама была не прочь устроить в воде шумную схватку. А вот так наскоро ополоснуться от пота и пыли хватало и этого — спекулатории были закаленными воинами, привыкшими к лишениям куда более серьезным.

Кэм без лишних слов снова накинул на нее плащ поверх полотенца:

— Беги в палатку, одевайся, — и схватил ее за руку.

Гайя и так с трудом сдержалась, чтобы не зашипеть, когда щелочное мыло начало зверски щипать ссадины у нее на коленках и руках, и радовалась только тому, что на улице темно и Кэм ничего не заметил. А теперь она снова прикусила губу, стараясь бежать даже быстрее Кэма — лишь бы ослабить его хватку.

В палатке горела пара светильников, заправленных хорошим очищенным маслом, дававшим ровный яркий свет — их зажег, очевидно, Квинт, тоже забежавший привести себя в порядок. Мужчина заметил их приближение и не стал гасить огонь, хотя сам уже собрался спать и ворочался на койке, заворачиваясь в одеяло.

— Не помешаю? — спросил он усталым голосом у Кэма и Гайи, но даже не успел услышать их ответ, как заснул.

— Да нам все равно убегать. У нас же еще допрос, — на всякий случай ответила ему Гайя, вешая мокрое полотенце на крепление палатки и натягивая чистую тунику.

Она не стеснялась Кэмиллуса — он же сам набивал на ее обнаженное тело этих драконов, и поэтому спокойно накрутила и затянула сублигакулюм, заправила тунику под ремень.

— Я готова.

— Погоди-ка, — остановил ее Кэм. — Повернись-ка левым плечом.

Он прикоснулся губами к небольшой ссадине на ее бицепсе — там, где скользнул по коже острый обломок кирпича, и тут же перехватил ее руки, шумно втянув воздух, как будто больно было ему самому.

— И ты молчала? Милая моя, какая же ты терпеливая… А я дурак, не посмотрел на тебя попристальнее. Ты ж по черепице ползла, мне ребята уже похвастались, и Таранис первый. Покажи коленки. Так и знал! — Кэм вздохнул сокрушенно.

— Тебе неприятно? — с усталой настороженностью спросила Гайя, привыкшая не обращать внимание на такую ерунду, как синяки и ссадины, неизбежные при ее деятельности.

— О чем ты? — не понял Кэмиллус. — Просто я же понимаю, как это все сейчас дерет после мыла. Если я не жалуюсь в подобных случаях, как и ты, то это не значит, что я не ощущаю боль. Ты же собиралась в госпиталь ребят навестить? Заодно и попросишь врача намазать.

— Нет, — в ее голосе было столько решимости, что Кэм мгновенно сдался.

— Хорошо. А мне дашься? Помнишь ту мазь, которой мазал твои татуировки?

— Согласна.

Он проворно нырнул в свои вещи под койкой, извлек сосуд с мазью, усадил Гайю на койку и стал кончиками пальцев втирать снадобье в ее изодранные колени, локти и ладони, прошелся и по плечу.

— Твоя кожа… Она сводит меня с ума. Такая гладкая, плотная, нежная… Тебя хочется целовать и целовать, пройтись губами по всей твоей коже, твоему великолепному телу… — голос Кэма стал хриплым, и Гайя поняла, что еще немного, и его не остановит даже безмятежно спящий Квинт.

— Кэм, ты не забыл? Нам пора. И к ребятам сейчас уже поздно. Пусть спят, и врач пусть тоже отдохнет. Он, кстати, и правда неплохой оказался.

Они закончили допрашивать задержанных тогда, когда уже не только протрубили подъем букцины, но и успели сбегать на пробежку и вернуться воины.

Измученный Друз, руки которого с трудом уже удерживали стило, уполз спать в палатку. Гайя распорядилась отконвоировать рассказавших ей все, что знали и не знали жрецов в военную тюрьму, расположенную в старых каменоломнях у самой городской стены — охранялась тюрьма так, что сбежать оттуда было невозможно, а такого количества зевак и милосердных женщин, приносящих арестантам еду, как возле Маммертинской тюрьмы, расположенной в центре города, там не было.

Они с Кэмом забежали в санитарную палатку:

— Как дела?

Рутилий и Луканий лежали на соседних койках и к, величайшему облегчению Гайи, не пытались подраться даже не потому, что оба были обмотаны бинтами, а потому, болтали о чем-то неторопливо, прихлебывая горячее молоко из объемистых чаш. Врач находился тут же, помогая Луканию справиться с питьем, потому что перевязанная правая рука парня была подвязана к груди на перевязи, а изрезанная в схватке ладонь левой была толсто забинтована. Он с радостью доложил Гайе, что пациенты его вне опасности, а дальнейшее их возвращение в строй — дело времени и хорошего ухода, а вовсе не врачебного искусства.

— Не прибедняйся, от тебя тут еще многое зависит, — засмеялась Гайя. — Но я рада, что вы тут все поладили. Ребята, слушайтесь его, а то Рениту придется позвать.

Рутилий, который Рениту знал, улыбнулся здоровой половиной лица, насколько позволила повязка, а Луканий только заморгал глазами недоуменно.

Уже у своей палатки они столкнулись с Дарием, который о чем-то неохотно отвечал Волку.

Гайя улыбнулась другу:

— Ты вернулся? Я рада. Тебя не хватало. Нам тут пришлось поработать ночью. Вот только управились окончательно.

Кэм о чем-то заговорил с Волком, а Дарий, по-прежнему бледный и заметно исхудавший, обернулся к Гайе:

— Без потерь?

— Один в госпитале.

— Хорошо, что жив остался, — медленно произнес Дарий, и глаза его опять заволокло туманом. — Харон сегодня вдруг остался без работы.

Его красивые губы исказила кривая усмешка, и Гайя не выдержала:

— Хватит! Можно подумать, Ксения была дорога только тебе! Мы все о ней скорбим. Но мы боевое подразделение, и потери неизбежны!

— И поэтому ты так хладнокровно послала ее в бой? И, кстати, ты же сегодня вроде тоже мальчишку, который в госпитале сейчас валяется, отправила на убой?

— На убой? Дарий. Что ты несешь? Тебя не было в тот момент. Если хочешь, я тебя могу посвятить в подробности.

— Не хочу. Не хочу слушать твои холодные рассуждения о долге перед Римом и готовности отдать жизнь. Не знаю, как ты и я, но Ксения точно ничего у Рима не одалживала! Ей не за что было платить Риму своей жизнью!

— Ты еще скажи, что я посылаю в бой детей, чтобы стать легатом поскорее! — нарочно взвилась Гайя, видя, как погружается Дарий в пучину безумия и желая вырвать его из той потусторонней реальности.

Ее уловка удалась — Дарий издал яростный рык и выхватил меч, замахнувшись на нее. В обычной ситуации Гайя легко бы отклонилась бы, перехватила бы его руку и бросила б наземь, отобрав меч — и такой поединок заставил бы вернуться сознание воина.

Но сказалась безумная усталость — и она не успела на полпальца, а Дарий, уже спохватившийся, что творит, но не сумевший остановить начавший свой полет меч, лишь развернул его слегка. И поэтому клинок не врубился ей в голову, а лишь скользнул чуть выше виска, рассекая кожу. Прядь золотых волос упала на утоптанную серую землю, а следом хлынула густая вишневая кровь, заливая ее лицо и белую тунику.

Волк и Кэм разом обернулись на лязг извлекаемого из ножен клинка. Но не успели прыгнуть к ним — настолько мгновенно все произошло. Кэм подхватил за плечи заваливающуюся назад окровавленную девушку, а Волк зажал руку Дарий вместе с мечом, в мгновение ока и без особых усилий согнув сильного и тренированного мужчину таким образом, что он не мог даже шевельнуться.

— Удавлю своими руками, — прошипел Волк на ухо Дарию. — Будешь у Табулярия милостыню просить до конца дней.

— Не надо, — внятно, но слабым голосом произнесла Гайя, и Волк услышал ее, остановил занесенный для удара кулак.

— Ее благодари, — Волк отшвырнул Дария, отобрав у него меч.

— Гайя, — выдохнул Дарий, обретая разум и готовясь расстаться с ним вновь, едва увидел, что натворил.

Кэм молча подхватил окончательно потерявшую сознание девушку и побежал с ней на руках в сторону госпиталя, а Волк удержал рванувшего было за ними Дария:

— Ты уже там не поможешь…

— Я убил ее? Всеблагие боги! О Адрастея, за что ты наслала на меня безумие?

— Возможно, и убил. Висок. Что там говорить. А не насмерть, так она может просто не встать больше. Неизвестно, что лучше, — Волк окинул взглядом Дария. — Не знаю теперь, возвращать ли тебе меч. Под арест бы тебя надо, чтоб охладился.

— Не надо. Я уже насиделся в храме. Меня же жрецы выгнали утром. Сказали, что такая скорбь неугодна богам. Что богам Рима виднее, чью жизнь прервать.

— И ты решил им помочь? И напал на Гайю? Ты хоть знал, что она и в бою побывала ночью, и до утра жрецов допрашивала? Да как она вообще на ногах стояла, не понятно.

Дарий застонал.

— Иди уже. Ты сам себя наказал. И наказывать еще и всю когорту. И того же Квинта, тебя подменяющего, я не хочу, — Волк вернул Дарию меч и оставил его одного.

Кэм с Гайей на руках, зажимая одной ладонью кровоточащую рану у нее на голове, ворвался в палатку к Планкусу:

— Помоги…

Врач вскочил на ноги с койки, на которую прилег после бессонной ночи со своими подопечными и утра, заполненного перевязками и другими процедурами:

— На стол. Вот незадача! За волосами ничего не видно! Густые, вьются. Все с кровью перемешалось, ничего не разобрать. Сбривать придется.

— Нет! — зарычал Кэм. — Я промою каждый волосок. Ты ей жизнь сохрани, главное.

Планкус, в отличие от Рениты, которая взбеленилась бы от попыток спорить с ней, молча приложил к ране кусок полотна, пропитанный отваром, способным остановить кровь, и закрепил его несколькими оборотами бинта. Он умелыми движениями осторожно смыл кровь с ее лица и невольно восхитился вслух:

— Какая же она красивая… Черты лица словно из мрамора выточены на редкость старательным скульптором.

— Она выживет? — прервал его Кэм.

— Вот все, что можно сделать сейчас. И ей нужен покой. Полный покой. Тишина, полумрак. Поить больше. А вот кормить я б не стал до завтра. Она без сознания довольно долго, значит, может быть поврежден мозг. Организм сильный, но надо дать ему время.

— Я могу забрать ее к себе домой?

— Домой? В смысле? В палатку?

— В обычный дом. В Риме.

— Комната на пятом этаже инсулы где-то в Эсквилине?

— Дом. Мой собственный. Я Марциал. Кэмиллус Марциал, патриций. Хотя с Эсквилином ты почти угадал. На Циспии дом…

— Ого, — не сдержал удивления врач, разглядывая этого необычной внешности человека, к тому же оказавшегося, судя по всему, очень состоятельным человеком, раз обладал домом в отстраивавшемся заново богатыми домами районе. — Тогда да.

Кэм гнал коня как безумный. Он пронесся мимо караульных, не обращая внимания на бегущего за ним изо всех сил врача, пытающегося остановить:

— Погоди! Я же не сказал тебе, что можно ее схватить и утащить! Выздоравливать хорошо будет в хороших условиях! А отлежаться надо под присмотром врача!

Планкус, хоть и был здоровым крепким парнем под стать своим новым пациентам, но за конем угнаться не смог. Зато на его крик выскочил Друз и, уяснив, что произошло, заверил врача:

— Кэмиллус ее уже выхаживал. Да и сама Гайя очень сильная. Не только физически. У нее воля к жизни потрясающая. Ты тут несколько дней, и всего не знаешь. А она уже на моей памяти раза три в лежку лежала. И вставала. Правда, ее подруга, врач, которого ты сменил на этом месте, выхаживать ее помогала. Но она сама больше справлялась. А сколько и не говорила вслух. Я просто чуть больше замечаю. Тяжко ей бывает. Уже ведь не юная девочка.

— А сколько ей? Видел два раза, и то мельком. Нанимать приезжала. Да вот на выезде, когда Лукания за руку держала. Знаешь, парень мог бы и уйти. Не от ран самих, а от боли и кровопотери. Она удержала.

— Двадцать восемь вроде.

Планкус присвистнул:

— Надо же. Я врач и то ошибся. Тело как у молодого парня. Крепкое и сильное. Она выкарабкается. И где живет Кэмиллус? Я же имею право ее навестить.

— Имеешь. Но если понадобишься, Кэм сам позовет. Возможно, он притащит к себе Рениту.

— Та подруга-врач?

Друз кивнул.

— Так что возвращайся к себе. Пока остальные больные не разбежались.

— Куда? — всполошился врач.

Друз хохотнул:

— Пойдем, провожу до госпиталя и расскажу. У Рениты сбегали… От ее излишнего усердия.

Кэмиллус погонял коня одними коленями, и прекрасно выдрессированное животное послушно и ровно несло его по дороге к городским воротам, а затем по улочкам и взвозам Рима. Он переводил глаза с дороги на бледное лицо Гайи, настолько белое, что обычный бинт из неотбеленного полотна казался темно-серым на фоне ее мраморной кожи. Врач смыл не успевшую еще запечься кровь с ее лица, а волосы так и остались пропитанными ею, и теперь лежали на его руке багровой массой, придавая девушке вид богини возмездия.

Внезапно Кэм почувствовал, как напряглось тело девушки, и инстинктивно придержал ее крепче — чтобы она не смогла попытаться вскочить на ноги, свалившись при этом с коня и его колен. Он тут же перевел взгляд на ее лицо — длинные ресницы затрепетали, глаза открылись, в них отразилось серое осеннее небо, и от этого взгляд Гайи стал еще глубже.

— Кэм? — произнесла она еще слегка хриплым голосом. — Где мы?

— Мы на коне. В Риме. Ты у меня в объятиях. Все хорошо, — наклонился он к ее губам, не удержавшись от легчайшего поцелуя, только для того, чтобы убедиться, что губы Гайи теплые и живые.

— Хорошо, — согласилась она, и слегка завозилась в его руках, устраиваясь поудобнее. — Только голова болит.

Она попыталась высвободить руку, чтобы дотронуться до своей головы, но Кэм мягко прижал ее к себе, не давая вытащить руку из плаща, в который он ее обернул.

— Куда ты меня привез? — встревоженно спросила Гайя, пытаясь оглядеться вокруг из-под складок плаща и его мощных рук, на которых она лежала даже после того, как Кэм спрыгнул с коня.

— К себе домой. Надеюсь, ты не будешь возражать, милая моя?

— А Марс? Он не обидится?

— Марс сопровождает Октавиана в Путеолы.

— Один? — она решительно завертелась в его объятиях, стремясь встать на ноги.

Кэм взлетел по ступенькам и пронесся прямо в ванную, где опустил драгоценную ношу на широкое мраморное ложе, согретое теплом проходивших под ним и под плитами пола труб гиппокауста.

— Почему же один? С Рагнаром.

— Надолго? — она наконец смогла дотянуться до повязки на своей голове и жестких от полувысохшей крови волос. — Что это за дрянь?

— На пару дней. Не трогай, сейчас сам все сделаю, — как маленькой девочке, ласково и быстро отвечал Кэмиллус сразу на все вопросы Гайи.

Он, по-прежнему не выпуская ее из объятий, отдал несколько распоряжений заглянувшей в дверь пожилой рабыне, а сам продолжил раздевать девушку одной рукой, потому что ее голова покоилась на левом предплечье Кэма и он старался не потревожить ее.

— Пить хочешь? Я велел выжать сок из испанских апельсинов и слегка развести его водой. Будешь?

Она кивнула и прильнула губами к чаше с прохладным, душистым, в меру кислым питьем, а Кэм стал постепенно избавлять ее от пропитаной кровью одежды, на всякий случай внимательно осматривая ее кожу — вдруг он не заметил, и Дарий успел нанести ей еще раны, но, кроме ссадин от черепицы, больше повреждений на ее теле не было.

Наконец, мужчина развязал узлы на ее строфосе и сублигакулюме и опустил ее в наполненную теплой водой ванну:

— Моя умница, — растроганно прошептал он Гайе, поцелуем выражая свое восхищение ее терпением и умением принять помощь тогда, когда это действительно необходимо. — Расслабься, я не дам тебе соскользнуть под воду. Откинься на край ванны, и я промою твои локоны.

— Может, я все же сама? — робко возразила она, чувствуя, что даже если он и согласиться. То сил у нее все равно на это нет.

— Зачем? Доставь мне такое удовольствие. Касаться тебя уже награда.

Кэм вымыл ее с ног до головы, избавляя от потеков крови, залившей девушку с головы и если не до ног, то до пояса точно. Для того, чтобы промыть волосы. Он осторожно снял наложенную врачом повязку и убедился, что кровь давно остановилась. Мужчина разобрал по сторонам жесткие от крови колечки волос — он действительно испугался предложения врача обрить Гайю, чтобы зашить рану, но по дороге успокоился, взял себя в руки и осознал, что если не сделать этого, то волосы попадут в рану и вызовут нагноение. Но, к его облегчению, раны, которую он ожидал увидеть — глубокого развороченного рва с белеюшей на дне костью — он не увидел. Клинок Дария был наточен тщательно, и острейшее тонкое лезвие только слегка надсекло кожу, лишь по случайности задев какой-то сосуд.

— Тебе повезло! — он не скрывал ликования. — Боги действительно хранят тебя! Легкая сечка. Ну а из головы, сама знаешь, крови вытекает почему-то всегда много. Мне помнишь, стрела бок прошила? Так крови было в десять раз меньше, чем когда накануне на тренировке слегка бровь рассекли.

— Будешь зашивать?

— Нет. Разгребу волосы по сторонам и намажу все той же мазью.

— И все? — обрадовалась Гайя.

— И все, — согласился Кэм, ополаскивая ее чистой водой и вынимая из ванны. — И будешь отдыхать. Поспишь, а я попробую для тебя приготовить приятное событие.

— Какое?

— Увидишь, — ответил он загадочно, укрывая ее легким и теплым одеялом, а сам думал, удастся ли ему провернуть задуманное.

Убедившись, что Гайя заснула и велев пожилой рабыне, помнившей еще его мать и даже видевшей мельком отца, быть начеку и выполнить все просьбы гостьи в отношении еды и комфорта, но не давать ей вставать с кровати, Кэм быстрыми шагами вышел из дома. На крыльце он столкнулся с Волком.

— Как она? Я погнался за вами следом в госпиталь, но врач сказал, что ты уже увез ее. Довез живой? — в голосе мужчины звучала такая неподдельная тревога, что Кэм и не знал, толи ему ревновать, толи просто удивиться такому откровенному проявлению человеческих чувств у всегда холодного и сурового Волка.

— Жива.

— Очнулась? Врач сказал, что она вряд ли придет в себя, слишком серьезный удар. Он переживал страшно, что ты ее увез. Боялся, что растрясешь на лошади, и все.

Волк умолчал о том, какое отчаяние охватило его после разговора с врачом. Выслушав тихое, чтобы не слышали остальные раненые, предостережение Планкуса о том, что подобные повреждения часто приводят к необратимым и печальным последствиям, тем более у женщины, и что у Гайи мало шансов сохранить здравый рассудок, даже если она оправится от самой раны, Волк выбежал из санитарной палатки. Он хотел бегом бежать догонять Кэма, но сообразил, что и врач, которого он нашел ошеломленным, растерянным и запыхавшимся, не смог остановить его сразу по горячим следам. Волк сам не заметил, как выскочил на тренировочную площадку — на его пути оказался незамеченный им сразу деревянный столб, на котором отрабатывали удары мечом. Он в сердцах врезал по этому толстому изрубленному полену, вкопанному глубоко в землю — и уже устремившись дальше, услышал за спиной подозрительный сухой хруст…

Кэм, догадавшись по выражению его глаз и по сбитым в кровь рукам о том, что твориться в душе этого сурового воина, взял друга за плечи:

— А она очнулась. В полном сознании. Будет жить! И, знаешь, я рад даже, что ты о ней переживаешь. Это хорошо, что у Гайи столько надежных друзей.

— Она сама надежный друг.

— Это да, — согласился Кэм.

— Увидеть ее можно?

— Она заснула. Я б не стал ее беспокоить. Но обязательно передам, что ты приходил.

— Кстати, ты куда это собрался? Может, я тогда возле нее побуду? Ты скоро?

— Хочу притащить все же Рениту. Здесь недалеко до дома Гайи, где они теперь обитают с Таранисом и дитем.

— Давай. А я все же дождусь твоего возвращения. Хотя сталкиваться с этой шебуршащей мышью облезлой ни малейшего желания.

— Вот нашла у вас коса на камень! — воскликнул Кэм, взлетая на коня. — Она хороший врач и хорошая подруга Гайи. А уж какая она мышь, пусть Таранис разбирается. В конце концов, была бы она другая, ребятам неловко было бы при ней валяться голыми ну и сам понимаешь…

— Понимаю, — кивнул Волк. — Сам через это прошел. И не хотел бы при Гайе обмочить подстилку…

— То-то и оно, — и Кэм умчался.

Но в двух шагах от собственных ворот он увидел бегущую фигуру в белой тунике.

— Кэм! — Дарий задыхался от бешеного бега и волнения. — Она жива?

— А тебе какое дело? — придержал коня Кэмиллус. — Ты хотел ее убить? И ты разве когда промахивался?

Дарий даже не застонал, а взвыл, хватаясь руками за голову. Кэм, испугавшись, что Дарий сейчас сойдет с ума и действительно превратится в одного из тех безумцев, что в зловонных лохмотьях бродят возле храмов и по рынкам Рима, выпрашивая подаяние и бормоча себе под нос то молитвы, то проклятия.

— Успокойся. Жива она. Держи себя в руках, — брезгливо бросил он, подавая коня вперед.

— Можно мне ее увидеть?

— Нет. Нагляделся. И мы на тебя нагляделись. Пошел вон. Мы все теряли товарищей. Но при этом не пытались убить тех, кого в этот раз не достали враги. Ей что, мало ран?

— Не знаю, что и нашло. Как во сне кошмарном. Сначала Ксения, а теперь и Гайя.

Сердце Кэмиллуса болезненно сжалось — Дарий был его давним боевым товарищем, и вместе прошли они многое, и долго думали, что потеряли друг друга навсегда, когда превратности войны раскидали их на несколько лет — израненный Кэмиллус попал к кочевникам, а Дария подобрал все же свой патруль и его переправили в Рим долечиваться, а там и в когорту спекулаториев назначили как проявившего героизм перспективного и храброго офицера.

— Дарий, — примирительно сказал Кэм, в душе которого боролись противоречивые чувства. — Мы это все обсудим позже. Сейчас мне надо привезти Рениту, и я спешу. Вытирать тебе сопли мне некогда. Возвращайся в лагерь. Дел полно, руки твои все равно нужны, да и сам свои мысли приведешь в порядок на тренировке. Прости, я слишком зол сейчас. А Гайя все равно спит, и тревожить ее я просто запрещаю.

Дарий понурил голову и прислонился к стене здания, а Кэмиллус умчался вверх по узкому переулку.

Гайя проснулась, едва погрузившись в дрему — она почувствовала на себе пристальный взгляд.

— Волк? Что ты тут делаешь? — слабо улыбнулась она, борясь с одуряющей слабостью и головной болью.

— Тебя навещаю. Можно?

— Конечно. Но что-то я плохая сейчас хозяйка… Не смогу развлечь тебя даже беседой, — попыталась пошутить девушка.

— И не надо. Я убедился, что с тобой все в порядке, и тебе надо просто отдохнуть. И сейчас уйду.

— Волк! — окликнула его вслед Гайя. — Прошу тебя… Не трогай Дария… я не держу на него зла. Он слишком любил.

— Я тоже когда-то любил. И, к сожалению, долгие годы считал себя умершим и сожженным на погребальном костре вместе с моей девочкой-женой. А вот увидел тебя… И понял, что жизнь прекрасна.

— Не преувеличивай.

— Это правда. Все, спи. Отдыхай, а мы все тебя будем ждать в наши ряды, — Волк не удержался и едва ощутимо коснулся кончиков ее волос.

Она улыбнулась ему и снова бессильно откинулась на подушку, борясь с наваливающимся головокружением. Волк выскользнул из спальни, кивнув пожилой опрятной рабыне с чашей свежего питья в руках возвращающейся в спальню:

— Я буду в атриуме. Понадобиться помощь, зови.

Гайя боролась с тошнотой, накрывающей ее темной влажной пеленой. Подушка казалась ей то раскаленной, то ледяной. Она начала снова проваливаться в сон, но кошмары были настолько явственны, что она не могла понять, Аид явился вслед за Волком в спальню Кэмиллуса или просто снится ей.

— Ты непослушна, девочка, — грозный бог подземелья опирался на свой неизменный двузубец, а за его спиной черным туманом клубилась тень Цербера, и Гайя почувствовала, как страшный пес подземного мира лизнул ее руку, свесившуюся с ложа. Она даже коснулась вроде его густой шерсти и почувствовала, какая она жесткая и холодная.

— В чем я провинилась, могущественный Плутон? — губы ее были непослушны, и она едва смогла произнести одно из имен этого страшного божества.

— Ты невеста двух женихов, помни это…

— Помню. И я люблю их обоих…

Она хотела спросить, что же ей делать со всем этим и даже хотела попросить Аида забрать все же ее с собой, чтобы не мучить ни Марса, ни Кэма, а теперь еще и Волк пугал ее своей откровенностью…

Но резкий стук заставил ее встрепенуться, и она при поднялась на постели, поняв, что все предыдущее было сном, и не ясно теперь, не страшнее ли явь снившегося кошмара.

Вынырнув из сна, она увидела перед собой знакомые серые глаза, полные неприкрытой боли и отчаяния, и удивленно выдохнула: — Дарий? Что ты тут делаешь?

— Прости меня, — Дарий, спрыгнувший с подоконника, бросился на колени возле кровати. — Не мог не увидеть тебя и не попросить прощения. Прости меня, Гайя.

Он робко коснулся ее руки, и Гайя вздрогнула, а Дарий подумал, что это все, конец и она не простит.

— Прости, — снова шепнул он хрипло и встал, чтобы уйти.

Гайя попыталась его удержать, приподнялась на постели и потянулась за тяжело переставляющим ноги Дарием, но впервые в жизни не удержала равновесия и начала падать рядом с краем кровати. Дарий среагировал мгновенно — сказалась многолетняя выучка. Она резко развернулся, прыгнул к ней и успел подхватить девушку как раз в том момент, когда она могла удариться о резной край кровати тем же самым виском.

Он сжимал ее в руках и чувствовал, как у него трясутся руки — она едва не погибла второй раз за несколько часов по его вине.

Гайя приоткрыла глаза:

— Отпусти, ты же меня не перепутал с оливкой и из меня не собираешься выжимать масло?

— Что??? — Дарий с трудом возвращался к реальности.

— У меня всего лишь голова закружилась. Отпусти, я заползу под одеяло, — Гайя попыталась улыбнуться, понимая, что сейчас творится с Дарием и стараясь отвлечь его. — Устала я что-то за эти дни.

Она не стала продолжать фразу и говорить Дарию, что и его удар на самом деле был неслабым, да и пересказывать все же напугавший ее сон тоже не хотелось. Ее тело тоже вздрогнуло вместе с руками Дария — оно невольно вспомнило, как эти руки касались ее, даря невыразимую ласку в душном сирийском воздухе, напоенном горечью утрат и привкусом опасности. Именно благодаря Дарию она сумела пережить ту рану в душе, которая была намного болезненнее всех ран на ее теле — ощутить себя отвергнутой Марсом.

В атриуме за дверью послышались шаги и голоса — Кэмиллуса и женский, такой знакомый и Гайе, и Дарию.

Гайя из последних сил юркнула под одеяло, пряча обнаженное тело, хотя никого из них — ни Дария, ни Кэма, ни тем более Рениты — стесняться ей не было смысла.

И вот уже Ренита возле нее — снова тоненькая, и даже лицо стало прежним и нос снова совсем обычный, и даже темные пятна стали не так заметны.

— Гайя, ласточка моя, что же ты так не бережешься? — Ренита присела на край кровати, привычным жестом согревая свои руки, и начала осторожно ощупывать голову подруги.

— Ренита, ты лучше расскажи о себе! — Гайя слегка отстранилась от ее рук, потому что полностью доверяла Кэмиллусу и считала, что нет смысла устраивать возню вокруг небольшой царапины.

Но для Рениты в медицине мелочей не было, и она продолжала свое:

— Ну-ка, ложись ровно. Посмотри, сколько пальцев? Последи за рукой. А вот так? — Ренита удовлетворенно вздохнула и обернулась к Кэму. — Все хорошо. Но лежать и лежать. Иначе действительно могут быть осложнения. Она же такая… Услышит про тревогу и побежит.

— Не побежит, — улыбнулся Кэм, и тут его взгляд упал на Дария, побледневшего под его тяжелым и холодным взглядом.

Он не успел ничего сказать, как Гайя произнесла твердо, но очень устало, коснувшись руки Кэма:

— Не надо. Он был тогда сам не свой. А я нарочно масла в огонь подлила. Хоть так очнулся.

Дарий посмотрел на нее широко распахнутыми глазами — он понял, что она не держит на него зла. И теперь он был готов принять даже смерть от руки Кэма — и умереть прощенным ею. Поэтому, когда Кэм предложил ему:

— Давай поговорим там, в атриуме, и не будем мешать девчонкам. А то у Рениты времени мало, она же кормит ребенка постоянно, крошечный родился.

Дарий просто кивнул и спокойно пошел за другом, и был удивлен тому, как снова изменился взгляд Кэма — в нем уже не было той холодной ярости. Он не заметил, как Гайя побледнела и попыталась снова рвануть с кровати, но Ренита удержала ее довольно жестко:

— Не смей. Они сами разберутся.

— Кэм убьет его. А виновата я. Я же специально его дразнила! Хоть чем разбить ту скорлупу, в которую он погружался.

— Не убьет. Он же тебе обещал.

— Когда?

— Только что. Он же кивнул тебе. Вот что, голубушка моя. При твоей то наблюдательности… Все, лежать дней семь без движения, без разговоров лишних, и никаких тренировок, борьбы…

Волк, остававшийся все это время в атриуме, увидел, как дверь спальни распахнулась, и оттуда вышел сначала Дарий, а следом и Кэмиллус. Мужчина не стал сразу вмешиваться, хотя и понимал, чем все может закончиться. Но, щадя гордость обоих друзей, решил предоставить им возможность поговорить самим — по крайней мере до того момента, когда Кэм не потеряет власть над собой и не начнет убивать Дария.

Волк остался там, где и сидел — за колонной, в полутемном углу, полуоткинувшись головой на высокую спинку греческого кресла. Он оказался там, когда услышал голос Рениты на крыльце. Встречаться с врачом ему совершенно не хотелось не только потому, что они не нашли общий язык еще тогда, когда он лежал в госпитале после того неприятного случая с иголкой, а Ренита каждый раз терзала его и без того дважды уязвленную гордость своей излишней, до приторности, заботливостью. Он тогда зверски злился на себя, что подпустил близко коварную жрицу, и вдобавок опасался, что не тело не сможет вернуть себе привычную силу и ловкость. Волк мучился от необходимость оправляться на подставленный капсарием, а часто и самой Ренитой горшок, а она еще и называла его «милым маленьким зайчиком» и гладила по голове. Он был безмерно благодарен друзьям, которые помогли ему перебраться к ним выздоравливать и восстанавливаться дальше.

К тому же он только в атриуме, оставшись один, заметил, что правая рука, которой он сшиб тренировочный столб, покрыта кровоточащими еще ссадинами. Волк сообразил, что придирчивый взгляд Рениты может не увидеть горсть сестерциев у себя под ногами, но малейшую царапину она заметит сразу же и начнет кудахтать и мазать.

Хотя, увидев, что Ренита все же согласилась оставить новорожденного ребенка ненадолго на попечение рабынь и приехать к Гайе, его очень обрадовало — он знал, что ребята выздоравливали под руками невзрачной и ворчливой женщины быстро и без последствий. Знал, что и Гайю Ренита несколько раз ставила на ноги, да и всех его друзей.

На счастье, Ренита пронеслась мимо так быстро, что не заметила его вообще, и Волк вздохнул с облегчением. Но вот увидев выражение лица Дария — обреченное принятие судьбы — действительно испугался за молодого воина.

Дарий повернулся к шедшему следом Кэму:

— Чтобы ты не решил сделать, я это заслужил. Защищаться не стану.

Кэм вздохнул и покачал головой, ничего не ответив Дарию.

Волк покинул свое убежище и едва слышно произнес, размышляя сам с собой вслух:

— Жаль, что не встретил ее раньше… — и уже обращаясь к Дарию, прибавил громче: — Она таки вправила тебе мозги, хоть и дорого за это заплатила.

Дарий вскинул на него свои серые глаза, расширенные от внутренней боли. Волк внимательно взглянул в эти глаза и перевел взгляд на Кэма:

— Тебе ж на утро завтра, оставайся с Гайей, я тебя подменю.

Дарий совсем побледнел — ему было бы легче, если бы Кэм сейчас его избил, и он не удивился бы, если бы к Кэму присоединился и Волк — хотя знал, что против них не выстоит. А сейчас друзья переговаривались о своем, а ему достались короткие презрительные фразы и испытующие взгляды. Ему было невыносимо больно слушать, как они, словно позабыв о его присутствии, говорят о ребенке Рениты, которого мельком увидел Кэм, и о том, что сейчас Ренита выйдет и перечислит перечень продуктов и процедур, и им придется лететь на рынок за свежими фруктами и мясом — они обсуждали, как им лучше разделить свои усилия и что лучше купить не отдельно мясо и печенку, а живого ягненка, чтобы убедиться в его здоровье. А уж зарезать живность дело пары мгновений.

Наконец, дверь скрипнула, выпуская Рениту:

— Все не так плохо! Лежать, правильно питаться, ничем не расстраиваться. И никаких мечей. И копий, — прибавила она с угрозой в голосе.

Кэм обернулся к Дарию:

— Завтра можешь ее навестить. И через двери зайти.

— Да, кстати, — вмешался Волк. — Как ты вообще тут оказался?! Мимо моего носа?! Тебя же не было!

— Да, и у меня вопрос тот же, — спохватился Кэм. — Ренита, можешь еще чуть с Гайей побыть? Нам интересно, как он умудрился сюда влезть.

Ренита радостно кивнула и вернулась в спальню.

— Показывай, — обернулся Кэм. — Я этот дом, естественно, с детства не помню, маму выжили отсюда со мной еще в пеленках, но за несколько дней успел все обследовать. И в первую очередь, сами понимаете, ребята, с какой точки зрения… Так вот! В окна влезь невозможно. А в спальню вообще только в крылатых сандалиях Меркурия.

— Могу и показать, — пожал плечами Дарий.

Они вышли во двор и завернули за угол фасада, где дом боковой стеной выходил на срез холма, превращавший эту сторону в неприступную крепость.

Волк и Кэм переглянулись. Волк присвистнул:

— Далеко пойдешь, парень… — в голосе опытного воина чувствовалось уважение.

Они все были обучены штурмовать крепости и пробираться горными тропами, но для этого использовались и приспособленные для этого кинжалы, и веревки. Кэм сам с Гаей и другими ребятами взобрался на маяк, но они шли босые, полуобнаженные и с двумя кинжалами каждый, которыми цеплялись за щели в камнях, а после многие залечивали сорванные ногти и ободранные тела. Но Дарий влез в обычной повседневной одежде преторианца, и не оставил на стене лоскуты кожи и туники.

Кэм рассмеялся и шутливо плнул кулаком в плечо Дария:

— Точно с отчаяния. Ладно, завтра приходи нормально, в дверь. А сейчас загляни к ней ненадолго, успокой, что жив.

Дарий обрадованно исчез, столкнувшись в дверях спальни с Ренитой.

Волк уже не стал возвращаться в дом, вскочил на ждущего его у крыльца коня:

— Ладно, привет всем, а меня служба ждет.

Волк умчался.

Ренита услышала стук копыт, и вскинула испуганные глаза на Дария:

— Кэмиллус ускакал на службу? Вызвали таки? А я? Мне ребенка кормить! — она в отчаянии заломила руки.

— Спокойно, — придержал ее за плечо Дарий. — Ты, кстати, похорошела с тем пор, когда я тебя видел крайний раз. Материнство тебе к лицу. Погоди. Попрощаюсь с Гайей и отвезу.

— А она одна останется?

— Это не Кэм, это Волк уехал скорей всего.

— Волк? А он тоже тут был?

— А ты не знала?

— Впрочем, что мне до него, — отмахнулась Ренита. — Давай, загляни к Гайе, но ненадолго и не наговори ей лишнего.

Дарий скрылся в спальне, и вскоре вышел оттуда с легкой улыбкой на лице и расправленными плечами:

— Ренита, давай я тебя все же сам отвезу, — предложил Дарий. — А Кэм побудет с Гайей.

Ренита согласилась неожиданно легко, но, оказавшись вместе с Дарием на коне Кэма, не удержалась и стала его отчитывать, как мальчишку.

Дарий не стал с ней спорить — во-первых, во многом Ренита была права, да он и сам это знал; а во-вторых, научился с ней справляться, трижды полежав в госпитале на ее попечении. Он был благодарен Рените, что и плечо, и рука сохранила привычную силу и гибкость, а живот не отзывается резкой болью на каждое движение. Как это было попервоначалу.

Подъехав к дому Гайи, он соскочил с коня и хотел уже снять Рениту, как на крыльце показался Таранис. С туго заплетенной сзади косой и в домашней тунике, открывающей одно плечо, он показался Дарию не таким суровым воином, как считали его в когорте. Недавно пришедшие воины и вовсе побаивались Тараниса, наслушавшись рассказов товарищей о мастерски проведенных им допросах.

— Держи свое сокровище! — улыбнулся другу Дарий, и сам вдруг понял, что улыбается.

Таранис подхватил Рениту на руки:

— Мы все без тебя соскучились. Малышка уже крутит ротиком и ворочается в пеленках. Так что ты вовремя. Идем скорее, и по дороге расскажи мне, как там Гайя, — он обернулся к Дарию. — Зайдешь? Мы тебе всегда рады! А ребенок не помеха, моя дочь на редкость спокойная и дружелюбная.

— Ну ты даешь! — тут уже искренне рассмеялся дарий. — Ей три дня хоть есть? И когда это она успела проявить дружелюбие?

— Мне видней, — открыто улыбнулся Таранис, щурясь на внезапно проглянувшее солнце.

— А как назвали?

— Пока никак. Думаем, — развел руками Таранис.

— Наверное, тоже сложно имя выбрать, как и Рагнару с Юлией. Чтоб ничьих предков не обидеть.

— Похоже на то, — согласился Таранис, они пожали друг другу руки, обнялись. И Дарий ускакал в лагерь.

* * *

Гайя после всех волнений и встреч заснула спокойным сном — она была уверена, что Дарий найдет в себе силы вернуться к нормальной жизни, хотя и не исключала того, что больше не будет игривого и наполненного веселой отвагой сероглазого стройного воина. Она достаточно хорошо познакомилась с Волком, чтобы представить, что именно ждет впереди Дария.

Девушка в полудреме думала о Дарии, о Рените, а затем переключилась на Марса, и ее сердце сжалось от необъяснимой тоски. Она вскинулась на кровати и невольно прижала пальцы к едва закрывшейся ране над виском, содрогнувшись от дикой боли во всем теле:

— Кэм, — тихо позвала она, но он уже не спал и вскочил по первому же ее вздоху.

— Милая моя, что ты? Что принести?

— Нет, спасибо, — она бессильно откинулась на подушку, удерживая его руку в своей. — Прости, что разбудила.

— Я не спал. И мне это не сложно, привык на службе в полглаза передохнуть. Так что ты проснулась? Болит рана? Сейчас я еще раз мазью намажу.

— Может, не надо? — жалобно взмолилась Гайя. — А то все волосы будут в мази.

— Промою. Это не страшно. И ты все равно прекрасна. Даже в крови была величественна, как жрица Марса.

— Марс… — простонала Гайя от того, что Кэмиллус невероятным образом прочитал ее мысли.

— Марс вернется через пять дней, — он обнял ее, подоткнув одеяло со всех сторон. — А ты спи. И к его приезду будешь снова здоровенькая и веселая. Договорились?

— И ты спи, ладно? Отдыхай, раз уж есть такая возможность.

Кэм благодаря щедрому предложению Волка провел с любимой два дня.

— Гайя, обещай мне, что я завтра утром застану тебя на месте, — сказал он, подражая ее тону, когда Гайя была вынуждена идти на службу, оставив его раненного выздоравливать у себя дома, и вот теперь все повторялось наоборот. — И желательно спящей. Мне так хочется уже давно… Это просто мечта моя…

— Слушаю, — она оперлась на локоть, закопавшись в подушки.

— Хочу придти, ополоснуться и залезть в теплую, согретую тобой постель. И чтобы ты поцелуями прогнала мою усталость, — выпалил Кэм на одном дыхании.

Гайя зарделась.

— Хорошо. Постараюсь. Надеюсь, и ты вернешься целым, и будешь готов в сражению иного рода…

Гайя проводила взглядом Кэма, прислушалась к удаляющемуся стуку копыт его коня. Она потянулась в постели и вяло подумала о том, что, наверное, надо бы принять ванну и причесаться, но сил по-прежнему не было. Кэм эти две ночи не отходил от нее, спал рядом — но не более того. Он видел, что девушке нездоровится, и старался согреть ее в осторожном кольце рук, легкими движениями пальцев массировал ей затекшую от постоянного лежания спину, растирал плечи и шею.

— Кэм, как я устала уже валяться! — от всего сердца накануне вечером сказала Гайя, когда в очередной раз пришлось воспользоваться помощью рабынь с тазами и полотенцами вместо того, чтобы прыгнуть самой в бассейн с прохладной водой.

— Терпи, так надо, — погладил ее по плечу Кэм, уступая место возле девушки молчаливой, идеально вышколенной рабыне, не позволяющей себе ни одного лишнего слова или взгляда. — Ренита же прописала полный покой.

— Понимаю, — вздохнула Гайя, подставляя свои кудри, тщательно промытые Кэмом от остатков засохшей в них крови, под серебряную гребенку в руках рабыни. — Но как представлю, что опять ребята без моей помощи остались, сердце рвется на части. Еще и Дарий психует, того гляди снова подставится.

— Не подставится, — ухмыльнулся Кэм. — Он с Ренитой так наобщался в прошлые разы, что будет осторожен до конца дней. Как и Волк.

— Волк? Будет осторожен?! — с недоверием переспросила Гайя.

— Во всяком случае, от Рениты он спрятался вчера, — Кэм понизил голос до едва слышного шопота, чтобы сохранить разговор втайне, и наклонился к самому уху Гайи, полусидевшей в подушках, пока рабыня тонкими умелыми пальцами перебирала и расчесывала каждое колечко ее густых и порядком отросших волос.

И вот Кэм уехал на службу, Марс далеко, сопровождает императора в поездке, да и все остальные ее друзья заняты повседневными делами. Гайя с тоской повернулась, устраиваясь поудобнее и усилием воли заставила себя снова заснуть. Она помнила незыблемое убеждение Рениты, что исцеление приходи во сне, и старалась сделать все, чтобы скорее вернуться в строй.

Проснулась она только ближе к вечеру, разбуженная отзвуками голосов в атриуме.

Гайя осторожно приподняла голову, опасаясь нового приступа тошноты, но его не было, да сама по себе голова не так болела уже. Она осторожно села на кровати, прислушиваясь к происходящему — один из голосов ей показался очень знакомым и желанным. Остальные голоса принадлежали управляющему жилища Кэма и старшей рабыне — и они активно и напористо выпроваживали Вариния! Этого Гайя стерпеть не смогла. Она слетела с кровати, завернулась в широкий домашний пеплум, мимоходом плеснула в лицо пару горстей свежей воды из приготовленного для умывания тазика, и выскочила в атриум босиком.

— Вариний? Рада тебя видеть, но что ты тут делаешь? Что случилось? — Гайя подбежала к юноше сама, забыв про субординацию и свое звание трибуна.

Управляющий сделал знак рабыне, и они оба тихо исчезли за колоннами атриума, оставив их наедине.

Вариний, и без того стройный и изящный, вытянулся в струнку перед ней, но поприветствовать по уставу не смог, и смущенно покраснел — его правая рука висела на широкой перевязи. Гайя сразу заметила это, потому и бежала навстречу парню, и сейчас они оба невольно поддержали друг друга и спросили одновременно:

— Все хорошо?

И оба рассмеялись синхронности своих мыслей и движений.

— Присаживайся, — кивнула Гайя на кресло и собралась уже опуститься в соседнее, но Вариний встревожено остановил ее:

— Гайя… Трибун Флавия… Но ты же босиком, замерзнешь. И тебе же велели врачи лежать…

— А ты откуда знаешь? — она прищурила подозрительно глаза. — И куда успел вляпаться?

— Про лежать ребята говорили. Они по тебе очень скучают, просили передавать приветы. И сказали, чтобы я был очень осторожен, рассказывая все наши новости, чтобы ты не нарушила запрет и не примчалась бы в лагерь.

— Что?! — тихо взревела Гайя после таких слов. — Да я немедленно одеваюсь и еду.

— Нет, прошу тебя, — вцепился в нее Вариний здоровой рукой. — А то Дарий мне вторую руку оторвет. Все в порядке! Я и приехал, чтобы рассказать, как Дарий гада изловил.

— Слушаю, — немного успокоилась Гайя, выстраивая порядок вопросов, тучей роящихся у нее в голове.

— Давай ты все же приляжешь, — Вариний посмотрел такими умоляющими глазами, что она сдалась.

— Хорошо. Прилягу. А ты спокойно присядешь и мен все по порядку расскажешь. И начнешь с того, тебя отпустили или сам сбежал. И не из госпиталя ли?

— Нет, — широко улыбнулся юноша. — Там только перевязали и отпустили. Сказали, что повезло, но несколько дней придется помогать Друзу, а не тренироваться. Дарий мне и разрешил погулять в городе и к тебе зайти.

— А остальные?

— Все целы.

— И Дарий?

— И Дарий, — подтвердил Вариний. — Дарий он вообще такой… Ну просто молодец.

— Ну-ка, расскажи, — устроилась поудобнее Гайя, завернувшись в одеяло. — Пить хочешь? Сама знаю, что после ранения пить хочется неимоверно. Вот на столе кувшин с соком.

Вариний зарделся от смущения и удовольствия — Гайя своими словами дала понять, что признает его равным среди воинов когорты. Это было его первое настоящее ранение, и он гордился тем, что получил боевое крещение, потому что разбитый нос на арене, когда та же Гайя его спасла от неминуемой и бесславной гибели, как и побои Требония, он вспоминать не хотел.

Он, немного стесняясь, но охотно выпил чашу сока, предварительно налив такую же Гайе и почтительно вложив ей в руки, а затем принялся рассказывать о том, как днем их собрали по тревоге и отправили в самый запутанный и грязный квартал Субуры, где должны были скрываться наемники, причастные к гибели Рыбки.

Гайя слушала, кивала и думала, что Вариний выбрал свою судьбу совершенно правильно — оратором он никогда бы не стал, даже если бы учился гораздо усерднее, чем воинскому искусству, к которому у него было не только стремление, но и природная способность. Сквозь его восторженный рассказ она видела явственно и своих ребят, и еле слышный шелест идеально пригнанных доспехов, и короткие команды Дария, и даже чувствовала смесь запахов Субуры будничным днем поздней осени.

— Погоди-ка, — остановила она юношу. — А Квинт?

— Квинта с его ребятами уже не было, когда нас отправили. Они утром сразу после построения уехали. Сегодня же День Посейдона. Они храм облазить должны были и все вокруг, еще до церемонии. Марс с Рагнаром сопровождают императора. Волк и Кэмиллус в Сенате.

Гайя кивнула:

— Они уже вернулись, когда ты уходил?

— Нет, церемония же в полдень началась. Нас, как оказалось, потому и дернули, что в основном весь народ у храма Посейдона толпился, и в районе мало кто оставался, даже лавки в основном закрыты.

Она несколько раз осторожно перебила Вариния, задав возникшие вопросы, и, услышав его ответы, успокоилась — Дарий действительно сумел взять себя в руки и действовал так, как от него и ждали: хладнокровно, расчетливо и отважно.

От Вариния она узнала, что Дарий, по своему обыкновению, сам шел впереди, но согласился с предложением Тараниса использовать щит такого вида, каким пользовались кельты — более высокий и широкий, чем римский, прямоугольный, именно на таком подбросили тогда Рагнар и Таранис Гайю на колесницу, когда им пришлось сражаться против нескольких всадников. Такой щит смог укрыть теперь сразу четырех воинов, двигавшихся в затылок друг другу, подстраховывая товарища рукой, положенной на плечо. Именно благодаря этому удалось уберечься от нескольких метательных ножей, которыми «мирные служители Изиды» попытались забросать спекулаториев.

— А ты-то как вляпался?! Сунул куда нос без спроса? — задала вопрос Гая юноше, глядя в его честные, широко распахнутые глаза.

Тот не отвел взгляд, а даже улыбнулся ей в ответ:

— Нет. Я уже больше года в когорте, так что усвоил уроки. И твои, и остальных командиров.

— Интересно, какие же?

— Ну, если лезть впереди всех без команды и без плана, то только остальных подведешь.

— Молодец, — Гайя осторожно пожала его пальцы, высовывающиеся из перевязи, заодно проверяя, теплые ли и гибкие они. — Кстати, не болит?

— Нет, — отмахнулся Вариний. — Оно и правда слегка задело. А остальные все их ножи и стрелы в щит попали, а некоторые по доспехам где звякнули у ребят.

— А Дарий вместе с вами шел?

— Нет. Он с Титом и еще одним парнем крышу проломили и сверху впрыгнули. Там одноэтажный домишка какой-то был, из какой-то гадости построенный, вроде с пожаров собирали то, что не сгорело, бревна там, доски.

— И жрецы Изиды теперь и такой крышей над головой не брезгуют? — искренне удивилась Гайя, помня виллу Луциллы, на которой гады свили свое поганское гнездо, и другие вполне приличные их обиталища. Пусть инсула, но довольно опрятная, такая, аренду жилья в которой может себе позволить далеко не каждый вольноотпущенник. В таких местах селились мелкие чиновники, еще не успевшие набрать взяток на собственный дом, отставные легионеры, писари, начинающие юристы. Зачастую и конторы свои такие юристы и писари открывали здесь же, снимая для этого помещение на нижних этажах.

Вариний пожал плечами, и Гайя про себя туту же отметила, что боль не вынуждает мальчишку сберегать поврежденную руку — значит, и правда все обошлось, а то, что новый врач оказался еще большим перестраховщиком, чем Ренита, она уже поняла.

— И сколько их взяли?

— Трое. Всех живыми. Друз и Дарий их допрашивать собирались.

— Тебе точно не сказали меня позвать? — присела на кровати Гайя. — Может, мне лучше с тобой в лагерь вернуться? И мне спокойнее будет. Не хочу тебя одного, раненного, отпускать в ночь. Уже совсем стемнело.

— Я не маленький, — возразил готовый ощетиниться юноша. — И могу за себя постоять. К тому же в городе праздник Посейдона. И на улице все урбанарии и вигилы. И наших полно.

— Им всем не до тебя. Ты пешком притопал?

— Да. Меня же погулять отпустили.

— Одного?!

— С Титом. Но у Тита девушка есть, дочь пекаря на Аргилете. Они там самые пышные глобули пекут. Титу всегда с собой дают даже не в корзинке, а в полотняном мешке, чтоб побольше донести ребятам. Так что он к красавице Тулии, а я к тебе.

— Договорились, что он зайдет за тобой? Или встретитесь где? Не опоздаешь?

— Тита до утра отпустили. Так что я сам.

— Мне это не нравится. Ты уйдешь, а я тут перевернусь от переживаний. Ты же помнишь, как мне в лудусе руку выбили?

— Да. И ты даже сражалась ею.

— Эх, что с тобой говорить. Сражалась на людях. А в камере, так уж и быть, признаюсь тебе, сознание теряла от боли. Марса спроси.

— Ой, — глаза Вариния стали широченными.

— Так что я знаю, о чем говорю. Подожди меня в атриуме, я быстро оденусь. Заодно и помогу Дарию на допросе.

Гайя собиралась привычными движениями, с радостью обнаружив на спинке стула в углу спальни свою отстиранную от крови форменную тунику. Все ее остальные вещи тоже нашлись неподалеку, приведенные в идеальный порядок чьими-то умелыми и заботливыми руками — и Гайя ломала голову, Кэмиллус это успел сделать, пока она лежала в полусне, граничащем с полубредом, или же приказал своим рабам. Она резко нагнулась, затягивая ремешки кальцей и невольно поморщилась — голова все же давала о себе знать, да и мышцы после нескольких дней лежания были не в лучшей форме. Ей хотелось бы сейчас нырнуть как следует, поплавать, чтобы унять головную боль и разбудить все тело — но времени не было. Она и так боялась, что гордый Вариний улизнет без нее, чтобы не возвращаться в лагерь под ее началом, где все поймут, что она просто не отпустила парня одного, да еще подраненного, поздним вечером.

Она распахнула дверь в атриум, так была уже почти одета, оставалось накинуть плащ, убедилась, что Вариний на месте и вздрогнула от множества голосов у входа. Почему-то сердце схватило как ледяной рукой: «Что-то с Кэмом… Если бы просто нужна была я, прискакал бы один вестовой». Управляющий распахнул дверь, и атриум заполнился ребятами — немного усталыми, но веселыми и здоровыми.

— Гайя! — кинулся к ней Квинт, по-дружески обнимая за плечи. — Рад видеть тебя на ногах!

— И мы-то как рады! — ее обхватили со всех сторон, жали руки, обнимали, задавали кучу вопросов.

— Погодите, — она высвободилась из полутора десятков пар рук. — Вы же меня затискали совсем. И какой пример Варинию подаете?

Квинт обернулся вслед за ее взглядом и присвистнул:

— Мелкий, а с тобой что приключилось?

— Он выезжал днем с Дарием, — опередила юношу, вскочившего с кресла при виде старших товарищей. — Меня вот навестил. И мы вместе собирались вернуться в лагерь. Там Дарий урожай собрал, помогу допросить.

— Погоди, — успокоил ее Квинт. — Тебя вызвали?

— Нет. Но совесть-то у меня есть. И к тому же, — она резко понизила голос, чтобы ее услыхал только Квинт. — Вариния одного не пущу. Он храбрится, но рану я сама не видела, и кто знает, свалится парень без сознания где.

— Это да, — согласился Квинт. — Не проблема. Мне же бойца доверишь? Вариний! Собирайся, с нами пойдешь.

Гайя уточнила:

— А вы пешком?

— Да. Мы же на праздничке порядок обеспечивали. Посмотри, у меня же половина ребят пес знает в чем, ремесленники на отдыхе, и даже небритые.

Гайя окинула ребят, толпящихся вокруг нее, взглядом, от которого и им стало теплее и светлее:

— Думаю, Кэм не обидится, если в его отсутствие я побуду тут хозяйкой и предложу вам умыться и перекусить. Знаю, вы же там за день не присели. А еще топать до лагеря.

— Рассиживаться нам некогда, — заверил ее Квинт. — Но от глотка чего-нибудь теплого не откажемся. Продрогли на этом ветродуе.

Гайя заметила, что управляющий оказался готов к такому повороту событий — понимал, где и кем служит его хозяин, да и его гостья. Она не успела хлопнуть в ладоши, как все такие же молчаливые и предупредительные рабыни внесли кувшины подогретого мульса, наполнившего весь атриум благоуханиями отвара фруктов, меда и пряностей, а также большие блюда с лепешками, щедрыми ломтями холодного мяса и сыром.

— Пока все это не исчезнет, ребята, в лагерь не пойдете! — весело сказала Гайя, приглашая всех присесть на незаметно сдвинутые поближе стулья, кресла и скамьи, словно самостоятельно выползшие в атриум из других помещений.

— А ты? Ты с нами перекусишь?

— Не откажусь. Я же все равно собираюсь с вами отправляться. А там неизвестно на сколько затянется.

— Гайя, — шепнул ей Квинт, устраиваясь рядом. — Уверена? Полежала бы еще немного. Ты же бледная совсем!

— Да я всегда бледная. Я же почти не загораю даже в полях. Разве что в Сирии, — засмеялась она. — И засиделась я уже дома.

Квинт пожал плечами:

— Ну ты взрослый человек, сама разберешься. А мелюзгу этого я сам доведу до койки, обещаю.

Они, обсуждая новости и перебрасываясь шутками, с завидным аппетитом поели, проследив, чтобы и скромный Вариний присоединился к общей трапезе — он был уже полноправным воином когорты и имел полное право быть вместе со всеми без всяких сомнений и раздумий.

Но вот посуда опустела, и Гайя с привычным удовлетворением заметила про себя, что спекулатории приятно отличались даже от остальных легионеров, не то что от поганских наемников — после них рабыням осталось только унести утварь да вернуть на место стулья, а не собирать лужи, кости и обломки по всему атриуму.

Они высыпали гурьбой на крыльцо, и Гайя подумала, что без коня ей тяжело все же придется сейчас, а вывести себе скакуна она сочла совершенно неуместным, если весь отряд идет пешком.

По улице простучали копыта, и Кэм поднял коня на дыбы от неожиданности:

— Квинт, дружище! Ребята! Не ожидал вас тут застать. Хорошо, что навестили Гайю, а то я боялся, она совсем заскучает с ренитиными рекомендациями. Как она там?

— Там? — растерялся Квинт, — Да она же тут.

Кэм разглядел ее отливающие золотом в свете факела кудри и спрыгнул с коня, высоко махнув ногой над мощной шеей животного:

— Гайя! — и подхватил ее на руки, махнув Квинту и ребятам, чтобы уходили, не соблазняя еще не вполне оправившуюся девушку такой близкой возможностью попасть в лагерь.

Она трепыхнулась в его железных объятиях, но не стала устраивать сцену при ребятах, тем более, что на нее вновь навалилась слабость и голова снова стала раскалываться от боли.

— Прости меня, любимая, — шептал Кэм, несясь с ней на руках через весь дом в ванну. — Прости, меня, моя гордая Гайя, я же знаю, как ты не терпишь ни малейшего насилия над собой. Прости, но так надо…

Кэм целовал ее губы, не давая девушке возразить. Ворвавшись в уже освещенное несколькими лампионами с бездымно горящим хорошим маслом помещение ванной, он опустил Гайю прямо тунике в воду, отстегнув лишь доспехи — он видел, как она побледнела, а на скулах заиграли мышцы от едва сдерживаемой боли:

— Любимая, сейчас тебе будет легче, — он судорожно расстегивал свой панцирь на спине, сбросил обувь, тунику, сублигакулюм и погрузился в воду вместе с ней.

Он нежно массировал все ее мышцы, согревая их теплой водой и своими ласками, и все шептал слова прощения — Кэм прекрасно понимал, что Гайю мало что может остановить, если она приняла решение. И то, что девушка не отправилась все же в лагерь, даже превозмогая боль, он мог объяснить только тем, что ей действительно тяжко пришлось. Кэмиллус знал, что его любимая никогда и никому не признается в собственной слабости — и при этом безошибочно видит, кому из друзей нужна ее помощь.

Кэмиллус с восторгом увидел, что ее сомкнутые от боли и обиды ресницы дрогнули, и глубокие, зеленовато-коричневые глаза девушки, переливающиеся от золотистого до глубокого цвета дубовой коры и морской волны одновременно, смотрят на него.

— Я прощен?

Ресницы дрогнули в знак согласия, и красивые, округлые, с четким контуром губы девушки слегка улыбнулись:

— Тебя сложно не простить, Кэм… Особенно сейчас, — она выгнулась дугой под его пальцами, легко и нежно пробежавшими по ее спинке.

Кэм вздрогнул от прикосновения ее живота и бедер к своему телу и снял с нее намокшую тунику, про которую он впопыхах и забыл, стремясь согреть скорее девушку, показавшуюся ему необыкновенно холодной на ощупь на крыльце. Он еще раз пробежал по ее спине, уже не путаясь в мокрых складках ткани — и Гайя заурчала тихонько, словно разнежившаяся кошка, а затем снова выгнулась ему на встречу.

Голос Кэма осекся от захлестнувших чувств, и он хрипло прошептал ей на ухо:

— Не здесь… не в ванне. Я для тебя слишком большой, и тебе будет больно.

Он вылез из ванны с ней на руках, легко перемахнув через бортик, завернул ее в теплую простыню и понес свою драгоценную ношу в спальню.

Они впитывали ласки друг друга и никак не могли насытиться, как будто не будет завтрашнего дня.

— Скоро уже светать будет, — прошептала Гайя Кэму, снова и снова покрывающему поцелуями ее кожу. — Тебе же на службу.

— Ничего страшного. Вечером же снова вернусь. Сенат не круглосуточно. Волк отдыхает в середине дня, пока сенаторы обедают и отдыхают, а ночь охраняет Марциала. А я стою до упора с утра и до вечера, зато ночь могу провести с тобой. И это для меня самая замечательная награда.

— Мне с тобой тоже очень хорошо, — Гайя перебирала пальцами короткие белоснежные волосы Кэма, гладила его словно изваянные из бронзы плечи и скулы, любовалась васильковыми глазами.

— Но что-то гнетет тебя? — Кэм уловил в голосе девушки оттенок щемящей тоски. — Марс?

— И это тоже, — она вздохнула и прижалась к нему. — И это пророчество. У меня до сих пор в голове не укладывается. Я невеста вас обоих. Хвала богам, что они оберегают нас всех троих, и вы оба еще не разу не заявили свои права на меня одновременно. А кто я такая, чтобы идти против воли Аида? Да и против своего сердца тоже. Вы оба мне необыкновенно дороги…

— Не думай об этом сейчас. Богам так угодно, не стоит с ними спорить… Не думай, Гайя… просто ощущай, — он перемежал свои слова с поцелуями, медленно лаская чуствительную кожу ее спины, заставляя девушку забыть обо всем, кроме него, его рук и губ…Не думай, не думай сейчас…

Они все же задремали, вконец утомленные ласками и необыкновенными взлетами к небесам, но годами натренированный мозг заставил обоих проснуться с первыми лучами рассвета.

— Мне пора, — Кэм бережно коснулся ее слегка припухших губ. — А ты будь умницей. К тому же обещание ты не сдержала.

— Какое?

— Дождаться меня в кровати.

— Но насчет ванны же все состоялось.

— Только за счет моей скорости. И моего коня. А опоздай я на несколько мгновений, ты бы устремилась бы допрашивать поганцев. А я ведь хотел завернуть к знакомому мяснику для тебя за лакомством. Он как раз с вечера режет скот для утренней продажи, чтобы успеть подвесить туши спустить кровь…

Гайя невольно облизнулась, и Кэм заметил это:

— Так что по воле опять же провидения ты вчера осталась без угощения. Но сегодня точно привезу тебе свежую теплую печенку.

— Буду ждать, — заверила она, придав лицу выражение маленькой девочки, страстно мечтающей о подарке, а затем прибавила обычным голосом. — Но ты же понимаешь, что служба превыше всего. Вчера действительно обошлись без меня, иначе, сам знаешь, ни Друз, ни Фонтей не постеснялись бы меня вызвать, и правильно бы сделали. В крайнем случае с них сталось бы и на носилках притащить.

— Милая моя, все я понимаю, — он снова поцеловал ее, вглядываясь в любимые и потрясающе выразительные глаза. — И для меня. Иначе бы плюнул бы на какую-нибудь лавку оружейную и сидел бы возле тебя. Кстати, ты же понимаешь, что мне теперь, как и тебе, и Марсу, да и многим нашим, не надо служить ради куска хлеба. Пусть и с маслом и с колбасой, а сверху сыр. Все это половина когорты и так может иметь спокойно, просто сидя дома и наслаждаясь своими именитыми и трудолюбивыми предками.

— Понимаю. Я бы не смогла бы просто так сидеть на пирах и звенеть драгоценностями, зная, что твориться за идеально выбеленными фасадами Рима.

— И я не могу. И Марс, и Волк, и все остальные. Так что я же не запираю тебя в доме и не пытаюсь что-то запретить. Просто прошу поберечь себя еще немного, чтобы окрепнуть до конца.

— И снова в бой! — она задорно откинула назад еще спутанные после бурной ночи локоны.

— Конечно, — Кэм нашел в себе силы отрваться от любимой и вскочил на коня. — До вечера.

— До вечера! Жду! — махнула она рукой на прощание и побрела вздремнуть еще немного, попросив управляющего приготовить ей попозже ванну, но не очень горячую. Ей хотелось прохладной чистой воды, которую она ощущала бы всей кожей, как и поцелуи Кэма.

— Прохладной? — уточнил управляющий. — Я думал, только хозяин любит по утрам купаться в ледяной воде. Гиппокауст топят постоянно, поэтому могу тебе предложить любую. А прохладную хоть сейчас.

— А я, пожалуй, согласна и прямо сейчас, — решила Гайя.

Она представила, как освежится, а за это время рабыни успеют переменить истерзанные за ночь простыни, и она раскинется на чистом белье свежевымытым телом и забудется еще на пару часов, вспоминая ласки Кэмиллуса.

Но не успела Гайя выйти из ванны, как управляющий доложил о прибытии вестового. Молодой солдат поприветствовал ее по всем правилам, словно и не видел, что трибун одета всего лишь в кое-где влажный от стекающих с волос капель воды домашний голубой пеплум.

— А где письмо? — поинтересовалась она, думая, что совсем зеленый паренек просто забыл передать ей свиток из-за ее совсем неуставного вида.

— Доблестный трибун, у меня устный приказ. Доблестный и высокочтимый префект приказал тебе как можно скорее прибыть в лагерь для получения нового задания.

— Подожди немного. Я быстро. Садись, ешь фрукты.

— Но, — в глазах парня мелькнул почти страх, он впервые оказался в таком богатом доме, да еще перед старшим офицером, одетым к тому же в женское платье и вообще красавицей, о каких он только мог слышать.

— Никаких но. Это приказ. Сиди и ешь, — она бегом неслась в спальню, моля богов, чтобы тунику, намоченную вчера Кэмом, успели высушить.

Гайя вздохнула с облегчением — туника была на месте и снова в идеальном состоянии. «Когда они только успевают», — с благодарностью подумала она, вбросила меч в ножны и вышла в атриум.

Они одновременно с мальчишкой вскочили на коней, и тут ей навстречу выскочил на таком же белом скакуне Волк:

— Гайя, хвала богам, я застал тебя. По дороге обсудим кое-что.

— Что именно?

Волк приказал вестовому возвращаться в лагерь и доложить о выполнении приказа.

— Гайя, ты не знаешь, для чего тебя вызвали?

— Новое задание, — беспечно повела она плечами. — И я рада. Засиделась. Запуталась.

Волк с некоторым удивлением глянул на нее — он искреннем думал, что для Гайи нет нерешенных вопросов.

— И я рад. И сам сгораю от любопытства. Сдернули же прямо с дежурства в Сенате.

— Кэм знает?

— Нет. Мы с Дарием дежурили, а Кэмиллуса с утра сразу отправили в Помпеи, сменить Марса.

— Что с ним?!

— Сама же понимаешь, — помрачнел Волк. — Особа императора интересует слишком многих.

— Марс жив?!

— Жив точно. Ничего серьезного. В донесении все подробно указано. Просто с порезом на бедре нет смысла рисковать и собой, и императором, и Рагнаром.

— Когда?

— Вчера поздним вечером. Пока разобрались, пока написали. Ночь виаторы скакали.

Гайя сжала пальцами снова занывший висок — ведь именно в это время она так остро подумала вчера о Марсе, и он там принял на себя удар, направленный в императора, как и положено телохранителю. Ей стало так больно и тревожно, что она невольно сжала бока коня коленями, и послушное животное пустилось в галоп, приняв это за команду. Волк тоже пустил своего коня вперед, стараясь догнать Гайю.

Фонтей по обыкновению мерял палатку шагами, как всегда, безупречно выбритый и в свежей тунике, хотя по первому же взгляду на его лицо Гайя поняла, что префекта подняли слишком рано, а лег он слишком поздно:

— Ребята, думаю, вы уже поняли. Волк, ты ввел Гайю уже в курс дела?

Они оба кивнули, и он удовлетворенно вздохнул, слегка расслабляясь.

— Гайя, я знаю, вы с Марсом дружны, так что спешу успокоить, он сам верхом уже выехал сюда вместе с виатором. К вечеру в Риме будет, а Планкус их перехватит на подъезде. Да и там же не дурни одни вокруг, врач императора перевязку делал. Все, спокойна, девочка моя? А теперь о вас обоих. Гайя, платья целы дворцовые?

— Почти. Пара только пострадала на операциях, — она слукавила, потому что одно из них порвал Марс в пылу горячей ревности.

— Отлично. Роль жены посланника тебе как нельзя кстати. И я помню о твоем досадном ранении, но ты по обстоятельствам будешь в лектике путешествовать, так что успеешь восстановиться. И остановки в лучших постоялых дворах.

— А посланник?

— Волк, кто же еще. У него стать патриция в крови, да и опыт в таких делах огромен.

Она коротко кивнула и спросила, уже понимая, что предстоит что-то очень серьезное, неординарное и опасное, и спросила:

— Задача?

— Вчерашнее нападение многое показало. Вот вы туда и отправляетесь. Конечно, мне проще было бы послать туда целый отряд всадников. Но это было бы слишком ярко, хотя и быстро. Вы потеряете пару дней. За это время и император оттуда уедет. И все как бы успокоится. Вот у вас и будут руки развязаны. Покрутитесь среди местной знати. Посмотрите, чем там дышат после отъезда императора. О чем говорят.

Гайя и Волк слаженно кивнули.

— А тех, кто напал на императора, задержали?

— Нет. Потому понадобилась такая сложная игра. Там не сумасшедший фанатик действовал. Нападавший буквально растворился в городе.

— Так Помпеи же крошечный городишко? — удивилась Гайя. — Там и куникулов подземных таких нет, как у нас.

— Ну какие-то есть. Вот и разберетесь во всем на месте. Сами по куникулам, конечно, не лазайте. Мне больше даже надо не самого гада за ухо чтоб привели, а понять, насколько там глубока зараза, — префект сунул руку за пазуху и достал свиток, запечатанный личной печатью императора. — Это тебе лично передали.

Волк протянул руку, оглядел печать, сломал ее и развернул пергамент, испещренный значками, смысл которых не поняли ни Гайя, ни префект, пробежал глазами несколько раз и сунул тонко выделанную кожу в пламя лампиона, наполнив удушливой вонью штабную палатку.

Гайя встала и откинула полог, при этом от нее не укрылось, когда она проходила мимо Волка, что его глаза на миг изменились, и она почувствовала тревогу. Но префект молчал, как будто ничего не произошло, и она сочла нелепым спрашивать сейчас.

Они оба уточнили еще раз незначительные детали, и договорились встретиться уже дома у Волка, куда Гайя должна прибыть через два часа уже в образе жены посланника и в лектике.

Дарий перехватил ее у выхода из лагеря, у коновязи:

— Уезжаешь. Знаю. Береги себя.

— И ты.

— Марсу что передать?

— Да, конечно…, - она растерялась. — Привет. Скорейшего выздоровления.

— Ты вернешься, он уже на ногах будет. Декады не пройдет.

— Надеюсь. Но вы тут все берегите себя.

— И ты, — еще раз повторил Дарий, любуясь ее статью. — Береги себя.

Он порывисто обнял ее, и Гайя не стала противиться:

— Ты и соскучиться не успеешь!

Но Дарий все равно почувствовал в душе тревогу, провожая ее взглядом, уносящуюся по дороге к городу, освещенную случайным лучом декабрьского солнца:

— Только вернись целой и невредимой. Я не могу потерять еще и тебя… — едва слышно выдохнул он.

О письме императора Гайя вспомнила уже тогда, когда они покидали город — торжественный и медленный выезд посланника в тоге с двумя пурпурными полосами и его красавицы жены, чья унизанная кольцами рука с подкрашенными ноготками-миндалинками тронула кожаную занавеску:

— Что все же за письмо? Я должна о нем знать?

Хотя она спросила очень тихо, Волк ответил ей громким голосом, с нотками легкой утомленности всей этой церемонией проводов в воротах:

— Все хорошо, дорогая, император желает нам доброй дороги и сожалеет, что нам приходится выезжать до его возвращения.

Охрана, сопровождающая их, медленно тронула коней, а следом подхватили, подстраховывая, лектику, закрепленную к тягловым лошадям, два верных нубийца. Маленькая процессия тронулась по Аппиевой дороге, постепенно скрываясь из виду.

Ни Гайя, ни более опытный в подобных делах Волк и не подозревали, что их задание окажется настолько опасным…

Content

Елена Вихрева, Людмила Скрипник
НЕВЕСТА СМЕРТИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15