Михаил Зуев

Патч. Канун

© Текст. Михаил Зуев, 2019

https://www.facebook.com/formikezuev

© Дизайн. Алекс Андреев

© Оформление. ООО «Издательство АСТ»

* * *

Соне, с надеждой.

Уважаемый читатель!

В моей книге работает технология дополненной реальности (Augmented Reality Technology). Чтобы быть во всеоружии, загрузите в ваш телефон приложение Alchemy AR. Оно доступно как для Apple iPhone, так и для Google Android. Встретив в книге кодированные рисунки и видеосюжеты – вы легко поймете, что это именно они, – запустите Alchemy AR, наведите камеру телефона на кодовое поле и следите за происходящим на вашем экране. Кстати, первый код дополненной реальности ждет вас уже на следующей странице.

Автор

Предисловие автора

Предисловие художника

Чем дальше в лес, тем в нем матёрей волки

Чем дольше век, тем в нем заметней ржа,

Что днища лодок ест, и сталь иголки,

Блеск ножниц, острие карандаша

Приравнены к оружию, изъяты,

На крайний случай сточены. И лишь

Отцовы латы, дедовы заплаты,

Прабабкин плат ты доблестно хранишь.

Но помни, о дитя больного века,

Чернильниц хлеб чернильным молоком

Прихлебывая – лес дрожит от снега,

И волки ссут и плачут кипятком.

Ольга Левская

Глава 01

Сон ускользнул, как не было. Испарился без будильника. Цифры проекционных часов на потолке пульсировали, то набирая, то ослабляя яркость. Около девяти, но в комнате с не зашторенным на ночь окном отчего-то было подозрительно светло. Наверняка, подумал Андрей, за ночь выпал снег. И не просто снег. А много снега. Декабрь – всегда декабрь. Несколько следующих, последних между сном и утром, минут он лежал неподвижно, распластавшись по шелку простыни, растекшись телом и мыслями, словно прислушиваясь к своему нынешнему состоянию. Сложному, странному, но приятному.

Голова не болела. Совсем. Так, слегка, наблюдалась некоторая воздушность и игривость, но – ничего серьезного. Прошло без последствий. Не отрывая головы от подушки, Андрей нащупал на полу бутылку боржоми, отвернул пробку, сделал пару объемных глотков, прогоняя намечающийся сушняк. Да, конечно, не будем отрицать, позволили вы себе, молодой человек, вчера лишнего, спору нет. Но ведь не надрался же! Наконец, ему стала понятна истинная причина такой легкости: впервые за долгие дни можно было расслабиться. Вот просто взять – и расслабиться. Лежать и плевать в потолок, в переносном смысле, а если захочется – так и в прямом. Не бежать никуда, не спешить, не начинать побудку с электронной почты вместо туалета и ванной. Не застывать, не успев одеться, в позе лотоса в глубоком кресле возле хищных мониторов, вычитывая на пока свежую еще голову пришедшие сквозь прерванный в полчетвертого утра сон очередные гениальные абзацы. Не накидывать с отвращением в телефон строчки новых дел на сегодня, взирая с тоской на так и не выполненное вчера (и позавчера, и позапозавчера).

А вот теперь можно было просто ничего не делать. Ничего. Ни-че-го-шень-ки. Совсем ни фига. Сдан проект. Сдан. Закрыт. Сдан и закрыт с триумфальным результатом! Всё! Свободен на четыре месяца. Как ветер в поле! Никакой Москвы, никакого офиса, никакой зимы. Сто двадцать два дня подряд – я не ваш, я ушел, я ничей, я свой и только свой!

Андрей закинул в рот последнюю «житанину» из мятой пачки, прикусил зубами, щелкнул бензиновым огнивом «зиппо». Глубоко, с чувством затянулся. Сделав паузу, с драконьим присвистом выпустил дым через ноздри и легким пружинистым движением сорокапятилетнего знающего себе цену альфа-самца соскочил с распростертого под ним дивана. Потянулся – до хруста в суставах, подошел к окну.

Замело. Серьезно и, похоже, надолго. По Беговой еле плелся нескончаемый автомобильный поток. У въезда в тоннель под Ленинградкой три мелких машинешки (у Андрея было для них специальное смешное слово – «колобашки») сцепились боками и бамперами, образовав бестолковый островок из грязного дешевого железа; его было вынуждено обтекать безбожно тормозящее, из-за нежданного препятствия и отвратного непрекращающегося снега, Третье кольцо. Нажав наощупь несколько кнопок на космического вида кофемашине, обосновавшейся в углу высокой барной стойки, Андрей запрыгнул под душ и включил нестерпимо горячую воду. Раньше он уже ставил над собой эксперименты на тему «что и в какой последовательности лучше»: сначала нежный капучино, а потом теплый душ, или сначала контрастное водно-процедурное издевательство над собой, и только потом малюсенький ристретто с полустаканом тающей ледяной крошки из фризера? Второй вариант всегда приводил в чувство и согревал гораздо результативнее, посему был принят за стандарт де-факто.

Андрей машинально открыл кухонный шкаф и потянулся за пакетом кошачьего корма. И только уже на полпути руки с пакетом обратно вспомнил, что еще вчера отвез Матвея к матери. Вообще-то Андрей любил собак. Но позволить себе собаку не мог. Какой пес выдержит взаперти суточные отлучки хозяина, командировки, суету и катавасию рабочего процесса по ночам да дым коромыслом и столбом? А вот котам на это глубоко начхать. Вначале, когда Андрей только присмотрел на «птичке» серого пушистого маленького сибирца, звали его Барсик. Или Мурзик – Андрей уже точно не помнил. Еще какое-то сложносоставное имя было в родословной записано, но оно уж точно оказалось невыговариваемым. Котенок рос хитрым, сообразительным и подвижным. Когда хозяин начинал что-нибудь есть – причем неважно, совпадала ли еда с кошачьим рационом или нет, – маленький изверг всегда запрыгивал на стол, садился в полуметре от Андрея и заглядывал в рот. Поэтому всякие барсики-мурзики были быстро забыты, а подрастающий кот по праву стал именоваться Сборщиком Податей Левием Матвеем. Первые три составные части имени из-за длинноты тоже вскорости отпали, а Матвей – остался. Животным Матвей был своенравным, весь в хозяина, никак не иначе. На «кис-кис» и «Мотю» только презрительно щурился, ожидая, когда же, наконец, к нему обратятся по всей строгости и должности формы.

Матвей легко переживал двух-трехдневные отлучки Андрея, когда тому приходилось ехать в очередной дом творчества на коллективную сессию – просто мама заходила раз в день, давала корма и чистила лоток. Однажды Матвей прожил без Андрея в пустой квартире вообще почти две недели. Когда Андрей вернулся с отвратного выездного проекта, злой и уставший, Матвей встретил его, сидя на домашней барной стойке в позе сфинкса, повернутого к Андрею задницей. Попытки Андрея поменять свое положение в пространстве так, чтобы можно было поговорить с головным концом кошачьей тушки, ни к чему не приводили – кот, как стрелка компаса, отворачивался от Андрея, юстируясь к носу хозяина толстой пушистой жопой. Только где-то через час Матвей наконец-то сменил гнев на милость и взял из рук хозяина кусочек вареного мяса.

Ключей от «кадиллака-эскалейда» на привычном месте тоже не было. Сразу после процедуры передачи кота матери машина уснула в теплом многоэтажном гараже. На ее довольных, в кои-то веки отмытых и навощенных отполированных боках читалось: «сами возитесь в вашей собянинской грязи и дерьме, а у меня – отпуск!», так что в офис вчера Андрей заезжал уже на метро. Уложенная также еще вчерашним утром нехитрая поклажа – два небольших, но очень стильных чемодана, один из которых одежный, а второй так называемый «технический», – обрадовала Андрея: сегодня собирать уже ничего не надо, не надо лазить по шкафам в поисках шмоток, белья, парфюма и прочих мелочей, рискуя что-нибудь обязательно забыть. Андрей с детства ненавидел суету и предпочитал все делать заранее. Лучше чуть-чуть потом подождать, чем с вываленным на плечо языком в идиотской спешке догонять. Вот и такси он вызвал еще вечером.

Андрей потянулся к вешалке за курткой-аляской, но понял, что там, куда он едет, она ему совсем не пригодится. Сдвинул створку зеркального платяного шкафа-купе рядом с входной дверью и достал джинсовую куртку с теплой отстегивающейся подкладкой. Присел в кресло – «на дорожку», окинул свою дизайновую минималистскую холостяцкую берлогу прощальным взглядом, приподнял чемоданы и шагнул за порог. «Из гавани домашнего уюта в наполненный ветром океан дальних странствий» – выпрыгнула из котла креативного варева в сознание неуклюжая пошлая отштампованная фраза. Андрея улыбнуло.

Кургузая желтая, по крышу в мокрой дорожной грязи машина ждала Андрея у подъезда «дома на ногах».

– Доброе утро! Пожалуйста, Шереметьево, терминал «E»!

Молодой приветливый широколицый водитель среднеазиатской внешности погрузил чемоданы в багажник, хлопнул дверью, потыкал пальцами в планшет-навигатор и плавно тронул свое ушатанное такси, миллиметражом выезжая из заставленного автомобилями по самое некуда непропорционально маленького дворика под домом-гигантом на огромных бетонных ногах в три этажа высотой – направо, на Беговую аллею, чтобы вскоре влиться в поток по Беговой улице в сторону тоннельной развязки с Ленинградским проспектом.

Беговая, как и полтора часа назад, еле ползла. Три сцепившиеся между собой грязные колобашки, замеченные Андреем утром из окна, были все на том же месте. Их водители-бедолаги, включив двигатели, покорно сидели, неподвижно нахохлившись, каждый в своей машине, в ожидании полицейского экипажа, что разрешит их проблемы и отпустит каждого восвояси – если, конечно, доберется до места аварии, что в сложившихся условиях трафика было задачей не из простых.

Андрей открыл на смартфоне «Яндекс-пробки» и насторожился. Ленинградка сплошь пылала багровым. Десятки «жестянок» плюс неубранный, продолжающий прибывать снег вывели его из умиротворенного настроения человека на заднем сиденье, которого везут и от кого ничего не зависит.

– Знаете, – Андрей говорил тихо, но очень отчетливо, медленно артикулируя каждое слово, понимая, что, вероятно, у водителя есть проблемы с русской речью, – давайте изменим точку назначения. Едем на Белорусский вокзал.

Шофер покорно стал тыкать пальцами в навигатор, но Андрей сказал твердо:

– Не нужно. Я покажу дорогу, так будет быстрей и надежней.

После тоннеля под Ленинградским проспектом машина перестроилась вправо, с Нижней Масловки свернула на улицу Расковой. Там было не чищено и очень узко, но водитель уверенно утюжил маленьким передне-приводным, рыскающим носом «хюндайчиком» снежно-грязевое месиво, местами даже попуская машину в подобие управляемого заноса и едва заметно улыбаясь своей ловкости. Сделав по указанию Андрея левый поворот на такую же грязную Пятую улицу Ямского Поля, он вопросительно полуобернулся к Андрею.

– Поезжайте до конца. Там Т-образный перекресток, на нем делаем правый на Первую Ямского Поля. По ней прямо. Как увидите Ленинградку, так на пересечении уходите налево, под Белорусский путепровод. Только осторожнее, там перекресток очень неудобный, и наша очередь последняя.

Этот перекресток был хорошо знаком Андрею еще с двух последних классов школы. Именно на нем инструктор по вождению любил отрабатывать со своей старшеклассной паствой маневр под названием «поворот на главную налево». И двадцать восемь лет назад на этом уродском перекрестке все было тем же самым, только вот машина, на которой Генадь Филиппыч учил школьников на будущих Сенн и Шума-херов, была грузовой, практически убитой и на ручной коробке, причем без синхронизаторов, так что трогание с места требовало воистину акробатической сноровки.

Десять минут спустя Андрей стоял у окошка кассы Белорусского вокзала, покупая билет на аэроэкспресс. Рядом с блестящей тележкой с ноги на ногу переминался «усатый нянь» – носильщик, отвечавший за судьбу Андреевых чемоданов. Конечно, билет можно было купить и в автомате в двух метрах рядом, но общению с машиной Андрей предпочитал нормальный человеческий контакт. Двенадцать лет назад отец – когда они виделись, как оказалось, в последний раз; а тогда ничего и не предвещало, – сказал: сынок, мир устал от роботов, от механических, да и от живых двуногих.

В вагоне бизнес-класса было тихо и спокойно. Андрей сел справа у окна, откинулся на спинку кресла, закупорил уши наушниками-вкладышами, погулял по меню телефона вверх-вниз и нажал «плей».

Is this the real life? Is this just fantasy?

Caught in a landslide, no escape from reality[1].

Голос Фредди звучал, вводя Андрея в трансцендентное состояние. Всё, безусловно, было именно здесь, незыблемо и неизменно. Пахнущий пластмассой и металлом вагон. Мягкое упругое ворсистое кресло. Чистое прозрачное оконное стекло, отделявшее теплый уютный салон от промозглого, продуваемого ветрами перрона. Реальность, конечно, оставалась – здесь и сейчас, но одновременно, тоже сейчас и здесь, неуловимо текла и становилась другой: иначе окрашенной, иначе воспринимаемой, имеющей другой вкус и цвет. Вдруг пришло ощущение, что вот вагон сейчас тронется, еле слышно взвоют электромоторы, поплывут платформа и городские дома за окном – и мир незаметно придет в движение особым образом. Таким, что вернуться назад уже не получится. Никогда, как бы ни хотелось. Но это начинающееся движение в неизвестность нисколько не пугало Андрея. Вспомнилось ему избитое древнекитайское – «путь в тысячу ли начинается с первого шага». И первый шаг был сделан совсем без сожаления: с надеждой.

Позвонил Зайратьянц, отключив своим звонком голос Фредди и вернув Андрея в «здесь и сейчас».

– Летишь?

– Ага. На пути Икара. Скоро крылья будут прибинтовывать.

– Не опоздай, пробки.

– Да похеру мороз. Аэроэкспресс.

– Молодца. Ладно, Дрюн, давай, не грусти. Созвон через день.

– Слушаюсь, Командор. Народ к разврату готов!

– Ну, пока.

Зайратьянц звонил Андрею со своего, с карманного. Тут же в салоне его «броневика» по громкой заверещала вторая мобила. Зайратьянц забыл отключить Андрея – очевидно, просто швырнул ставший ненужным телефон на столик перед собой или на сиденье рядом. Еще секунд двадцать Андрей безразлично слушал, как Зай ругался с какой-то дамой из мосфильмовского продакшна, причем правда явно была на стороне Зайратьянца – но дама профессионально упорствовала и не сдавалась, очевидно стараясь довести Зая до белого каления. Наконец, Андрею надоела вся эта перепалка, не имевшая теперь к нему ни малейшего отношения. Он топнул пальцем по экрану, отключая Зая и возвращая Фредди.

So you think you can stone me and spit in my eye!

So you think you can love me and leave me to die

Ooh, baby

Can’t do this to me baby

Just got to get out

Just got to get right out of here…[2]

Стюардесса-проводница, улыбнувшись, поставила перед Андреем большую кружку американо, пожелала приятного пути. Черноволосая, тонкая в талии красавица в красной пилотке кого-то неуловимо напомнила Андрею.

«Ну-ну, а?.. Ну точно! Вера! Вера Васильчук! Она – не она? Ну просто копия! Только тогда мы были на двадцать восемь лет моложе. Надо же…»

Вера училась в параллельном 10 «Б». С младших классов она занималась в кружке художественного слова и собиралась после школы пойти учиться на артистку или на диктора телевидения. Андрей же с учителем физики Виктором Степанычем как раз только-только закончили оборудовать школьный радиоузел – скоммутировали пульт и усилители, протянули по всем этажам старого школьного здания акустические кабели, развесили колонки. Целых две недели занимались! И вот, когда школьное радио было готово, каждый день на большой перемене теперь устраивали музыкально-новостную программу – в самом что ни на есть прямом эфире.

Андрей писал тексты и подбирал музыку. Вера работала «по специальности» – читала перед микрофоном написанные Андреем заметки. Педколлектив школы был очень доволен качеством программ – всегда интересных, иллюстрируемых отличным музыкальным материалом, в меру веселых и очень живых. Андрей от природы обладал тем, что называется «бойкое перо». Ему нужно было лишь представить любую тему, а написать на нее заметку, причем с нужным хронометражем, получалось само собой.

Андрей с Верой вели программы всю третью и четвертую четверть десятого класса, до самых выпускных экзаменов. Поначалу в программах было много текста, но неделя за неделей слов становилось все меньше, а музыки все больше. И никто в школе не догадывался об истинной причине такого преображения – ни учителя, ни ученики.

А причина была простой и сильной – как проста и сильна сама жизнь. La vie immediate[3]. Радиорубка запиралась изнутри. Когда Вера читала текст, с ней нельзя было целоваться. А Андрею хотелось. И моглось – даже очень. Да и Вере, что греха таить, тоже. Поэтому Андрей и сокращал количество слов в материалах.

Впрочем, спонтанно начавшаяся «лав стори» так же спонтанно и закончилась. В пять утра после выпускного бала Вера танцующей походкой прошла мимо Андрея – не замечая, как мимо пустого места, – шмыгнула в открытую дверь шестисотого «мерса», и танк во фраке с красавцем – будущим скорым обладателем диплома МГИМО – за рулем унес ее к светлому будущему, где не было ни единого квадратного сантиметра для Андрея, сына инженера-технолога и нормировщицы с авиастроительного завода «Знамя труда».

Андрей подал документы в МАДИ. Про институт он знал лишь, что после школы с автоделом и правами категорий B и C пацанов туда берут при любом раскладе, если, конечно, не обосраться, получив двойку, а также слышал где-то раньше развеселую речевку: «ударим мадями по бездорожью!» Кроме того, до института было близко ехать – одну остановку на метро или четыре на троллейбусе по прямой безо всяких пересадок.

Экзамены Андрей сдал, что называется, «не приходя в сознание», и без проблем был принят на АТФ. За мощной аббревиатурой скрывалась вовсе не аденозинтрифосфорная кислота, как ему надлежало знать из школьного курса биологии, а автотранспортный факультет.

В институте Андрей практически с первого семестра оказался в команде КВН. Светить мордами желающих было, как всегда, много, а вот делать креативные тексты для команды – не особо. Андрей же совершенно не желал заниматься актерским промыслом, а от клавиатуры его было не оторвать. Андрей быстро вышел на первые роли в команде, руководимой Володей Зайратьянцем – в недалеком прошлом комсомольским активистом и студентом, а теперь ассистентом кафедры «Автомобили».

Зай был умен, подвижен, совершенно не заносчив и обаятельно-талантлив во всем, что касалось коммерции. Как раз когда Андрей заканчивал обучение, Зай ушел с кафедры и открыл рекламное агентство. «Маракуя» с неба звезд не хватала, но кэш-фло генерировала неустанно и прилично. Зай пригласил Андрея к себе на работу, но Андрей отказался – почему-то он вбил себе в голову, что будет работать по специальности.

По специальности, в автоколонне, куда по знакомству с начальником привел его отец, Андрей отработал ровно полгода. Больше у него не хватило сил выносить творившийся вокруг идиотизм. Однажды в случайно купленном номере газеты «Коммерсант» Андрей прочел, что издательский дом собирается выпускать автомобильный журнал. Редакция «Коммерсанта» располагалась на улице Врубеля – в пешей доступности от недавно законченного МАДИ, только разве что с другой стороны Ленинградки. Сочтя этот факт добрым предзнаменованием, Андрей без обиняков пошел в разведку боем. Ночами дома он за пять дней написал три статьи на взятые из головы темы автомобильной тематики и отправился с ними в редакцию.

Собеседование Андрея замотанный ответсекретарь несуществующего пока журнала проводил в курилке на черной лестнице. Выкурив за разговором о том и о сем две сигареты, он взял из рук Андрея стопочку листов и сказал «позвонить завтра». Ни завтра, ни послезавтра, ни неделю спустя застать его не месте не удавалось. Тогда Андрей плюнул на все эти идиотские безрезультатные прозвоны и поехал в редакцию сам. Ответсекретарь поглядел на Андрея как баран на новые ворота, потом спохватился, вспомнил, хлопнул себя по лбу и объявил, что Андрей принят с испытательным сроком в полгода, пока за штатом, а дальше – по обстоятельствам.

Алый состав пронесся мимо платформы Лиано-зово за несколько секунд. Андрей едва успел повернуть голову туда, где стояли две прилепившиеся друг к другу старые грязно-зеленые шестнадцатиэтажки. Знакомый балкон на пятнадцатом теперь выглядел иначе. Вместо зияющей амбразуры, откуда круглый год торчали старые рассохшиеся лыжи, и лет им было явно больше, чем Андрею, а в углу притулился потерявший всякий товарный облик от ветров и дождей еще более древний шкаф, – так вот, вместо всего этого теперь балкон закрывали новые стеклопакеты. Ну наконец-то, подумал Андрей, наконец у нее есть кто-то, кто может решать ее проблемы. И вместо должной бы к месту дежурной ревности он, к своему стыду, испытал лишь облегчение.

Это было десять лет назад. Или двенадцать? – да, собственно, какое имеет значение. Андрей тогда уже не работал в «коммерсовском» журнале. Там он задержался всего-то года на два или два с половиной – на гораздо более интересных условиях его пригласили в автомобильный «глянец», и он, вообще не раздумывая, согласился. «Глянец» соседствовал в одном холдинге с телеканалом. Канал был так себе, маленький, малюсенький, сидел на дециметровом вещании. Но – все же телеканал, причем вполне профессиональный и, как считал содержавший его «папик», имевший перспективы. Вообще, в медийном так – чем в большем количестве «гнезд» ты засветишься сегодня, тем выше твои шансы завтра. Помимо работы в журнале, Андрей делал на канале автомобильную передачу. Причем именно делал – что означает: полностью определял и обеспечивал контентную политику, – а не работал «попкой-дураком» в режиме «куда пошлют».

Тексты, написанные Андреем, озвучивала на камеру бойкая девчонка с «правильной» родословной из большой папиковой семьи, и поэтому в герои стендапа Андрей никогда не лез. Он быстро усвоил правила игры, и они его вполне устраивали. В качестве отдушины он оставил для себя рубрику «Наш тест-драйв», выходившую со свежим материалом раз в две недели. Можно было, конечно, сделать ее еженедельной, но, во-первых, где было взять столько нового материала – пришлось бы сутками не вылезать со съемок и из монтажки, а ведь работу в журнале и редакторские обязанности по передаче в целом с него никто не снимал; и во-вторых, у Андрея были большие сомнения в том, что в году можно набрать сорок восемь или там все пятьдесят моделей автомобилей, достойных тест-драйва, – таких, при виде которых у зрителя не возникнет желания перещелкнуть канал. Поэтому, отказавшись от спринтерского азарта и гигантомании, он стал осваивать «бег на длинную дистанцию».

Ранним сентябрьским вечером Андрей возвращался домой на только что отснятом со всех ракурсов и во всех аспектах новом, только что вышедшем «рендж-ровере» из пресс-парка представительства «Лендровера». Днем помесили прилично грязи на заброшенном карьере. Устал, решил: помою машину завтра, перед тем как отдавать. «Рендж» был весь в глине, выглядел живописно – в разводах, с налипшей пожухлой травой, и только сектора на ветровом стекле, обрабатываемые лезвиями дворников, да фары, омываемые чистящей жидкостью под давлением, нескромно сверкали в начинавших спускаться сумерках.

Андрей поехал через промзону. Дорога там была разбитая, грязная, но отнюдь не более грязная, чем кузов машины, – терять было нечего. В набегающих порывах ветра пошел косой дождь, за считаные минуты превратившийся из мороси в ливень.

На автобусной остановке он увидел ее, безуспешно пытавшуюся спрятаться от непрошеного холодного душа в павильончике с проломленной крышей и выбитыми стеклянными секциями.

– Девушка, да вы тут йогой занимаетесь?! Это вас инструктор послал? Как асана называется? – Андрей выскочил из-за руля и распахнул перед девчонкой переднюю пассажирскую дверь.

– Мокр-асана! – рассмеялась она, запрыгивая на сиденье. – Где тут у вас климат-контроль крутить?

Аэлита – так ее звали на самом деле – согревшись и уяснив, что ограбление, изнасилование и убийство не предусмотрены программой сегодняшнего вечера, всю дорогу до ее дома развлекала Андрея импровизированной дискотекой, подключив плеер из сумочки к бортовой акустике восьмидесятого уровня от «Харман-Кардона». Ехать предстояло долго. К удивлению Андрея, «Пинк Флойд» сменял «Рэйнбоу», «Электрик Лайт Оркестра» соседствовал с «Депеш Мод», а «Квин» мирно уживался с «Алан Парсонс Проджект».

Встретиться договорились через два дня. Андрей, до сих пор не обзаведшийся собственным автомобилем – тут тестовые незнамо куда девать, – приехал на Чистые пруды на своих двоих, в чем признался Аэлите честно и сразу. В ответ черноглазая Дюймовочка достала из сумочки красную книжечку; раскрыв ее, Андрей прочел: «Верескова Аэлита Михайловна. Московский уголовный розыск. Следователь».

На следующий день – была суббота – гуляли весь день по ВДНХ, завалились потом в ресторан «О, кино!», а на третий вечер, после «Юноны и Авось» в Ленкоме Андрей поехал провожать Аэлиту, да и остался у нее насовсем – она так решила. В этой хрупкой девчонке, выглядевшей лет на десять моложе своего возраста, не достававшей макушкой Андрею даже до подбородка, была какая-то невероятная сила. Не подчиниться ей было нереально. Подчиняться же доставляло здоровенному мужику ростом метр девяносто доселе неизведанное удовольствие.

Поезд плавно затормозил у перрона в зале прибытия. При входе в авиатерминал Андрей погрузил чемоданы на ленту рентгенотелевизионного интроскопа. «Одежный» чемодан проехал без проблем, а разглядывая внутренности второго, женщина-оператор с немым вопросом посмотрела на Андрея.

– Бэ-эм-эс. Боевая машина сценариста, – улыбнулся он в ответ.

На паспортном контроле пограничник, привычно бросив взгляд на лицо, в паспорт и снова на лицо, дежурно поинтересовался: цель поездки.

Андрей помедлил немного и честно сказал:

– Неясная.

– Запишем: туризм. Счастливого пути! – откликнулся пограничник, с грохотом шлепнул штамп и вернул паспорт.

В самолете сиденье рядом с Андреем пустовало. Через проход сидела дама, расставшаяся с темными очками только после того, как самолет выехал на рулежную дорожку. Впрочем, очки помогали плохо. Андрей сразу узнал ее, сыгравшую в конце восьмидесятых главную роль в фильме, после которого на нее дрочила половина мужского населения великой страны. Актриса была не одна. Рядом с ней небрежно откинулась в кресле властная, но веселая дама, развлекавшая артистку шутками-прибаутками. Андрей хорошо знал все эти продюсерские заморочки. Не иначе антреприза едет: примы – в «бизнесе», остальные – как всегда, в хвосте, чтобы подешевле.

Звезда выглядела усталой. Она быстро и интенсивно набралась плохоньким брютом, посетила заведение и в позе эмбриона сложилась в своем кресле. Андрей с жалостью смотрел на нее, спящую. Вот тебе и sic transit gloria mundi[4]. Вчера – свежая девочка и звезда экрана, а теперь что? – антреприза да долгоиграющий сериал. Если бы она знала, кто я, то точно бы удивилась. Интересно, сколько лет она живет моими сюжетами и говорит моими фразами? Андрей вспомнил, посчитал, еще раз уточнил. Шесть. Шесть лет. Да, забавно это. Есть такая работа – творить параллельную реальность. Не самая плохая работа. Один из плюсов – тебя не знают в лицо. Так что можно обходиться без темных очков. Легко. Использовать их только по прямому назначению.

После ленча Андрей задремал и проснулся только от объявления по громкой бортовой связи.

– Дамы и господа! Командир корабля включил табло «Застегните ремни». Наш самолет приступил к снижению и примерно через пятнадцать минут совершит посадку в аэропорту Ларнаки. Погода в Ларнаке солнечная. Температура плюс двадцать четыре градуса по Цельсию. Мы прекращаем обслуживание и начинаем подготовку к посадке. Просим вас: занять свое кресло; убедиться, что ручная кладь размещена на багажной полке или под сиденьем кресла перед вами; застегнуть ремень безопасности; поставить спинку кресла в вертикальное положение; убрать откидной столик; открыть шторку иллюминатора…

Под крылом, как в немом кино, побежали мелкие бурунчики штилевого Средиземного моря, мелькнула серебрящаяся океаном Соляриса маслянистая поверхность Ларнакского солевого озера. Еще один легкий вираж, прицеливание, быстрое проваливание вниз – и самолет с натужным гулом турбин и выпущенными под девяносто градусов закрылками в реверсе, едва заметно подпрыгивая, побежал по полосе.

Пожалуй, в джинсовке с подстежкой мне будет здесь жарковато, улыбнулся Андрей.

Глава 02

Димитру бил кашель. Сухой, хриплый, частый. Кадри проснулась. Девушки никогда не закрывали дверь между комнатами на ночь. Димитра любила засыпать на диване в гостиной, а лежбище Кадри было в спальне. Димитра шутила: я маленькая, вот мне и положена маленькая кроватка, а ты, Кадри, у нас модель и королева – поэтому спи в собственных покоях. На самом деле причина была совсем в другом. Димитра могла полночи куролесить без сна, если рядом вполголоса не работал телевизор, – она не умела засыпать в тишине. А телевизор в крошечной «one bedroom»[5] был всего один.

Кадри вышла в гостиную, не одеваясь.

– Дими, температуру мерила?

– Ага.

– Когда?

– В два ночи.

– Издеваешься? Сейчас одиннадцатый час!

– Ка, прости. Я сейчас.

– Ну ты как маленькая!..

Кадри засунула хлеб в тостер, насыпала в фильтр свежий кофе, достала из холодильника томатный сок, немного фруктов и сыр, бросила на сковородку несколько ломтиков бекона.

– И?

– Тридцать восемь и три.

– Все с тобой понятно. Тебе в постель или за стол пойдешь?

– Ка-а-а, я совсем есть не хочу… – похоже, Ди-митра не лгала.

– Ладно, как знаешь. Дашь «лягушонку»? Я на час-полтора отъеду.

– Что ты спрашиваешь? Бери, конечно же!

Грязно-белая облезлая «лягушонка» сиротливо притулилась возле ворот, прямо под вывеской «Данаос Комплекс». Кадри открыла незапертую дверь – брать в машине все равно было нечего, так какой смысл запирать? Несмотря на грустный внешний вид, «ниссанчик» завелся с получиха. Это и понятно: Михалис всегда следил за всеми автомобилями, что имели к нему хоть какое-то отношение. Вспомнив о Михалисе, Кадри поморщилась. Пискнул вотсап в телефоне. Блин, легок на помине. «Ка, прости, хватит уже… Давай завтра встретимся!» Вот надо же, даже мой график до сих пор не забыл! – вместо ожидаемого отвращения это все же было Кадри неосознанно приятно.

Она нажала на кнопку голосового ответа и поставленным сопрано пропела в микрофон по-русски на мотив «Неаполитанского танца» из «Лебединого озера»:

– Алюми-и-и-ни-вую проб-ку

Я засуну тебе в жоп-ку,

И замазаю замаз-кой,

И заделаю шпаклёв-кой!

Кадри прекрасно знала, что Михалис не понимает русского – ну разве что кроме мата, так его здесь все декодируют. Значит, пойдет, болезный, к ребятам, будет просить перевести. Ну что, пусть переводят, филологи, твою мать!

Кадри быстро проскочила короткий отрезок Авеню Томб оф зе Кингс, оставив слева Кингз Авеню Молл, пронеслась по Агион Анаргирон, на круге свернула на Европис. Проехав щит с надписью «Международный аэропорт Пафоса – 15 км», тормознула. Никогда не знаешь, где они тут стоят. Зелени много, спрятаться с радаром проще простого. Это вот Димитра всегда попадается, а меня фиг с два подловишь.

Впрочем, полиции сегодня работать было лень, и Кадри зря пилила весь бульвар строго пятьдесят. На кругу возле «Альфа-Меги» «лягушонка» раскрутилась и как камень из пращи вылетела на «А6», быстро набрав ненаказуемые сто двадцать километров в час – верхнюю границу негласно принятого скоростного коридора, за нее тут ничего не бывает. А вот за сто двадцать один – всё, не отвертишься, попал на деньги и на баллы.

Минут через пять машина свернула налево на Агиа Варвара и спустя километр ушла направо, на каменистый проселок. Не дороги – направления, пришло на ум Кадри. В полукилометре впереди виднелся гараж Спироса. Вот ведь одногодки с Михалисом, одноклассники, друзья, наконец, – а какая разница! Спирос – мужчина, а этот – сопля с понтами. Возле гаража Кадри коротко посигналила. Спирос оторвался от подвешенного на подъемнике джипа и приветливо махнул Кадри грязной рукой.

После гаража начиналось самое интересное. Всего-то километр, но какой! Слева, в камнедобывающем карьере, грохотал комбайн, пережевывающий породу в щебень. Жирная каменная пыль летела по ветру. Кадри забыла закрыть окно и тут же почувствовала легкое похрустывание на зубах. Как можно быстрее проскочив пылящий участок – а тоже еще та задача, будешь тут сильно разгоняться, так колеса отбросишь, – свернула направо и въехала на куриную ферму Каранидиса.

Хотела было сразу зайти, но вместо этого набрала номер по громкой.

– Karanidis poultry farm, can I help you?

– Hello, I’d like to talk to Sveta[6].

– З-ве-е-та-а-а! – послышалось в трубке. Кадри рассмеялась: надо же, лет пятнадцать с мачехой живут, а имя ее нормально произносить не научились.

Света вышла на улицу, держа в одной руке пакет с куриной тушкой, а в другой маленький подносик с кофе и сахаром. Кофе дымился и пах так, что голова шла кругом.

– Ой, Кадри, – Света улыбнулась старой знакомой, – а внутрь чего не идешь?

– Тёть Свет, у Димитры грипп походу, а твоей старшей рожать через месяц – зачем рисковать?

– И то правда. Курить будешь?

– Ага.

Примостились на маленьком карнизике рядом с дверью и с полминуты сосредоточенно молчали, прихлебывая Светин кофе, перебить вкус которого мало кто мог во всем Пафосе и окрестностях.

– Рождество скоро. Мы уже индеек завезли. Сидят, жрут в три горла. Ты домой поедешь?

– Света, да кто меня отпустит? – Кадри глубоко затянулась сигаретой. – У нас же теперь самая пахота.

– Ну и что? Кроме тебя некому, что ли?

– Управляющий говорит, я самая сознательная. И полиглот – за те же, блядь, деньги – пять языков, вот они и рады. – И добавила по-эстонски: – Ahh! Mingu nad pōrgusse![7]

– Мама как? – Света закурила вторую. – Засран-ка я, два месяца ей не звонила.

– Нормально вроде. Ты же знаешь, она как запрется в себе, бесполезно спрашивать, все равно не скажет.

– Да, Кадри, так и есть. Я сегодня, вот только разберусь с птичницами, позвоню ей.

– Спасибо, тёть Свет. Пойду я.

– Иди, детка, – Света приобняла Кадри за шею и поцеловала в лоб.

Димитра спала. Одеяло съехало набок, лицо раскраснелось, на лбу выступила испарина. Кадри закинула курицу в кастрюлю и поставила на плиту. Через час Дими уже уплетала горячий наваристый суп от шефа Кадри:

– Ка, ну почему ты всё-всё готовить умеешь, а я ничего?

– Мышка, это потому, что тебя всю жизнь мама кормила!

После обеда Дими только собралась закурить, но тут Кадри напялила на нее халат с пальто и взашей выставила на балкон: зачем воздух портить, сама же потом будешь дымом дышать и лишний раз кашлять! Кадри вышла на балкон следом за Дими. Дими обняла ее: замерзнешь. Кадри только рукой махнула, но высвобождаться не стала.

Через час температура у Дими спала. Она валялась с плеером на диване, глядя в работающий без звука телевизор. Кадри решила тоже пару часиков перед работой поспать – еще неизвестно, как смена обернется. Через пять минут Дими проскользнула в спальню совсем без одежды и залезла к Кадри под одеяло.

– Бля, ну надо, чуть не проспала! С тобой, Мышка, опасно в одной кровати! Ты меня как Пол Пот Кампучию!

Горячая от сна Димитра приподнялась на локте и поцеловала Кадри в правый сосок.

Кадри вскочила, быстро приняла душ, напялила рваные джинсы и куртку, взяла заранее приготовленный гармент-бэг и вышла из дома. Этой дорогой она ходила многие сотни раз. До «Парадизиума» было десять минут, если вразвалочку, и пять, если быстро.

Еще через десять минут – строгая, высокая, тонкая, отутюженная, холодно и приветливо улыбающаяся – она стояла за стойкой портье одного из лучших отелей в Пафосе.

– Dear Mister and Miss Griffiths! We are glad to welcome you in our hotel and will do everything to ensure that your stay with us leaves you with only pleasant memories![8]

Начиналась обычная ночная смена.

Глава 03

С утра лило как из ведра, а к трем развеялось. Андрей утопал в мягком глубоком кресле в глубине «Харбора» на Посейдонас авеню в Като Пафосе. Рядом тихо сопел газовый отопитель. На улице, пока шел со стоянки, Андрей продрог – ветер сегодня был нешуточный, но через десяток минут ему стало жарко. Эх, если бы потеплее, так можно бы сесть на улице. Ну нет, сегодня этот аттракцион у нас не пройдет.

Андрей подозвал официанта, заказал фраппе, мясо и минералку, попросил убавить обогреватель. Вид из окна, летом превращающегося в раздвижную дверь, был достойный. Синева: синь неба, синь моря, синие блики от воды на бортах покачивающихся у причала яхт. Синева, нескромная такая, непривычная жителю средней полосы, где у природы в ходу совсем другой цвет – серый. Пятьдесят оттенков серого. Бонд, Джеймс Бонд. Нет, я ещё не выкурил свою последнюю сигарету.

На Кипре Андрей очутился второй раз в жизни. Первый был семь лет назад. Аэлита – и солнечные ожоги, «летящей походкой ты вышла из мая», Айя-Напа и Нисси Бэй Бич Бар, дискотеки и дайвинг, виски и брют, сигары и ром, энергетики и кофе, суточные марафоны на двуспальном стадионе – сейчас Андрей предпочел бы всё забыть. Если бы знал, как это развидеть. Разслышать. И – разпомнить.

Тогда, в их третий вечер, когда он провожал ее по холодному мокрому московскому сентябрю домой и, поцеловав, уже собрался повернуться, она взяла его за пуговицу джинсовой куртки и сказала. Тихим поставленным голосом, без всякого очарования, таким, каким говорят: «вы самое слабое звено». Просто как свершившийся факт, не нуждающийся в обсуждениях и сомнениях:

– Ты остаешься.

Он любил по вечерам, когда хотелось курить, выходить на незастекленный захламленный балкон, поджигать сигарету на неуютном ветру, сделав домик из ладоней, вдыхать дым и смотреть вдаль на платформу – мимо нее проносились электрички, светясь желтыми оконцами. Некоторые останавливались, выпускали и впускали публику – тогда внутри вагонов за окошками словно точки в картинке двигались, как будто шевелился маленький муравейник. А когда догорала сигарета, клал ее аккуратно в глубокую трехлитровую банку, возвращался, дверь открыв, мерзлый, обветренный, а его, и только его, Лита сидела, как кошка, в кресле, ноги поджав, и еле слышно:

– Иди ко мне, глупый, холодный, я согрею…

Она каждое утро уходила на свою работу, в этот уголовный розыск, чтобы вернуться вечером, хуже – поздно вечером, еще хуже – через сутки, потому что дежурство. Когда она возвращалась к нему назад, от ее одежды несло суровой мужской жизнью – бензином, металлом, плохим дешевым куревом, еще чем-то тревожным. А от ее лица, шеи и груди все равно пахло только «Паломой Пикассо», и Андрей знал, что не может быть у него никаких подозрений, а если есть, то все они глупы и беспочвенны, потому что от нее всегда пахнет только «Паломой», и никто из них – суровых, грубых и правильных, «наша служба и опасна и трудна» – никогда не посмеет переступить через границу, защищаемую подаренной им «Паломой».

Аэлита, Лита моя. Она так уставала в нечеловеческой, неженской гонке, наполненной бандитами, убийцами, мертвыми телами и вещественными доказательствами. У них – у Литы и у него – тогда ничего не было: ни свободы, ни денег, ни будущего, ни надежд. О вчера уже не думалось, завтра не наступало никогда. Было только сегодня на улицах разбитых фонарей. Это продолжалось год, а может, два.

Андрей опомнился первым. Он думал, ее придется упрашивать, умолять, доказывать, прыгать перед ней клоуном. Нет. Она выслушала его сбивчивую речь и – «вы самое слабое звено»:

– Ты прав. Во всем прав. С этим надо кончать.

И тут оно как-то повернулось, распорядилось, выпала нужная грань – раз, второй, третий. Сошлось всё, как в удачном пасьянсе: Аэлита стала членом коллегии адвокатов и уволилась из МУРа. Теперь одежда ее благоухала, а на щеки вернулся румянец. И по ночам Андрей, почти теряя сознание от вихревого тока, пронзавшего его тело, носом утыкаясь в ее пульсирующую сбивающейся морзянкой шею, вдыхал на грани подступающего безумия горячую «Палому Пикассо».

И был счастлив.

Потом его турнули сразу отовсюду – и из журнала, и с телеканала. Мол, кризис, сокращения, проблемы, приятно было познакомиться, аля-улю гони гусей. Работы ни у кого не было. Рекрутинговые агентства посылали по известному адресу, даже не принимая резюме, – да вы что, ситуация сейчас такая, и не надейтесь. Андрей и не надеялся. Он достал из Лити-ного покосившегося, вросшего в землю гаража древнюю уродливую «ниву»-пятидверку и стал бомбить по ночам. Днем отсыпался. Поначалу было противно, а потом как-то срослось.

Одно не срасталось. Андрей стал тупеть. Возвращаясь по утрам домой, часто застав только след аромата «Паломы Пикассо» и тарелку с завтраком под салфеткой, он сидел неподвижно на табурете, посасывал отвратное пиво из алюминиевой банки – а в голове ничего не происходило. Играли там какие-то отрывки реклам с «Авторадио», перед глазами снова проплывали ночные светофоры: красный – желтый – зеленый – сцепление – первая – газ… Приходил тяжелый сон.

К возвращению Литы Андрей готовил ужин. Она впархивала, каблучками постукивая, вся такая деловитая, корпоративная; целовала его в колючую щеку. Они силились сказать что-то друг другу, но не находили слов, и вот уже телевизор стал третьим и самым главным собеседником в их доме. Незаметно проскакивало короткое время – и тут часы опять показывали десять вечера, и Андрей брал ключи от «нивы» и снова уходил до утра, оставляя себе холодный прокуренный салон драндулета да набегающие светофоры, а Лите – стылую постылую постель, где не согреться и под самой теплой периной. Да тихое отчаяние.

Андрей ехал по Королёва, мимо телецентра, поздно, в час ночи или в два. Одинокая фигура голосовала на зимней обочине, приплясывая от холода. Андрей остановился. Голос пассажира был знакомым, и Андрей повернулся. Вообще-то, он не любил разглядывать своих попутчиков – они были для него чем-то вроде реквизита в театре абсурда, вроде груза; чем-то вроде условного рефлекса: посадил – довез – денег взял.

Андрей повернулся и в отогревающемся незнакомце, уже скинувшем под действием «нивовской» печки шапку и перчатки, узнал Зайратьянца. Зай был слегка пьян, стильно одет, на запястье правой руки – он был левшой – в скупом свете ночных фонарей поблескивал керамический браслет от «Радо».

Андрею стало стыдно за всё, что так стремительно произошло и, самое главное, продолжало происходить с ним. Но вместо того чтобы молча поднять воротник кургузой своей куртенки и поглубже втянуть голову в плечи, Андрей повернулся и спокойно, без дрожи в голосе сказал:

– Добрый вечер, Володя! Это я.

Через три дня Андрей вышел на работу в фирму к Зайратьянцу.

Зай два года назад продал рекламное агентство и основал телевизионный продакшн. Денег в нем было пока не очень, но тренд оставался положительным и устойчивым. Через восемь месяцев завершили сразу три проекта, и Андрею выписали весьма приличный бонус. Бонус этот он до дома не донес. Превращенный в прилично подержанный, но хорошо отреставрированный «хаммер эйч-два», бонус встал возле подъезда, а утром ключи от него были положены в жестяную банку из-под чая, к крышке была приклеена записка: «Аэлитовоз».

Андрей никогда не понимал, что это такое – «дамский автомобиль», титул, что подлецы-маркетологи присваивали отвратной четырехколесной мелочи. Любимая женщина должна ездить на танке. И это единственно правильно.

Мясо и фраппе кончились. Андрей спросил ирландского кофе и с бокалом вышел на улицу – покурить и позвонить Заю.

– Володь, здравствуй. Я не вовремя?

На этот раз в трубке не было никакого постороннего звукового фона.

– Вовремя, Дрюн. Все в порядке. Смотри, чего я думаю…

Думать у Зая всегда получалось хорошо. В отличие от Андрея, понимавшего, что ум никогда не был сильной стороной его натуры.

Год назад Зай с Андреем подали сценарную заявку на полный метр. Заявка валялась где-то под сукном, потом ходила неведомыми тропами. А теперь ей дали зеленый свет: нашлись деньги.

– Сценарий нужен, Андрей. Спокойно, обстоятельно, без гонки, но и без тормозов. Когда сможешь начать?

– Через полчаса.

– Первые наметки когда?

– Три-четыре дня дай мне.

– Даю. Бери.

Володя явно был в хорошем настроении.

Андрей расплатился с официантом и вышел в средиземноморскую синеву. Решив поразмять ноги, отправился по пустынной набережной в сторону Пафосского замка. Небо, готовясь к раннему зимнему закату, незаметно стало окрашиваться багрянцем. Мостовая на ветру совсем высохла. Жирные чайки лениво просиживали парапет. Пожилые супруги-англичане, трогательно обняв друг друга, шли навстречу. Поравнявшись с Андреем, улыбнулись и сказали в унисон: «Hello!» Андрей на автомате поклонился приветливым старикам. Опустил глаза: мне так будет не с кем.

Кому рассказать – ведь не поверят. Не изменяли друг другу. Не ссорились. Ничего такого не было. Андрей думал: раньше у нас все было плохо, потому что денег не было. Наверное. Теперь же денег стало больше, много больше. Но ничего не изменилось. Были две отдельных жизни, и никто не знал, как вернуть то, что было в самом начале – одну жизнь на двоих. Не знали. Да, наверное, и не хотели.

Андрей оказался в вакууме. Гульнул раз, гульнул два – обреченно, глупо, неизобретательно, скучно. Сам признался. Аэлита села напротив него и – «вы самое слабое звено» – сказала бесцветно:

– Иди. Не держу. Ты свободен.

Андрей втайне надеялся получить по роже. Ох, как хотел он, как внутри молился, чтобы вот так – с размаху, да со всем словесным поносом, что в таких случаях полагается! Но нет. Ничего. Изолиния. Ни раздражения, ни сожаления. Ни ненависти, ни любви.

– Ты свободен.

Сама собрала чемодан. Ключи от «хаммера» сунула в портфель. Андрей спустился вниз, бросил брелок с гравировкой «Аэлитовоз» в почтовый ящик. И ушел прочь. Не было никаких надежд – «давай немного поживем отдельно», «возможно, все переменится», «вернемся к разговору через неделю». Через неделю Андрей прекрасно функционировал в чужой, почти случайной кровати и, как ни силился покрыть себя позором, не находил для этого оснований.

Он звонил – раз, второй, третий, и еще до мгновения, когда она снимала трубку – а она никогда не позволяла себе не снимать трубку, когда он звонил, – еще до этого самого мгновения понимал, что опять делает что-то ненужное, что это всего лишь продолжение изолинии. Что просто частота гетеродина сдвинулась, он остался на старой, а она ушла на новую, или наоборот, как знать, но эфир теперь пуст. Андрей пробовал бухать, но все заканчивалось через час, даже не начавшись, а еще через три он бывал так трезв и пуст, как не бывают трезвы даже самые трезвые люди на планете.

Пафосский замок оказался просто развалинами на молу. Здоровенные волны перелетали через волнолом и делали истертые гладкие камни мостовой мокрыми, черными и от этого по-особому красивыми.

Андрей сел в нанятую в рент-э-каре игрушечную малолитражку – на ней он ехал позавчера из аэропорта Ларнаки в Пафос – и отправился сначала в «Альфа-Мегу» за едой, а оттуда потом – домой. На кругу возле Дебенхамса он пристроился за фиолетовым «лендровером-дефендером». Внезапно «дефендер» подрезала стрёмная тонированная «бэха». «Деф» дал по тормозам.

Очевидно, Андрей неверно держал дистанцию или отвлекся. Корма «дефендера», вздыбившись, приняла на себя капот малышки. Раздался хруст. Капот встал горбом. Лобовое стекло пошло трещинами. Андрея бросило на рулевую колонку, но ремни удержали его от удара. Скорость была низкой, подушка не сработала.

Ибо неисповедимы пути Господни, подумал он с улыбкой.

Глава 04

Встретиться уговорились в час. Было без четверти. Док вышел на нависший над Женевским озером пятачок Плятформ Сур Ле Ляк, присел на круговую скамейку парапета и принялся набивать трубку. Он знал, что Янковски подойдет к нему ровно в час – если, конечно, небо не упадет на землю, – как знал и то, что Янковски, конечно, уже здесь и прячется, очевидно, в террасном баре слева. Но его улыбка Чеширского Кота проявится рядом с Доком ровно в час, и ни секундой раньше. Потому что оставшиеся пятнадцать минут – они не его, не Валери, а Дока, бывающего в Монтрё не чаще двух раз в год. Его личное время. И в такие минуты не надо ему мешать. Потому что это очень особые минуты.

Док раскурил трубку и повернулся от озера к городу. Небо нависало холодной сталью. Плотные хищные снеговые облака, освещаемые изнутри солнцем, отсвечивали серым металлическим светом – от одного вида Доку стало зябко. Поморщившись, он застегнул куртку до самого верха. Статуя Фредди Меркьюри, отлитого в самой известной, самой триумфальной позе, словно собиралась взлететь над свинцовой водной рябью.

«If you want peace of soul, come to Montreux»[9]. Фред-ди был прав. Он так не любил отсюда уезжать. В итоге остался навсегда – и какая разница, где теперь его прах? Сам он обязательно тут – над озером, над суетой, над кичливым швейцарским «money talks, wealth whispers»[10].

Для Дока Фредди был больше чем гениальным музыкантом. Фредди был загадкой. Док перечитал о нем десятки книг; прочел, просмотрел и прослушал сотни интервью. И чем больше он входил в тему, тем больше у него возникало вопросов – причем Док знал, что ответы вряд ли будут. Юность Фредди – за ней, скорее всего, придуманная биография. Родители Фредди – а кто сказал, что это родители? Ведь сохранилась всего одна фотокарточка, да и та похожа на монтаж. Особая сексуальная ориентация – а кто может подтвердить, что она была?! Смутное мычание дебила-парикмахера с его гнусной книжонкой, и ни одного материала от папарацци, годами носившихся за Меркьюри по пятам. Его разгулы в Гамбурге – и ни одного полицейского протокола. Мэри Остин, единственная любовь в молодые годы? Но она хранит молчание и будет хранить его всегда.

Фредди был для Дока олицетворением тайны. Док не мог в нее проникнуть. Фредди был иллюстрацией того, что «в действительности все иначе, чем на самом деле»[11]. Этот принцип Док знал хорошо. Более чем. Потому что это была суть его жизни.

– Bon après-midi, Doc! Comment êtes-vous arrivé?[12] От вашей трубки идет такой чудесный аромат, ни с кем невозможно спутать даже за полсотни метров, даже с моим зрением Крота из «Дюймовочки»! – протянутая для пожатия ладонь Валери была теплой, мягкой, но в то же время энергичной. Док любил людей с теплыми ладонями. Тепло вообще в дефиците в нашей реальности.

– Merci beaucoup, mon cher![13] В поезде тепло и уютно – как всегда.

– Вы голодны, Док?

– Валери, с тех пор как я начал худеть, я голоден всегда.

– И как ваши успехи в самоистязании? – очки Янковски с толстыми стеклами отсвечивали от воды, оставляя глаза почти невидимыми. Но, судя по выражению лица, он искренне сочувствовал Доку.

– Пока не очень, но, надеюсь, все еще впереди.

– Вот и прекрасно! Чтобы хорошо худеть, сначала не мешает хорошо поесть! – с улыбкой откликнулся месье Янковски, персональный менеджер Дока по private equity[14]. – Пицца?

– Безусловно! – согласился Док. – Худеть так худеть!

– Тогда – вперед! – провозгласил Валери и решительно взял Дока под руку.

Со стороны могло показаться, что перед нами давно не видевшие друг друга отец и сын. Док – широк в плечах, Валери – высок и худ. Док – сед и бородат, Валери – шатенист и роскошно усат. Доку – под шестьдесят, Валери же никак нельзя дать больше сорока. Ну и расхристанный джинсово-кожаный вид Дока вкупе с его потертыми найковскими кроссовками контрастирует с дорогим пальто, безукоризненно отутюженными брюками и явно ручной работы туфлями месье Янковски.

В пиццерии «Молино» было людно. Валери заказал пиццу, Док – мясную лазанью. Открыв элегантный чемоданчик, Янковски достал папку с аккуратно подшитыми документами.

– Ваши автографы, Док.

Конечно, всё можно сделать по экспресс-почте, факсу, телефону и имейлу – и так оно обычно и происходит. Но есть такие – личностные – вещи, что теряются в бездушных механических коммуникациях. Например, настроение партнера. Бизнеса не бывает без настроения. А если и бывает, то это уже не бизнес, а дом терпимости.

– Как видите, Док, это полугодие у нас лучше. Незначительно. Но лучше. Не знаю, смог ли я показать всё, на что мы способны, но в любом случае мы с вами прошли без потрясений. Особенно учитывая текущую конъюнктуру, – от былой игривости месье Янковски не осталось и следа.

Док работал с Янковски почти десять лет и очень ценил его профессионализм. И не только. Они вполне могли встретиться в Женеве, в офисе Валери, но лишь Док обмолвился о Фредди, как Янковски сам предложил:

– Док, вы так редко у нас бываете. Так давайте будем сочетать полезное с приятным, тем более что я тоже люблю Монтрё. Моя покойная мама родилась здесь. У деда был домик на берегу. К сожалению, после смерти мамы я был вынужден его продать.

– Отчего, Валери?

– Я так и не смог бывать в доме, где все напоминало о детских годах и девичестве моей матери.

Разобравшись с обедом и делами, Док и Валери вышли из ресторана.

– Вас подвезти, Док? Меня ждет водитель.

– Благодарю, Валери! Вы же знаете, как я люблю железную дорогу. Там, где я живу, ее нет совсем. Не могу отказать себе в столь редком удовольствии.

– Был рад встрече с вами, Док!

– Спасибо, мой дорогой друг!

Поезд бесшумно скользил по берегу Женевского озера. В полупустом вагоне висела тишина, приятно пахло кожей и деревом. Одорант они здесь распыляют, что ли? – подумал Док. Он достал из сумки фляжку с односолодовым виски, глотнул пару раз. Комок живого тепла в желудке поднялся в голову, пустил свои щупальца в ноги, отозвавшиеся приятной тяжестью.

Парадоксальная штука жизнь. Как там, в «Форрест Гампе»? – «Мама всегда говорила, что жизнь – это коробка конфет: никогда не знаешь, какую вытянешь». А что, как все и сразу?

Док вырос на Стромынке. Жил с родителями в большой квартире с огромным квадратным коридором; с комнатами, в двух из них были эркеры; с ванной комнатой, тоже с окном; и с дверью, что вела на черную лестницу, сразу рядом с кухней. Недалеко от дома стояла триста семьдесят восьмая школа, славившаяся углубленным изучением математики, но особо отличившаяся тем, что ее когда-то закончил «народный – любимый – уважаемый» Валентин Иосифович Гафт.

К удивлению родителей, Док решил поступать не на мехмат и не ВМК МГУ, а в Первый медицинский, на лечебный. Бабушка была единственной, кто одобрил его выбор.

– Может, ты и прав. Наверное, прав. Там – мертвые формулы, а тут – живая жизнь.

Бабушка долгие годы жила слепой. Но у Дока всегда сохранялось ощущение, что она видит лучше и дальше, чем отец и мать.

– И вообще, милый мой. Откуда тебе знать, где ты будешь через десять или пятьдесят лет? Чем ты будешь заниматься? Разве пригодятся тебе косные схемы и извращенная формульная схоластика, вся состоящая из общих мест? Они лишь сослужат плохую службу. Математики верят, что знают мир, что могут его просчитать и предсказать. Поверить алгеброй гармонию. Заставить мир плясать под свою дудку. Какое щенячество! В их знаниях нет бога. Значит, нет и знаний, а есть лишь иллюзии, лишь части и частности. Медицина же научит тебя любить и понимать жизнь. Исцелять. Смотри в корень в слове «исцеление». Жизнь – не частности, а целое. А где целое – там бог. Там, и только там, альфа и омега.

Смысл бабушкиных слов Док понял лет через тридцать и в который уже раз поразился ее мудрости.

Когда Док учился на четвертом курсе, умер отец. Еще через полгода мать тронулась рассудком и теперь большую часть времени проводила в психиатрическом стационаре неподалеку. Бабушки уже не было, и Док остался один. После института распределили его в хирургическую интернатуру сто пятой больницы на Стромынке, по иронии судьбы в трех минутах от дома.

Ощущения от начала профессиональной жизни были странными и противоречивыми. С одной стороны, в больнице был огромный хирургический корпус на триста коек, а значит, было где и было чему учиться. Но с другой – Док никогда не мог себе даже представить, как устроена изнанка врачебной профессии. А устроена она была по старому принципу: я начальник – ты дурак.

В начальники Док не стремился. Но и дураком отнюдь не был. Отвратное хамство, царившее в больнице в направлении «сверху вниз», было ему глубоко противно. Со всей ясностью Док понял: в этой системе так будет всегда. И все, что он может делать, оставаясь в системе, так это постепенно – если позволят – подниматься из дураков в начальники. И прыгать цуциком за зарплату и няшки, а они там, наверху, еще подумают: а достоин ли ты? Или, может, прыгаешь недостаточно борзо? Значит, учись прыгать. Пока самого не вынесут вперед ногами.

Либо нужно было в корне менять саму систему. Но как это сделать и куда менять, было совершенно непонятно.

Но тут началась перестройка. Как попкорн в автомате, стали расхлопываться центры НТТМ и кооперативы. Однажды на дежурстве, сидя за чаем в ординаторской общей хирургии, Док листал газету объявлений и наткнулся на три строчки малюсеньким слепым шрифтом: «Кооператив приглашает инициативных людей для взаимовыгодного сотрудничества». Адрес – где-то на Рублёвке, и номер телефона. Телефон не отвечал. Утром после дежурства, забежав на полчаса домой за душем и завтраком, Док поехал по адресу. Стояла поздняя весна, в Москве уже было душно и пыльно.

На месте он обнаружил длиннющий многоподъездный восемнадцатиэтажный жилой дом. Входы в подъезды были со двора, а со стороны улицы существовала единственная дверь, распахнутая настежь. Войдя, Док увидел перед собой длинный коридор с кучей фанерных дверей с обеих сторон. Двери вели в пустые комнаты, было их штук двадцать. Мебели не наблюдалось никакой. Людей тоже не видно.

Док прислушался и пошел на голоса. В одной из дальних комнат, на единственных двух на все помещения стульях, возле заляпанного краской стола сидели двое. На столе стоял персональный компьютер. На полу в дальнем углу валялся матрас от старого дивана, рядом с ним – японский двухкассетный магнитофон. На этом оснащение кабинета – да и всей анфилады комнат – исчерпывалось.

Поезд плавно затормозил у платформы Женевского вокзала. Док вышел из вагона и через несколько минут неторопливой прогулки зашел в лобби старого скромного отеля «Страсбург» на Рю Прадье. Он поднялся на четвертый этаж, повернул от лифта налево и через две двери открыл дверь своего номера. Доку нравился этот отель за большие ванные комнаты. Плохие гостиницы тем и отличаются от хороших, что в плохих в сортире не повернуться. Но если театр начинается с вешалки, то гостиница – с хорошего унитаза и со щедрого расстояния между тем самым унитазом и ванной. Если же еще и душевая кабина тут, то вообще прекрасно! Может, цинично, но факт.

Полчаса спустя такси везло Дока в аэропорт. Зарегистрировавшись на люфтганзовский коннект до Мюнхена, потому что прямых из Женевы домой не существовало, и пройдя досмотр, он сел в «Монтрё Джаз Кафе», заказав кофе и пару пирожных.

– Здравствуйте! Я по объявлению! – Док стоял в дверях, разглядывая сидящих за столом в штаб-квартире кооператива.

– Ну, заходи, гостем будешь, – откликнулся длинный худой мужик лет тридцати или тридцати пяти, с бледным лицом, покрытым трехдневной щетиной. Язва желудка, зуб дам, профессионально оценил ситуацию Док. Второй, смуглый, со слегка раскосыми бегающими глазами, молча сидел рядом с партнером.

– Ребят, я по объявлению, – повторил Док, – вот тут у вас написано, что инициативные требуются. Ну, я инициативный. А делать-то что надо?

– А мы сами не знаем, – честно сказал худой. – Ты присаживайся, давай знакомиться будем.

Кроме матраса на полу, другого сидячего места в комнате не наблюдалось. Но оно Доку не понравилось. Он не хотел сидеть на полу и сразу, с первой минуты, быть ниже хозяев офиса. Тогда он подошел к окну и рванул раму – щели ее были оклеены бумагой на зиму – на себя. Рама с треском распахнулась, комната наполнилась шумом Рублёвского шоссе. А Док вполне комфортно уселся на подоконник.

Откуда тогда ему было знать, что через три месяца он заработает с этими ребятами свои первые полмиллиона долларов.

Глава 05

Димитра хотела сама за руль, но Кадри ее не пустила – слаба ты пока, Мышка. Дими особо не расстроилась – залезла на пассажирское место, а как выехали за Пафос, закинула ноги на торпедо. Кадри раздраженно рявкнула:

– Дими, ноги сними! Не дай бог что, вылетишь из-под ремня и прямо через ветровое стекло на асфальт!

Как раз позавчера на нижней трассе из Пафоса в Полис была лобовая авария «в мясо», и в городке, не привыкшем к таким ужасам, только о ней и говорили. Димитра тихонько вздохнула и села как полагается.

– Ну чего? – повернулась она к своей любимой Ка. – Вызывал вчера Зервас?

– Вызывал.

– А ты?

– Разобралась с эдинбургским рейсом и пошла.

– И чего?

– Да козел!

– Не, а чего конкретно говорил?

– Сулил золотые горы, сказочник.

– А ты?

Кадри не ответила, только чуть сильнее сжала руль. Зервас был управляющим в отеле. Нормальный с виду мужик, лет сорока пяти. Обходительный. Только заикается немного, когда волнуется. Зервас на нее давно глаз свой похотливый положил, эти вещи Кадри спиной чувствовала. Как чувствовала и то, что без толку всё это. Зервас же не сам по себе такой Зервас. Не хозяин он в отеле. Да, управляющий. Но хозяева-то совсем другие люди. И один из хозяев – отец жены Зерваса. Кадри видела их вместе, и детей их видела – двух мальчишек. Одному лет пятнадцать, а второй еще с соской. Кадри прекрасно знала, откуда берутся такие «сосочники». Когда жена чувствует, что у мужа свербит, и не привязать, не остановить, – просто берет и р-раз! – дорогой, поздравляю, ты опять папа!

А тут тем более ловить было нечего. Зервас до тех пор на своем месте, пока ходит по струнке. А случись что, жена в сопли-вопли, отец ее – кулаком по столу, и вот пошел топ-менеджер Зервас с одним чемоданом и двумя картонными коробками работу искать.

– Ты кто?

– Я топ-менеджер.

– Пшёл на хуй!

…топ-топ-топ…

Сорок пять, а ничего своего нет, кроме культяпки беспокойной в штанах. А с другой стороны, нежный он такой, что мурашки иногда по спине. Ну, не знаю, не знаю.

– Ка, давай направо, через Пейю! – прорезалась на развязке в Коралл Бэй беспокойная Димитра.

– Зачем?

– Я фраппе хочу!

Кадри резко ушла в карман направо, включила поворотник и стала ждать, пока проедут встречные.

– Спасибо, что предупредила в последний момент. Я бы возвращаться не стала.

Димитра потянулась к Ка, вытянула шею, как неоперившийся птенец, и с громким присвистом поцеловала ее в щеку. Кадри приобняла Дими за плечи и чмокнула в макушку.

Две минуты спустя Дими выскочила из придорожного британского бара с двумя стаканами фраппе, и «лягушонка», натужно свистя дохленьким двигателем, стала взбираться в гору по крутому серпантину. Справа скала, слева отвесный обрыв, а внизу и вдали, где-то километрах в трех, бликовало спокойное, почти штилевое море.

Кадри не собиралась никуда ехать. Но когда пришла с ночи, сразу тут как тут позвонила мама Дими, а чертовка Дими сразу сдала Кадри, что у той теперь два дня чистых выходных, ну а Кадри не смогла отказаться – понимала, что Дими одну в таком состоянии, тем более за рулем, отпускать нельзя.

– А ко мне в фейсбук неделю назад Хераклитус добавился! – продолжала щебетать Дими.

– Кто это?

– Ну, ты не знаешь! Одноклассник мой. В Лондоне в универе уже сто лет учится.

– И зачем он тебе?

– Как зачем? Хороший он.

– Он хороший в своем Лондоне. А еще когда спит зубами к стенке.

– А вдруг на Рождество приедет.

– Обещал?

– Сказал – процентов на девяносто, что приедет.

– Ну-ну. Тогда мери хрисмас, Димитра и Хераклитус, совет вам да любовь.

– Ка, да ладно тебе! Может, не приедет еще.

– Ну, не приедет, тогда у тебя есть я.

Димитра лучезарно, по-кошачьи растянула губы в улыбке, отчего ее миловидное личико округлилось и еще больше стало напоминать мордочку озорного лисенка.

Зервас. Так, а что Зервас? Почему мне всегда так везет с пустышками?! Опять получается, как тогда в Лондоне.

Никуда бы, ни в какие лондоны она бы, конечно, не ездила, если бы дома в Таллине была работа – жила бы с мамой да не знала бы горя. Вот посмотрите на Дими, она, в принципе, вообще может не работать – у родителей своя ферма да оливковые рощи. Кадри же было особо не разбежаться. Сколько себя помнила, только одно было у нее постоянным: нехватка денег.

В Лондон Кадри приехала года полтора назад. Рекрутеры не обманули. Она вышла на Трафальгаре и пару раз обошла всю площадь по кругу, пока, наконец, заметила слепую вывеску – «Tequila Embassy»[15]. Зашла внутрь. Заведение было большим, двухэтажным, просторным, с высоченными потолками и огромными окнами. За окнами тек трафальгарский трафик, сновали в броуновском движении бестолковые туристы, твердой поступью шли или бежали местные жители. Заведение было большим. И почти совсем пустым.

Кабинет управляющего располагался на первом этаже, почему-то с молочно-белыми оконными стеклами в высоких рамах. Пожилой плешивый мужчина в старой, но хорошо накрахмаленной сорочке – у нее почему-то был чуть заломлен один уголок воротника, как будто неаккуратно погладили, а переглаживать не захотели, – в аляповатом, широком, давно вышедшем из моды галстуке и в пиджаке с обсыпанными перхотью плечами поговорил с Кадри несколько минут, о том о сем, и взял ее на работу официанткой с зарплатой 1900 фунтов в месяц по завершении трехмесячного испытательного срока. Как она вскоре узнала, из-за «безрыбья» неделю назад уволились двое, и работать стало совсем некому. Мистер Байрнсон – так звали управляющего – вызвал Эгле и приказал ей ввести Кадри в курс дела.

Эгле оказалась девчонкой приятной, спокойной и невозмутимой. Через час Кадри усвоила все нехитрые тонкости заведения, познакомилась с официантками и ребятами на кухне. С Эгле Кадри определенно повезло: Эгле снимала квартиру в складчину с другой девушкой из Литвы, а та взяла и неожиданно уехала неделю назад насовсем. Место пустовало, и Кадри, недолго думая, согласилась. Вечером, после смены, вместе поехали домой.

– Ты не расслабляйся, – рассмеялась Эгле, – нам еще полтора часа пилить, а то и больше.

За десять минут они дошли пешком до Чарринг Кросс, за час десять доехали на электричке Саузерн до Вулвич Арсенал, пересели на 625-й автобус и потом еще долго – не меньше получаса – тряслись по ночному Лондону. Для первого дня новых впечатлений у Кадри было более чем.

– Ну вот и приехали, – Эгле показала на противоположную сторону улицы.

Это был типичный старый трехэтажный дом-сарайчик, стоящий на перекрестке Гилбоурн-роуд и Кингсдэйл-роуд. Двуспальные апартаменты, как со вздохом сказала Эгле, стоили здесь 880 фунтов в месяц, что по меркам современного Лондона и жилья не за сотню километров от центра и не в рассаднике преступности было вполне по-божески. Помимо арендной платы, десять раз в году требовалось платить муниципальный налог. Это были десять платежей по 220 фунтов каждый. Лифта не существовало. В доме – лестничный пролет, на каждой площадке по две квартиры разного состояния убитости. Во всех квартирах газ, стоящий в месяц еще около 30 фунтов. Паршивенький интернет обходился в 12 фунтов в месяц.

Будучи девушкой сообразительной, Кадри поняла, что ей на самом деле повезло. Если бы она искала квартиру одна, то всё встало бы ей еще дороже. А так – Эгле жила здесь уже три года, знала все местные цены и вряд ли стала бы переплачивать.

Кадри крутилась как могла, но если к концу месяца, даже с учетом чаевых, в кошельке оставалась сотня-другая фунтов – это было большой удачей. Большой же неудачей был мистер Байрнсон. Он под любыми предлогами вызывал ее к себе в кабинет и вел беседы на разные производственные темы. Старый похотливый сластотерпец был труслив – случись малейшая возможность обвинить его в харрасменте, и ему бы не поздоровилось. Но разговаривать с сотрудницами ему запретить никто не мог. Читая свои длинные бестолковые лекции, он елозил взглядом по бюсту Кадри под форменной ковбойской рубашкой, а задницей по старому истертому креслу, отчего оно в такт слегка поскрипывало.

Обычно после разговора с Кадри, выпроводив ее в зал, он быстро закрывал дверь своего кабинета на ключ изнутри. Тут-то Кадри и поняла, почему в окнах его кабинета, выходящих на улицу, вставлены непрозрачные молочные стекла. Так что муж и отец Зервас был отнюдь не худшим вариантом. По крайней мере, не извращенец.

В Полисе Кадри по указаниям Димитры – как-никак, Димитра тут выросла – быстро справилась с поворотами, ни разу не ошиблась, и машина выскочила на шоссе в деревню Неа Диммата, проложенное по самой кромке берега.

Кадри и Димитра приехали к дому родителей Дими как раз к обеду. И это было катастрофой. Мама Дими, однозначно заключив, что Кадри слишком тоща для своего роста – «Кадри, деточка, ты что, хочешь стать анорексичкой?!» – не успокоилась, пока тарелка Кадри, где было всего разного «ну самую чуточку» (лучше было бы сказать «ну самую горочку»), не опустела.

После обеда мама утащила Дими на второй этаж – «мы тут посекретничаем немножко, а ты отдыхай, дорогая». Кадри вышла на улицу и буквально через пару минут оказалась на высоком обрывистом морском берегу. Ветер был сильным, у Кадри текли слезы. Только слезы текли не от ветра – не было никакого смысла обманывать себя.

Кадри вспомнила другое море, Балтийское. И ветер. И пляж Штромка – переполненный скупым коротким летом и совсем пустынный в такие дни, как сейчас.

И отца. Трезвого и живого. Как он, смеясь, басил сквозь черные усы:

– Девочки мои золотые! Я счастливый садовник, ведь я живу в таком цветнике! Кто в цветнике хочет мороженого? Все хотят мороженого! – и бежал неуклюже к ларьку, на ходу доставая из заднего кармана холщовых брюк маленький полукруглый кошелек, близоруко отсчитывая монеты.

И маму. Молодую. Тогда морщины еще не изрезали ее лоб и щеки:

– Саша, Сашенька! Под ноги смотри, растянешься ведь!

И таллинскую квартиру, маленькую, уютную, в Пельгуранде, на бульваре Карла Маркса – что теперь стал улицей Сыле. Квартиру, где гостей встречал огромный аквариум в полстены, и папа каждые выходные ухаживал за ним, словно за живым существом, – собирая мусор, добавляя свежую воду, ремонтируя аэраторы, полируя стекла.

И себя – семилетнюю, тощую, длинную, белобрысую, веснушчатую, с измазанными мороженым щеками, держащую родителей за руки – «пап, дай десь копеек на качели!» – и навсегда уверенную, что завтра и до скончания дней будет много солнца, а любовь на свете никогда не иссякнет.

Утром Дими села за руль. Кадри не стала ее останавливать. Всю обратную дорогу Кадри молчала, отвернувшись к окну. Уже когда въехали в Пафос, достала телефон и отправила сообщение. Получив ответную записку, положила телефон обратно в карман.

Дома, пока Димитра распихивала по холодильнику и шкафам объемные мамины гостинцы, Кадри глотнула виски из горлышка, сухо сказала Дими:

– Сегодня не ночую.

И тихо закрыла за собой входную дверь.

Глава 06

Мюнхенский рейс должен был сесть в аэропорту Ларнаки в 16:05, а в итоге пришел на двадцать минут раньше. К удивлению, и рукав дали – один из самых близких к паспортному контролю и выдаче багажа. Буквально через десять минут Док вышел в зал прибытия. Он не любил суету на прилете – там постоянно толкались встречающие туристов водители из гостиниц и галдящие, как грачи, таксисты с табличками в руках. Из-за этого человеческий поток тормозил, и протискиваться через него становилось проблематично. Док поднялся на лифте этажом выше, в зону вылета, прошел широченные раздвижные двери и вышел на пешеходный мост, соединявший автомобильный терминал со зданием аэропорта. Здесь было совсем пусто, разве что с десяток военных из ограниченного контингента сил ООН сидели с дымящимися сигаретами на рюкзаках и травили анекдоты. Звучала немецкая, английская и русская речь с украинским акцентом, прерываемая взрывами гогота луженых мужских глоток.

Док прошел по широкому мосту и вышел на автомобильную стоянку. Самая удобная, самая близкая к аэропорту зона была зарезервирована для электромобилей. В ее центре красовалась система электрической зарядки. Зона была пуста: электромобилей в прилегающем пространстве не наблюдалось от слова «совсем».

Вот такая альтернативная энергетика, усмехнулся Док. Слышали звон, да не знаем, где он. Деятели! Могут вставлять себе в задницы электрозарядные пистолеты – хоть какая-то польза будет и от них, и от пистолетов.

Росинант дожидался Дока в левом дальнем углу стоянки. Хотя идти туда было и далековато, но дальность с лихвой компенсировалась всегдашним наличием свободных стояночных мест. Еще издали завидев старого приятеля, Док придавил в кармане кнопку брелка. Росинант сверкнул три раза тюнинговыми светодиодными огнями и зажег свет в салоне. Тремя минутами спустя Док и Росинант бодро катили домой по шоссе.

Худого кооператора с Рублевского шоссе звали Вениамин, раскосого – Рустам. Кроме них в кооперативе больше никого не было.

– А зачем офис такой большой? – поинтересовался Док.

– На вырост, – гордо ответил Веня и протянул Доку визитную карточку.

Ребята явно поторопились – выроста вполне себе могло не случиться. Оба работали инженерами в НИИ. Для договоров и боковиков по хозрасчету НИИ и было предназначено юридическое лицо с гордым многослойным названием «Всесоюзное государственно-кооперативное научно-техническое объединение „Кентавр“». Государственное участие в нем заключалось в том, что НИИ, где служили оба начинающих акулёнка капитализма, согласился поучаствовать в уставном капитале в размере ста рублей ноль-ноль копеек. Зато название получилось гордым и респектабельным – во всяком случае, Веня и Рустик именно так и считали.

Никаких идей касательно будущего у них не было. У Дока же не было не то что идей, он вообще не понимал, куда он попал и что это такое. Взяв у ребят домашние телефоны – офисный не отвечал, потому что кабель оказался где-то перебит, – Док отчалил восвояси.

Недели через две у Сёмы, у Семена Израильевича, «Сэмэна», как все в больнице звали доктора из соседнего хирургического отделения, был полуюбилей – отмечали сорок пять. Отмечали крепко. Начали еще днем у сестер в оперблоке, продолжили в ординаторской, а вечер заметно поредевшая, но тем не менее состоявшая из восьми человек компания встречала в первом разряде Сандуновских бань. Сэмэн когда-то соперировал, и удачно, тамошнего директора, поэтому имел в заведении карт-бланш, а банщики стояли во фрунт и по струнке.

Вывалившись в очередной раз из парилки и всосав полкружки пива – свежего и настоящего, а не прокисшего и разбодяженного, – Док почувствовал, как на его плечо, облепленное листочками от банного веника, упала лапища Сэмэна.

– Слухай сюда! Ты ведь с кооператорами трешься, верно? – Док говорил пару раз своим ребятам в отделении, что вроде как причалил к кооперативу. – Так вот, – Сэмэн сделал паузу, грызнув воблы и запив ее пивом, – у жены моей брат под Буранском. Начальник и-тэ-у.

– Эт чё такое? – не понял Док.

– «Эт чё такое!» – передразнил его Сэмэн. – Это исправительно-трудовое учреждение!

– Тюрьма, что ли?

– Сам ты тюрьма! Это лагерь. Перевоспитывают зеков в доблестных советских граждан, шоб було кому коммунизьм строить! – заржал Сэмэн.

– Ну и?

– Проезжал он через нас неделю как. Короче, им в город или область, я подробностей не помню, нужно тысячу компьютеров. Ай-би-эм-пи-си, знаешь такое?

– Ну знаю, кто ж не знает.

– Но тут проблема. Денег у них нет.

– И чё?

– Компьютеры нужны, чё!

– А платить чем?

– Ну дак натурой можно.

– Какой натурой? – Док постепенно стал врубаться в ситуацию.

– Блин, они там лес валят. Зеков дохерища, леса дохерища. Всё бесхозное, жаль до жопы.

– А чего приезжал-то?

– Так найти, кто продаст.

– Нашел?

– Не-е. Все говорят – доллары давай. А долларов нет. Откуда в и-тэ-у доллары? На Газгольдерную ездил, в это, как его… Мэ-Мэ-Мэ, из тени в свет, блядь, перелетая… Тоже облом. Говорят, нафиг ваш лес не нужен, за рубли давайте. А рублей-то тоже нет, да и курс на обмен у них там такой, что мама дорогая…

Внезапно Дока осенило:

– Слышь, Сэмэн! Ты это, брата из виду не теряй! Я тебе через день-два всю схему скажу.

Наутро Док вместо больницы поехал на Рублёвку. Веня и Рустик так же, как и в прошлый раз, сидели за столом и плевали в потолок. Прямо с порога, без «здрасьте», Док выпалил:

– Вень! Мы договор заключить можем с горисполкомом Буранска? Или с заводом там каким? Мы же тоже как бы государственные с одного бока? Они нам лес, а мы им компьютеры?

– Ну, в принципе, можем, да, – насторожился Веня, – но только у нас компьютеров нет, и что с лесом делать будем?

– Компьютеры будут, а лес продадим!

– Кому?

– Я знаю кому! – на бегу проорал Док.

Было полдвенадцатого утра. Док выскочил из метро «Кропоткинская» и чуть ли не бегом понесся вниз, в сторону Кропоткинской набережной. Там на углу было здание, принадлежавшее главному управлению по обслуживанию дипломатического корпуса при Министерстве иностранных дел СССР, где сидели представительства иностранных фирм. Док знал там одну финскую фирму – они привозили в больницу реанимационные мониторы. С тех пор у Дока осталась глянцевая визитная карточка директора. Называлась фирма «ФинСовТрейд», что вполне очевидно расшифровывалось как «финско-советская торговля».

Позвонив снизу и пройдя через милицейский кордон, Док поднялся на третий этаж, прошел по изогнутому коридору и вскоре вышел на белую крашеную дверь, ее поверхность украшала табличка с логотипом. На нем вертелся земной шар, а его, в свою очередь, словно кольцо Сатурна или питон, обвивала надпись «ФинСовТрейд».

– Я из сто пятой больницы, – уняв волнение, сказал Док. – Вы нам мониторы поставляли.

– Чт-тто, чтт-то-тт-о не в пор-ряд-дке? – сидевший за столом финн в синем клубном пиджаке с золотыми пуговицами удивленно уставился на Дока из-под полуспущенной титановой оправы дорогих очков. – Нам-м ник-кт-тто от-т в-вас н-не з-з-вон-нил.

– Не, не беспокойтесь, с мониторами все нормально. Я по другому вопросу!

Три недели спустя составы с лесом бодро оформлялись на вывоз выборгской таможней, финские фуры, груженные ящиками с заоблачными по цене компьютерами, столь же бодро пересекали финско-советскую границу в обратном направлении, а Марку Ликконен привез Доку домой на своем белом «вольво» чемодан. В чемодане было семьсот семьдесят пять тысяч американских долларов.

– Мож-жешь н-не счит-тать, у мен-ня как в пан-нки! – довольно улыбался в усы Ликконен.

– Какие панки? – не понял Док.

– Пан-нки – эт-то бан-нк по-ф-фин-н-нски.

Двести семьдесят пять тысяч увез тюремщик из Буранска, пятьсот осталось Доку с партнерами.

– По сто шестьдесят шесть на нос, – сказал Док и смочил пальцы о влажную губку.

– Не, цифра херовая, – возразил Веня. – Давай по сто пятьдесят, а пятьдесят в резерв.

– Как скажешь, – согласился с ним Док.

Общак в пятьдесят тысяч унес Рустик. Больше Док никогда не видел ни его, ни этих денег. По слухам, Рустик начал торговать в розницу бензином – ставил бензовозы на Яузе и Котельнической набережной. Однажды продавец с одного бензовоза сбежал с выручкой за три дня. Рустик поехал торговать сам. Подъехали ребята, невежливые, сказали отдать ключи от бензовоза и гулять. Рустик полез за ключами, но вместо них вытащил из-под сиденья ствол. Ребята оказались проворнее. Ни ствола, ни бензовоза, только Рустик с двумя дырками в груди и одной в голове – в придорожной грязи.

Веня периодически доставал Дока по телефону с какими-то бредовыми идеями. Потом позвонил и сказал, что уезжает в Израиль. Тепло, по-доброму попрощались. На Веню Док зла не держал. Да и на Рустика тоже. Спалился по-глупому, жадность фраера сгубила.

Из больницы Док уволился. В отделение пришел новый заведующий, стал всех шкурить направо и налево. Док прикинул – оставшейся у него на руках суммы, если считать доллар как один к четырем, хватало при той зарплате, что он получал в больнице, на двести восемьдесят восемь и восемь в периоде лет. Док послал надувшегося, как индюк, заведующего по известному из русского народного эпоса адресу и забрал трудовую книжку из отдела кадров.

К тому времени Док был уже год как женат. Жену Док нашел себе странным образом. Посещая время от времени Центральную медицинскую библиотеку на Профсоюзной, он обнаружил в зале журнальной периодики молодую миловидную библиотекаршу с очень приятным голосом. Когда она пришла на первое свидание, Док встретил ее с двумя букетами в обеих руках.

– Это вам, – сказал он, протягивая розы Татьяне.

– А второй? – улыбнулась Таня.

– А этот – для вашей мамы, Танюша.

– Ну так едем, сами и вручите!

Так Док в первый же вечер оказался дома у Тани, сидя за столом между Таней и мамой, прямо напротив папы. Цветы сделали свое дело, мама была в восторге. Но вот папа – папа настороженно оглядывал гостя и не знал, о чем с ним говорить. По всем признакам Док понял, что семья тут непростая. Доку нужен был сильный ход. И он его сделал. Хотя, на его месте такой ход сделал бы любой. И вообще говоря, ему просто повезло.

На журнальном столике в гостиной лежали два билета в «Современник» на послезавтра.

– На какой спектакль идете? – невинно спросил Док, пытаясь завязать беседу и нарушить молчание, воцарившееся за столом после первого обмена любезностями. Таня с интересом вскинула очи на Дока – гляди ты, интеллектуал.

– На «Генриха Четвертого», – отвечала мама, – там Гафт в главной роли.

– Да? – еще более невинно подхватил Док. – А я в школе за его партой сидел!

Док соврал. За партой Гафта в его классе сидели противная Загвоздкина и милейший ботаник Слава Мееров. Но, во-первых, это было давно, а во-вторых, надо же было с чего-то начинать разговор. Спектакля Док, естественно, не видел, а вот фильмографию Гафта помнил хорошо.

Несколько лет спустя, случайно встретив Валентина Иосифовича и его жену Ольгу Михайловну прогуливающимися по Арбату в районе Театра Вахтангова, Док пулей сорвался к ближайшему цветочному ларьку, выгреб все его содержимое и нагрузил чету Остроумова – Гафт двумя огромными букетами. Видя удивление на их лицах, удаляясь, почти прокричал:

– Вы все равно не поверите! Вы изменили мою жизнь!

На этот раз он не лгал.

Поскольку медсестер на работе у Дока было достаточно, то с первым сексом он Татьяну не торопил. За три недели до свадьбы она сама вспомнила – что вроде уже пора. Обнаружив на своих пальцах свежую кровь, Док понял, что отступать некуда. Да и не хотел он отступать. Таня была изумительна. Пока шла вся эта канитель с прогулками, театрами, ресторанами и прочими атрибутами жениховства, он успел влюбиться по-настоящему. Вдобавок запах ее тела сводил его с ума.

Через полгода после того, как Док уволился из больницы, у них родился первенец. Док открыл небольшую фирму по наружной рекламе. А тесть, человек скромный, но весьма весомый в определенных кругах, нагрузил фирму зятя приличным объемом работ. О тендерах в те годы не слышали, а если и слышали, то на фирму Дока это распространялось исключительно формально. Был у него и еще один бизнес, вообще закрытый и непубличный. Тесть привел Дока к правильным людям в правильное заведение, и другая фирма Дока стала обслуживать несколько сотен вышек сотовой связи в Москве и ближнем Подмосковье.

Док построил дом на Новой Риге, тогда там было совсем пусто и можно было выбрать участок по вкусу, а не «что осталось после массовой застройки». Татьяна родила дочь. В дела мужа не лезла, своих дел не имела, занималась домом и детьми. Удивительно, но по девкам Док не ходил. После работы спешил домой, валять дурака с детишками и любить жену.

Времена менялись. Однажды Доку предложили деньги за оба бизнеса сразу. Единственное условие – выкуп ста процентов доли. Он не стал сопротивляться. Бери, пока дают, – бизнесы специфические. Иначе отожмут или просто разорят. Док взял деньги. Денег было девять миллионов долларов.

Док никогда не был жадным. Он был умным. Не хитрожопым, а именно умным. Не имело смысла уходить в акции или депозиты. Не имело смысла вкладываться в брюлики и недвижимость на Мальте. Это только кажется, что девять единичек – много. На самом деле – так, детские цацки.

Именно тогда Док познакомился с двумя интересными ребятами, один его лет, другой немного моложе. Паспорта у них к тому времени были уже швейцарские, хотя корни вполне себе русские. Ребята были чистыми банковскими трейдерами, скопившими сколько-то активов и теперь желавшими их виртуозно преумножить. От них он и услышал слово «интернет». Собственно, пользовался-то он интернетом вовсю, но никак не считал русский интернет-рынок достойным внимания. Калька с американского, не более того. Ребята же думали иначе. Они собрались вкладываться в четыре компании. Им было нужно восемнадцать миллионов. У них было одиннадцать и ни центом больше. Когда Док понял, что они не боятся и реально вот «прямо завтра» кинут на банку эти одиннадцать, что были у них практически последними (тот, что помоложе, даже шале свое альпийское заложил, чтобы добить недостающую сумму), его сомнения куда-то растворились. Он положил требуемые от него семь. И стал ждать у моря погоды.

Погода оказалась лётной. «Швейцарцы» были правы. Через три года Док впервые частично вышел в кэш. Подбив итоги, он обнаружил на своих счетах сто восемь миллионов долларов. При этом бо́льшая часть его доли осталась непроданной, а три компании из четырех сидели в устойчивом восходящем тренде. Док понял: это – только начало.

Что такое деньги в этой жизни, он более или менее разобрался. Предстояло ответить на более серьезный вопрос: а он сам – кто такой? Откуда? Куда? Зачем и почему?

Росинант бодро въехал в Пафос и покатился вниз по Димократиас авеню. На кругу у Дебенхамса его подрезал какой-то придурок на чем-то старом и давно не мытом. Док рефлекторно дал по тормозам. Прокачанные тормоза Росинанта сработали мгновенно и мощно. С визгом резины двухтонная гора металла остановилась как вкопанная, и в этот самый момент ему в корму с жутким грохотом въехало что-то, судя по мощности удара, маленькое.

Ну, кто еще хочет попробовать комиссарского тела? – подумал Док, открывая водительскую дверь Росинанта и спрыгивая на асфальт с высокой подножки.

Глава 07

Колобашка, нахлобученная мордой на фаркоп Росинанта, являла собой жалкое зрелище. В радиаторе зияла рваная рана, капот вздыбился палаткой, лобовое стекло покрыла сеть трещин, а из-под передней части кузова расползалась вонючая, парящая белым лужа смеси тосола с машинным маслом.

Андрей в оцепенении смотрел и не верил глазам своим. Как мог он, профессиональный автомобильный инженер и профессиональный водитель, допустить такую «чайниковскую» ошибку?

– Бл-л-и-и-н… – невольно процедил он сквозь зубы.

Водитель «дефендера», седовласый, бородатый, грузный, чем-то похожий на американского Хемингуэя, молча обошел легковушку, пригляделся к чему-то на заднем стекле и спокойно сказал – неожиданно – по-русски:

– Не расстраивайтесь. У вас приличная прокатная компания, как я вижу из надписи. Значит, есть нормальная страховка, и нет проблем. Достаньте треугольник из багажника, сейчас со всем разберемся.

Пока Андрей собирал знак аварийной остановки, «Хемингуэй» набрал номер и тихо сказал:

– Привет! Да, прилетел и даже почти доехал. Но не совсем. Я сейчас на кругу возле Дебенхамса получил в корму от прокатной машины. Да, секунду… – Док назвал в трубку номер легковушки и прокатную компанию. – Да, вызывай, кого там полагается. Мы будем в Дебе, на втором этаже, в кафе. Ну, звони!

– Послушайте!.. – Док сделал паузу, глядя Андрею в глаза.

– Андрей! – протянул руку Андрей.

– Замечательно, Андрей. Меня все зовут просто Док, и вы вряд ли станете исключением, – пожал протянутую руку «Хемингуэй». – Так вот, Андрей. У нас есть как минимум полчаса, пока подтянутся все, кто будут решать наши с вами проблемы. Им за это заранее заплачено. Ну а нам, зрителям, думаю, не стоит мерзнуть на улице до начала представления.

«Мерзнуть». Сказал же! Какие они тут нежные. Плюс пятнадцать, вечером, в декабре – и мерзнут, да.

– Вы курите? – Док с подносом в руках обернулся к Андрею. На подносе дымился кофе, лежали несколько маленьких емкостей со сливками и пара маленьких пластиковых бутылок с минеральной водой. Бисквитные пирожные на пластиковых тарелочках выглядели очень аппетитно.

– Курю, и вот прямо сейчас не отказался бы.

– Тогда сядем на балконе. Нам налево, – пробасил Док и пошел в сторону автоматических балконных дверей.

Пока Док, достав специнструмент, неспешно набивал трубку, Андрей в три затяжки выкурил «житанину» и на автомате потянулся за следующей.

– Сделайте паузу, – улыбнулся ему Док. – Нам некуда спешить.

– И то правда! – рассмеялся Андрей, промочил пересохший рот минералкой и принялся за кофе с пирожным.

Безобразие, что он сотворил, было прямо под ними – балкон выходил как раз туда, где на кругу, крепко сцепившись, стояли два пострадавших авто. Андрей окинул картину взглядом сверху и громко рассмеялся.

– Что? – спросил Док.

– Да, анекдот вспомнил. Неприличный.

– Не бывает неприличных анекдотов. Бывают неприличные люди, – улыбнулся Док. – Ну?

– Еще в школе, классе в седьмом, у нас рассказывали. Про Слоненка. Слоненок из «38 попугаев» выебал макаку. Удав спрашивает – ну как? Слоненок отвечает: пока ебал, смеялась, а как кончил – лопнула!

– Да уж, знатно лопнула! – от души рассмеялся Док.

– Самое обидное, – было видно, что оцепенение покинуло Андрея, – самое обидное, что я профессиональный водитель.

– И что такого? – пыхнул Док трубкой.

– Досадно! И допустил же просто ученическую ошибку, как будто вторую неделю за рулем! – Андрей раскраснелся и говорил громко.

– Errare humanum est[16], – ответил Док.

– Сенека? – спросил Андрей.

– Он самый, – удивился Док. – О, а вот и приехали служивые по наши души. Пойдемте вниз.

Аварийный комиссар и еще один человек – из прокатной компании – быстро заполнили все бумаги. Андрей и Док расписались где надо. Еще через пять минут приехал эвакуатор, погрузил легковушку. Прежде чем уехать, водитель эвакуатора достал мешок какого-то белого адсорбента и аккуратно посыпал им лужи на асфальте.

– Вот надо же, – остановился Андрей в недоумении, – я даже не знаю, как тут по телефону вызвать такси.

– Можно без телефона. Я вас отвезу. Куда?

– В «Саут Кост», если можно.

– Можно, отчего же нельзя. Только сдается, вам выпить не помешает. Да и мне, честно говоря, тоже.

– Так вы же за рулем, Док.

– Так мы же еще ничего не пили!

В баре «Саут Кост» было шумно. Британские туристы возле стойки громко смотрели какой-то футбол, криками и взмахами рук отмечая успехи и промахи участников действа. Док с Андреем уселись за круглый столик в дальнем углу – там было потише и поспокойнее. Официант принес водка-он-зе-рокс, виски, пару сухого мартини, «перье» и целую тарелку с разными канапе.

– Мы же ничего не заказывали… – недоуменно взглянул на Дока Андрей.

– Ну, я здесь не впервые. Бармен знает мои вкусы. А я, похоже, догадываюсь о ваших, – добродушно усмехнулся Док.

С водки и пережитого за последние полтора часа Андрея немного развезло. Он утопился в кресле и, глядя на расплывающийся вдали экран телевизора, сказал:

– А позвольте спросить. Отчего вы так добры ко мне?

Это было вызывающе бестактно, но Док, похоже, пропустил глупую браваду в словах Андрея мимо ушей.

– Я отнюдь не добр к вам. Точнее, я не абстрактно добр. Вы гость. Впервые здесь?

– Был, много лет назад.

– Ну, неважно. Вы гость. Вы попали в некомфортную ситуацию. Я невольно тоже стал ее участником. Что я должен был сделать – наброситься на вас с кулаками за то, что вы надели свою машину на мой фаркоп? – Док пристально, но вполне добродушно смотрел на раскрасневшегося Андрея. Андрей молчал. Док продолжил:

– Я ехал из аэропорта. У меня не было никаких планов. У меня было хорошее настроение, и, кстати, наши с вами мелкие неприятности нисколько его не испортили.

– Ну да. А у нас, бывает, в таких случаях и бейсбольные биты в ход пускают, – задумчиво сказал Андрей.

– Не только у вас. В Чикаго или в Эл-Эй, например, тоже весело. Особенно если заехать по незнанию туда, куда заезжать – даже по незнанию – явно не стоит. Андрей, здесь другая культура. Иной менталитет. Здесь не принято проявлять агрессию по пустякам. А разбитый автомобиль – это пустяк, согласитесь. Да что мы все о всякой ерунде? – сказал Док чуть громче. – Расскажите лучше, чем вы занимаетесь. Кстати, не пора ли нам на перекур? Заодно сделаем кружок вокруг отеля.

На улице поддувало – с заходом солнца ветер с моря, а до него было не больше пятидесяти метров, усилился. Андрей быстро выкурил свою сигарету, а потом наслаждался запахом трубки Дока.

– Док, а почему вы курите трубку? – спросил он.

– В курении, как и во всем остальном, должен быть смысл, – Док засопел трубкой, она подсветила его лицо красным в темноте. – Курить вредно, кто же спорит. Я и не спорю. Но коль уж ты делаешь что-то вредное, делай это если не с пользой, то, по крайней мере, с удовольствием. Вот какое удовольствие от сигареты?

– Ну как какое…

– Андрей, единственное, что дает сигарета, – она «бьет по шарам».

– В общем, да.

– Что же остается потом, когда сигарета кончилась?

– Неприятный привкус во рту, – честно сказал Андрей.

– И еще – желание закурить снова, чтобы убрать неприятный привкус и снова получить по шарам. Так?

– Так.

– А трубка, мало того что запах ее дыма приятен для окружающих, еще и оставляет утонченное послевкусие у курящего. Я уж не говорю о том, что ее нельзя сосать всегда и везде, как сигарету. Нельзя выкурить двадцать трубок в сутки. Трубка – это процесс. Трубка – это ритуал.

Андрею было приятно быть в обществе Дока. Они вернулись в бар, выпили еще по мартини, и Док решил попрощаться.

– Как же вы поедете, Док?

– Не беспокойтесь, Андрей. Проводите меня, если хотите.

Когда они снова вышли на улицу, заведенный Росинант, уютно рокоча турбодизелем и светя диодными фарами, уже стоял возле дверей. За рулем сидел водитель.

– До свидания, Андрей. Да, чуть не забыл. Что у вас с автомобилем? Дадут другой?

– Я не знаю, позвоню им завтра.

– Вот что. Не звоните. У меня как раз есть неплохая машина для вас. Не очень новая, но вполне достойная. Ее доставят вам завтра утром, ключи будут у портье.

– Док, ну к чему такая любезность…

– Это не любезность, Андрей! Я сдам вам ее в аренду за… – Док комично изобразил задумчивость, – скажем, за двадцать евро в сутки. Я люблю деньги, а уж когда подворачивается возможность заработать вчерную, не платя при этом никаких налогов, я вообще на седьмом небе от счастья! – рассмеялся Док, подавая руку на прощание.

Андрей поднялся в номер. Зажег свет, стал было снимать куртку, но передумал, снова застегнулся и вышел на балкон. Он силился понять природу своего нынешнего состояния. Алкоголь? Да ну, нет, конечно же. Андрей на спор мог выпить поллитру водки залпом и не особо ощущать последствия. Усталость? А от чего? Он спокойно выдерживал рабочие смены – и по десять, и по двенадцать, а несколько раз и вообще по шестнадцать часов. Сегодня же он вообще ни минуты не работал. Здесь было что-то другое.

Андрей машинально достал из кармана сигарету, закурил и неожиданно заплакал. Он понял – что с ним, в чем дело. Впервые за долгие годы кто-то посторонний, незнакомый, внезапно проявил о нем совершенно искреннюю, совершенно бескорыстную и при этом совершенно мужскую заботу – как заботится отец о своем ребенке. И тут твои сто девяносто роста, сто веса и сорок пять возраста не идут в счет. Ну никак. Потому что если о тебе заботятся, словно о ребенке, ты – хочешь или не хочешь – ненадолго становишься ребенком. Вот от этого, забытого за годы, чувства и плакал Андрей.

Отец Андрея ушел из жизни двенадцать лет назад. Если спросить: а ты любил своего отца? – то он не нашелся бы, что ответить. С отцом в его жизни было связано многое: и походы с палатками, кострами и котелками ухи над огнем; и делание школьных уроков, потому что папа, наверное, знал всё; и кино – Тарковский, Антониони, Феллини, Линч – и куча вопросов и споров после; и его извечное «я тут тебе книжонку одну любопытную нашел»; и не смолкавший дома «Пинк Флойд».

Но любил ли он отца? Андрей не мог ответить. Отец просто был. Сначала его было много, потом меньше, позже, когда Андрей стал жить с Аэлитой, у отца исчезло лицо, и остался лишь голос в телефонной трубке, и то нечасто. А потом отец умер.

Андрей не плакал тогда. Он выполнил все печальные формальности. Получив через неделю урну, сам отнес ее в колумбарий, поставил в нишу, закрыл плитой и замазал швы алебастром. Андрей не плакал. Просто там, глубоко внутри, там, где были следы отца, образовались пустоты, словно полыньи в зимней реке. Постепенно они стали затягиваться льдом, еще спустя какое-то время тонкий лед стал прочнее – но пустоты под ним остались. И хватило всего одной встречи, одного короткого вечера, наполненного теплом старшего мужчины, чтобы полыньи снова вскрылись и всё оно снова заболело – как-то по-новому, не так остро, как тогда, но ощутимо.

Странно, но эта боль не мучила Андрея. Где-то в глубине себя он понимал – и не требовалось ему никаких доказательств – что раз болит, то не всё еще в нем, с ним и для него потеряно.

Росинант мягко катил по шоссе в сторону Пейи. Док привалился плечом к двери и рассеянно смотрел на дорогу, набегающую на автомобиль в лучах острого света фар. После заводного джингла: «Ninety! Ninety point eight FM! Sunshine! Sunshine radio![17]» неповторимый голос запел:

There’s no chance for us

It’s all decided for us

This world has only one sweet moment

Set aside for us.

Who wants to live forever?

Who wants to live forever?

Who dares to love forever?

Oh, when love must die![18]

Человек за рулем вопросительно повернул лицо к Доку.

– Да, – утвердительно кивнул ему Док.

Глава 08

Кадри разорвала картон замерзшей коробки с пиццей, открыла духовку, заляпанную жиром и копотью, зажгла газ, бросила мерзлый блин на противень. Достала было сигарету, но передумала курить в клетушке – потолок низко нависал над головой, это раздражало. Кадри взяла со стола банку пива, толкнула дверь кухни, ведущую в сад, и вышла наружу.

То, куда она попала, можно было назвать садом, только если обладать развитым воображением. Крохотный квадратный пятачок, ограниченный с трех сторон оштукатуренной оградой в человеческий рост, а с четвертой – стеной домика, был завален всяческим старым хламом. Из-под него пробивался бурьян, а там, где хлама и бурьяна по какому-то недоразумению не было, торчали засохшие веники, когда-то бывшие кустами роз. Еще там были брошены два плетеных кресла, одно из них почему-то сохранило лишь три ноги, а вместо четвертой какой-то добрый человек подложил подпорку из красных кирпичей.

Кадри опустилась в кресло, натужно скрипнувшее под ее тяжестью. Халат, наброшенный на голое тело, распахнулся, плетеное сиденье в нескольких местах укололо девушку в ягодицы. Кадри поморщилась. Вот только занозы мне в задницу не хватает. Закурила, глубоко затянулась. После паузы выпустила дым, открыла пиво, глотнула пару раз и достала телефон.

– Hallo![19] – послышалось в динамике.

Кадри молчала.

– Rääkige siis![20]

– Мама, это я.

Теперь замолчала мать. Было слышно, как она тяжело, со свистом дышит в микрофон.

– Мама…

– Кадри, ты приедешь на Рождество?

– Мама, я не знаю еще.

Кадри знала. И мать знала тоже. От этого было еще тошнее, еще горче. Вот сидят разделенные тремя тысячами километров две женщины, когда-то бывшие родными – старая и стареющая. Две женщины. У одной за окном снег, на душе зима. А у другой – окна и того нет. Пыль да хлам.

– Мама, мне тринадцатую зарплату на следующей неделе переведут, я сразу вышлю…

– Tänan sind kallis[21].

– Мама, ты больше не кашляешь?

– Кашляю, меньше. Мне вчера Света звонила. У нее старшая рожает скоро.

– Я знаю, мама.

– Как ни позвонит – все одно и то же. Приезжай да приезжай.

– А ты что?

– А я что? Отъездилась я, похоже.

– Мам, ну зачем ты так?

– Я на Пярнамяэ была. Памятник подновили. Оградку поправили.

– Мама, холодно сейчас ездить. Далеко-то как.

– Ну а что? А как иначе? Он сам ко мне не придет. Саша, Сашенька!.. – и тихо-тихо заплакала, будто ребенка обидели.

– Мама…

– Ладно, милая. Ты звони из твоей весны. У меня от голоса твоего дом весь будто незабудками и подснежниками расцветает.

– Мамочка, я люблю тебя!

– Да хранит тебя Господь на всех путях, дитя мое.

Дневной свет стал мутным и радужным, преломленный слезами, как призмами. Из двери легонько потянуло гарью.

– Блядь, пицца! – В три тигриных прыжка Кадри доскакала до духовки, распахнула с грохотом, схватила со стола грязное полотенце, выхватила противень, обожгла руку.

– Михалис, ты там совсем залип, да? Я в саду была! А тебе два шага. Нет же, вот уже воняет, а тебе жопу оторвать лень! Ты дебил, что ли?! Kuradi türa![22]

Зависающий в «World of Tanks» Михалис посмотрел на нее недоуменно, отмахнулся, как от назойливой мухи. Снял наушники:

– Кадри, я что, шеф-повар?! Скажешь тоже. Ты ставила, ты и следи.

– Вот теперь горелое жрать будешь!

– Да ладно, мы не гордые, и так съедим, – Михалис снова повернулся к Кадри, скребя колючий квадратный подбородок. – Слушай, принеси мне к компьютеру, а то у меня катка началась!

– Может, тебе еще и поебаться завернуть?

– Грубая ты, – буркнул Михалис, вернул наушники на место и снова залип в мониторе.

– Не, ну не сука ли! – Кадри с трудом справлялась с горячей волной желания откусить долбаному Михалису голову.

В домике Михалиса в Героскипу – внизу столовая, она же кухня, она же гостиная. Туалет. Наверху две спальни, ванная. Всё. Дом был материн. Отца Михалис не помнил. А мать уже лет семь как уехала к брату. Брат держал большую богатую винодельню в горах, в Лемоне, в тридцати километрах от Пафоса. Сестру-близняшку любил, тем более что она сильно помогала по бизнесу – лоза да бочки были «его», а вот бухгалтерия наводила тоску смертную.

Михалис остался один. Образования, кроме школы, у него не было. Дядя прикатил ему черный «мерседес» и по связям своим немалым купил за тридцать тысяч евро таксистскую лицензию. Обычные люди лицензий годами ждут – зарегистрируются в очереди и ждут-пождут, пока кто-то из «лицензированных» помрет. Но можно купить. Дядя не жадный, дядя купил – авось да племянник за ум возьмется.

Михалис годик-другой впахивал, а потом надоело. Вместо того чтобы крутиться, всё чаще зависал в таксистской очереди в Порту под нарды и кофе. Машин много, очередь длинная, денег мало. Зато нескучно и кофе хороший. Правда, время от времени, опять же через дядю, подкидывали Михалису полную занятость на неделю-другую – возить народ с корпоративных мероприятий. Но это далеко не всегда, а так обычно перерабатывать он не любил.

Кроме «танков», была у него другая страсть. ОПАП, букмекерские конторы. А еще ездил, когда финансы позволяли, на оккупированные северные территории – в автоматы в казино играть. Два раза выигрывал, тысячи по полторы-две долларов – на Севере доллар в ходу, не евро. А так обычно проигрывал. До последнего играл, до вывернутых наизнанку карманов. Кадри овладевало сложное чувство, когда он возвращался совсем пустой, а наутро просил у нее хотя бы двадцать евро, чтобы в бак немного залить да на линию выехать.

Познакомились они меньше года назад в Лондоне. Михалис тогда как раз опять выпросил у дяди денег и поехал в Англию за подержанным «мерсом». Сложность была, что на этот раз ему был нужен «сарайчик» – больше чемоданов влезает, да и собаку клиента посадить можно в багажный отсек, если нужно. А «сарайчиков» мало, их как горячие пирожки расхватывают. Будешь сидеть у себя на Кипре да по телефону с продавцами общаться – ничего не купишь.

Вот Михалис и отирался в Лондоне вторую неделю. Как-то зашел в «Tequila Embassy» пообедать. Кадри на него внимания не обратила – обслуживала соседние столы. Он на следующий день пришел – а у нее выходной. Как пришел, так и ушел. На третий день у Кадри вечерняя смена, а Михалису как раз «сарайчик» подогнали – ну он вечером на обновке и приехал, к закрытию. Машину в Q-Park на Лейстер-сквер бросил, место едва нашел.

У Кадри настроение отвратное, она тогда только с пакистанцем своим расплевалась – а тут этот, при цветах, при улыбке и при «мерседесе». Вот не хватало ей эллина после пака для полного безоблачного счастья, ага.

Отвез домой. По навигатору ехал, путался, раза три не туда свернул. На следующий день у нее утренняя, а вечером опять катались. А через неделю, опять в ее выходной, уже самолетом прилетел. И так летал не раз и не два. Она с ним как кошка с мышкой играла – притянет, коготочек вонзит, да оттолкнет, но так, чтобы в пределах досягаемости. Мое – положь, не трожь! Играла-играла и доигралась.

В «Текиле» дела шли хуже некуда. Байрнсон сказал: ребята, работаем последние шесть недель. У Кадри руки опустились. В кармане ветрено, на душе кошатинкой поскребнуто, и деваться совсем некуда. Но тут пришла мысль. Позвонила Свете на Кипр. Света с мамой в одном дворе выросли. Только мама – эстонка, а Света – донская казачка. Тогда страна была одна, на национальные несоответствия внимания не обращали. Света через два дня звонит – приезжай, Каранидис тебе место нашел в хорошей гостинице, там владелец с ним из одной деревни. Ну и Михалис под боком, получается. Всё не одна.

– Ты есть будешь?

Зависший Михалис с трудом опять оторвался от адова игрового телевизора:

– А? – стягивая наушники и силясь понять, что она от него хочет.

Кадри стиснула зубы. Я для него тоже вроде игрового автомата. Сто фрикций, это если повезет, – и призовая игра. Ну не скотина ли!

– Я. Тебе. Положила. Пиццу. На. Тарелку.

Вот только бы не сорваться на крик. Так бы и уебала по тебе и твоему танчику. Прямой наводкой. Кадри поднялась на второй этаж. Скинула халат. Натянула белье и колготки. Застегнула джинсы. Укуталась в свитер. Капюшоном куртки укрыла волосы и – вниз.

– Я ушла.

Тишина. Лишь в наушниках приглушенный звук танковой канонады. Счастливо оставаться, задрот-полководец.

На улице солнце, да так, что глазам больно, и ветер. Кадри спустилась с пригорка и пошла по пустынной дороге. Слева – бескрайние оливковые рощи, справа – отдыхающие от посевов, покрытые еле заметным зеленым травяным пушком поля.

Тысячи птиц – мелких птиц, клевавших зеленую поросль, – словно по команде поднялись в воздух, рассыпались, распределились по воздушному пространству. Сотни и сотни птичьих голосов создавали невероятную какофонию. Только бы в мою сторону не полетели, а то от помета не отмоешься. Кадри рассмеялась – вспомнила, как с Михалисом кормили птиц на пруду в Гайд-парке, и как чайка нагадила Михалису прямо в глаз, и как Кадри бегала в ларек за бутылкой воды, а Михалис стоял такой растерянный и не знал, что с этим делать.

Внезапно наступила тишина. Полная тишина. Мертвая. И тут что-то произошло. Птичий рой пришел в движение. Из тысяч птиц стали образовываться динамические изменяющиеся объемные фигуры и поверхности.

Вот пошла лента Мёбиуса, выворачивающаяся изнутри наружу вокруг воображаемого геометрического центра. Вот лента рассыпалась и тут же превратилась в волнистую синусоидальную поверхность, играющую максимумами и пессимумами. Вот возникло веретено и тут же стало закручиваться вокруг продольной оси. А вот теперь – шар, теперь – шестиугольная призма, и снова шар! Шар разделился на два, и тут шары полетели навстречу друг другу, но не разбились, а проникли один в другой, сконденсировались в совсем малом объеме. Как они не сталкиваются между собой? – удивилась Кадри. – Если бы я была птицей, одной из них, что бы я чувствовала, исполняя танец?

Следом за «итоговым» шаром – лежачая вращающаяся веретеном восьмерка, символ бесконечности, летящая под углом в сорок пять градусов к линии горизонта… И вдруг – опять внезапно – птицы распределились тончайшим слоем над полем и в секунду сели на землю. Тысячи голосов наполнили пространство. Несколько секунд назад – виртуозные танцоры, пиксели на невероятном мониторе, теперь были просто глупые птицы, они без фантазии клевали траву и нестройно галдели.

Димитра лежала на диване возле телевизора.

– Ты же не собиралась домой сегодня, Ка?

– Я передумала. Есть хочешь?

– Хочу, хочу! – пискнула довольная Дими.

– Картофельное пюре и котлеты. Приступаем к производству?

– Приступаем, приступаем! – Димитра вскочила с дивана и стремглав понеслась собирать по шкафам нужную для готовки посуду. – А котлетам твоим меня научишь?

– Научу, конечно. Только сначала перекур.

Они взяли плед, вышли на балкон и укутались им вместе.

– Как же здорово, что ты вернулась… – Димитра поцеловала подругу в шею прямо под мочкой правого уха.

– Я скучала, но всему свое время, – прошептала Кадри, прижавшись носом к Димитриным кудряшкам. – Сейчас нас ждут великие кулинарные дела! Мы же не собираемся худеть?

– Не дождутся! – воинственно подытожила Дими.

Глава 09

Утром Андрей отправился на завтрак. Шведский стол в «Саут Косте» был приличным. Вообще, гостиница произвела на Андрея приятное впечатление – чисто, тихо и спокойно. Что было особенно приятно, вся сантехника работала идеально. Никакой капели из кранов, никакой течки из унитазного бачка, никаких засоров в ванне и душевой. Следуя печальной мудрости Михаила Афанасьевича, разруха, конечно, не старуха с клюкой, и не в сортирах она, а в головах – но начинается, по обыкновению, именно с сортиров. «Саут Кост» разруха обошла стороной.

Внизу на ресепшене молодой улыбчивый мужчина в форменном пиджаке приветственно поднял руку.

– Доброе утро, мистер Андрей! Вам посылка!

Андрею было странно обращение по имени, начинающееся с «мистер». Но, как объяснил Гугл, в здешних краях это вполне нормально и свидетельствует лишь об уважении к собеседнику. Андрею было немного неудобно – он впервые в жизни ощутил себя «мистером», а значит, человеком в некоторой мере солидным.

Портье протянул Андрею плоский бесконтактный ключ с баварской эмблемой. А, вот в чем дело – значит, Док сдержал вчерашнее обещание, улыбнулся Андрей. Ну что ж, пойдем, проверим, что там нам уготовано судьбой.

На стоянке стояло десятка два автомобилей. Машин с тем же логотипом, что украшал ключ, было три. Андрей нажал на кнопку, но ни одна из них не отозвалась. Нажал еще раз – снова тишина. Не может быть, что ключ есть, а машины нет. Андрей повернулся направо. Там, отдельно от всех, на служебных местах стоял еще один автомобиль. Андрей снова надавил на клавишу – машина послушно мигнула фарами. Ну надо же, слона-то я и не приметил!

Синий «икс-пять» со слегка тонированными стеклами и торчащим с обеих сторон учетверенным выхлопом действительно смотрелся слоном на фоне окружающих его мосек. Двадцать евро в сутки, вспомнил Андрей. Похоже, Док забыл дорисовать в конце еще один, вполне справедливый нолик.

Машина была предыдущего поколения, но чистая внутри, безо всяких посторонних запахов, отличающих старый автомобиль от нового. На переднем пассажирском сиденье лежал свернутый пополам лист бумаги.

«Дорогой Андрей! Хочу пригласить вас сегодня на скромный обед. Давайте около двух часов дня. Найти меня очень просто. На выезде из отеля поворачиваете налево и едете только прямо, никуда не сворачивая, пока дорога не закончится. Это займет у вас не более получаса. Прямо по курсу вы увидите таверну „Агиос Георгиос“. Звоните, если что. До встречи!» На часах была половина десятого утра. Андрей закрыл машину и поднялся в номер. У него было как минимум три часа для того, чтобы заняться делом.

Последние два года Андрей работал хэд-райтером в продакшне, принадлежащем Володе Зайратьянцу с партнерами. Но это только два года. А начинать пришлось со штатного сценариста. Володя, тогда, когда они случайно встретились ночью на улице Королёва, сказал просто – он вообще был человеком простым, располагающим к себе, вот без этого богемного сволочизма, – Володя сказал: старик, при всем уважении к тебе и с учетом твоих былых заслуг в деле шуток юмора, let’s start from the scratch[23]. И понеслась: офис, нагрузки «от забора и до обеда», один выходной в неделю, как белка в колесе, во все бочки затычка, и почти никаких денег. Андрей не обижался. Талант талантом, а ремесло ремеслом. И не побыв в подмастерьях, никогда не станешь мастером.

Продакшн снимал сериалы на деньги телеканала. Это означало, что рулил в компании не только собственный менеджмент, но и канальный. Ну, не то чтобы канал лез в текущие внутренние дела продакшна, но вот их замечания по контенту игнорировать было никак нельзя. Производство сериалов было для Андрея внове, а возможность контакта как с людьми от производителя, так и одновременно с сотрудниками канала он воспринимал как особое благо, поскольку нужный для работы опыт накапливался если не в два раза, то все равно существенно быстрее.

Вскоре Андрея повысили. Он стал автором на площадке, по сути – сценаристом, неотлучно живущим при режиссере и отвечающим перед ним за всю сценарную группу. То, что сценаристы через одного – идиоты, среди режиссеров даже не обсуждается; они, режиссеры, убеждены в этом незыблемо. Но вот что именно хотели сказать в той или иной сцене сценаристы, какую они хотели запустить тут шутку, с какой интонацией ее лучше подать, как что-то на ходу переформулировать, когда совсем плохо, когда режиссер на грани приступа падучей, – тут-то и нужен автор на площадке, человек «и нашим, и вашим», буферная зона между сценарием и режиссером. Без толкового автора на площадке любые съемки не будут вылезать из конфликтов. Да и кто позволит вместо десяти минут «чистовика» за смену снять всего три?! Время не ждет!

Андрей идеально подходил для такой работы. Он травил анекдоты, он всегда улыбался, он внимательно слушал режиссеров, он следовал их просьбам, но в то же время не позволял бездумно перекраивать под веянием сиюминутных эмоций готовый сценарий. Андрей всегда знал, как сгладить конфликт, и очень хорошо чувствовал ту тонкую грань, когда конфликт между режиссером и сценарием заходил слишком далеко и требовалось вмешательство «тяжелой артиллерии» из продюсерского состава.

Именно тогда Андрей и сконструировал свою «бэ-эм-эс», боевую машину сценариста. Съемки часто проходили на выезде, а на локации вопросы надежности и удобства приобретают первостепенное значение – особенно если рабочая смена длится по полусуток и на раскачку просто нет времени. В металлическом чемодане, оклеенном внутри поролоном с фигурными вырезами под содержимое, размещались, не мешая друг другу, большой монитор, запасной ноутбук, профессиональная двуручная клавиатура с подпорками под запястья, сетевые удлинители, хаб с раздаткой вайфая, ну и еще всякие штучки по мелочи. Боевая машина сценариста позволяла где бы то ни было развернуть профессиональное место для работы с текстами, оборудованное мобильным доступом в интернет, располагающее резервным компьютером и дополнительными жесткими дисками на случай непредвиденных обстоятельств.

Зайратьянц, когда Андрей впервые продемонстрировал ему свою установку, только присвистнул:

– Дрюн, да ты ни дать ни взять – президент с ядерным чемоданчиком!

На одних из первых выездных съемок над Андреем в группе ржали в голос. Но только до момента, когда ассистент режиссера, дама с нарушенной координацией, смахнула полную чашку растворимой кофейной бурды на режиссерский макбук. У бедняги не было сил даже материться – он просто замер в оцепенении. Выезд, чуть ли не чистое поле, полтыщи верст до офиса, и макбук, обтекающий коричневой жижей. Когда Андрей за полчаса вытащил все критичное содержимое режиссерского мака из облачного хранилища на свой большой и модный монитор, бедолага только и смог выдавить из себя:

– Ну, Андрей, ну ты…

Андрей стал хэд-райтером, руководителем всей сценарной группы продакшна, без пяти минут креативным продюсером, но с чемоданчиком своим не расставался. Вот и теперь его нутро было рассредоточено по обеденному столу номера в «Саут Косте». Слегка двинул мышкой, система ожила, недописанная позавчера сцена вылезла на монитор. Включил под сурдинку хоральные прелюдии Баха и в бешеном темпе застучал по клавиатуре. Работалось быстро, с охотой и очень «вкусно».

Последний проект Андрея перед отъездом на Кипр выдался внезапно триумфальным. Это была история о взаимоотношениях и жизни группы молодых, пятнадцати-семнадцатилетних ребят, живущих в одном из продуваемых всеми ветрами и забытом всеми богами неуютном районе большого города на берегу холодного моря. Сериал сразу задумывался как некомедийный, без тупой «ржаки». Андрей писал мелодраму-драму в традиции реализма. Съемки с самого начала ориентировали на реальную локацию. Само производство не стоило особо дорого – группа, предваряемая ассистентами по актерам, выехала на место. Прямо там, на локации, нашли многих актеров и снимали сразу три сезона, вообще не уезжая. Кроме того, оператор с режиссером решили использовать минимум света и работали в технике «cinema verite»[24], постоянно следуя за актерами с камерой.

Сериал стал бомбой среди молодежной аудитории. Андрей делал сценарий в соавторстве с двумя молодыми отвязанными авторами. Они, конечно, были с разными тараканами в головах и практически без самостоятельного опыта, разве что год-полтора работали в штате в других сценарных группах, но в этом и была «фишка». Эти ребята смогли очень точно и резко показать то, чем дышат их вчерашние сверстники. Поначалу они фыркали на Андрея – мол, поставили старпёра нам в начальнички, – но после нескольких рабочих ситуаций резко изменили мнение о нем и жили, что называется, душа в душу до самого конца съемок.

Доля канала среди молодой аудитории после выхода сериала резко скакнула в небеса. Тут же пришвартовались новые рекламодатели, и денег получилось сильно больше, чем продюсеры рисовали себе в самых светлых ожиданиях. Конечно же, рипы сериала лавиной наводнили «ВКонтакт» и торренты, но даже это не помешало телепоказу. Некоторые непрофессиональные местные актеры, снимавшиеся в сериале, перебрались в Москву, начали вполне успешно развивать карьеру, светясь во всевозможных интервью и всякий раз поминая свой дебютный проект, да и сам канал кучей добрых слов. Зай был счастлив.

– Дрюн! – хватал он за грудки Андрея как-то по совместной пьянке. – Андрюх, не, ну надо же было мне тогда в твою бомбовозку угодить?! А если б ты мимо проехал, бомбила хренов? Лишились бы мы счастья оба! Не, ну молоток ты, реально! – и лез целоваться как Брежнев к Хонекеру.

Как и предрекал Док, через двадцать семь минут с момента выезда из отеля двухполосное шоссе закончилось. Слева высилась церковь, перед ней – пустое пространство, вниз уходила небольшая асфальтированная дорожка, а прямо располагалось одноэтажное здание. Его левая часть представляла собой несколько гостиничных номеров с отдельными входами, а правая – павильон из стекла, металла и камня. Перед входом стоял уже знакомый Андрею фиолетовый «дефендер».

– На улицу не пойдем! Холодно, – Док поднялся из-за стола навстречу Андрею. – Вижу, вы не заплутали.

– Тут сложно заплутать, Док. Как вы и сказали, ехал прямо, никуда не сворачивал. И да, спасибо вам, не ожидал: машина – воистину царский подарок.

– Не за что, Андрей. Все равно она стоит у меня без дела. А продавать жаль, люблю я ее. Вот для гостей и приспособил. Кстати, такая особенность Кипра, – Док явно хотел спрыгнуть с темы, сопряженной с обменом любезностями, – поезжайте по любой дороге, и там, где она заканчивается, вы обязательно упретесь в таверну. Киприоты любят хорошую еду. Иногда даже чересчур, в ущерб своему здоровью. Вот я не киприот, а перенял у них деструктивную черту характера! – Док, дурачась, похлопал себя по заметно выпиравшему из рубашки округлому животу. – Я не очень нарушил ваши планы?

– Ну что вы, Док, нет, совсем нет. Я отлично поработал несколько часов с утра и вряд ли вернусь к работе сегодня.

Еда в таверне была свежей, вкусной, но приготовленной без особых гастрономических изысков. Скорее домашней, а не ресторанной.

– Да, – продолжал Док, – тем, кто привык к мишленовским звездам, на Кипре делать нечего. Здесь все просто. Слишком по-настоящему, без глупостей и условностей. Много солнца, много ветра, много вкуса. Много жизни. Кстати, Андрей, выходя из дома, никогда не забывайте солнечные очки. Они тут совсем не модный аксессуар, а физиологическая необходимость.

Андрей знал. Аэлита тогда, в первый день, вышла без очков, а потом несколько часов «зайчиков» ловила, уцепившись за Андрея во внезапной куриной слепоте.

– Док, я вам в прошлый раз о себе рассказал. А вы чем занимаетесь?

Док, похоже, ждал этого вопроса. Широко улыбнувшись, он сказал просто и без рисовки:

– У меня успешные бизнесы, Андрей. Бизнесы, не требующие моего ежедневного присутствия. Так что я могу позволить себе быть просто пенсионером.

– Вам не скучно, Док? Честно говоря, вы не похожи на пенсионера!

– О, нет! Я составил себе список. Там книги, что прошли мимо меня. Там фильмы, что я не видел. Там целые дискографии, а я не имел о них представления. На ближайшие тридцать лет я занят, и занят весьма плотно.

Андрей замолчал. Такой список был и у него. Только у Андрея не было ни времени, ни сил, ни возможности перевернуть в нем хотя бы первую страницу.

– Какой кофе вкусный! – Андрей с блаженством на лице смаковал последние капли из маленькой чашечки.

– Здесь сложнее найти место, где кофе плох. Сколько тут живу, столько получаю удовольствие от нюансов букетов местного шираза и неподражаемого кофе, – согласился с ним Док. – Еще не поздно. Прогуляемся, осмотрим окрестности?

Они вышли на стоянку.

– Садитесь ко мне. Можем, конечно, и пешком, но дорога сильно под уклон. А мне, с моим лишним весом, будет весьма затруднительно подниматься в гору. – Док открыл двери Росинанта.

Машина устремилась вниз по узкой асфальтовой дорожке. В конце спуска дорога делала петлю вправо и заканчивалась в двух сотнях метров, возле меленькой бухты, очевидно, в теплое время года используемой для купания.

Однако Док не доехал до бухты. Там, где начинался изгиб дороги, Росинант, свернув налево, а не направо, по-сайгачьи перескочив через бруствер, оказался на пересеченной местности и бодро устремился туда, где мощно гудел морской прибой. Не доехав до кромки обрыва метров десять, Док улыбнулся:

– Поезд дальше не пойдет. Просьба освободить вагоны.

Когда они подошли к краю обрыва, Андрей взглянул вниз и оторопел. Это был вовсе не обрыв. Там, где заканчивалась земля, где они с Доком стояли, в метре ниже начиналось гладкое молочно-белое зеркало, полого спускавшееся от берега в море. Видимый его участок имел не меньше ста метров в ширину и метров двадцати от кромки земли до полосы прибоя.

– Что это? – Андрей недоуменно повернулся к Доку. – Это же искусственное образование!

Док лишь усмехнулся.

– Андрей, а теперь вам самое время повернуться на сто восемьдесят градусов.

Они были возле берега моря. И храм, и гостиница с таверной, где они только что обедали, и автомобильная стоянка – на ней виднелся выданный Андрею во временное пользование «икс-пять» – стояли на плоской равнине сотней метров выше. Но это была не равнина.

Точнее, геометрически это была равнина. Но холм, где они провели предыдущие полтора часа, не был холмом. Он оказался весь сложен из ровных огромных каменных блоков. Торец каждого блока был не менее десяти метров в ширину и метров семи-восьми в высоту. Блоков было очень много. Их ряд уходил влево и скрывался за изгибом бухты. На них, словно детские игрушки, как раз и стояли дома, автомобили, росли деревья, суетились люди. Блоки образовывали безупречно ровную площадку, а сразу под ними и вплоть до берега начиналась полоса, очень похожая на застывшие потеки какой-то расплавленной породы. По ней и была проложена автомобильная дорога.

– Кто? Кто все это сделал? – Андрей стоял, открыв рот от изумления, словно восьмилетний мальчишка.

– Одно я знаю точно, – Док вкусно пыхнул трубкой, – тех, кто это сделал, сейчас среди нас нет. Садитесь в машину. У нас еще час-полтора, пока не стемнело. Покажу вам еще кое-что.

Росинант выбрался на дорогу, поднялся на плато и поехал в сторону Пафоса. Буквально через полминуты Док свернул налево, на неприметную асфальтированную дорожку. Прижался к обочине, остановился, включил полный привод:

– Пригодится.

Через километр дорога резко пошла вправо и вниз, в ущелье. Потом резко влево и вверх, из ущелья. Тут-то асфальт и кончился.

– Ну вот, Росинант наконец-то дорвался до своей стихии! – Док ехал по каменистой тропе небыстро, чтобы не растрясти Андрея, не привыкшего к прелестям офф-роуда.

Спустя где-то километр дорога пошла вниз. По бокам были отвесные стены, и дорога словно ненадолго уходила в тоннель без верха. В пятидесяти метрах располагался каменный мостик, а за ним, еще километра на два, простиралась равнина. Море было слева.

Док съехал на мостик, перескочил через него, проехал еще метров пятьдесят и остановился.

– Знаете, Андрей, в моей машине чистые и прозрачные стекла. Зачем высаживаться, мы и так всё увидим.

С этими словами Док резко развернул машину в обратном направлении. Дорога, по которой они только что съехали, прорезала стену из таких же монолитных блоков, как и те, что были на берегу. Только размеры блоков здесь были раза в полтора солиднее, чем там.

Постояв с полминуты, Док снова развернулся и выехал на то самое двухкилометровое плато, что они видели впереди. Андрей пригляделся и понял, что справа, на все два километра вперед, стоит стена из таких же монолитных блоков. Некоторые из них покосились, некоторые были разбиты, один или два стояли вообще на ребре.

– Кстати, Андрей, если бы мы с вами сейчас переместились в море – ну, например, была бы у нас лодка, – то увидели бы, что наш Росинант стоит на плато, состоящем точно из таких же «кубиков». А теперь посмотрите направо, только выше верхнего края этой стены.

Где-то в полукилометре выше был следующий такой же уступ из блоков. А за ним, еще выше, угадывался еще один.

– Не может быть, – у Андрея пересохло в горле, и он жадно присосался к бутылке с водой, – не может быть, чтобы вот такой искусственный фундамент тянулся на два километра кряду!

– Конечно, не может, – голос Дока звучал глухо и буднично, – на самом деле эти образования тут имеют протяженность километров в двадцать. Может, в тридцать. А может, и еще больше – просто ближе к городу начинается застройка и современные домики маскируют мегалиты: они на них стоят. Ведь как сейчас строят? Выскребают сантиметров пятьдесят вглубь и заливают фундамент.

– А чего так мало?

– А зачем больше? Мегалиты и так отлично держат дома. Зачем заглубляться?

Андрей молча курил в открытое окно.

– Вот знать бы, кто все это построил.

– Так зачем? – вздохнул Док. – Вы думаете, это что-то изменит? Думаете, будет полезно? Многие знания умножают скорбь, друг мой. Все, что мы знаем, – думаю, вполне достаточно. Вот был кто-то, кто все это построил. Потом произошло что-то. И этих кого-то больше здесь нет. Зато теперь есть мы. А та цивилизация, судя по тому, что я видел и экстраполирую из увиденного, была уничтожена. Уничтожена кем-то, кто смог. А те, кто строили, они проиграли. И были стерты с лица земли.

– Это несправедливо. А как же этика? Как можно было разрушить такой мир, способный на строительство таких сооружений?!

– Андрей, вы о чем? Какая-такая этика? Этики не существует. Она лишь в умах писак и виршах пиарщиков. На самом деле природа руководствуется лишь целесообразностью. Сегодня здесь одно, завтра другое. Вы же киношник?

– Телевизионщик.

– Да какая разница. В первом павильоне «Мосфильма» бывали?

– И не раз.

– Ну вот. А теперь представьте. Сегодня там снимает Бондарчук-младший. Через две недели Бекмамбетов. А сорок лет назад снимали Рязанов, Митта, Гайдай и Швейцер. Каждая группа свои декорации строила, творила в них. А потом – раз! – и пусто, хоть шаром покати. А следом – раз! – и другие декорации. Все изменяется, одно только остается неизменным.

– Что?

– Не что, а кто. Хозяин павильона.

Уже начало темнеть. Солнце в декабре светит ярко, но за горизонт заваливается быстро. Росинант было тронулся в обратный путь, но кофе и вода сделали свое дело.

– Док, давайте остановимся.

– Вы что, в туалет хотите? Проходи, не стесняйся! – отозвался Док голосом Крючкова из «Осеннего марафона». Андрей в голос заржал.

Они стояли рядом и с удовольствием облегчали мочевые пузыри.

– Кстати, Андрей. Вы там что-то про этику говорили, как сейчас помню. Под ноги себе посмотрите.

В метре от них была муравьиная тропа. Она именно была – до того самого момента, когда Андрей и Док вышли из Росинанта. Теперь же она была смыта мочой. Маленькие мертвые муравьишки плавали в лужах. Это была катастрофа.

– Андрей, а ведь еще бы тысячу поколений – и среди них стали бы рождаться свои Микеланджело, Менделеевы и Капицы. А вы взяли – и уничтожили их цивилизацию. Вот так, походя. Раз и всё. Зачем вы это сделали? Вы так хотели?

– Никого я не собирался уничтожать, – огрызнулся Андрей. – Мне просто хотелось ссать.

Глава 10

Загонять Росинанта в подвальный гараж было лень. Машина уснула возле ворот под проливным декабрьским дождем. На двери уже вывесили рождественский венок.

Док вошел в дом.

Дом был пуст. Домработница ушла. Обычное состояние дома – без эмоций, как-то буднично, подумал Док. Горел нижний свет. В гостиной работал телевизор – легкий шумовой фон создавал иллюзию, что в доме кто-то есть. На журнальном столике валялся маленький пупсик с оторванной ручкой. Док улыбнулся: за Марией заезжали сын и внучка – девочка забыла сокровище.

Он снял одежду, забросил рубашку и белье в стиральную машину, закутался в халат и босиком пошел в кухонную зону. Пол был теплым. «Умный дом» давал три возможности отопления – кондиционеры, водяные радиаторы и пол. Док любил, когда голые ступни касались теплой шероховатой поверхности.

Налив немного вина, спустился в подвал. Док любил подвал. На самом деле то был не подвал – место для уединения. Странно, но даже в совсем пустом доме иногда хочется побыть в одиночестве. Развалившись в одном из двух глубоких кресел музыкальной комнаты, пощелкал пультами. Не хотелось ничего громкого. Док включил музыку тибетских поющих чаш и закрыл глаза.

От себя не уйдешь. И врать себе бесполезно. Еще там, на кругу, когда Андрей въехал Росинанту в корму, Док понял, что пропал: Андрей был так похож на Вальку, что оторопь брала. Только Андрей – молодой. И живой.

Валька подошел к Доку на вступительных.

– Я Валентин. Мы с тобой в одной экзаменационной группе. Привет!

Так они и сдавали вместе. Вечером, в тот день в конце августа, когда вывесили списки, Док не хотел ехать читать – боялся, что пролетел. Валька не испугался. Поехал. Позвонил, смеясь:

– Всё норм, мужик! Мы с тобой в одной группе!

Высокий, чуть полноватый, глаза – голубые озера. Голос нежный, глубокий, ему бы в «Песнярах» солировать – он любую девчонку своим голосом мог в кровать уложить. Но любая ему была не нужна. То ли седьмого, то ли восьмого сентября первого курса в лекционной аудитории физического корпуса в Измайлово, как раз перед лекцией доцента Фарбера, Валька затормошил Дока:

– Смотри, там, на верхнем ряду… Да не туда смотришь, справа, ага, третья, нет, четвертая от прохода, ну, вот эта, прическа каре. Ты ее знаешь?

Док не знал, и каре его не впечатлило:

– Валь, отстань.

– Ну ладно, я пошел тогда.

Взял портфель и отправился на последний ряд. Так у Вальки появилась Ольга. Ольга была серьезная и сразу взяла Вальку в оборот. Через два месяца они поженились. А через четыре случилась внематочная. Неудачная операция – одна, вторая, – потом сепсис, потом еще два месяца в больнице. И бесплодие. Не могло быть и речи, чтобы Валька ее бросил. Они были взаимозависимыми – она, жертва, и он, палач, во всем виноватый, всегда виноватый. Только вот палачом был совсем не Валька. А он любил и был согласен быть кем угодно, лишь бы с ней.

Док поначалу пытался ему объяснять, что неправильно это и никакой он, Валька, не палач. Но Валька не слышал:

– Ей и так тяжело. А мне без нее вообще кранты.

В интернатуру Вальку распределили в ту же больницу, что и Дока, только во вторую терапию. Валька стал какой-то заторможенный, с виноватым взглядом, иногда надолго исчезающий из внимания Дока. Потом Док понял: вещества.

Прошел год, Ольга с Валькой развелась. С «Юго-Западной» Валька вернулся в свою маленькую однушку в Перово. Док был у него несколько раз – берлога берлогой. Валька хорохорился: все наладится. Но чтобы наладилось, нужно бросить. А бросить сам он не мог. Док к тому времени был уже крепко в бизнесе. Поэтому к решению вопроса подошел конкретно.

Пришел к завотделением, где работал Валька, сказал: мне нужно, чтобы он продолжал у тебя работать. Что бы ни случилось. Делай, что хочешь, – он должен работать. Я буду платить тебе еще одну твою зарплату. Каждый месяц, по первым числам, каждый месяц, пока он у тебя работает. Все остальное не твои проблемы. Заведующий, печально посмотрев на Дока, взял первую порцию денег. Как раз тогда, когда Док только вложился в «швейцарцев».

Три раза он «вылеживал» Вальку в клиниках. В хороших, в честных.

– Валька, брат, ну ты же обещал! Ты сможешь! Давай, ну! Совсем чуть-чуть остается!

Валька зубами скрипел, потом холодным исходил, бледнел в полотно, в собственной блевотине корчась:

– Я справлюсь!

И Док верил. Видел, что Валька не тюфяк какой. Он борется, он сдюжит! Валька поднимался. По стеночке, по стеночке, шатаясь, как листочек на ветру, – а все с каждым днем уверенней, все сильней, все кожей розовей, и вот уже взгляд осмысленный, и улыбка – робкая, такая родная:

– Я справлюсь! Я обещаю! Я…

Каждый раз хватало на два-три месяца.

Работу не прогуливал, да какие могут быть прогулы – жил там практически! Дежурств набирал выше крыши. Записные свои с левыми телефонами в кострах жег. Звонил Доку:

– Я уже вторую неделю на работе!

Док приезжал, еды привозил, чаю, кофе, денег. Сидели в его однушке, «Арабески» с «Чили» слушали, институтские фотки пожелтевшие разглядывали. Валька шутил по поводу и без повода, Док смотрел на него – как на сына, как на надежду свою. Чувствовал себя виноватым, что не вместе они теперь, виноватым, что нашел свое счастье и свой успех совсем в другой жизни, на другой орбите – и взял бы Вальку с собой, но не дойдет туда Валька, не доскочит, не сможет. Звонил ему каждый день. Ему, тому, прежнему Вальке из восьмидесятых, тому, что ближе брата.

А потом начиналось снова. Куда уходил, где находил?! – и опять в омут, в танец чертей, в красно-фиолетово-зеленое небо для него одного, в люси ин зе скай виз даймондз[25], – а Док на берегу, и вода бурлит, и не вода то уже – кровь, руку не протянуть, не достать, не предотвратить.

И снова, зубы стиснув, по новому кругу ада. Валька – никакой, Док – с болью в сердце да с верой в душе. А в паху Валькином – уже «колодцы», а печени-то нет совсем, и желтуха эта каждый раз, такая, что хоть диализ каждый день делай, и разговор такой, пустой – что уже не поговорить, и деменция все явнее…

Один раз Док вывез Вальку в Подмосковье, на частную дачу. Нанятые ребята заперли его в подвале, кормили, поили, не били, но и не выпускали. За две недели вроде переломался. Вышел как стекло. Через месяц все началось снова. Прошел год. И еще четыре месяца. Валька исчез. Телефон не отвечал. Док поехал в Перово. Выломал плечом дверь. Валька болтался на кухне в петле.

Ольга на похороны не пришла. После похорон Док сидел в доме на Новой Риге, пил и выл. Выл как зверь. Татьяна, чувствуя, чем дело обернется, заранее увезла детей к матери. От воя и водки Док охрип. На третий день, утром, выпил полстакана коньяка, его вырвало на персидский ковер. Впервые за три дня вырвало. Он перестал пить. Лежал на полу. Татьяна сидела рядом, держала за руку, приговаривала:

– Ну хватит, ну успокойся, ну пожалуйста, ну он же сам виноват, ну ты же сделал всё что мог, ну, пожалуйста… – и снова, снова, снова, будто ее заело, как патефонную пластинку. – Ну что ты так, он же сам во всем виноват…

Док еле встал с пола, упал, потом пополз, качаясь, в ванную. Сел в горячую воду и явственно понял – как на духу, хрустально так понял, до звона в ушах и до искр в глазах, как будто тем хрусталем пропороли его сердце: случись с ним самим что, Татьяна не будет за него бороться. И стало ему прозрачно и легко. Он скачал из интернета песню Жана Татляна «Осенний свет» и слушал ее весь день, пока не уснул, выздоравливая и прощаясь с кошмаром.

Не тут-то было. Он просыпался теперь по утрам, зная и помня, еще глаз не открыв, что Валька не вернется. Он просыпался теперь по утрам, спохватывался, что нужно на работу, – но никакой работы у него больше не было. Бизнесы проданы, деньги вложены. Все прекрасно. Все просто изумительно. Он просыпался теперь по утрам и не знал, что ему делать. Поначалу он садился в машину и ехал куда глаза глядят. Уезжал на сто, на двести километров. Просто так, бесцельно. Ел в придорожных кафе. Курил и пил теплый кофейный суррогат из термосов у дальнобойщиков. Спал в машине, где застанет ночь. Потом возвращался домой. От него воняло потом и куревом. «Мерс» был в дерьмище по крышу. В салоне на полу валялись окурки – он часто промахивался мимо пепельницы, засыпая горячим пеплом дорогущую «наппу» сидений. За полгода он постарел лет на пять.

А потом ему приснился Валька. Валька сидел на берегу озера с оранжевой водой, почему-то в индейской одежде, на Чингачгука похожий. Веселый, румяный. Ладный такой. Док подошел к нему, а Валька:

– Садись!

Док его обнять хотел, но Валька движением руки остановил:

– Рано тебе еще. Не надо.

Помолчал немного.

– Простили меня. Ухожу. Не горюй.

Встал и прямо по оранжевой воде пошел в горизонт, в солнце, в небо.

Впервые за долгое время Док проснулся совсем здоровым. В ванной поглядел на себя в зеркало – а на лице улыбка. Светлая, детская. Сутки держалась, не сходила.

На следующее утро сказал:

– Таня. Уезжаю я.

Глава 11

Док учился в девятом, когда отец Славки Меерова, профессор биофака МГУ – веселый такой дядя, компанейский, не то что вечно унылый отец Дока, – съездил в Англию, то ли по обмену опытом, то ли на какую научную конференцию. Стояла весна, еще надо было в куртках, но уже можно было без шапок и шарфов, да и вообще не застегиваться.

– Слушай, – сказал Славка, когда они вместе вышли из школы, – отец из Англии дисок привез, классный вообще. А пойдем послушаем!

Было видно, что Славке очень хотелось похвастаться, но в силу его природной застенчивости и интеллигентности получалось с трудом.

«Дисок» был новый, не пиленный, пахнущий типографской краской. На обложке то ли лежали, то ли были подвешены в неестественных вывороченных позах четверо молодых мужиков с длинными волосами и презрительными выражениями лиц. Славка достал из картонной обложки белый бумажный вкладыш. На нем в один цвет, черным по белому, местами слепо – какие-то слова не пропечатались нормально – были оттиснуты тексты песен.

– Ку-и-ин. Ш-и-ир харт ат-так[26], – медленно, с выражением и почтением прочитал вслух Док.

– Ну! – оживился Славка. – В кресло садись, сейчас услышишь.

Славка нежно положил пластинку на диск проигрывателя, протянул Доку конверты и сам уселся на диване рядом. Первая вещь называлась «Брайтон рок». Только лет через десять Док докопался до того, что же такое этот «брайтон рок», какое отношение он имеет к «брайтонскому леденцу» и при чем здесь Грэм Грин, – а тогда, в первый раз, альбом поверг его в трепет. Никогда раньше Док не слышал ни такой музыки, ни таких инструментовок, ни, самое главное, такого вокала. Поэтому альбом, и в особенности его первая вещь, запал Доку в душу навсегда, как происходит импринтинг родительского облика у птенцов.

Полгода спустя после смерти Вальки Док прилетел в Лондон. Доехав из Хитроу на метро с одной пересадкой до «Виктории», купил билет на электричку в Брайтон. Через час, болтая нетяжелой дорожной сумкой, он шел под уклон узенькой Квинс-роуд, время от времени – от нечего делать – останавливаясь и разглядывая витрины нехитрых маленьких лавочек. Дойдя до приморской Кингз-роуд, свернул направо. Через десять минут Док заселился в «Хилтон Брайтон Метрополь», забросил сумку в номер, спустился в лобби-бар и, заказав у стойки виски, попросил дать ему телефонный аппарат. Недолго думая, Док позвонил в первое попавшееся агентство недвижимости – его телефон он списал с одной из витрин на Квинс-роуд.

Двадцатью минутами позже веселая и совсем не чопорная мисс Маргарет из агентства везла Дока на мелкой игрушечной «воксхолл-корсе» вдоль моря по Кингсвэй. Док опустил стекло и с благоговением вдыхал запах моря. Большая квартира на четвертом этаже с двумя спальнями, гостиной, двумя ванными комнатами, гардеробной, огромными окнами с видом на море и с длиннющим балконом со стеклянными стенками располагалась в совсем новом жилом комплексе с гордым названием «Кингсвэй Корт – Квинс Гарденс». Док улыбнулся: еще пару часов назад он не мог себе даже представить, что окажется в такой ментальной близости от королевского семейства. Предваряя вопрос Маргарет – годится или едем дальше, – Док подошел к окну гостиной, раздвинул рамы, вдохнул терпкий острый морской ветер и коротко сказал:

– Согласен.

Две с половиной тысячи фунтов в месяц за меблированное отполированное великолепие были сущими копейками по сравнению с видом и запахом из открытого окна. Великое переселение народов состоялось следующим утром. Док с легкой сумочкой шел пешком по набережной Ла-Манша. Было солнечно, и он с удивлением заметил, что брайтонское солнце не только «брайтли»[27] светит в глаза, но и отогревает душу.

Док понимал, что уединение сейчас нужно ему не меньше, если не больше, чем брайтонский воздух. Многие годы подряд он работал. Причем именно работал – серьезно, жестко, а не за зарплату и спустя рукава. В бесконечной работе почти не было перерывов, и Док считал такое положение вещей нормальным. С каждым годом он становился все более обеспеченным, и, наконец, последние события закинули его вообще на новый уровень. Теперь требовалось пересмотреть свое отношение к жизни. Он совершенно очевидно представлял себе, что прежнего существования у него больше не будет, и не будет, скорее всего, никогда.

Одна из величайших иллюзий человеческой жизни заключается в том, что многие говорят себе: у меня еще нет того, что я хочу, поэтому я сначала доберусь до своего желаемого, а потом… В итоге либо не добираются вовсе, либо то самое «потом» не настает никогда, а день ото дня тянется лишь неумолимое «здесь и сейчас». Внутри себя Док побаивался дня, когда придет утро и окажется: «потом» уже наступило. Встретить такой день нужно было в особой обстановке. Поэтому в жизни Дока и случился Брайтон. Это была единственная причина его отъезда. Честно говоря, горевать по утрате Вальки можно было и в московском офисе. А говоря еще честнее, горевать совсем не хотелось. Прожито, перегорело, ушло в прошлое.

Татьяна отпустила легко. На вежливое «может, поедем вместе?» у нее, конечно же, нашлось причин, почему «с удовольствием, но в этот раз нет». Нет так нет, зачем упрашивать взрослого состоявшегося человека и повторять дважды. Татьяна не была клушей. Напротив, она была женщиной умной. Иногда, чтобы крепче привязать к себе, нужно отпустить поводок. Вот и отпустила.

Ла-Манш холоден и непригоден для купания даже в июле. Стоял апрель, и Док понял, что море рядом – еще не гарантия пляжного отдыха. Однако воды хотелось, и он стал завсегдатаем маленького бассейна в центре имени Короля Альфреда в нескольких минутах ходьбы от дома. Там ему нравилось зависать в углу, неподвижно лежа на воде, и наблюдать за детишками, резвящимися в «лягушатнике» рядом. Жаль только, что вода была обыкновенной, пахнущей хлоркой, а не морской – но эту неприятность уж как-нибудь можно было пережить.

Время от времени Док уезжал на весь день в Лондон на прогулку. Чуждый всяческой роскоши, он оставлял без внимания «мишленовские» рестораны и модные бутики, отдавая предпочтение сетевым забегаловкам и окраинным торговым центрам. Полюбил кататься на речных трамвайчиках-катамаранах, сновавших по Темзе. Там можно было курить на корме, предварительно затарившись в баре кораблика джин-тоником – за два фунта, если из банки, и за пять, если из правильных раздельных ингредиентов.

В одну из таких прогулок он вышел на Канари Варф, пообедал в «Гочо» в пяти шагах от пристани, а полтора часа спустя без особых раздумий купил небольшой одноуровневый пентхаус на десятом этаже в доме по соседству со станцией доклендского легкого метро «Ист Индия». Квартира требовала не столько ремонта, сколько полной перепланировки и вряд ли могла быть готова раньше чем через полгода. Татьяна отнеслась к приобретению спокойно. Док, связав архитектора и дизайнера перепланировки с женой, просто-напросто забыл о лондонской квартире. Он чувствовал, что вряд ли будет там жить.

На самом деле Док ставил над собой эксперимент: пытался понять, когда же начнется «бешенство с жиру». Когда его сорвет с катушек и чувство собственной важности заставит его стать таким же, как и большинство нуворишей, – заносчивым, нетерпимым, хамоватым, сопровождаемым не отягощенной интеллектом дамой, завернутой в «звериный принт» и обвешенной побрякушками, словно новогодняя елка в Солсбери. Эксперимент завершился ничем. Проходили недели, а Док оставался прежним, таким, как и был всегда. Разве что ему стало скучно. Давно знакомая строчка из старой песни «Doctor, Doctor, what is wrong with me / This supermarket life is getting long»[28] обрела монументальный смысл.

Он вернулся в Москву. Старший сын заканчивал школу. Пора было подумать о продолжении образования. И теперь Доку стало понятно, кто же будет жить в лондонской квартире. У Татьяны была масса дел – в родительском комитете школы, в правлении поселка на Новой Риге, с постаревшими, но пока еще держащимися родителями, со старыми подругами, с новыми подругами по секции ушу, с преподавателем по фэншую. Список был длинным и вряд ли ограничивался лишь тем, что мог упомнить Док. Таня встретила мужа на пороге дома, поцеловала в щеку и умчалась вдаль.

Идет молчаливо

В распадок рассвет.

Уходишь – счастливо!

Приходишь – привет![29]

Через две недели Док улетел на Кубу. Сняв яхту с командой, неспешно за двадцать дней он обошел вокруг острова. Он никогда не хотел стать моряком. Ему просто было интересно: а не захочется ли вдруг купить собственную яхту, как это делали многие люди «его круга»? Но нет, всегдашняя умеренность и тут сыграла с ним злую шутку – вместо того чтобы изображать из себя босса и плантатора, он с первого дня построил добрые отношения с работавшими на него моряками и стал членом команды, просто одним из них, на все время хождения под парусом. Он был очарован морем и скользящим по нему парусным судном. Он с удовольствием высаживался на берег и осматривал местные скудные достопримечательности. Он даже делал вид – чтобы не обидеть ребят, – как ему интересна рыбалка, что они время от времени устраивали для него. Но – он знал наперед: закончится плавание, останутся воспоминания, и не будет желания повторить. Да, конечно же, яхта ему не нужна.

А потом он поселился в Гаване – чтобы почувствовать под ногами твердую землю. И, конечно, чтобы быть, и не раз, в доме Хемингуэя. Ему так часто говорили, как они похожи, что захотелось понять: в чем сходство между ним и Хэмом? То было самое яркое впечатление за все путешествие, а если честно, может, и за всю предшествующую жизнь: читать «Старик и море», сидя на белом металлическом стульчике в саду «Финка Вихия», в двадцати метрах от окна кабинета, где повесть была написана. Казалось тогда: если не сводить взгляда с окна, если не отрываться ни на секунду, Хэм, живой, настоящий – встанет, подойдет к окну, помашет тебе рукой!

Док не мог избавиться от ощущения нереальности происходящего. Куба была похожа на киношную декорацию. Умом Док понимал, что здесь все по-настоящему, на самом деле существует, но ничего со своим ощущением поделать не мог.

В один из дней в баре на Малекон он познакомился с ней. Она просто сидела, куря «партагас» и потягивая глясе с давно растаявшим в нем мороженым. Терезе было около сорока. Она не скрывала возраста. Она не была красива. Она просто была настоящая. Док даже не понял, как они стали быть вместе – и сегодня, и завтра, и послезавтра. Тереза хорошо говорила по-английски и, как оказалось, знала десятка два русских фраз. Когда он впервые привел ее в свой номер «Хотель Насьональ де Куба», она поглядела на Дока и спокойно сказала:

– Здесь ужасно дорого. Хочешь, я помогу тебе найти другой, совсем не хуже, но дешевле?

Доку не был нужен другой номер. Но участие женщины, что он знал два часа, ее искреннее участие в его жизни, ее проявленная почти рефлекторно забота о нем – забота о Мужчине, поразили его. Поразили в самое сердце. Они не были влюблены, нет. Просто к нему сразу пришло ощущение, что он с этой женщиной вместе несколько десятков лет. Бесконечных и тягучих. Бесконечно прекрасных. Что он знает каждую ее морщинку, каждую клеточку ее тела. И не тело было главным в их связи – главными были они сами, они оба, их настроения, их эмоции, их опыт. Их души. По вечерам они садились в парке отеля, пили ром. Немного. Самую малость. Поднимались в номер. Она пела ему. Она кормила его саподиллой, слизывая сахарные капли с его губ и подбородка. Устав, они засыпали – обнявшись или в отдалении. Засыпали, словно утомившиеся за длинный-длинный день дети.

Когда он улетал назад, он знал, что у нее двое детей и муж-инвалид по спинальной травме. Это жизнь, детка. И пусть другой первым бросит в нее камень.

Док оставил ей денег на год вперед. Она просто взяла, поблагодарила. А когда он шел к такси, украдкой, со спины, осенила крестным знамением. Он не видел. Но он почувствовал.

Через полтора месяца Док обнаружил себя в токийской полночи. В Роппонги, рядом с «Газ Паник Баром». На входе стояли два здоровенных негра-вышибалы. Док был трезв, солиден, и гиганты даже не повернулись в его сторону.

Первый этаж состоял из барной стойки и столиков с металлическими, вкрученными в пол табуретками. Цветомузыка мигала и мешала присмотреться к публике в зале. Туда-сюда бегали несколько вызывающе одетых официанток-японок. Док заказал выпить, принесли быстро, но деньги потребовали вперед. Музыка долбила на громкости, предшествующей болевому порогу. В углу сидел пожилой американец, обнимавший обеими руками двух местных девчонок – одну с фиолетовыми, а другую с красными волосами. Все трое были сильно пьяны. Доку рассказали: здесь бывает множество иностранцев, ищущих молодых неопытных японок. Сами японки знают и приходят – просто оторваться, найти симпатичного иностранца на ночь, а иногда и – такое тоже здесь случается – на всю жизнь.

Из подвала, словно сполохами молний, лупил стробоскоп. Очевидно, там располагался танцпол. Спуститься вниз было сложно. В подвальный этаж вела узкая металлическая лестница, заполненная пьяными телами. Кто-то из них просто стоял, кто-то пытался подняться снизу или спуститься вниз. В итоге все мешали всем.

Когда Док, наконец, оказался внизу, ему открылась чудная картина. Строб сполохами высвечивал маленькую комнатенку, по четырем углам висели здоровенные колонки, «прокачивающие» помещение на совсем уже нереальной мощности. Но запах… Запах был жутким: десятка полтора дергающихся тел, набитых в микроскопическую комнату, обливающихся потом, пахнущих ароматами пепельницы, дешевых антиперспирантов, резких духов и выдыхаемого алкоголя. Вдобавок, судя по кисловатым ноткам, кого-то вырвало прямо под ноги танцующим. Кондиционер не справлялся с откачкой тепла. Теплое и вязкое колышущееся болото – хоть топор вешай. Док не стал задерживаться внизу и с максимально возможной для узкой, запруженной невменяшами лестницы скоростью поднялся на первый этаж. Там, по крайней мере, можно было дышать.

Ее звали Юкки. Юкки Маэмура. Еще у нее была кличка – Нэко. «Нэко» означало «кошка». Док потом смеялся, что она не Маэмура, а Мурмура.

Нэко зашла, пока Док был внизу. Старше тех девчонок, что были в баре, ей уже стукнуло тридцать. И она была серьезной. Когда он несколько месяцев спустя, уже в Москве, спрашивал: что заставило тебя зайти в полночь в этот страшный бар, полный местными бандитами и проститутками? – она серьезно сказала, глядя ему в глаза:

– Ты. Я видела тебя во сне.

У нее были пожилые родители, далеко, на самом севере Японии. Кошка была тонка, сдержанна и грациозна, как статуэтка. Работала в супермаркете. Ее никто и никогда не отпустил бы с работы днем. Док и Юкки встречались по ночам. В один из ее выходных съездили в Камакуру. Когда в жуткой тесноте лазили внутри статуи Будды, она вдруг обняла, словно прилепилась к нему, как горчичник, и что-то залопотала по-своему, быстро, жарко, сбивчиво. Он спрашивал потом, она не ответила, только смуглая кожа щек налилась пунцовым румянцем.

Провожала его в Нарите. Он зашел в зону, оборачивался и оборачивался, а она все стояла и стояла – за стеклом, не шелохнувшись, глядя на него безотрывно, словно в оцепенении. Он прошел регистрацию, сел в бизнес-лонж. Молча сидел несколько минут. Потом достал ноутбук и отправил помощнику в Москву письмо с копией ее паспорта. Пока летел, помощник купил Кошке тур.

Док таскал ее, ошалевшую от счастья, по Красной площади. Кормил мороженым в ГУМе. Дарил плюшевых Чебурашку и Крокодила Гену. Они бродили вдвоем по Сергиево-Посадской лавре и кормили уток на Новодевичьем пруду, натрескавшись кутаисского борща в «Пиросмани». Он посадил ее на «Джал» в Домодедово и уже собирался через шесть недель обратно в Токио.

Татьяна давно срисовала ее номер телефона. Не лезла – поставила ситуацию «на холд». И позвонила, когда поняла, что история добром не кончится. Для верности отправила в мессенджер семейное фото Дока с ней и детьми. Доку нотаций не читала – просто форварднула переписку, без комментариев. И Кошка пропала. «Этот номер телефона не существует».

Полтора года назад, начиная tempo di viaggo[30], Док надеялся разобраться в себе. В итоге оказалось, что запутался еще больше. Проехав десятки стран, сменив десятки часовых поясов и времен года, он не нашел – ни себя, ни для себя. Смысл жизни «в вещах» для него отсутствовал. А никакой другой жизни в окружающем его пространстве и времени не предлагалось. Он уже не мог потреблять, он хотел создавать. Но что? Он пытался выпрыгнуть куда-то туда, выше, – в иные смыслы, но вместо этого раз за разом шлепался обратно, как лягушка в болото.

На долгих авиарейсах листал ядовитые самолетные журналы из первого класса, наполненные «лакшери», отпечатанные на самой лучшей бумаге, созданные ушлыми циничными журналистами, фотографами и редакторами, облеченные красотой и совершенством формы – и бесстыдно пустые в содержании.

Он вспомнил, как в пятнадцать лет читал фантастическую повесть. Там маленький человек поступил на работу в корпорацию и всю жизнь поднимался по карьерной лестнице – с этажа на этаж. Когда стал стар, попал на предпоследний. Лифт наверх не шел. Он открыл дверь и по грязной лестнице поднялся на самую вершину. В пустом помещении оказались лишь пыль, паутина и голубиный помет.

И еще вспомнил, как вдвоем с Валькой сидели после лекций в парке Мандельштама на «Фрунзенской», ели только что купленную ливерную колбасу – а другой никакой в магазине не было – со свежей булкой за семь копеек и запивали одним «Буратино» на двоих из горлышка.

Под утро в пьяной бордельной Паттайе Док снял высокую симпатичную местную девчонку. В номере гостиницы красотка оказалась «шмелём». Док дал существу денег и выпроводил за дверь. Ему было мерзко и противно. В половине шестого Док вошел в прибрежную воду, остановился на глубине «по грудь» и стал отмокать. Внезапно отбойное течение подхватило его и потащило в открытое море. Док был пьян, но не глуп. Из «отбойки» он выбрался где-то через полкилометра, сделав метров двести в сторону. Устал порядком. Поплыл к берегу.

Возле берега были камни и турбулентность. Теперь уже прямое ускоряющееся течение подхватило его и, как пушинку, швырнуло головой вперед на каменистую гряду, едва виднеющуюся из-под поверхности воды.

Удар, короткая боль, темнота. И последняя мысль – перед небытием: вот и всё. Валь-ка-а!..

Глава 12

Рейсы «ТУИфлай»[31] из Манчестера и лондонского Гатвика должны были садиться в аэропорту Пафоса с более чем часовым интервалом, в 21:10 и 22:25. Так в расписании. В жизни же часто получалось иначе: «мы с Тамарой ходим парой». Манчестер из-за встречного ветра на эшелоне задерживался на полчаса, а Гатвик, уж непонятно почему, так и норовил прискакать на двадцать минут раньше. Поэтому появлялись они почти в одно время. Аэропорту наплевать; долетели, и слава богу. «Туйским» автобусникам тоже без разницы. Встретил, посадил людей, закинул чемоданы, довез, высадил, выгрузил и – «чао!», поехали в следующий по пути отель.

Все проблемы в итоге сваливались на девчонок с ресепшена «Парадизиума», когда сразу человек тридцать, а то и сорок оказывались в очереди на заселение – там, где очередь вообще не имеет права на существование. Ее там никогда и не бывало – в другое время суток. В любое другое, кроме этого. Немного сглаживал ситуацию «велкам дринк»[32], доставляемый гарсонами из бара, но обстановка создавалась откровенно нервозная. Особенно если приезжающие были с маленькими детьми. Стоило начать капризничать одному – тут же, по закону подлости, подключались остальные, и вместо тихой музыки высокие своды холла оглашались детскими соплями-воплями. Дети накручивали своих и без того уставших от перелета мамаш, мамаши добавляли градуса мужьям. И здесь как грудью на амбразуру – любой зачаток негатива следовало гасить в зародыше, не позволяя ему вырваться из-под контроля.

Отсчитав минут десять, Кадри набирала номер водителя уехавшего автобуса. К этому моменту он должен был высадить туристов в последнем по пути следования отеле.

– Привет, это Кадри из «Парадизиума». У тебя лишних чемоданов не осталось?

Если бесхозного багажа не находилось, то все нормально. Если же вдруг обнаруживался какой-нибудь завалящий чемоданчик – тогда нужно было действовать быстро.

– Уважаемые дамы и господа! Не сочтите за труд, пожалуйста, проверьте ваш багаж! Водитель вашего автобуса только что сообщил об оставшемся у него в багажном отсеке чемодане.

От трети до половины очереди тут же начинали осматривать свои пожитки. Находился владелец несчастного чемодана, и, пока он с чувством облегчения – пропажа сначала незаметно пропала, а потом вскорости нашлась – и с «велкам дринком» дожидался своей очереди, вернувшийся в «Парадизиум» взмыленный водитель автобуса с улыбкой от уха до уха затаскивал в холл потерянный чемодан.

– Как же я их люблю! – шептал он Кадри. – И тебя заодно.

При последних словах его улыбка становилась теплой – а Кадри улыбалась в ответ на неуклюжий, но честный комплимент.

Проблему с капризными детьми в свою ночную смену Кадри решала радикальным способом. Его не было в служебной инструкции, но Кадри обладала головой, в отличие от тех, кто инструкцию составлял. Детская игровая комната отеля работала до половины шестого вечера. Кадри договорилась с тамошними девчонками, что они будут оставлять ей коробку со всякими плюшевыми зайцами, собачками, автомобильчиками и пистолетиками. Коробка запихивалась на ресепшене под стойку и тихо дожидалась своего звездного часа. Как только вновь приехавшие детишки начинали атонально повизгивать, так сразу пластмассовая коробка водружалась на один из диванов, после чего детские вопли продолжались, но уже совсем в другой, гармоничной тональности. Ну и опять же «велкам дринк» папам с мамами – и вот вам идиллия, доброта, позитив, сплошная радость и никаких скандалов.

Тем временем Кадри с напарницей быстро обрабатывали документы вновь прибывших, вносили все, что нужно, в отельную базу данных и рассовывали по конвертикам только что выплюнутые кодировщиком перемагниченные ключи от номеров. В процессе не было ничего сложного, за исключением одного неочевидного, но весьма неприятного момента. Требовалось крайне внимательно читать имена и фамилии в паспортах и следить за тем, чтобы они были перенесены в базу без единой ошибки.

Люди воспринимают ошибку в написании своего имени как личное оскорбление. И не важно, кто и где допустил ошибку. Она могла пролезть в документы по вине турагента – и это, кстати, был самый частый вариант. Сам турист при индивидуальном онлайн-бронировании мог ляпнуть в имени. Естественно, он об этом не помнил, но когда ошибка вылезала, реакция получалась однозначно негативной. Ну и невнимательный менеджер ресепшена тоже мог ошибиться.

Кадри не ошибалась. Она не ошибалась никогда. Даже когда ее отвлекали, а туристы одновременно задавали разные вопросы, мешая друг другу. В такие минуты у нее включалось нечто вроде многопотоковой обработки, как у Гая Юлия Цезаря. В отеле о Кадри ходили легенды. Коллеги просили научить, но она только честно разводила руками – девчонки, не знаю, как это у меня получается.

Кадри знала: ее в любую минуту можно ставить управляющей любой из отельных служб. Безо всякой тренировки. Она бы спокойно справилась. А если еще месяц-другой опыта, то она легко бы справилась и с работой генерального менеджера отеля. Кадри была «человек-алгоритм». Задачу любой сложности она раскладывала в уме по полочкам, так же по полочкам создавала решения и работала «на автомате», впрочем всегда чувствуя грань, когда ситуация становилась нестандартной и «автомат» требовалось отключить. Точно так же она понимала, что никто и никогда ее на такую позицию не назначит. Менеджер ресепшена с окладом в девятьсот евро в месяц. И еще спасибо скажи, что вообще взяли.

Когда Кадри с напарницей Наташей со всей возможной быстротой расправились с очередью на поселение, на часах была четверть двенадцатого. И больше никакой срочной работы не предвиделось. Еще с полчаса на ресепшене раздавались звонки от новоприбывших – как подключить платное телевидение, а то не показывает; как включить чайник, а то не греет; как убавить кондиционер, а то дует.

К часу ночи в холле стало тихо. Закрылся «Астриябар», смолк рояль. Только время от времени возвращающиеся из города подгулявшие компании да обнимающиеся парочки проходили наискосок через холл к лифтам, приветливо кивая Кадри и Наташе или вовсе не замечая их присутствия.

Красивое лицо Наташи было бледно сверх обычного, под глазами отпечатались синие тени. Наташе тридцать три. Она оказалась на острове, приехав из Киева, выйдя замуж за киприота. У Наташи были две очаровательные дочки. Некоторое время назад перманентно бездельничающий муж Наташи влез в какое-то темное дельце, связанное с контрабандой сигарет с оккупированных северных территорий. Он, что называется, «вложился». Машину, где был спрятан товар, задержали на контрольно-пропускном пункте в Никосии. Муж Наташи был ни при чем: его там не было. Но все деньги, что он вложил в гешефт, пропали.

Он не работал. Деньги взял у Наташи – а у кого еще? Сказал, что сам заплатит за электричество, так что давай. Она и дала, ни сном, ни духом не имея никакого понятия о его истинных намерениях.

За электричество образовался долг почти в пятьсот евро. О долге Наташа не знала. Вскоре приехали бравые ребята из энергетической компании и отрезали входящие в квартиру провода. Следовало заплатить пятьсот евро, пени и еще двести евро за обратное включение электрической линии. Этих почти восьмисот евро у Наташи не было. Доблестный муж поднялся с дивана и уехал жить к родителям в деревню на другой конец острова. Наташа и девочки остались при свечах и без электрического отопления. В ноябре.

Кадри разграфила листочек и пошла по отелю. Семьсот восемьдесят евро набрали за полдня. Давали кто сколько может – горничные, портье, повара, посудомойки, фитнес-инструкторы, менеджеры, садовники, водители из хозчасти, кладовщики, сантехники, электрики. Кадри вручила Наташе пухлый конверт с мелкими купюрами. Еще час Наташа, размазывая потекшую тушь, тихо плакала в раздевалке. Слезами горю не помочь, и Наташа брала любую дополнительную работу где только могла. Вот и наутро Наташе нужно было ехать в город «гарсонить» – убирать две квартиры; там платили по восемь евро в час.

– Наташ, иди поспи.

На складе минус первого этажа была дальняя комнатенка, куда складские ребята по просьбе Кадри положили списанный матрас. Получилось отличное спальное место.

Спать в ночную смену портье не имели права. Во-первых, по инструкции, во-вторых, по совести – ночной повышающий коэффициент к зарплате. Но Кадри понимала, что если в такой своей жизни Наташа не будет спать ночью – если этот перманентный ужас можно назвать жизнью, – то ее дети вскоре останутся сиротами. Жалела ли Кадри Наташу? Нет, не жалела. Но входила в ее положение – и понимала, что коли есть хоть малейшая возможность помочь, то помощь должна последовать. Почему Кадри поступала так? Она сама никогда не рассчитывала ни на чью помощь. Но она сильная. А Наташа – нет. Всякий раз, когда их дежурства совпадали, Кадри отправляла Наташу спать. В нарушение всех инструкций. Бог есть, и он выше инструкций. Да и Зервас, случись что, Кадри в обиду не даст. Культяпка евонная не позволит.

Мама Кадри, Эви, родилась в Нарве. Окончила техническое училище. Строгость ума и национальное самоопределение достались Кадри от мамы-эстонки. Эви приехала в Таллин совсем молодой. Тогда Балтийская мануфактура нуждалась в рабочих руках. Месяц на переобучение – и вот ты ткачиха. Саша уже работал на мануфактуре электриком. Сам с Дона. В армии служил в Пярну, а как демобилизовался, не стал возвращаться. На работу взяли с радостью, еще и хорошие подъемные заплатили.

Поначалу в общаге жили, в малосемейке. Как Кадри родилась, дали квартиру, двушку на Карла Маркса. Только в это время все начало сыпаться, и чем дальше, тем быстрей. Чем дальше, тем страшней. Балтийская мануфактура оказалась никому не нужна. На фабрике в начале девяностых начались сокращения. Отец попал под самую первую волну увольнений. Перебивался случайными заработками. И стал пить – тяжело, беспробудно. Мать тянула и его, и дочь. Потом уволили и ее, но каким-то чудом собственники фабрики пристроили ее в смежную фирму.

Кадри в это время как раз пошла в школу. В эстонскую. Мать своим звериным чутьем рассудила – русский у Кадри и так родной: дома говорили по-русски. Нужен эстонский. И английский. Английский начинался с пятого класса. Но в кружок можно было ходить с третьего.

Кадри смутно помнила школьное время. В памяти остались разве что постоянное чувство голода и досада на плохую одежду. Из нее длиннющая девчонка постоянно вырастала и выглядела, как она считала, пугалом с торчащими из всегда коротких рукавов руками.

Русский и эстонский. Плюс английский. Вместо игрушек Кадри скачивала из интернета лингафонные курсы. Французский и немецкий. Кадри засыпала в наушниках плеера, твердящего незнакомые существительные, наклонения, глаголы и падежи. Приходя из школы, включала интернет-радио – Париж, Бонн, Лугано, Мюнхен. Итальянский учила в основном по фильмам – он оказался самым простым и легким из всех.

Отец умер, лишь Кадри пошла в двенадцатый класс гимназии. Упал, пьяный, на улице и замерз. Классная говорила матери: девочка у вас способная, надо только дальше учиться – на лингвиста или переводчика. Мать кивала, а ночью плакала в подушку. После школы удалось устроиться на курсы официантов, на полгода. На этом «университеты» завершились.

В три часа ночи захотелось курить. Кадри взяла в руки швабру из подсобки и вышла на улицу через центральный вход в отель. Швабра была отвлекающим маневром. Камеры на входе круглосуточно фиксировали всех входящих и выходящих. Конечно, вряд ли кто просматривал записи – чрезвычайных происшествий в отеле не было. Но, на всякий случай, выходя со шваброй, всегда можно было отбрехаться по поводу отлучки с рабочего места: возвращающиеся гости пиво разлили, вот, вышла подтереть по-быстрому.

На улице Кадри прошла метров пять вдоль стены, остановилась и с удовольствием подожгла сигарету. Самое сложное для нее было научиться жить так, как она жила теперь: понимая, что способна на многое, существовать в рамках текущего пошлого момента реальности. Не опережать события ни на шаг. Ощущая себя – и не без оснований! – достойной трона, вести жизнь прислуги. И не сойти при этом с ума. Не так это просто, как кажется.

Иллюзий по поводу образования у нее не было. Никакое образование не дает интеллекта – он либо есть, либо нет. Образование дает совсем другое: степени и дипломы. Без степеней и дипломов участвовать в общепринятой гонке нельзя – тебя попросту не допустят до старта. Однако Кадри любила читать. И не какую-то там беллетристику, а деловую литературу. Она прекрасно понимала, что любые непонятные термины всегда объяснит хорошая поисковая машина интернета, это не препятствие. Она также понимала, что в деловой литературе столько же мусора, как и в любой другой. Но среди мусора есть перлы. И чтобы их найти, нужно просеивать мусор – другого пути пока никто не придумал.

Как оказалось, в мире было немало успешных и очень успешных людей – создателей и владельцев бизнесов, – не имевших образования или имевших его в очень небольших количествах. И речь не шла о прошлом веке. Прямо сейчас, в век «диджитал», гремящие на весь мир стартапы делают молодые люди без образования. Кто-то из них, наверное из вежливости, все же заканчивал потом университет, но были и другие случаи. Парадоксальные. Например, предприниматель-звезда читает несколько лекций студентам, аспирантам и преподавателям факультета, где он сам когда-то проучился всего лишь два неполных семестра. Попасть на них было нереально, люди стояли в проходах.

Кадри собиралась построить для себя именно такую жизнь. Жизнь предпринимателя. Жизнь человека, делающего свое дело. Не чужое, а именно свое. Но пока она училась. Вся жизнь была ее школой. «Никто тебе не друг, никто тебе не враг. Но каждый человек тебе великий учитель» – прочитала она как-то в интернете на глупой аляповатой картинке. А потом осознала, что за глупостью рисунка с прыгающими буквами скрывается мудрость. Кадри не роптала. Она впитывала опыт, что щедро поставляла ей жизнь. Жизнь нелегкая. Жизнь некомфортная. Но – в конце концов, не у всех же в этой жизни в бабушках королева английская!

Королевой нужно становиться самой. Другого пути нет.

В шесть Наташа, легонько покачиваясь со сна, появилась из глубины служебного коридора.

– Отчеты все сегодня за тобой, Наташ! – напомнила ей Кадри и отправилась умываться.

Еще безлюдно было в фойе, но уже раздавалось позвякивание посуды из ресторанного зала – кухня сервировала шведский стол. Запахло кофе и свежей выпечкой. Гостиница просыпалась. Люди в спортивной одежде легким пружинистым шагом выбегали из главного входа, отправляясь на пробежку по терренкуру у берега моря, уходящему вдаль на добрый десяток километров. Море поблескивало штилем. День обещал быть теплым и уютным.

В восемь позвонила Марулла.

– Кадри, у тебя ничего не поменялось? Сможем встретиться?

– Конечно, тетя Марулла. Я в девять сдаю смену – и свободна.

– Я приеду к тебе в отель. Позавтракаем вместе.

– Договорились!

Мама Димитры появилась в фойе отеля через несколько минут после девяти. Расцеловавшись, женщины под руку исчезли в глубине зала «Лемония Пияцца», уже заполненного голодными поутру отдыхающими.

Глава 13

Воодушевленный внезапно нахлынувшим чувством герой звонит героине весь вечер. Поначалу гудки идут, но она не снимает трубку. Потом гудки исчезают, а в трубке «абонент временно недоступен». Герой в недоумении. Куда делась героиня? А действительно – что с ней?

Андрей откатил кресло от стола и задумался. Характер героини – взбалмошный, неорганизованный, несистемный. И ее задача сейчас довести героя если не до белого каления, то уж сильно поднять его, и без того вдохновленного, над эмоциональной «изолинией». Итак, героиня исчезает. Ее нужно убрать. Как? Можно, конечно, поступить грубо – как Михаил Афанасьевич со Степой Лиходеевым. Раз – и в Крым, минуя все пространства и времена. Но там была фантасмагория. А у меня тут – ее величество реальность, усмехнулся Андрей. Со всеми этими особняками, лимузинами, тайными злодеями, фитнесами и задушевными беседами у буржуазного камина.

Отправлю-ка я ее в театр, да! Внезапно так. Со старой подругой, приехавшей из Кологрива. Ну ладно, ладно, простите, товарищи классики! Из Екатеринбурга. Да, в театр. С подругой сто лет не виделась. Телефон бросила в сумочку без звука. Спектакль кончился, звук включить забыла. Мало того что без звука, так от частых звонков героя он еще и разрядился. Вот и всё! И герой в прострации, доходит себе до кондиции, и героиня на месте – жива, здорова, цела, глупа и желанна.

Телефон на журнальном столике коротко пискнул. Док был лаконичен: «34.75505, 32.44549. Звоните потом».

Андрей сидел над сценарием с раннего утра, четыре с половиной часа. Наступал критический момент: поймать волну «второго дыхания», и тогда уже не до стрелок часов, перекуров и обедов, или прямо сейчас решительно встать из-за стола. Второе дыхание посещать не спешило, а первое устало. Андрей бросил взгляд на экран телефона: точка, обозначенная Доком, – в семи километрах от отеля. Прогуляюсь! Надел джинсовку и хлопнул дверью номера.

Последний правый поворот перед целью был с Европис на Игнатиас. Игнатиас оказалась узкой двухполосной, ровно километр в длину, и прямой как стрела. К тому же совершенно пустой. Поля слева, поля справа. Отличная полоса, легкомоторники могут садиться и взлетать вообще без проблем. В самом конце, метров за двадцать перед Т-образным перекрестком, навигатор требовал уйти налево под прямым углом. Андрей съехал с асфальта в карман, покрытый травой. Из кармана начиналась грунтовка, после непрекращающейся череды зимних дождей ставшая болотцем. Жирная светло-коричневая грязь от края до края гладким скользким слоем. Пускать по ней паркетник было сущим безумием.

Андрей осмотрелся. За спиной лежала дорога; по ней он только что приехал. Справа – небольшое поле, за ним дорога пошире; за дорогой, в глубине, небольшой двухэтажный отельчик. Слева на километр простиралось недавно засеянное поле, едва начавшее прорастать свежей зеленью. А прямо перед ним громоздилась платформа из полуразрушенных огромных мегалитов. Сверху на ней, как и положено, выросли дома и виллы, был разбит парк, даже арт-объект в парке виднелся – то ли Посейдон, то ли русалка с хвостом. Какая-то женщина выгуливала пару мелких собачек прямо по кромке обрыва. Собачки напрыгивали друг на друга и пискливо тявкали.

Платформа тянулась вдоль поля на тот же самый километр. Получалось, что вся Игнатиас полностью шла параллельно платформе, отделяясь от нее лишь полем метров в двести-триста шириной. Кое-где многометровые камни были вырваны из края платформы и валялись по местами оплавленному склону; где-то они вообще оказались разорванными на части неправильной формы и разбросаны по склону тут и там в хаотичном беспорядке.

Андрей взглянул на экран. Точка в навигаторе была прямо перед ним, метрах в ста. И это расстояние еще нужно было как-то пройти. Грязь предательски скользила под ногами. Уйти с грунтовки и попытаться пробраться по остаткам травы оказалось не лучшим решением – там отражали высокое синее небо глубокие непроходимые лужи. Перед Андреем лежал длинный монолитный слоистый склон из скальных пород, причем такое ощущение, что кто-то ударил по нему здоровенной палицей – склон был словно сломан надвое под углом. Так бывает, если взять кусок слоистого вафельного торта и надломить его посередине.

Оказавшись на точке, Андрей оценил циничное коварство Дока. Да, ради этого стоило пробираться по грязи. Тем более что с дорог – ни с Игнатиас, ни с перпендикулярной ей – увидеть то, что предстало пред его взором, было нельзя. Из точки перелома слоистой плиты на Андрея смотрел тоннель, зарывавшийся вглубь скального массива. Стенки тоннеля были шероховатыми, диаметр – метров пять-семь. В глубину тоннель уходил метров на пять, сразу скрываясь за горизонтальными грунтовыми отложениями. Было понятно, что поверхностью грунта тоннель не ограничивается.

Если реконструировать ситуацию, то, скорее всего, нечто массивное прилетело под небольшим углом к горизонту сверху, воткнулось в склон, пробив его, словно противотанковый кумулятивный снаряд, вырвало каменные обломки, валявшиеся рядом с «тоннелем», и зарылось глубоко в недрах скального массива. Ну а со временем остатки повреждения оказались засыпанными землей. В основании тоннеля была протоптана узкая тропинка. В одном месте стенка была слегка побита каким-то дробящим инструментом. Рядом валялось немного свежедобытого щебня. Очевидно, кто-то из предприимчивых местных жителей приспособил тоннель для личных целей: щебенка – вещь в хозяйстве периодически нужная.

Телефон завибрировал в заднем кармане джинсов.

– Как насчет обеда, Андрей? Я приеду туда, где вы, минут через пять-семь.

– Отлично, Док. Но на этот раз вы будете моим гостем. Однако я не вижу причин беспокоить вас лишний раз. Скажите, куда мне приехать, – я доеду.

– Видите ли, Андрей, место, куда вы собираетесь меня пригласить, – по тону было слышно, что Док улыбается, – место это в самом центре города, но подъезд уж очень неудобен, если не знать. Вы наверняка промахнетесь. Так что позвольте мне стать вашим проводником!

Через десять минут они уже сидели на курительной террасе кафе-бара «Мьюз».

– Я люблю это место, – Док набивал трубку. – Оно центровое, но редко посещаемое туристами, добираться без знания дороги тяжело.

Кафе было почти безлюдным.

– О, здешняя пустота обманчива, – перехватил Док взгляд Андрея, – по вечерам, и особенно в теплое время года, сюда не попасть без предварительного заказа столика. Местные жители привечают заведение за вкусную еду и достаточно скромные цены.

Андрей осмотрелся. Кафе стояло на высоком обрыве, практически на высоте птичьего полета. Далеко внизу расстилалось море, а панорама всего старого города, на десятки километров влево и вправо, была как на ладони.

– И, наверное, за вид?

– Вид? А что вид? – Док, наконец, раскурил трубку. – Вид, да, чудесный, но если здесь живете, то рано или поздно просто перестаете его замечать. Кстати, с вашим краеведческим опытом вы теперь можете угадать с одного раза, откуда взялась терраса для строительства нашего нынешнего прибежища.

– Что, неужто тоже каменная платформа?

– Конечно. Здесь они повсюду. Причем, чтобы обнаружить такие платформы, совсем не обязательно ехать на Кипр. Можно поближе. Например, в Турцию. Античная Анатолия и Каппадокия – все то же самое. Греция с ее тысячью островов. Белинташ в Болгарии, одно из самых известных у болгар мест, хотя, если разобраться, половина горной Болгарии стоит на таких камнях. Весь Крым – кстати, модная теперь тема. А можно и за Урал махнуть – например, в Сибирь, в Горную Шорию. И это только наиболее явные артефакты. Наиболее кричащие. А еще если по Северной и Южной Америкам пробежаться – вот где раздолье. Одна Невада чего стоит! Ну и Австралию посетить, до кучи, там, чем ближе к центру континента, тем чудесатее и чудесатее. Они на самом деле везде. Ну, не везде, но уже почти везде – точно. Кстати, рекомендую вам бургер «Эль-Греко» – замечательно делают, вкуснейше!

Андрей молчал. Он никак не мог взять в толк – зачем ему вся эта информация. Ну, камни и камни. Пусть и явно искусственного происхождения. И дальше что? Что мне с того? А вслух сказал:

– Значит, Док, вы занимаетесь изучением наследия ушедших цивилизаций?

Док посерьезнел.

– Нет, Андрей. Совсем нет. На все это наследие мне глубоко наплевать. И знаете почему?

Андрей пожал плечами.

– А тут как с наследием Советского Союза. Кто-то продолжает считать его великой страной. Кто-то ненавидит. Но на самом деле это все не имеет никакого значения. Почему? Потому что его больше нет. – Док сделал паузу и раздельно повторил три последних слова: – Его. Больше. Нет.

– Тогда зачем вы мне это показываете?

– Затем, что никакого «сегодня» не бывает без «вчера». А уж «завтра» без «сегодня» точно не настанет. Извините за грубую аналогию: вспомните, как мы с вами вчера невольно обошлись с муравьиной семьей.

Андрей припомнил плавающие в лужах мочи трупики маленьких муравьев и усмехнулся. Мы же просто остановились облегчиться. Вполне естественная потребность после крепкого кофе с водой. Теобромин, алкалоид. Естественный природный диуретик. Кто же знал, что там муравьиная тропа. Что их там сотни, если не тысячи! – и сколько уже кверху брюхом в моче той плывет. Только что была тропа, была неслучайная, нехаотичная муравьиная логистика. Жизнь была. А потом раз – и нет ничего. Разверзлись небеса, всемирный потоп – и всё. Конец.

– Так вот, Андрей, если по справедливости, мы с ними как поступили?

– Нехорошо поступили.

– То есть неэтично? Стоп. А теперь представьте другую ситуацию. На себе показывать нехорошо, сменим героя. Итак. Кто-то на таком же джипе приезжает в такое же место. Для верности, сдвинем место километров на пятнадцать вглубь девственной территории – туда, где одна машина в год проходит, и то случайно. И вот выходит наш герой из машины, за той же надобностью, что и мы с вами вчера. Спрыгивает неудачно с подножки, подворачивает ногу, падает навзничь и о камень, случайно лежащий «не там где надо», ломает себе шею. Всё. Обездвижен. Жив, но обездвижен. Рядом проходит такая же муравьиная тропа. Как вы думаете, что с ним будет дальше?

– Думаю, ничего хорошего, – насторожился Андрей.

– Правильно думаете. Еще до того момента, как он умрет, муравьи начнут есть его заживо – он же неподвижен, сопротивления не оказывает. И съедят. Конечно, птицы со зверьми помогут. Но это уже детали. Как вы думаете, вот эти муравьи, точно такие же, как те, кого вы только что жалели, – они сначала будут набирать 911, чтобы спасти несчастного, или сразу начнут его жрать?! Выходит, они тоже нехорошо поступили?

– Выходит, что так.

– Андрей, я вижу, что вы считаете мой пример высосанным из пальца. Что ж, в некотором роде вы правы. Давайте я вам приведу более жизненную ситуацию. Катер выходит в океан, везет состоятельных туристов охотиться на акул. Приманка и снасти для будущих жертв, выпивка для развлекающихся – чтобы выражение лица на селфи с вздернутой за жабры акулой помужественнее было. Морские волки, одним словом. Вытащили акулу, выполнили программу. И тут один из охотников, уж неважно по какой причине, вываливается за борт. А акул там достаточно – приманки-то раскидывали много. Ну и… Вот скажите мне, что в этом случае с этикой?

– «Ты и я – мы оба правы»… – вывел Андрей первую фразу припева старого шлягера времен своего первого класса средней школы.

– «То-то и оно!» – ответил Док более ранним шедевром той же певицы. – Я рад, что ход наших мыслей совпадает. Вы поймите, мальчишка вы мой, до сих пор, не скажу почему, чистый и честный: этика – это придумка философов. И демагогов. У того, что мы, человеки, стыдливо прячем за фонемой «природа», нет этики! И не было ее никогда.

– А что же есть?

– Есть целесообразность.

– Какая такая целесообразность?

– А вы слово само проанализируйте. В нем есть «цель», «с» и есть «образ». То есть совмещение цели с образом. Прицеливание, иными словами. А раз есть эти две категории, значит, существует и кто-то внешний, не принадлежащий событийной сцене, кто ту цель устанавливает и образ тот формирует. Поймите, Андрей, игрок никогда не живет на игровой доске. Игрок не принадлежит миру игровой доски, но – следите за мыслью! – игровая доска всецело принадлежит миру игрока! И то, что ты не видишь игрока, не означает, что его нет. А означает лишь, что ты слеп. Или ограничен в понимании. Вот и вся история. Причем, заметь, это твоя история – а не его!

– Н-да, Док, оригинально вы повернули, – слегка морщась, потер виски Андрей. Док тем временем раскуривал давно потухшую трубку.

– В мире, друг мой, вообще творится такое, что слов не хватит. Не то что слов, эмоций таких еще не придумано, чтобы все это принять и пережить! – Андрей в первый раз видел Дока таким эмоциональным и даже перевозбужденным. – Вот представьте себе картину. Для простоты скажем – художественный фильм. Начинается с того, что мы видим безногого человека. У него голени по бедра отпилены, он в инвалидном кресле сидит. А рядом с ним – установка эта долбаная для прыжков высоту. И телевизор метр на четыре с «экстра эйч-ди». А из телевизора ему поставленным голосом, да под продуманное музыкальное сопровождение, да под гениальный графический ряд – начни, бля, с себя! «Ты же можешь, ты же должен! Ты просто, сука, обязан – покорить высоту три метра ноль ноль сантиметров. Чего сидишь, чего нюни пускаешь? Ты же сильный! Давай, действуй, борись, мир любит сильных и успешных!» Потом дрон с камерой поднимается над площадкой, и нам видно становится, что он не один такой – безногий с телевизором, жопой к креслу на колесах приклеенный. А их – большие тысячи, миллионы большие, таких, приклеенных, пришпандоренных, и телевизоров миллионы. И все ящики орут свои тренинги личностного роста, в голос орут, и ни одна сволочь не поперхнется! – Док закашлялся и сделал пару глотков воды.

– А ты на дроне наверху висишь. И видишь, как они – один за одним – изо всех сил от кресел своих отталкиваются, вздымаются на руках с набухшими венами и вздыбленными мускулами, из последних сил, реально из последних – и падают оземь. Так кто здесь виноват? Кто придумал? Главное, зачем? А затем, чтобы собирать из несчастных безногих светлячков энергию. Собирать, аккумулировать и где-то использовать. То есть потреблять с пользой для себя. Ну а если кто погибнет, так пизда новых нарожает. Таких же безногих. Вот и получается, что этика – всего лишь чья-то придумка. Чья? Того, кто энергию из безногих выдаивает, каплю за каплей, до той капли, последней самой, после нее лишь небытие – и не больно тогда, и не страшно, и не обидно. Почему? Да потому что в небытии ничего нет.

Андрей сидел молча. Официант принес десерт.

– Тирамису здесь как в Риме. Я сравнивал, – улыбнулся, слегка успокоившись, Док. – Так этим же не ограничивается, – продолжил он. – Ты посмотри, как безногие карабкаются. Те, кто поглупее и послабее, те сами пытаются выше жопы своей прыгнуть. А кто иначе устроен, они остальных камешком по головушке – тюк, да тела в кучу, и с кучи прыгают.

– И что?

– Да то, что за такое поведение отвечает подпрограмма агрессии. Внутривидовой. Агрессия разная бывает, но внутривидовая самая отвратительная. Потому что самая безнравственная.

– Так без агрессии вроде как нельзя?

– Кому нельзя? Помни – ты сейчас не здесь, я с тобой не разговариваю. Ты сейчас на дроне висишь. Что тебе оттуда видно?

– Что?! – До Андрея постепенно начали доходить умопостроения Дока.

– А то, что для безногого задача взять трехметровый барьер в прыжке – в принципе невыполнима, хоть с агрессией, хоть без агрессии. Вообще невыполнима. Никак – невыполнима. Ты понял?!

– Неужели так просто? И куда крестьянину податься?

– Крестьянину нужно отрастить у себя ноги.

– Как?!

– А никак. Это невозможно. Задача не имеет решения. Но! Она не имеет решения в рамках нынешних условий и системы координат.

– А если изменить условия?!

– Вот-вот, уже теплее! – Док широко улыбался, глядя в глаза Андрею.

– Изменить – только как?

– Генетика. Следует изменить исполняемый код.

– И что тогда будет?

– Тогда можно создать организм с другими характеристиками. У него вырастут ноги. И не будет никакого желания лезть к цели по трупам ближних и дальних. Вообще, откуда берется агрессия, почему она целесообразна? Потому что агрессия – это как двуликий Янус. Его второе лицо – конкуренция. За еду, за самку, за воду, за лучшую жизнь. Если говорить строго, то конкуренция за ограниченный ресурс. Ограниченный – это такой ресурс, что невозможно добыть без боя.

Внезапно Андрей, еще несколько секунд назад плававший в теоретизировании Дока, схватил мысль:

– Док, значит, нужно уничтожить в геноме ненужную агрессию!

– Именно! – Док чуть не вскочил с кресла. – Именно! Ну, то есть размозжить голову гадюке – это нужная агрессия. А вот проделать все то же самое с представителем своего сапиенсного вида – агрессия ненужная. А как все сделать правильно?

– Как?!

– Нужно сделать так, чтобы ресурс перестал быть в дефиците!

– Всего-то?

– Почти. Это важно, но это еще не всё. Новую популяцию, новую поросль придется охранять, чтобы ее не уничтожили.

– А зачем охранять?

– А затем, что ты не можешь переделать весь мир сразу и навсегда. У тебя просто не хватит ресурса. Все, что ты можешь, – это внести патч, заплату в геном, создав ограниченную популяцию. И эта популяция должна будет расти и эволюционировать. Ни день, ни два – годами и столетиями.

– Послушайте, Док, так мы передохнем все к тому времени!

– А ты думал? Раз – и в дамки? Нет, мой милый. Те, кто будут обеспечивать существование молодой поросли, они будут обычными людьми. Ну, имеющими не совсем обычных детей, это да, тут ты прав. И тоже поколениями будут их охранять.

Андрей силился найти противоречия в словах Дока, но у него ничего не получалось.

– Док, а если… скажи, почему не обратиться напрямую к нашим хозяевам? Ну, то есть к хозяевам игровой доски.

– Ага, молодец. Ход мыслей правильный. Только есть два момента. Первый – еще надо знать, где их искать. Я, например, не знаю. И второй: так они тебя и ждали. Сидят, значит, и «ждем-пождем, мешаем водку гвоздем», когда же ты к ним обратишься?

– Но я же человек разумный, ебёна мать! Я смогу с их помощью узнать больше о нас, о них, понять, кто такие они и мы, зачем они и мы, – и так выйти на новый уровень!

– Андрей, пожалуйста, не кипятись. Я не сомневаюсь в твоем разуме и даже – в некотором разумении происходящего. Но – давай рассмотрим одну интересную ситуацию. Представь себе, что ты горный чабан. У тебя отара овец на триста голов, собаки, корм, пастбища, вот всё это. И тут внезапно, скачкообразно, интеллект овец резко повышается. Бах – и повысился. Они теперь умеют говорить и читать. И ты, чабан, даешь им прочитать свой паспорт, показываешь содержимое своего бумажника, объясняешь, во что ты одет, для чего предназначен каждый предмет твоего костюма и даже что такое твой мобильный телефон – да вот же он. Что дальше?

– Ну…

– А дальше то, что овцы теперь всё как бы знают. То есть обладают каким-то набором фактов, ранее им недоступных. Что это даст им?

– Ну, они поймут, в каком мире они живут.

– Да ни хера они не поймут! Ну увидят они паспорт, прочтут, что звать тебя Казбек Мозгоев. И что из этого? Что это даст самим овцам, тем более что спущенный тебе сверху план по мясу и шерсти никто не отменял? Ты ведь так и продолжишь их стричь и резать, когда это тебе нужно. А собаки твои так и будут сгруживать их в кучу, кусая отбившихся от толпы за толстые жопы! И что изменилось для овец? Ничего! Видит овца мобильный телефон, окей. Он светится и пиликает. Но она себе даже представить не может, что за этой несъедобной коробочкой куча физических законов и принципов, огромная техническая инфраструктура и целая социальная система. И не может она себе представить, что над тобой, Казбеком Мозгоевым, ее, я бы сказал, богом, царем и героем – над тобой еще целая иерархия, сначала человеческая, а потом нечеловеческая. Что все это даст овце? Да ничего, блядь! Более того, если овцы взбунтуются, ты их пинками и собаками затаришь в загон и не будешь им давать жрать и пить, пока либо бунт не кончится, либо они все сами по себе не передохнут.

– А что же делать овцам, чтобы подняться над собой?

– А вот смотри, дорогой мой человек по имени Казбек Мозгоев. Допустим, овцы внезапно прозрели. И ты уже собрался их опиздюливать, как ты умеешь и как мы рассмотрели всего десятью секундами раньше. Но не тут-то было. Внезапно вмешивается третья сила. Для овец появляется новая загородка. В ней неограниченный ресурс воды и пищи. Все овцы перебегают туда. Ты за ними – но тебя откидывает назад, раз за разом. Ты больше не властен над овцами. Нет, никто не применяет к тебе физического насилия. Это как такое особое айкидо. Тебя не трогают. Тебя просто изолируют от овец. И ты больше их не стрижешь и не режешь. Этому многовековому беспределу пришел конец. А овцы теперь, в условиях неизвестно откуда взявшегося изобилия, читают Байрона и изучают высшую математику. И потихоньку, из поколения в поколение осваивают суть мироздания. Сначала становясь равными тебе по интеллекту, а потом и превосходя тебя.

– Но как же целесообразность? Я же по-любому стою́ выше, чем овца!

– Бог мой! Кто сказал тебе такую глупость?! С чего ты это взял?!

– Да с того, что всегда было именно так!

– Тогда ты не Мозгоев, а Безмозгоев! Вот, смотри. Ты говоришь «всегда». А между прочим, отвечать ты можешь – более или менее адекватно – всего-то за то время, пока ты живешь сам эту жизнь. То есть за время, пока ты непрерывно находишься в одних и тех же декорациях и в непрерывном временном континууме – хотя даже это, друг мой, нуждается в доказательствах. А уж что было до тебя и, тем более, что будет после – этого ты контролировать не можешь никаким образом. Вот тебе и все твое «всегда было именно так». Дальше поехали. Тебя же не удивляет радиоприемник, нет? Ручку вращаешь, несущая частота гетеродина изменяется, воспроизводятся разные станции. А теперь представь себе, что ты и есть эта радиостанция, транслируемая на определенной длине волны. И если кто-то ручку-то повернет, то в тот же миг из динамика будешь уже не ты звучать, а кто-то другой! И таких континуумов бесконечное множество, и твой – всего лишь частный случай. И вовсе не ты на самом деле отвечаешь за поворот ручки, друг мой! А ты заладил – «всегда было именно так», – Док, похоже, выговорился.

Андрей приехал в гостиницу еще засветло. Поднялся в номер, открыл холодильник и понял, что весь его вечерний набор для позднего перекуса закончился. Сбежал вниз по лестнице и пошел пешком в соседний «Лидл» за едой. Идущая навстречу девушка улыбнулась ему. Андрей по инерции прошел несколько шагов вперед. Остановился. Развернулся. И пошел за ней.

Глава 14

Слушая гостью, Кадри с аппетитом расправлялась с дарами шведского стола. Маруллу она видела второй раз в жизни. Первый – когда они приезжали с Димитрой в ее родительский дом на западном побережье. Что приятно поразило Кадри в Марулле сегодня – то, что перед ней был совсем другой человек. Если в прошлый раз Марулла квохтала заботливой глуповатой мамашей-клушей – про таких мать Кадри говорила с презрительной усмешкой: из категории «больше одной вместе не собираться», – то сейчас перед Кадри сидела жесткая, расчетливая и чуждая сантиментов женщина. Да, она немного кокетливо ограничивала порции еды в своей тарелке, но при ее комплекции и возрасте такой подход был всего лишь досадной необходимостью.

– У Димитры только и речей что о тебе: Кадри то, Кадри сё… Вот, хочу познакомиться с тобой поближе.

– Давайте знакомиться. Только не будем ходить вокруг да около, – Кадри смотрела в упор на Маруллу, спокойно, но с вполне угадывавшимся во взгляде вызовом. – Что именно вас интересует?

Дими не умела лгать и скрывать. Наверняка проболталась мамаше об их постельных играх. Да, собственно, какая разница – проболталась и проболталась. Когда Кадри прилетела на остров, Света через свои знакомства и семейные связи мужа нашла Ди-митру. Димитра работала официанткой в модном баре-ресторане в самом центре городка и была не против сдать половину квартиры, что она сама снимала.

Кадри уже обладала солидным опытом совместного съема жилья в Лондоне. Такая жизнь имеет плюсы и минусы. Когда все вокруг осточертеет – а у всех случаются такие моменты, – конечно, соседи не самый лучший вариант. Зато если становится одиноко – и кто может избежать этих дней? – тогда соседка воспринимается как помощь, посланная тебе небом.

Когда Кадри пришла к Дими первый раз, та носилась кругами вокруг гладильной доски. У нее никак не получалось нормально выгладить форменную рубашку. Дими подпрыгивала как мячик, гремела пыхающим паром утюгом, злилась. Ее лицо раскраснелось. Кадри засмеялась – дай сюда, сейчас все сделаем, – и в несколько минут отгладила рубашку так, что можно было ставить свет и устраивать фотосессию на тему «Дими – самая сексапильная официантка в городе».

Дими завизжала от радости, опять подпрыгнула и поцеловала Кадри в щеку. Эта взбалмошная смешная девчонка просто покорила строгую холодную Кадри с первых минут. Шаг за шагом их отношения менялись: «мать – дочь», «подруга – подруга», а затем и «любовница – любовница». До Дими Кадри никогда не была с женщиной и поразилась, насколько легко, воздушно и ненавязчиво все у них получилось с самого первого раза.

Дими не ревновала Кадри к мужчинам. Кадри однажды спросила – почему? Дими стала тихой, серьезной, несколько минут молчала, а потом едва слышно произнесла:

– Ты можешь быть с кем угодно. Все равно любишь ты только меня.

Поначалу Кадри воспринимала их игры просто как новое ощущение, но со временем почувствовала, что Мышка значит для нее больше, чем просто живая кукла в постели. Ей больше нравился даже не секс, а неповторимое ощущение тепла, исходящего от Димитры. Это ощущение растворяло тяжелый осадок, что скопился в душе Кадри за годы. Конца-краю тому осадку и сейчас не было видно. Но стало его определенно меньше. И Кадри точно знала имя этой причины.

– Кадри! – Марулла подняла бокал «секс-он-зебич». – А скажи, тебя устраивает твоя жизнь?

Нормальный заход для начала.

– Что вы имеете в виду?

– Кадри, я имею в виду твою работу.

Кадри едва заметно поморщилась. Если это гадство назвать работой. Если это «подай – принеси – пошла вон» можно назвать «тем, что устраивает». Если жалкие девять сотен евриков за месяц каторги, в позе цирковой собачки, с улыбкой на лице… если есть клеточки в мозгу, что постоянно включены и всегда помнят, сколько у тебя осталось денег до зарплаты, – это нормально?!

– Нет, Марулла. Меня не устраивает моя работа, – сказала, как отчеканила.

Больше десяти лет Кадри имела такую работу. Только это не Кадри имела работу, а работа имела ее. День-ночь – сутки прочь. Дни ползли серой бесконечной лентой и сложились в десятилетие. Счетчик перескочил на второй круг. Иногда Кадри хотелось сделать что-нибудь непотребное. Дать в рожу особо наглому клиенту у стойки. Отвесить пендаль тупой уборщице, промахивающейся мимо луж с ботинок гостей в холле отеля. Наконец, послать Зерваса на хер.

Только понимала: это ничего не изменит. Ни клиенты, ни уборщицы, ни зервасы не переведутся. Она просто лишится работы, а они только поменяют имена и лица. Все останется так, как есть. Менять нужно себя, причем изнутри. В старших классах гимназии две одноклассницы-уродки из богатых семей стали травить Кадри. У Кадри не было ни нормальной одежды, ни обуви, ни парфюма – ничего. Ничего, кроме роста, длинных ног и красоты. Вот эти две сучки и упражнялись в остроумии. Остроумие было тупым, как они сами, но действовало на нервы.

Однажды Кадри пришла домой, в ванной покопалась в шкафчике, нашла пустой пузырек из-под духов, налила немного зеленки и разбавила водой. На следующий день после уроков Кадри пошла за одной из идиоток. Когда та скрылась в своем подъезде, Кадри зашла следом, затолкала ее в лифт и нажала кнопку последнего этажа.

В лифте немного придушила, держа перед ее лицом пузырек с зеленой жидкостью, медленно и спокойно сказала по-русски:

– Это кислота. В следующий раз она будет на твоем свинячьем ебальнике. Рыло слезет до костей.

На последнем этаже отвесила пинок, выкинула из лифта и спокойно поехала вниз. Больше Кадри никогда не слышала ни единого слова в свой адрес. Тогда это сработало. Но теперь площадка молодняка кончилась, и физическое воздействие перестало быть аргументом. Менять нужно было себя. Это означало: нужно перескочить на другой эшелон, более высокий – как это делает электрон. Вот он на одной орбите, а теперь – получил квант света и перескакивает на другую, более высокоэнергетическую. Механизм понятен. Электрон может быть сколько угодно красивым, умным и способным. Но пока он не поглотит квант, он никуда не сможет сдвинуться со старой орбиты.

– Я вот что… Мне уже не до работы, я устала, да и получается плохо. Отец Дими старше на семнадцать лет, с него тоже довольно. – Марулла спокойно и уверенно посмотрела на Кадри, сделала небольшую паузу и продолжила: – Димитра ребенок и всегда им будет. Такой она родилась. Так получилось.

Кадри молчала. Марулла взяла Кадри за руку и тихо сказала:

– У нас большая ферма. И выходит, что уже не одна – у моей сестры похожая ситуация. Нам нужен управляющий. И не просто управляющий, – тут она запнулась. – Нам нужен управляющий и член нашей семьи. Деньги не должны уходить из семейного круга.

Кадри стало ясно – Марулла обо всем в курсе. А потом ей стало смешно: вот уж не ожидала, что Мышка, ее Мышка, станет тем самым фотоном. Хотя – почему нет? Она же светлая. Она во всем светлая.

– Марулла, я могу подумать?

Марулла наклонилась к Кадри и тихо провела ладонью по ее щеке. Ладонь была теплой, нежной и едва ощутимо пахла парфюмом. Проводив Маруллу до машины, Кадри собралась в раздевалку – ее смена давно кончилась. Раздался звонок от секретарши шефа:

– Кадри, я знаю, вы еще здесь. Зайдите, пожалуйста, к управляющему.

Зервас встал из-за стола, жестом пригласил присесть на низкое кресло возле кофейного столика, сел сам. Он был спокоен и серьезен – ни малейшего намека на фамильярность. И без обиняков начал.

– Я думаю, тебе пора двигаться дальше. Ты достойна позиции заместителя управляющего отелем. Да, у тебя нет образования. Но мы не будем формалистами. Мы отправим тебя на трехмесячную стажировку в Лондон. По возвращении возглавишь одну из служб. Если справишься – добро пожаловать, новый заместитель управляющего.

Пауза повисла надолго.

– Я могу подумать?

Зервас кивнул и встал с кресла, дав понять, что аудиенция окончена.

Кадри почему-то вспомнилась Наташа. Ее дети. Бестолковый муж. Вот что меня ждет с Михалисом. Хотя проблема не в нем, и не в Марулле, и не в Зервасе, и даже не во мне. Проблема в чем-то другом. И тут внезапно пришло понимание. Настолько ярко, что Кадри вздрогнула. Цикл. Суточный цикл. Люди живут – нет, люди существуют – внутри суточного цикла. Изо дня в день в каждой человеческой жизни происходит одно и то же. В детстве разнообразия побольше, а потом – да, названия разные, декорации разные. Но суть одна.

Каждое утро человек просыпается, чтобы ночью уснуть, а на следующее утро проснуться снова. Внутри круга – еда, работа, секс, деньги, дети, водка, отдых, еще хоть тысячу категорий назови. Но круг от этого не перестает быть кругом. Круг характеризуется тем, что замыкается сам на себя. И в круге этом нет места для одной-единственной вещи. Нет места для смысла жизни.

Кадри тогда было одиннадцать, и она еще оставалась бессмертной. Потому что каждый, кто не задал себе главного вопроса, – бессмертен. Кадри было одиннадцать, и в этот день она поняла, что жизнь конечна. Не просто жизнь конечна, а ее жизнь конечна. Она легла на пол и увидела муравья. Как он попал в квартиру, Кадри не знала. Она просто увидела его. Муравей полз… господи, какая глупость! Это с высоты твоего роста муравьи ползают. Но если перейти в их систему координат и оказаться на уровне их поверхности, они не ползают. Они ходят. Они бегают. Как угодно, но не ползком.

Кадри поняла: моя жизнь конечна, и жизнь муравья конечна. Зачем живет муравей? Он не задает вопросов. Он живет во благо своей муравьиной семьи, во благо своего рода. У него нет индивидуальности. У него нет страха за свою жизнь – лишь инстинкт самосохранения. Но если роду нужно, муравей без сомнения и сожаления жертвует собой. Смысл жизни муравья – его род.

А зачем живу я? У Кадри не было ответа. Отец как раз чистил аквариум.

– Пап, а зачем живет человек?

Отец повернулся и сказал спокойно, как само собой разумеющееся:

– Человек? Человек живет для того, чтобы, умирая, оставить этот мир лучше, чем он его получил при рождении.

– Папа, – спросила Кадри, – а что стало лучше в твоем мире?

– Ты.

Став старше, Кадри поняла: всякий, кто может не задумываясь ответить на вопрос о смысле жизни, уже не в круге. Пусть одним пальцем, пусть одной ногой, одним вдохом – но вышел за пределы круга. И если такой человек займется собой и миром всерьез, ничто не в силах его остановить.

Еще вчерашней ночью жизнь была беспросветной. Сегодня – новые возможности. Значит, есть повод для радости. Стоп, а есть ли он? Теперь можно поменять один круг на другой. Или на третий. А завтра – предложат четвертый, пятый. Что дальше? За полгода до того, как отца не стало, они смотрели фильм «Интервенция». Герой Высоцкого, сидя в застенках, в исподнем белье, сказал героине просто и буднично:

– Сейчас начнется допрос. Следователь сперва будет ласков. Он предложит папиросу, потом предложит жизнь. Папиросу можно взять, а от жизни придется отказаться.

Сегодня Кадри предложили не одну папиросу – две. Нет. Нельзя размениваться на папиросы.

Придя в пустую квартиру, Кадри приняла душ и быстро заснула. Проснувшись через пару часов, взяла пылесос. Тупая работа разгружала голову. Так все же – в чем смысл моей жизни? Быть объектом для мастурбации мистера Байрнсона? Нет. Управлять рабочими на ферме? Нет. Гонять персонал в отеле? Нет. Тогда что?

Мать иногда в сердцах говорила: Кадри, ты многого хочешь! Говорила с таким выражением, что за словами читалось совсем иное: много хочешь – да немного получишь. Навроде «каждый сверчок знай свой шесток». Если бы мать в нее верила! Но мать не верила ни в кого, даже в себя. Все, что какое-то время соприкасалось с ней, стремилось превратиться в тлен. Потому погиб отец. Потому сбежала Кадри. Потому сама мать уже стояла у последней черты.

Рефлекторно двигая щеткой пылесоса, Кадри словно поднялась над поверхностью жизни. На поверхности осталась другая Кадри, плоская, двумерная, лишенная объема и смысла. И все сразу стало ясно. Это «не те» обстоятельства. Это не те люди внутри обстоятельств. Это тот самый суточный цикл, и из него нет спасения, если…

Если сказать: ну все же так. И еще сказать: а что я могу? И пойти управлять фермой. Или отелем. Какая разница – на ферме звери, в отеле люди. И что? Да ничего! Как в американском кино, где человека приводят к следователю, сажают за стол, одна стена комнаты зеркальная. А с другой стороны за прозрачным зеркалом те, кто изучает того, кого привели. Нужно выходить из круга. И разбить зеркало. И отказаться от жизни. От такой жизни. Потому что это – не жизнь. На самом деле мое место должно быть там, среди тех, кто с другой стороны стекла!

Перед закатом Кадри шла в «Лидл». А он шел навстречу. Он был другой. Он был большой, наивный и родной. Он был из другого мира. Он прошел мимо, а у нее земля ушла из-под ног. Но он повернулся и пошел за ней. Она не увидела. Но она почувствовала.

Глава 15

Первой вернулась боль. Потом включилось зрение. Боль была терпимой. Саднила кожа темени, болела левая надбровная дуга. Док попытался открыть глаза. Правый – легко, а левый, по-видимому заплывший, образовал лишь узкую щелочку. Док медленно повернул голову – сначала вправо. Не больно. Теперь влево. С движением влево дело обстояло менее весело. Где-то с середины дуги поворота в области четвертого или пятого шейного появлялась болезненность. Не острая, разлитая. Но стойкая и неприятная. Попытался притянуть подбородок к груди. Нет, тут все нормально. Пошевелил пальцами рук, пальцами ног. Подвигал предплечьями и голенями. Вроде бы обошлось, с минимальными потерями.

– Где я? – попытался произнести Док. Но в горле пересохло, и получился лишь нечленораздельный шипяще-свистящий выдох.

– Вы в безопасности, у меня на судне.

Док приподнялся на правом локте и посмотрел в направлении говорящего. Док лежал на полу, а говорящий сидел в плетеном кресле. Совсем еще молодой человек, лет тридцати или, может, тридцати пяти. Загорелый, блондин с длинными выгоревшими волосами. Странный акцент, подумал Док. И вообще, почему он говорит по-русски?

– Не удивляйтесь. Вы совсем недолго были без сознания, шептали знакомые мне слова и имя. Поэтому я заговорил с вами по-русски. Я владею несколькими языками. Русский у меня от бабушки. Нечасто удается в нем попрактиковаться, так что не лишайте меня удовольствия.

Русский загорелого блондина был очень неплох, с едва уловимыми скандинавскими мягкими нотками.

– Имя? Какое имя?

– Сейчас – Ва… Валь… Валь-ка.

– А что это за судно?

– Судно – громко сказано. Мой прогулочный катер. Я – Олаф.

Он протянул руку Доку.

– Скажите, Олаф, что произошло со мной? Я почти ничего не помню.

– Я стоял на якоре. Здесь не следует подходить близко к берегу. Очень нехорошее разгоняющееся течение. Вас я заметил метрах в пятидесяти от берега. Вы пытались выплыть, но были очень слабы. Я понял, что вам несдобровать. Прицепил к поясу лонжу, взял жилет и поплыл вслед за вами. Вас несколько раз ударило головой о камни. Я натянул на вас жилет, мы выбрались на борт. Без лонжи и лебедки у нас, конечно, были бы большие неприятности. Вы оставались без сознания минут пять.

– Благодарю вас, Олаф! Вы оказались на моем пути весьма кстати. А сам я, конечно, идиот идиотом.

– Всякое бывает. Тем более в океане. Вы, очевидно, голодны? Тогда нам самое время позавтракать.

От удара головой о камни Дока подташнивало, но поесть было, конечно, нужно, – не доводить же дело до гипогликемии. А после перенапряжения и переохлаждения это светило вполне реально.

– У меня сейчас длинный отпуск, – Олаф отменно справлялся с сервировкой столика для завтрака, – ну а отелям я предпочитаю катер. Здесь они не так дорого стоят, если, конечно, знать, к кому обратиться и не изображать из себя дурака-туриста. С таких не то что три – местные пять шкур сдерут и не поперхнутся. «Не поперхнутся» – я правильно сказал?

– Правильно!

– Я иногда испытываю трудности со значением слов. Моя бабушка говорила по-русски, но никогда не была в России. Ее русский от ее мамы, моей прабабушки – увы, мы никогда не встречались. Так вот, в их обиходе были всякие старые слова, вроде «аэроплан» и «шофер». Теперь ведь так не говорят? А еще моя бабушка употребляла слово «ономнясь».

– Интересное, – улыбнулся Док, – мне оно никогда не встречалось.

– Вот видите, порой иностранцы знают такое, что носители и не слышали. Кстати, у нас в шведском всё то же самое.

– Так что это, Олаф?

– «Ономнясь» – это старорусская форма для «несколько дней назад».

– Забавно, – Док замолчал ненадолго. – Похоже, ономнясь я спорол хуйню.

– Какую «хуйню»? Вау, какой чудесный оборот. Надо запомнить… О чем вы?

– Да прилетел сюда!

– Здесь забавно, погода и море помогают поддерживать хорошее настроение.

– Забавно, это точно. Вчера позабавлялся… – последнее слово Док произнес с плохо скрываемым отвращением.

– Что, местные девушки не порадовали?

– Хотели порадовать, но при ближайшем рассмотрении оказались не совсем девушками.

– О-о-о, им коварства не занимать! – рассмеялся Олаф. – А когда выяснилось, до или после?

– К счастью, до.

– Ну, тогда невелика потеря.

Яичница с беконом, тосты и апельсиновый сок под аккомпанемент морского ветра показались Доку редкими деликатесами.

– Олаф, а чем вы занимаетесь?

– Ну, если вы про тут, то ничем. Отдыхаю. А так – я трейдер. Биржевой трейдер.

Только сейчас Док сообразил, что не представился.

– Простите, совсем забыл. Я – Док.

– Это такое русское имя?

– Нет. Просто мое имя очень сложное, его трудно выговорить, поэтому друзья зовут меня Док.

– Отлично, Док. Будем знакомы!

– Олаф, у вас есть зеркало?

– Да, внизу, в каюте. Пожалуйста.

Док спустился в маленькую тесную каюту. Ее добрая половина была занята низкой лежанкой. К стене прикручен откидной стол. На нем лежал ноутбук, наполовину заваленный пачкой каких-то бумаг. Зеркало висело на двери.

Левая бровь подкравливала, под глазом – приличных размеров синяк. На переносице – заметная косая ссадина. Все остальное вроде не выбивалось из обычного. Дебил. Если бы не этот улыбчивый скандинав, кормил бы сейчас рыб на дне.

– Вы, наверное, заплыли сюда с того пляжа, что слева? – Олаф запустил мотор катера.

– Да, именно так. Меня унесло отбойным течением.

– Будем там через пять минут. Я подойду поближе к берегу. Отбойное видно по цвету. Высажу вас в нормальном месте.

Док проспал в отеле весь день, проснулся ближе к закату. Шум на улице набирал обороты. Тысячи искателей приключений, как рой насекомых, облюбовывали места в барах и ресторанах на побережье. Девицы толпами и поодиночке стягивались в места, где клубился рой, и в ту же минуту поглощались им, втягивались внутрь. Все вокруг гудело, жужжало, ходило ходуном под натиском звуковых волн сабвуферов на танцполах и ждало захода солнца, чтобы обрушиться на колышущуюся человеческую биомассу с утроенной силой.

Олаф подъехал к «Монтра Паттайя» на лимузине с водителем.

– Привет! Док, как ваши раны?

– Заживают потихоньку, спасибо.

– Слушайте, снимайте очки. Меня ваш синяк – «фингал», правильно? – ну совершенно не смущает.

Машина взяла курс, обратный перемещению человеческих масс. Все стремились к морю, а Олаф с Доком, напротив, от него удалялись.

– Я знаю тут одно прелестное местечко, – Олаф выговорил «прел-лестное», – там тихо и нет всего этого… как там в песне…

It’s just more, more

More of that jazz

More

No more of that jazz

Gimme no more

No more of that jazz[33]

Ресторанчик имел две открытые террасы. Одна, большая, выходила на улицу, а вторая, малая, располагалась во дворе заведения. И если о ней не знать, то можно было и вовсе не заметить. Док и Олаф сидели на ней одни – очевидно, хозяева приберегали ее для «особых гостей».

– Олаф, еще раз спасибо вам за всё. Без вашего участия меня бы уже не было.

Олаф промолчал и только поднял свой стакан:

– Cheers!

– Мне очень неудобно, даже стыдно, что я позволил себе минутную слабость, а она чуть не закончилась трагедией, и вам пришлось за меня вписываться.

– Вписываться? Что такое «вписываться»? А впрочем, понимаю смысл. У вас еще в таких случаях говорят «догоняю». Продолжайте.

– Все это не оттого… как бы правильно сказать… не от моей распущенности и ненасытности…

– Да полно вам, при чем тут распущенность?..

– Олаф, я не знаю, как объяснить, но… – Док остановился. Олаф деликатно молчал. – Я чувствую, что со мной, во мне, наконец с миром – со всеми нами что-то не так.

– Вы серьезно? – Зеленые глаза Олафа неотрывно смотрели на побитую переносицу Дока.

– Серьезно.

– Вы чувствуете, что мир вокруг вас сошел с ума?

– Олаф, это очень громко сказано, но, похоже, так оно и есть.

– Мир не сошел с ума, Док. Он уже долгое время безумен. Просто вы этого раньше не замечали. А теперь вы перерождаетесь. Похоже, вы еще один несчастный, или, напротив, редкостный счастливец.

– Я вчера, после эпизода с проституткой, стал отвратителен сам себе. Я просто кожей почувствовал, как становлюсь одним из них…

– Одним из кого?

– Одним из тех, кто не поднимается выше уровня животного. Мне хотелось отмыться, физически отмыться, я полез в воду, был пьян. Дальше вы знаете.

– Не стоит себя укорять, мой старший друг! – усмехнулся Олаф. – Нет ничего зазорного в том, чтобы перестать быть слепым. Просто нужно видеть неочевидные течения этого мира. И тогда многие вещи придут в равновесие, по крайней мере внутри вас.

– Олаф, вы бы не могли пояснить, что вы имеете в виду?

– Это займет время, поскольку нам придется прогуляться в прошлое.

– Если я вас не задерживаю, сегодня я ваш самый благодарный слушатель.

Олаф удобно расположился в кресле, отхлебнул пива.

– Тут нужно начинать из глубины веков, по сути с самого зарождения коллективного самосознания. Человечество впервые испытало неведомое ему доселе воодушевление где-то в эпоху премодерна. Теперь нам трудно такое даже представить, а тогда – тогда в умонастроениях господствовала тотальная, всеобщая и, по сути, практически абсолютная религиозность. Если по временной шкале, то это с одиннадцатого до где-то, наверное, последней трети тринадцатого века. Общество испытывало воодушевление, если не эйфорию – в сотнях соборов чуть ли не круглосуточно на молельных сборах стояли тысячи и тысячи людей. Само христианство было молодо, энергично и жило надеждой. Большие времена требуют больших свершений! Люди не жалели себя, люди жаждали подвигов – и, осененные знамением, отправлялись в крестовые походы. Почему? Понимаю, что сегодня следующие мои слова прозвучат диссонансом, а то и просто пустой словесной шелухой, но мыто говорим о том времени. Человек тогда восходил к Богу. Человек был духовен. Запомним эту конструкцию. Здесь важны обе составляющие – и то, что «к Богу», и то, что «восходил».

Это были времена ожесточенных споров между адептами разных течений. Много пены повылетало тогда из их перекошенных в религиозном ожесточении ртов, много голов было снесено в пылу религиозного экстаза. Но одно оставалось неизменным и незыблемым. Одно, с чем в итоге все они были согласны. Это было направление движения – человек восходил к Богу. Все было в порядке – он именно восходил, иными словами, шаг за шагом становился выше себя прежнего. Не важно, как проходило Восхождение – индивидуально, соборно, как у протестантов, в мире постоянного богоприсутствия или мимолетного богоявления, – но человек восходил. Восхождение было непрерывным. Оно не прекращалось!

А потом «запал пропал». Христианство остыло, окостенело, окаменело. Восхождение прекратилось. В человеческом бытии остался какой-то формальный религиозный аспект. Смыслы были заменены обрядами, форма подменила функцию. Вдобавок теперь в человеческом бытии как-то исподволь вырос огромный «светский аспект». То есть премодерн перетек в модерн. Хорошо это или плохо? Главная причина деградационного перехода заключалась в том, чтобы любой ценой сохранить идею Восхождения в трагический момент, когда уже не все верят в Бога. Не то что не все верят, а когда большинство уже не верит! И в этой самой критической точке в основании идеи поменяли одну, вроде бы незначительную, вещь. Было сказано, что отныне восходят не к Богу, а к Человеку, к человеку с большой буквы.

Грустно? – возможно. Но сам процесс Восхождения был сохранен! Он существовал как в эпоху Ренессанса, где религиозность еще не пострадала сильно, так и в постренессансную эпоху, когда, с одной стороны, возникла одна религиозная волна в виде протестантства, а с другой – светская часть человечества стала, как теперь говорят, переобуваясь на ходу, переезжать на рельсы Просвещения. Все это столетиями крутилось, с разными вариациями по конкретике, но оно все время держалось одного: Восхождение к Человеку, что ты под этим ни подразумевай, так же возможно, как и восхождение к Богу. Это разный тип восхождения, но это тоже восхождение.

А потом произошла трагедия. Вообще, трагедии никогда не происходят сами по себе. Имя трагедии – постмодерн. Эпоха постмодерна отменила Восхождение как категорию. Поставила на ней крест. Вымарала ее из истории. Причем еще раньше, как предвестники мерзости, начались неудобные вопросы – а к чему мы, собственно говоря, восходим? Наступил век девятнадцатый. В его конце повсеместно выросло декадентство. Пошла раскачка смыслов. Появились сомнения в торжестве «божественного». По инерции процесс Восхождения еще продолжался; слабые надежды на то, что ситуация выправится, сохранялись.

Все окончательно рухнуло вследствие Первой мировой войны. Она не только лишила жизней двадцать с лишним миллионов человек, военных и гражданских, ранив и искалечив еще едва ли не столько же, – она безвозвратно похоронила не оправдавший надежд модерн. Как ясный день, стало понятно, что старые книги лгут, что того индивидуума, того человека, каким они полны, не существует! И нет пути к благополучию и процветанию, нет пути к прогрессу человечества. Почему?

Потому что никакой просвещенности в этом человеке нет. Перед нами – зверь. Беспощадный. Его базовый инстинкт построен на непрекращающейся внутривидовой агрессии. Он убивает себе подобных и не ужасается – напротив, бравирует этим! Убийство особей своего вида – для него вовсе не грех, но доблесть! Убийство миллионами, на полях сражений, химическим оружием, убийство безоружных в лагерях. Весь этот ужас в считаные десятилетия откуда-то вылез, взрос и стал ужасной реальностью.

Это было трагедией для миллионов людей, тех, кто еще был рожден и сформирован в русле гуманистической традиции. Об нее не то что вытерли ноги – ее распяли! И в недрах этого разочарования Первой мировой войны уже могло свершиться все, могла вырасти любая мерзость. Она и выросла: Европа забеременела фашизмом именно в Первую мировую, на обломках попранной разодранной Германии, вначале робкой, а потом – и очень быстро – мечтающей о реванше, до одури молящейся на него! Россия оказалась откровенно слаба и неспособна воевать с объединенной Европой. А Европа выступала против России единым фронтом. Фундаментальным ответом на угрозу полного уничтожения России как субъекта оказалась Русская большевистская революция. Я не симпатизирую большевизму, но я глубоко чужд подходу, когда факты искажают в соответствии со своими убеждениями. Факты не имеют пола, вероисповедания и национальности.

После череды войн ценой большой крови и больших сил большевики превратили Россию в сверхдержаву, вторую по экономической мощности, «перетащив» ее с шестого-седьмого-восьмого места в мировой табели о рангах – сразу на второе. Возникло то, что принято называть «сверхдержавность», то есть способность к самостоятельному существованию и самостоятельному ведению, в одиночку, любой мировой войны. Красная Россия была самостоятельным полюсом силы, не нуждавшимся ни в каких принципиальных союзниках. Демонтаж коммунистического проекта в России отбросил ее обратно на это самое шестое-седьмое-восьмое место. Россия, по сути, вернулась в ситуацию до Первой мировой войны. Но это лишь прагматический уровень произошедшего. – Олаф остановился и ненадолго задумался. Док внимательно ждал продолжения.

– Есть же другой уровень реальности, который на самом деле правит миром. Этот уровень не прагматичен. Его нельзя вот так взять и запихнуть, допустим, в статистику. Он заключается в том, что в тысяча девятьсот семнадцатом году идею Восхождения человека к Человеку с большой буквы восстановили в новом качестве. Как откровение прозвучали слова, что восходить так в условиях homo homini lupus est[34], войны всех против всех и рыночного общества – невозможно. А восходить, будучи облеченным соборностью, вполне реально.

Сталинские глубоко традиционные преобразования, общинность, при всей уродливости форм, в итоге победили столыпинский грандиозный провал с чуждой русскому духу модернизацией. Колхозы стали возможны только потому, что была община: не было бы общины – не было бы и никаких колхозов; нельзя под дулами винтовок заставлять людей работать постоянно, изо дня в день, у них, внутри них, в их сознании должно существовать нечто большее. Такая же общинность была и в городе. Совместное проведение времени во дворах – это тоже форма общинности. Я с интересом смотрю вашу старую кинохронику. Ваш писатель Юрий Бондарев был прав, утверждая: советский проект кончился, когда «разгромили» институт двора. Иными словами – когда от естественной роидности ушли к обособленности и индивидуализации, гипертрофированной персонализации отдельного человека.

Запад тогда очень сильно испугался Красного проекта в России. Именно Красному проекту Запад обязан тем, что у рабочих появились права, а профсоюзы смогли делать реальную политику. Потому что в мировом историческом процессе существовало два полюса, с каждым из них нужно было считаться, но в итоге возникала система сдержек и противовесов.

– Олаф, вы считаете, что Красный проект был выгоден всем? – удивился Док. – Странно, тем более что мы знаем, чем он закончился. И какие волны по поверхности и в глубине идут до сих пор, несмотря на три десятилетия, прошедшие с момента его краха.

– Док, давайте мы посмотрим на ситуацию под несколько другим углом. Мы говорили о Восхождении. А что стало с ним? В шестидесятых правящая верхушка Советского Союза заявила: цель, что КПСС ставит перед страной, – максимальное обеспечение благосостояния всех трудящихся. То есть от идеального перешли к материальному. Однако невозможно осуществить идеологический переход в один день. Пока идея Человека с большой буквы еще оставалась, еще поддерживалась, еще тлела в обществе, пусть даже в ослабленном виде, все же находилась на каком-то важном «ненулевом» месте – все еще могло держаться. Как только от ее воспроизведения отказались, все пошло вразнос и начало гнить. Потому что Восхождение человека – духовное – подменили «процветанием», категорией сугубо материальной.

А здесь начинается очень важная вещь. Как только это гибнет, так гибнет все. А поскольку оно погибло не только в России, от рук тех, кто все это душил, но и в мировом масштабе, то мир и погиб. Это была последняя точка, в которой говорилось о Восхождении. Что осталось? Остался премодерн, то есть очаги религиозных культов, и человечество, больше никуда не восходящее. Но человечество не может долго «не восходить», оно не может просто жрать и срать; оно, как только перестает восходить, сразу начинает нисходить. Началось нисхождение, причем активное, подогреваемое, искусственными средствами ускоряемое.

Следующим очевидным шагом после десоветизации стала дехристианизация, других вариантов здесь нет. Причем точно так же идет деисламизация – с бурным ростом агрессивных исламистских сектантских течений, и вообще дерелигизация, не щадящая никаких верований и течений. И прямо сейчас начинается следующая эпоха, которая будет депатриархизацией в полном смысле слова. После краха Нового Человека начался крах гуманизма вообще. Включите телевизор: Содом и Гоморра, деиудизация, гей-парады – в Иерусалиме! Разве я что-то придумал? Я не владею новостными агентствами. Заваривается адская каша, внутри нее зреет Кибела, Темная Мать. В Испании поставили ей памятник, под ним беснуются многолюдные толпы бог весть кого, то есть восстанавливается в своих правах поздне-неолитический матриархат. Поднимают на знамена Темную Мать Неолита. Думаете, я преувеличиваю? В противном случае никогда бы не было такого торжества перверсии, никогда бы не было всей этой смены пола и «полового самоопределения», никогда бы не было разрушения института семьи – а оно только набирает силу!

Семья – это основа патриархального общества, феодального общества, любого традиционного общества. Ее рушат во славу матриархата. Потому что как только уничтожили Нового Человека как категорию, так сразу без остановки пошел сброс. Сбрасывается любая религия, потому что в основе ее – Жертвенность и Восхождение. Она не нужна им больше, она мешает, ее уничтожают. Порок – это не следствие религии. Порок возникает в любом обществе, в конце каждого из периодов развития, когда общество оказывается утомленным самим собой, размягченным, гедонистическим и, вследствие этого, готовым к переходу в новую фазу развития. Или в новую фазу регресса. Люди в растерянности. Никто не понимает, что происходит, – зачем менять пол, зачем все эти прелести ювенальной юстиции? – а это Кибела пришла, Темная Мать Неолита. И она не могла не прийти после сброса, потому что нет Восхождения человека.

А как только Восхождение кончилось, и кончилось оно Советским Союзом, началось падение вниз, так оно с тех пор все и летит туда. Дальше возникает еще один вопрос. Все-таки что же с Духом, с духовностью? Не с айфонами, а с Духом? Духовность как абсолютная категория была отменена на еще Вселенском Соборе восемьсот сорок девятого года, когда триумвират «Дух – Душа – Материя» был фактически заменен на бинарную конструкцию «Душа – Материя». И с того момента начались очень большие неприятности, причем отнюдь не терминологические.

О чем идет речь на религиозном языке? Речь идет о том, что существует обычная, физическая, реальность, она еще называется «имманентная». А есть реальность трансцендентальная, иная. И Дух – это возможность захода из имманентного в трансцендентальное, с последующим возвратом в обычный мир. Сегодня наличие трансцендентальной реальности подтверждают физики, потому что они оперируют иными пространственными измерениями, уж четвертым точно. Об этом просто не любит распространяться телевизор – квалификации журналистов тупо не хватает на то, чтобы понять, чем живет современная наука. А она живет именно этим! Вопрос о трансцендентальности встает уже прямо. Вместе с вопросом о Программистах, управляющих трансцендентальной Реальностью!

Если заход из имманентного в трансцендентальное возможен, то Человек жив. А как только эта возможность по каким-то причинам перекрывается, начинается духовная смерть, смерть в объятиях Темной Матери. Беда религий заключается в том, что рано или поздно возникает «обрядоверие», по своей сути – карго-культ без реального переноса из имманентного в трансцендентальное. Как только это случается, религия теряет силу и становится бесплодной, обращаясь в плевелы. Без реальной мистической практики религия умирает. Зерно утрачено! – Олаф остановился. – Простите меня за излишнюю академичность, но без нее в таких категориях никак.

– Похоже, вы сотню очков форы дадите философам, несмотря на ваше трейдерское прошлое. Теперь я, кажется, понял многое из того, что меня гнетет уже долгое время, – сказал Док. – Я понимаю, почему мне одиноко, и вижу: процессы, что вы затронули, скорее всего, действительно происходят вокруг меня. Мне непонятно другое: как из всего этого выбираться? Как найти смысл жизни, если Восхождение отменено, если его больше нет? Для меня смысл жизни – не пустой звук. Мне много лет, и подавляющее их большинство не имело отношения ни к каким настоящим смыслам. Хочется, хотя бы напоследок, хоть что-то исправить.

– Есть один изъян в моих долгих рассуждениях, – откликнулся Олаф. – Я внимательно наблюдал за вами по ходу моего изложения. Там был подвох, но вы, похоже, его не заметили.

– В чем?

– В том, что все рассуждения, что я себе позволил, были построены так, что природа человека остается незыблемой. Иначе откуда, позволю спросить, по прекращении Восхождения начинается нисхождение? Что, результаты этого самого Восхождения не сохраняются и не накапливаются? – В последнем предложении Олаф позволил себе легкий, вполне мальчишеский смешок.

– И каков ответ?

– Вряд ли он вам понравится. По крайней мере, сразу.

– И все же, Олаф?

– Природа человека, его сущностное, смысловое наполнение могут быть подвергнуты тонким регулировкам. Не социальным. Не биологическим. А иным – осуществляемым с уровня Программирования Реальности. Простите, если лишил вас спокойствия и аппетита.

Глава 16

– I saw you and thought to myself what a Snow Queen, and you like ice-cream![35] [что же я… сейчас пошлет…]

– What?[36] А, мороженое? Ну, только если… [kui ilus sa oled…[37]] выложите мне слово из льдинок [ма-ма-а… что я несу…]

– Какое слово? [она знает русский… а совсем не похожа… носик какой!..]

– Вы не знаете слово для Снежной Королевы?! [как ты улыба-а-а-а…]

– Знаю, Кай выкладывал – «ВЕЧНОСТЬ» [ты… мы… будем сидеть на полу… обниму… как пульсирует жилка на виске…]

– Как вы догадливы! [ты… вечером с дождя… пахнешь прибитой пылью… я прижмусь… до ут-ра… веч-ность…]

– Девушка, да берите же скорей, растает! [пальцы твои… пальцы… обожгли…]

– Спасибо! [у вас ус отклеился… спас-ссы-бо…[38] боже… что я несу…]

– Слушайте, девушка, а давайте вы меня куда-нибудь пригласите? [сам понял, чё ляпнул?.. виска-а-а-ри-ка…]

– А давайте! Приглашаю вас в… э-э-э… зоо… парк! Завтра! [под руку… есть!.. не отпущу… мой!..]

– Пакеты давайте, тяжелые! Я донесу! [тебя саму на руки… какие пакеты…]

– Вот спасибо! Я – Кадри! [еще четыре минуты до дома…]

– Очень приятно, Андрей! [Кадри… Каа… ко мне, бандерлоги…]

– Вот мы и пришли, Андрей. [не-е-е-т!.. уже всё-о-о…]

– А… [как солнце в глаза бьет!.. лица не видно…]

– Девять шесть шестнадцать шестнадцать шестьдесят один… Запишете? [почему уже всё-о-о…]

– Запомню! [девять девять наоборот шестнадцать дважды и в зеркале…]

– Андрей!

– ?..

– Анекдот знаете? Приходит кролик к пекарю. Спрашивает: пекарь, а пекарь, у тебя есть морковный торт? Пекарь: не, кролик, нет. На другой день кролик снова приходит: пекарь, а пекарь, у тебя есть морковный торт? Пекарь: не-а, кролик, нету. Потом думает: он же завтра снова придет. Ну, встал пораньше, испек морковный торт. Пышный такой! Кролик приходит: пекарь, а пекарь, у тебя есть морковный торт? Пекарь говорит: есть, кролик! А кролик: пекарь, а пекарь, ну скажи – гадость! [смотри… смейся… смейся… присохни… приклейся… мой…]

– Кадри, я позвоню! [снова палома пикассо…]

– !.. [нельзя поворачиваться… нельзя пово… нельзя!..]

Глава 17

– Давайте сегодня двинем на Ко Лан. Тут по прямой миль около пяти. Море спокойное. Прогноз без сюрпризов. Не возражаете? – повернулся к только что ступившему на борт знакомого суденышка Доку Олаф.

– Да нет, напротив. А то я порядком устал от местного шума.

– Отлично! Сделаем проще. Подойдем к острову, встанем на якорь. Будет желание – высадимся. А нет, так вернемся обратно.

Олаф не торопил события. Катерок шел медленно, пыхая старым дизелем и неуклюже переваливаясь с борта на борт. Его то и дело обгоняли глиссеры, моторные лодки, другие катера и даже небольшие парусные яхты.

– Что, Док, случись возможность, не видать нам призов в Пальма Вела?[39]

– Я не азартен, Олаф, – Док ловил кожей солнце и соленую водяную пыль.

– Осторожнее, мой старший друг! Вам пора отправляться под тент, иначе обгорите.

Не доходя до береговой кромки меньше полумили, Олаф заглушил мотор и отдал якорь.

– Без изысков? Ром, вода, кофе?

– Так точно, капитан! – рассмеялся Док. – И трубка, всенепременно!

– Ха, тогда я еще достану сигариллы из давних и дальних запасов, ибо у «трубочника» закурить не стрельнешь! Как там у вас говорили? – Олаф сделал паузу, припоминая. – Ах да, вот. Трубку, лошадь и жену не дам никому.

Он сел в плетеное кресло напротив Дока, поставив между ним и собой объемистый термос с широким горлом.

– Лед. Чтобы потом не вставать. Ну хорошо, приступим. Прежде всего, Док, я совершенно не собираюсь вас ничем изумлять. Более того, я не собираюсь склонять вас в свою веру. По единственной причине: у меня нет никакой слепой веры. Я – сторонник знания. Хотя, знание – самый правильный путь к вере. Причем к вере особой: ее нельзя передать. Ее можно только выработать. В себе. Она не контагиозна, так что вам ничего не грозит.

Прежде чем мы двинемся с вами дальше в наших рассуждениях, для начала следует определиться с отправной точкой. Итак: давайте разберемся с тем, что есть знание и каким оно бывает. Самое общее определение знания в философии таково: знание – это результат процесса познавательной деятельности. В таком определении кроются красота и уродство одновременно. Красота заключается в краткости и стройности конструкции – нельзя их не оценить, не правда ли?

– А в чем уродство? – спросил Док.

– А в том моменте, – продолжил Олаф, – что вы сейчас его сами обнаружите. Итак, там есть конструкция «процесс познавательной деятельности». А как он устроен, процесс?

– Не понимаю вопроса.

– Прекрасно понимаете, просто не замечаете, что в этом месте может быть вопрос. Что такое познавательная деятельность? Ну, давайте представим себе: вы летите за одиннадцать тысяч километров, проведя четырнадцать часов на борту. Например, в Колумбию. Потом еще половину суток на автомобиле – по проселкам и серпантинам. С остановками каждые три часа на час, задыхаясь, как рыба на суше. Потом проходите на высоте четыре с половиной тысячи двухсуточную акклиматизацию, потому что без нее вам нечем будет дышать. А ведь нужно не только кислород из разреженного воздуха извлекать, нужно еще ногами и руками двигать, желательно осознанно и эффективно. Наконец, на шестой или седьмой день вы оказываетесь на высоте в пять тысяч метров. И занимаетесь тем, ради чего и проделали непростой путь в мир, не предназначенный для человека: изучаете растительный биоценоз на границе с вечным залеганием снегов вершин. Собираете образцы, делаете фотографии, снимаете видео. Проводите экспресс-анализ почв. Изучаете радиационный фон. Ну и еще много чего делаете. Возвращаетесь назад, создаете несколько фундаментальных статей, публикуете их. Монтируете фильм. Заодно, как побочный продукт, выпускаете фотоальбом. Скажите, можно ли все то, что вы проделали, назвать познавательной деятельностью?

– Риторический вопрос, Олаф! – Док поставил стакан и потянулся за трубкой.

– Тогда продолжим. А теперь другая ситуация. В кафе «Шоколадница» сидят двое – она и он. Пьют кофе, мороженым чавкают, смотрят в окно, делают селфи. И тут, после очередного ныряния в телефон, она говорит: «Э-э-э, алё, глянь сюда, ну, смари, какой прикольненький цветочек, а-а-а, в Колумбии растет, на пяти километрах, не, ну надо же!» И тут же опять залипает в мессенджере. Скажите, Док, а это – познавательная деятельность?

– Ну-у, Олаф, это нечестно. Нельзя же так! Простите, но я расширю ваш идиоматический кругозор: у нас в таких случаях говорят – сравнили жопу с пальцем!

– Ваша проктологическая идиома прекрасна! Но я не отступлюсь, Док. Так всё же, этот диалог двух кроманьонцев, впялившихся в смартфон, – это познавательная деятельность или нет?

– Формально – да.

– Док, вы слишком строги к ним. Неформально – тоже. Это познавательная деятельность, и там, и там. Только в первом случае получаются живые знания, что сотрутся из сознания только со смертью человека, их добывшего, причем опираясь на некоторые результаты исследований – и то вряд ли. А во втором – знания мертвые, бессмысленные. Такие знания невозможно никуда применить. Они фрагментарны, отрывочны, противоречивы. Они легко подвержены забыванию и еще легче – непреднамеренному искажению! И таких знаний в мире – девяносто девять процентов. Конечно, Док, конечно, я утрирую – но это всего лишь для того, чтобы пример ярче воспринимался.

Посмотрите, сколько взрослых и вроде бы неглупых людей играет во всяческие интеллектуальные викторины в телевизоре! Им несть числа! Люди-уникумы, люди-эрудиты – яркие, знающие, острые и остроумные. А что толку? Их знания – мертвечина, ибо не выстраданы, не добыты, на них не затрачено ни грана энергии разума, энергии познания. Эти знания просто съедены, переварены, а дальше я, пожалуй, умолчу, что с ними сделано. Кругом списки «знаний», сплошные листинги. А что толку – если ты будешь «как бы» знать, но при этом не будешь уметь и мочь? Ты просто заполнишь объем своей памяти шлаком и мусором, и даже твое умение вовремя и к месту извлекать оттуда карточку с нужным ответом ничего не даст. Зачем знать о вещах, лишенных всяческого смысла? Тем более что и знания эти могут быть ложными. Особенно если ты лишен возможности проверить их самостоятельно. Но это только одна беда.

– Что, неужели еще не всё? – Док забыл про трубку.

– Если бы. Даже такие знания и умения постоянно подменяются еще более бесплодными вещами. Например, терминологическими спорами. Подменяются терминологиями и классификациями. Термины и системы классификаций, как нарочно, предназначены для того, чтобы их выучить, а еще хуже, бездумно зазубрить, сдать экзамен – и забыть как страшный сон. Эти «как бы знания» еще хуже, еще более безнравственны, чем те, что мы с вами рассматривали в первом примере. Почему? Потому что они вообще оторваны от реальности. Они в лучшем случае ее первая, а то и более высокого порядка, производная. Даже не производная – по производной в ряде случаев саму функцию восстановить возможно, а тут просто отголоски какие-то.

– Поручик Ржевский вышел на балкон. «Какое утро чудесное!» – воскликнул он. «Блядь, блядь, блядь!» – привычно откликнулось эхо…

– Док, именно! Наконец, есть еще один момент. Он не к знаниям относится, а к природе человеческого восприятия. Человек, перекормленный в детстве и юности вот такими, с позволения сказать, знаниями, получает на всю жизнь стойкий иммунитет к самому процессу познания. Потому что получение знаний у него ассоциируется с тошнотой. А тошнить не хочется. В итоге мы повсеместно имеем социум, состоящий из неотесанных индивидуумов. При другом подходе все было бы иначе. Но другого подхода социуму не предлагается. А случающиеся яркие исключения лишь подтверждают тотально неизменное незыблемое правило.

– Олаф, мне бы хотелось вам возразить, но, увы, нет возможности. К моему сожалению, вы правы.

– Увы, мой старший друг, я прав – только не «к сожалению», а к прискорбию. И еще один немаловажный момент. В обществе принято выделять и чествовать людей, добывших знания. Это правильно, если знания следуют из практики. Но есть целый класс знаний, возникающий из «ниоткуда». Сидел перед листом бумаги, морщил лоб и – эврика! Осенило! Придумал. Думал, значит, думал и придумал.

Так вот, никаких «придуманных» знаний не существует. Вспомним вашего русского Дмитрия Ивановича. Менделееву его таблица приснилась. Точка. Все настоящее приходит в мир именно так. Получатель знаний при этом выступает в роли приемника.

– Жаль, что такие приемники не бывают преемниками! – скаламбурил Док. – Глядишь, и жизнь бы вокруг наладилась.

– Все настоящие, прорывные, важнейшие знания появляются так: через «приемники». А если есть приемник, то где-то существует и передатчик. Иначе приемник только и будет что транслировать белый шум радиоэфира – что он, впрочем, значительную часть времени и делает. А вот «придумывают» и «открывают» по плану люди исключительно ради докторского или лауреатского диплома. Что же странного в том, что в конечном итоге «открывают» мусор, и место ему на свалке.

Другое дело, что «передатчики» предпочитают подключаться к более развитым, отягощенным интеллектом и опытом «приемникам». Возьмем, к примеру, Пушкина. Хороший был поэт поначалу. Молодой, задорный, с прекрасными способностями к построению фраз, рифм и размеров. Ну, хороший и хороший, что ж, бывает. И вдруг – как подменили! Перед нами сразу – гений, и такого масштаба, что столетия минуют, а свет его таланта не меркнет. Что, был бы не пойми кто, разве изучали бы веками, несмотря на изменившийся несколько раз социальный строй? Нет, не изучали бы.

Второй пример – Высоцкий. У Пушкина хотя бы образование было. Лицей – не пэ-тэ-у. А у Высоцкого что? Один неполный курс строительного, театральная студия, после нее – безработица. Приблатненные песенки писал «от нечего делать». Вот и всё. И вдруг – с места в карьер – пошли шедевры, один за одним. Годами – ничего лишнего, одни такие конструкции, что или мурашки по хребту, или хохот до колик. Сорок лет скоро, как его нет, и что, забыли? Читают, поют, и ничего с ним не произойдет. И знать будут только больше и лучше. Потому что – гений, и, скажу я вам на правах иностранца, не меньший, чем Пушкин.

А истории у них очень похожие. Вначале трудолюбие и занятия сочинительством. Причем не за деньги, за совесть. А следом – резкий скачок! Как будто канал какой-то открылся! Только не «какой-то», а на самом деле – открылся канал. Куда? Вернадский робко называл это «куда» ноосферой.

– А где это? – спросил Док.

– Не знаю, – ответил Олаф. – Что точно, так то, что за пределами обычного человеческого восприятия.

– Ну-у, – протянул Док, – это все общие слова. Сектантством попахивает, простите.

– А чего прощать-то? Я не обиделся, – удивился Олаф. – В кукольном театре бывать доводилось? Как они там пляшут, как выступают, необыкновенные коленца в необыкновенных концертах выкидывая! И что? Они же между спектаклями на крючках висят и в чемоданах лежат. Откуда ж прыть на представлениях берется?

– Э-э-э, так вот вы о чем, мой мудрый и непростой друг…

– Именно, Док, именно, о том самом. Людям гордыня не позволяет экстраполировать ситуацию на себя. А жаль. Чувство собственной важности «пупа вселенной» служит человеку плохую службу. Кроме того, вот думают, что знают. Идешь по улице познания – кругом побелка, парадные подъезды и деревья в мостовой, высаженные квадратно-гнездовым методом. Сплошная красота и непревзойденный ажур. А потом заходишь в подъезд или за угол – а там ничего. Нет никаких зданий, есть подпорки для декораций – сплошная потемкинская деревня.

Летишь над Канадой или Сибирью, внизу, понятно, твоя территория. Флаг, гимн, вот это всё. Но летишь ночью. А под тобой – сотнями километров – ни одного огонька. Нет никакого человеческого присутствия. Леса, озера, горные хребты. Тайга. И что – территория вроде твоя, а тебя на ней нет. Тут же возникает неудобный вопрос: а может, если там нет тебя и таких, как ты, тогда, может, там кто-то другой? И этот другой понятия о тебе не имеет. Почему нет?!

А мы – целостность и непрерывность знания, бла-бла-бла… Черта с два! Фрагментарность, непоследовательность и напиханность противоречиями, куда ни кинь. Везде потайные коридоры, закрытые холстами из каморок пап Карло. Ты только нос сунь – ой, что откроется за нарисованными очагами! Страшно? Страшно, не спорю. Могут ведь и за нос-то прихватить ненароком. И что в итоге? Нет, не суют нос! Айфон небо закрыл, а всем известно – он носом не протыкается! Швейцарский хронометр – чудо техники, веками проектируют и делают лучшие инженеры и часовщики. Целые биографии фирм на этом построены. Мобильные телефоны, компьютеры и прочая электроника сделаны гигантами капитализаций, лучшие умы человечества на них работают. А животный мир и сам человек – они откуда-то на планете взялись, хрен его знает, откуда. Сами-сами, из грязной коацерватной лужи… Выходит, чтобы железку с заданными параметрами сделать, нужно много мозга и ресурсов. А буратины наши сами собой выстругались. И никто ведь даже не поперхнется от пузырящейся глупости и безнадежности! О таком ведь лучше и не думать! Селфичку сделал – полегчало.

Олаф ушел в каюту. Через полминуты вернулся с сандвичами и термосом с кофе:

– Похоже, нам пора перекусить.

Ели молча. За бортом плескала вода, мимо катера то и дело проходили разнокалиберные суда. На причале играла музыка. Миру было наплевать на философские проблемы.

– Искупаемся, Олаф? – И, не дожидаясь ответа, Док спрыгнул с лестницы в воду.

– Слушайте, ну нагнали вы пессимизма, – Док развалился в кресле, с удовольствием ловя кожей солнечные лучи.

– Я бы рад в рай, да грехи не пускают, – достал свежую бутылку рома Олаф. – Из нынешней ситуации нет выхода. Все топчутся на месте, кто с тоской, кто с безразличием, ну а кто и с удовольствием.

– Вообще никакого?

– Отчего же. Видимого – нет.

– А невидимый?

– Думаю, есть. Иначе зачем мне было морочить вам голову.

– Так в чем он?

– В том, чтобы получить доступ к информационному каналу. Хотите скромнее? – к ноосфере. Давайте опять к аналогии. Скажем, живете вы в далеком и пустынном месте. Например, в Неваде. Или сибирском таежном поселке. У вас есть старенький компьютер, плохонький интернет и всякие слухи с глупостями, что по нему беспрерывно циркулируют. И вот вы откуда-то узнаете, что далеко, на другом конце земного шара есть фирма, производящая программное обеспечение, что было бы вам очень кстати. И никто, кроме них, это программное обеспечение не делает. Но есть одна тонкость – на вашем компьютере работать оно не будет. Ваш хардвер устарел и такой софт поддерживать не может. А программное обеспечение нужно вам позарез. Что вы будете делать?

– Я сделаю апгрейд моего компьютера. Поменяю в нем те компоненты, что устарели или недостаточно мощны для того, чтобы запустить на нем нужное мне программное обеспечение.

– Отлично, Док! Однако вы в Неваде. Степь да степь кругом. Или в тайге. Лето, топь, гнус. Что делать?

– Закажу в интернет-магазине. Доставят. Может, не скоро, с оказией, но доставят!

– Браво! И как непосредственно вы будете заказывать? Опишите мне процесс по шагам.

– На сайте отмечу нужные мне позиции. Оплачу электронным банкингом.

– Замечательно. Сайт висит.

– Позвоню по телефонной линии. Карточку авторизую через телефонную платежную систему.

– Прекрасно. А что именно, какое содержание будет в вашем заказе?

– Ну, как обычно. Наименование детали, каталожный номер, количество. Скидка, сумма прописью.

– Так и есть. Разобрались. А теперь давайте я расскажу вам о том, что будет происходить после того, как вы разместили заказ. На том конце, неизвестно где, страдающий от понедельничного похмелья Бивис или такой же друг его Баттхед, работающий за десять долларов в час, пойдет по длинному-длинному складу. Или даже поедет по нему на каком-нибудь модном «сегвее». Подъедет к полкам, где лежат нужные вам детали, скинет их в корзину, сформирует посылку и отправит ее вам. Скажите, Док, этот бивисо-баттхед будет вообще вникать в то, что там лежит в коробочках?

– Нет, не будет.

– Согласен. А даже если ему захочется коробочку открыть, велик ли шанс, что он вот так прямо поймет, для чего эта обезличенная деталюшка предназначена?

– Невелик.

– Опять правда ваша. Точнее, наша. А теперь представьте себе, что магазин и его склад существуют, скажем, сто тысяч лет. И до сих пор прекрасно работают. Бивисы, правда, стареют и умирают. На их место заступают новые…

– И?! Что вы имеете в виду?

– Только то, что сто тысяч лет бивисо-баттхеды делают логистику чего-то, не имея никакого представления о том, чем же они на самом деле распоряжаются.

– Да…

– Дальше в дело вступаете вы. Получаете свою посылку. Вскрываете корпус компьютера. Устанавливаете содержимое коробочек по инструкциям, содержащимся в коробочках.

– Ага, и…

– И не получаете ничего – после включения у вас тот же компьютер. Ну, условно говоря, версия БИО-Са изменилась, винт стал побольше и пошустрее, «мама» чуть другая, да видюха посовременнее. «Каунтер страйк», конечно, веселее будет крутиться, но вы в него больше не играете, потому что обрыдло…

– Так-так, Олаф! Я понял! После всего это апгрейда я покупаю у производителя софт, скачиваю, устанавливаю и получаю…

– Молодец! И получаете новое качество – именно о нем вы столько дней мечтали, ради него предприняли столько осмысленных последовательных непростых действий! А теперь формально опишем ситуацию. Производитель произвел программное обеспечение и знает, как и для чего его применять. Правильно?

– Да.

– Вы узнали – где-то в распределенном информационном пространстве – о программном обеспечении, о том, что оно есть, путем перипетий получили его себе, используете и через короткое время будете знать о нем кое-что, а спустя более долгое – достаточно много.

– Так.

– А как вам удалось это сделать, если вы из своего невадского бунгало или сибирской избушки шагу не ступили?

– Как-как… Интернет-магазин…

– То есть бивисо-баттхеды, ни сном ни духом не ведающие, и были центральным материальным звеном всего процесса? Они никогда не знали, не знают и не будут знать, что на самом деле отгружают и чему служат?

– Именно.

– Иными словами, они обеспечили вам, Док, действенный контакт непосредственно с Программистами. Контакт, без которого все ваши предшествующие блуждания по интернету и беседы с тамошними «гурами» остались бы безрезультатными и бесплодными. Вот мы с вами и начали потихоньку подбираться к сути интересных вещей.

Мы с вами только что описали, как работает система распределенной передачи информации. Изменился ли мир вокруг вас? Нет, нисколько. Изменилось ли качество вашего собственного бытия? Да, и значительно. Но – заметьте – при этом за вами никто не пришел и не устроил вам охоту на ведьм. Хотя, если бы вы заявили по открытым каналам о том, что будете ставить новый софт, уж точно нашлось бы не один и не два желающих откусить вам голову. Что в итоге?

– Я, пожалуй, сформулирую… – тягуче произнес Док. – Мир бивисо-баттхедов остался таким, каким был. Я стал другим. И я – невидим, прозрачен и неинтересен для них. Мне хорошо, я достиг цели. Мне никто не мешает. Прекрасная ситуация.

– Именно, Док! Так и есть! Эра человеков-динозавров, бивисо-баттхедов подошла к концу! На пороге – следующий этап. Как там у бабочек? Яйцо – личинка – куколка – имаго. Вот и у человека – все то же самое. Только уровень другой. Текущий софт исчерпал себя. Но новый софт на старый хардвер не встанет. У него нет обратной совместимости. Нам нужен контакт с Программистами. И неважно, в каких привходящих условиях – в богоявлении или в богоприсутствии. Еще раз: терминологические аспекты мертвы без смыслов. Хватит мастурбировать в рамках очередного карго-культа! Земные философы столько столетий придумывали Новый Мир. И он прекрасен… хоть и с вариациями. Но он недостижим со старым хардвером и операционной системой. Хард еще туда-сюда, а вот операционка скомпрометирована. Вся доступная история, хотя бы после Христа, именно об этом и свидетельствует. Будете возражать?!

– Нет, Олаф, на возражения у меня просто нет сил. Такое ощущение, что сейчас мозги вскипят!

– Да полно вам! Вы просто не привыкли пока. Ничего, координатный ноль скоро встанет на место, и порядок.

Тем временем катерок подошел к причалу Паттайи. На пахнущей приключениями суше начинался пульсирующий сабвуферными низами вечер человеческого безумства.

– Ну что, Док, хватит нам мудрствований? Пора по барам и по девочкам?

– Дорогой мой, у меня другие планы. Мне нужно переварить то, что я услышал.

– Ладно, причина уважительная. Принимается! – Олаф шутя взял под козырек грязноватой, когда-то белой, капитанской фуражки.

– Слушайте, Олаф. Еще вопрос напоследок. Вы так рассуждаете и при этом так молоды…

– Ах, так вы об этом пустяке? Знаете, последние лет пятьсот я всегда выгляжу так, без особых вариаций.

– А почему не позволяете себе быть старше и солиднее?

– Исключительно из утилитарных соображений.

– Не понял…

– Ну, даже хотя бы лет двести назад человек даже вашего возраста, Док, уже вызывал вопросы.

– Почему?

– Так долго не жили! Ну вот я и привык – как там у вас поется? – «вечно молодым, вечно пьяным».

С этими словами Олаф воткнул задний ход. Обшарпанный катерок отвалил от причала, по дуге развернулся, лег на параллельный берегу курс и пять минут спустя исчез из вида.

Док шел в отель мимо гудящей и пузырящейся в барах, подогретой алкоголем и гормонами биомассы. Я должен быть благодарен тому «шмелю», что так нежданно изменил мою жизнь! В голове немного шумело от рома, моря и солнца. Вот теперь – спать. И утро будет добрым. «А теперь иначе и не будет никогда», – услышал он голос Вальки внутри себя. И даже не удивился.

Глава 18

– Да где же он?! Не вижу!

– Ты не туда смотришь, голову чуть поверни. Левее, еще, еще. Всё, вон там!

– Где?

– Ну, за хижиной и за бревнами! Присмотрись, там кисточка от хвоста. Справа выглядывает, да вот же… Он еще ей поигрывает – чуть-чуть, дергается из стороны в сторону.

– Точно-точно! Я бы сама еще полчаса искала! А чего он спрятался?

– Так надоели ему все. Львице, той наплевать, валяется прямо перед решеткой. А он, наверное, чувствительный.

– Мужчины, наверное, чувствительные. Правда?

– А что, нет?

– Да ладно, не обижайся. Ты вот и правда чувствительный! – Кадри едва заметно отклонилась назад и всем телом коснулась Андрея, стоявшего у нее за спиной. Ее макушка уперлась ему в подбородок. – А тебе какие звери нравятся?

Андрей задумался ненадолго.

– Кенгуру.

– А почему?

– Они о детях заботятся.

– Ну так все о детях заботятся!

– Не-е, эти по-особенному. С собой носят, и молочный сосок у них прямо в сумке. У кенгуру совсем короткая беременность, меньше месяца. Даже у крупных – детеныш при рождении меньше грамма. Представляешь, какая козявка! У новорожденного большие передние конечности – ручищи такие загребущие! – и маленькие задние. Вот он родился, мать сразу по своей шерсти вылизывает ему путь в сумку. Слюна у нее тогда густая, скользкая, и детеныш по ней просто плывет, никуда не сворачивая. Он в сумку заползает – и сразу к соску. И, пока крошечный, просто висит на соске, как шарик на елке, а молоко ему само в рот капает. Даже сосать не надо! Вот такая жизнь. Хочешь кататься – катайся. Хочешь спать – глазенки закрыл, головку свесил, и спи. Хочешь есть – сосок всегда перед тобой…

– Андрей, ты это откуда знаешь?

– Из школы. У нас кружок был, в зоопарк водили часто, всё там показывали, рассказывали и даже иногда в вольеры пускали.

– К кенгуру?

– Нет, кенгуру могут ногами драться, у них характер такой, несговорчивый. Мы в вольеры к козам разным заходили, помогали убирать. Я козлят на руки брал. Они пушистые, всем телом подрагивают и молоком пахнут.

– А у тебя животные дома жили?

– Нет, – Андрей замолчал. – Мать говорила, от них грязь. Я собаку просил, а мать ни в какую. Сейчас у меня кот, Сборщик Податей Левий Матвей.

– Какой сборщик, не поняла?

– Ну это имя такое – Сборщик Податей Левий Матвей.

– А чего длинное такое?

– Так это литературный герой такой есть.

– Не встречала…

– Кадри, а у тебя животные?..

– Да ты что, куда мне животные! Работаю посменно, квартира съемная, какой хозяин разрешит держать? А если разрешит, так квартплату поднимет. Здесь с этим строго. А вообще я собак люблю. – Кадри взяла Андрея под руку, и они тихонько пошли по круговой дорожке, пронизывающей весь зоопарк. – У меня своей собаки не было никогда. Я лет в пять, помню, летом у бабушки жила, в Нарве. У нее был маленький такой домик в две комнаты, наполовину каменный, наполовину деревянный. Перед домом палисадник, а там собака в будке. На привязи. Я ее имени не знала – собака да собака. Она тихая была. Или возле будки сидела, или в будку залезала.

– Что, и не лаяла?

– Да почти никогда. Так ты слушай дальше! Я однажды утром с чего-то решила, что надо в ее будку залезть. Ну, подошла, она из будки выглядывает. Я на четвереньки встала и в будку полезла. А она, видать, испугалась и меня укусила.

– Как – укусила?

– И что потом?

– А потом… Бабушка во двор вышла, вытащила ее из будки, палку взяла, так по ребрам отходила этой палкой! Она повизгивать стала. Бабушка ее отпустила, она сразу в будку, ну и забилась в угол там. После обеда бабушка прилегла подремать. А я сосиску взяла – и в палисадник.

– Снова бросилась?!

– Ты что! Я к ней с сосиской. Говорю: собака-собака, иди сюда, не бойся. Она вышла, даже не вышла – выползла. Я ей сосиску скормила, она хвостом из стороны в сторону. Я заплакала, обняла ее, а она поскуливает и ко мне жмется. Так и сидели возле будки – она побитая, я покусанная.

– А бабушка что?

– А что бабушка… Она даже не заметила. Она же спала в это время. Слушай, Андрей, я есть хочу.

– Ну так пошли!

В зоопарковской таверне народу не было – будний день.

– Кадри, ты что пить будешь?

– Воду. А ты?

– И я воду. А ты почему воду?

– Мне сегодня в ночь на работу. А ты?

– Так я же за рулем.

– Андрей, да брось ты. Здесь за бокал пива или красного вина не трогают. Пол-острова под легким газом постоянно ездит.

– Не-не, я за рулем не пью.

– Правильный, что ли?

– Да какой правильный, привычка. Я же профессиональный водитель. Автомобильный инженер.

– И что водишь?

– Да что придется. Но это раньше. У меня теперь другая работа.

– Расскажи.

– Я сценарист. Сериалы. Давно, несколько лет.

– Интересно?

– Сначала было страшно и смешно,

Потом наоборот,

А теперь станет надоедать.

Скажите, в этой канители,

кроме скуки и стыда,

Нет ли чего-нибудь еще?[40]

– Это твои?

– Нет. Алексея Дмитриевича Романова.

– Хорошие стихи. Только тревожные. Так ты писатель?

– Нет. Сценарист. Это другое.

– А в чем разница?

– Ну, если коротко, то писатель – это про текст. Для читателя. А сценарист – про движущуюся картинку. Для зрителя.

– Ясно. А у тебя дети есть?

– Нет.

– А чего? Жена не хочет?

– Жены тоже нет. Наверное.

Кадри усмехнулась, уставившись в пустую тарелку.

– Закурить дай. У меня кончились.

– У меня «житан», без фильтра. Они тяжелые.

– Ладно, не растаю. А почему «наверное»?

– Мы расстались.

– Ты ушел?

– Она выгнала.

– За что?

– Было за что.

– Ты виноват?

– Наверное.

– Ладно, прости, не буду.

И положила свою ладонь на его.

– Ты другой. Не такой, как все.

– Какой?

– Не наглый.

– Вообще-то я могу и наглым быть…

– Не можешь. Врешь ты всё. Ты наглых не видел. У тебя родители есть?

– Мама. Отец умер.

– Надо же. И у меня умер. Замерз зимой.

– Сердечный приступ?

– Не знаю. Он пьяный был. До дома не дошел. Замерз. Но ты не подумай. Он хороший был. Очень. А твой?

– Мой в больнице. Операцию сделали, не помогло. Поздно, сказали. Хороший был. Как твой.

И ходили, ходили, ходили. Поначалу у клеток останавливались. А потом на второй круг пошли. И на третий. И на четвертый бы, да время уже поджимало, нужно было уезжать. Кадри – сначала рядом, потом под руку, потом – за руку. Андрей шел и думал: откуда все это взялось? И куда? И зачем? Только мыслей становилось меньше и меньше, а рука в его ладони – теплее и теплее. Иногда она останавливалась, поворачивалась к нему лицом и всем телом, снова спрашивала о чем-то. Он отвечал, машинально, даже не понимая, о чем же она спрашивает. Он просто хотел слышать звук ее голоса. Все время и отовсюду. Голос девушки, не знающей, кто такой Алексей Романов. Вот так – буднично, без страстей, без шуток, без напускного остроумия и бахвальства – Андрей вдруг ощутил, что попал в устойчивое энергетическое состояние. Как электрон на орбите, улыбнулся он про себя. А эта молодая женщина – стала словно ядром. И он, Андрей, вокруг ядра теперь вращается. Спокойно, размеренно. И уверенно: именно она – и есть его ядро. И никакие другие ядра ему не нужны.

Обратно ехали молча. Андрей поставил с флешки «Пинк Флойд».

The sweet smell of a great sorrow lies over the land

Plumes of smoke rise and merge into the leaden sky:

A man lies and dreams of green fields and rivers,

But awakes to a morning with no reason for waking[41].

На стоянке возле «Саут Коста» Кадри вышла из машины:

– Не провожай. Пешком дойду.

Дими уже умотала в вечернюю смену. Носки, белье, пижама, как всегда, были щедро раскиданы по дивану в гостиной. Ах ты, свинка моя маленькая, подумала Кадри, собирая вещи Димитры и аккуратно складывая их в стопку. Не научила мать тебя порядку, не научила. Хотя, наверное, это к лучшему.

Влезла под душ, постояла пять минут без движения. Быстро вымылась, сполоснулась и встала на коврик. Зеркало во всю дверь запотело, но постепенно стало отходить. В зеркале, все четче и четче, проявлялась фигура высокой, молодой, стройной – аж закачаешься! – красивой женщины. Только усталой. И не умеющей держать спину, когда задумается.

Вот откроется сейчас дверь ванной, заглянет малышка-дочь, ножкой топнет:

– Ма-а-а, ну ты скоро?! Эй, я соскучилась! Иди ко мне!

Дочь. Та, что могла быть. Ее нет. И никогда не было. У нее нет имени. Почему есть лицо и глаза? И почему ее глаза смотрят вглубь меня с такой любовью?!

– Ма-а-а!..

Кадри очнулась от оцепенения и пошла одеваться.

В напарницах снова была Наташа. Манчестерский и гатвикский встретили без проблем. До Рождества неделя, завал начнется дня через два. А пока тишина.

Пискнул телефон. Михалис рассыпался в любезностях. От спермотоксикоза чахнет, с омерзением ухмыльнулась Кадри. Помоги себе сам, придурок. Теперь у тебя это надолго. И, не отвечая, закрыла мессенджер.

Она еще ни разу даже не поцеловала Андрея. Но твердо знала, что теперь его не поцелует никто, кроме нее. А если какая блядь и попытается, то лучше ей сразу, своими ручонками, в петлю. Или утопиться. Пленных не беру.

Наташа что-то там щебетала про детей, про школу, про мужа-идиота, про электричество – его снова подключили, – про какую-то Надьку, что проявилась в «Одноклассниках». Кадри не слушала. Влезла в компьютер, пощелкала клавишами, запрограммировала ключ.

– Натаха, подруга. Сегодня тебе не судьба на матрасе в подвале оттягиваться. Прости, если что не так. Наша служба и опасна, и трудна, ага?

И ткнула пальцем в экран смартфона:

– Приезжай. Жду на улице.

Вышла, не прячась от камер, через центральный вход. Андрей был рядом через семь минут.

Взяла за руку:

– Как отель называется, знаешь?

– «Парадизиум».

– А что означает?

– Слышал.

– Только слышал?

– Да.

– Теперь будешь знать. Идем.

Повернулась и повела наверх за собой. В номере сбросила одежду.

– Я не Золушка, но в шесть карета превратится в тыкву, а я – в портье за стойкой.

– Солнце остановлю. Луну. Часы, – прошептал Андрей, делая шаг навстречу.

– Можешь. Знаю. Повинуюсь! – выдохнула в его полуоткрытые губы Кадри.

Глава 19

Док бодро прохватил по МКАДу километров пятнадцать. Не хамил, не нарушал, не превышал, в левый ряд не лез. В России он не появлялся почти два года, и езда по забытым маршрутам доставляла ему ощутимое удовольствие. Давний приятель, владелец автосервиса по «олдтаймерам», за время отсутствия восстановил Доку его старый заслуженный «мерс» в сто сороковом кузове. Машина-то и раньше была хороша, а теперь стала еще роднее, еще мягче, плавней и солиднее на ходу. Оба мы теперь – ты и я – незаметно перекатились в разряд олдтаймеров, подумал Док. Но вместо грусти – «куда уходит детство?»[42] – почувствовал лишь легкую горечь. Совсем незначительную, недостойную, чтобы принимать во внимание. Поток начал замедляться, а через три минуты и вовсе встал. Ну что ж, пробка – значит, пробка. Хорошая возможность подумать в спокойной обстановке. Док выключил радио. В машине стало совсем тихо.

Две первые встречи с Олафом оставили у Дока смешанное впечатление. Не то чтобы отрицательное, но и до позитива было, прямо говоря, далеко. Разговоры о судьбах мира однозначно насторожили. Что-то странное было в манерах Олафа: в его речи, в его жестикуляции, вообще в его поведении. Один старый приятель Дока как-то сказал: знаешь, есть такой тип людей – «профессиональные обаяшки». Из них часто получаются неплохие телеведущие, актеры, вообще люди профессий, связанных с публичными выступлениями. Но вот их зашкаливающая «сверхискренность» вряд ли оставляет у думающего человека приятное впечатление.

Честно говоря, Олаф не был похож на «обаяшку», однако круг вопросов, что он обсуждал с Доком, выходил за рамки обычной, ни к чему не обязывающей беседы на море под полуденным солнцем. Кроме того, его реплика о возрасте вызвала у Дока удивление. Док был человеком дела, весьма пунктуальным и конкретным. За свою не такую уже короткую жизнь он видел разных людей, и, что важно, людей в очень разных жизненных обстоятельствах. Поэтому в людях он разбирался хорошо – для создателей и владельцев бизнесов это качество одно из основополагающих; те, кто им не обладают, рано или поздно своих бизнесов лишаются, и исключений тут не бывает. Но Олаф – Олаф вообще был «перпендикулярен» рабочей классификации «человеков», созданной для себя Доком. Поэтому, чтобы понять, кто перед ним, у Дока оставалась самая последняя и самая важная возможность – задать ему несколько прямых вопросов.

В следующий раз, когда они снова сидели в маленьком ресторанчике, в том же, где и в первый вечер, вдали от прибрежной суеты, Док, глядя в глаза Олафу, их и задал.

– Олаф! У меня есть три простых вопроса: почему – я, что хотите вы, и – кто вы? Полагаю, настало время выслушать ваши ответы.

Олаф не стал изображать излишнюю любезность или неземную радость от услышанного. Выражение его лица было спокойным и совершенно будничным.

– Почему – вы? Это самый простой вопрос из трех. Вы были в опасности. Вы могли утонуть. Я мог этого не допустить, и не допустил. Однако это лишь поверхностный уровень моего ответа и моей мотивации в отношении вас. Я полагаю, и не безосновательно, что к моменту нашей встречи вы представляли собой человека потерянного.

– Забавно. И где я, по-вашему, потерялся? – Док не ожидал такого поворота и слегка совершенно рефлекторно «ощетинился».

– Думаю, – Олаф взял короткую паузу, – вы потерялись в жизни.

– Ха, так мы оба не чужды Данте? «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу…»[43] – вы это имели в виду?

– Вы правы, – кивнул Олаф. – Иногда короткие строчки обладают огромной смысловой емкостью.

– Хорошо, – Док решил идти до конца. – Так в чем же я потерялся? В чем это выражается?

– Видите ли, мой старший друг… – Док смотрел на говорящего Олафа и улыбался. После намека Ола-фа на свой реальный возраст его слова о «старшинстве» Дока могли свидетельствовать разве что о хорошем чувстве юмора, – …люди теряются в жизни, когда эта самая жизнь предъявляет им такие вызовы, на какие у них нет ответа здесь и сейчас. Тогда люди начинают искать ответы, находясь в том самом состоянии потерянности – и это относится к сильным людям. Они выходят из него, когда у них появляются ответы хотя бы в виде рабочей гипотезы. Тогда они вновь обретают уверенность в себе. Слабые же не ищут ответов вовсе и…

– …и остаются в потерянном состоянии на всю оставшуюся жизнь! – закончил за него Док.

– Верно. Незадолго до того момента, когда судьба – или рок, называйте это как хотите, – свела или свел нас в одной точке пространства в один момент времени, ваша жизнь, очевидно, значительно изменилась. Если бы это было не так, вряд ли…

– Да-да, правда ваша. Моя жизнь действительно значительно изменилась. Мой жизненный уклад, создававшийся и поддерживавшийся десятилетиями, полетел в тартарары. Поэтому я уехал из дому и отправился странствовать.

– Так что же вы искали в своих странствиях?

Простой, элементарнейший вопрос Олафа ввел Дока в замешательство. А и правда, отчего или от чего он бежал? От жены? Нет, Таня его вполне устраивала, как, впрочем, и он ее. За долгую жизнь вместе они умудрились даже ни разу всерьез не поругаться. Гибель Вальки? Отчасти да. Док чувствовал себя виноватым в трагедии, произошедшей с лучшим и единственным другом. Но вернуть Вальку с той стороны «рассвета, ставшего между ними стеной»[44] Док не мог. А избавить от памяти кругосветные путешествия были неспособны.

– Олаф, если честно, я искал себя.

– Я принимаю ваш ответ, но позвольте вам не поверить. Вы – для меня это совершенно очевидно – человек состоявшийся и переживший свою и первую, и вторую молодость. Так в чем же вы искали себя? В чем искали, если вы себя уже давным-давно нашли?

– Хорошо, Олаф, буду с вами предельно откровенен. Я пережил успех. Большой, огромный. Огромнейший. Такой, о каком не смел и мечтать.

– Спасибо, Док. Вот это уже ближе к той истине, что мы пытаемся с вами обнаружить. Итак, успех. Меня очень интересуют люди, испытавшие успех на себе. Потому что иногда лучше огонь и воду, да не по разу, чем хоть раз медные трубы. Расскажите, что было с вами. Меня не интересует конкретика. Мне важны ваши ощущения. Ваши оценки. Почему, вместо того чтобы занимать царское место на вершине мира, вы оказались в состоянии беспомощности в отбойном течении, что чуть не убило вас?!

– Много лет я очень много работал. Конечно, не я один на свете такой. Но я, фигурально выражаясь, сорвал джек-пот…

– О, дорогой мой, джек-пот штука весьма приятная, уж мне ли не знать… – Олаф смотрел на Дока без иронии, но с искренним уважением. – …и, вы, наверное, думали, что качество вашего бытия изменится?

– Именно так я и думал.

– Именно так вы и думали, а еще – с некоторым страхом ждали непростого момента, когда от сорванного джек-пота у вас самого сорвет крышу. Не так ли?

Док кивнул.

– А крышу все не срывало и не срывало. Никаких безумств, никаких эксцессов потребления, никаких хитрых веществ, никаких сект… так?

– Да, так.

– Ага-а! Вот в чем дело! Что же, мне остается вам только посочувствовать.

Олаф достал из жестяной коробочки маленькую тонкую сигариллу. В воздухе повис почти забытый аромат Гаваны, тягучих вечеров в саду «Насьональ де Куба» и теплых губ Терезы.

– При чем здесь сочувствие, Олаф?

– При том, что вы были и остаетесь в весьма затруднительном положении.

– Вам-то откуда знать?! – Дока распаляло то, что Олаф, похоже, видел его насквозь. Причем видел такие вещи, в каких Док сам не отдавал себе отчета. Точнее, боялся отдать отчет.

– А оттуда, что вы, Док, не первый, кого я встречаю в подобном состоянии духа и души. Таких, как вы, мало. Но они есть. И, поверьте моему опыту, онито как раз и есть то лучшее, что есть в человечестве.

Труднее всего было заподозрить Олафа в лести. Зачем, с какой целью? Этого не могло быть.

– Вы, Док, один из очень немногих, кому удалось выбраться из привычного круга вещей и событий. Вы – победитель. А на победителей у ее величества реальности, уж поверьте, есть свои методы. Методы, что задвигают их обратно или укорачивают. Часто – укорачивают на голову. Но есть исключения. Те, кто находит новый смысл жизни, другое направление, где он пока не победитель, а студент, – таких жернова реальности не трогают. Пропускают дальше невредимыми. Я думаю, что вы уже близки к своей находке. Вот таков вкратце ответ на ваш первый вопрос.

Док молчал, пережевывая услышанное. Олаф продолжил:

– Теперь о том, что я хочу и кто я. Начну с конца. Мы, такие как я, называем себя «помощниками». Причем именно так, безо всяких заглавных букв и патетики. Мы помогаем человечеству развиваться. Мы следим за вами. Мы входим во взаимодействие с вами там, где вам без нас не обойтись. Мы ничего не делаем за вас. Но мы многое делаем для вас.

– Стоп-стоп! Олаф, вот я смотрю на вас и вижу молодого человека приятной наружности. Я – человек. Вы – человек. Расскажите-ка, чем вы отличаетесь от меня?!

– В этот момент времени и в этой точке пространства – совершенно ничем. То есть если вам взбредет сейчас взять этот стейк-нож, – Олаф указал на столовый прибор, лежавший рядом с тарелкой Дока, – и воткнуть мне его в грудь, то скорая помощь ко мне доехать не успеет.

– Вот как…

– А вы думали?! Но через короткое время я смогу снова появиться в этом мире в том обличье, что будет мне нужно для выполнения моей задачи.

– Иными словами, Олаф, вы бессмертны?

– Так же бессмертен, как и вы, Док, – только у вас реинкарнационный цикл решен иным способом. В вашем случае потребуются родители, гаметы, зигота, беременность, роды, детство, взросление… И уж точно никто не оставит вам ни имени, ни старого физического тела, ни памяти прошлой жизни.

– Н-да, забавно. И это все отличия между нами?

– Это лишь самое незначительное из них. Есть второе, и оно непреодолимо – ни для меня, ни для вас.

– Какое?

– Свобода воли. Вы обладаете ей, я – нет.

– Поясните.

– Вы всегда можете жить так, – Олаф достал смартфон, понажимал на кнопки и положил на стол. Телефон запел голосом Александра Цекало:

– Ты пойдешь налево,

А может быть, пойдешь направо.

Ты ведь королева,

Ты имеешь право

На любой ход[45].

– А вы, Олаф? У вас разве не так?

– Нет. Я могу пользоваться вариабельностью своего поведения только в рамках решаемой задачи.

– Вы робот, Олаф?

– Нет. Я помощник.

– У вас есть хозяин, Олаф?

– Я не могу ответить на ваш вопрос.

– Приехали, блядь! Вы отказываетесь, Олаф?!

– Нет. Я просто-напросто не смогу объяснить вам этого сейчас. У вас не хватит понимания. Вы не готовы.

– Вы намекаете на то, что я идиот?!

– Нет. В вашей системе понятий и смыслов не существует определений для того, чтобы я мог корректно ответить на ваш вопрос. Если мы продолжим сотрудничество, вы без труда узнаете ответ, причем сами, без моего участия.

– Допустим. А теперь, Олаф, настало время…

– Да, я помню, мой старший друг… – Док вдруг понял, что в обращении Олафа всегда было лишь почтение к нему, а не то, о чем он подумал поначалу.

– …и теперь я должен ответить, что я хочу от вас.

– Да.

– Ответ не будет коротким. Позвольте начать?

– Начинайте, Олаф.

– За последние несколько тысяч лет человеческая цивилизация показала значительные успехи. Работают прорывные технологии, побеждены многие болезни, ранее бывшие смертельными для вас. Но, по большому счету, вы топчетесь на месте – потому что достигли очередного предела развития. Материальных благ в обществе становится больше, но они не добавляют вам счастья. Скорее напротив. Вы останавливайте меня, если почувствуете, что хотите возразить.

– Олаф, вульгарный марксизм мы уже проходили. Причем всей страной.

– Речь не идет о марксизме, социализме, коммунизме и тому подобных вещах. И знаете почему? Потому что марксисты боялись к ним даже подобраться. Из их уст это все звучало бы как пустой треп…

– Вы о чем?

– О новом человеке, о человеке будущего, человеке, которого они поселили в недостижимое для них утопическое коммунистическое будущее. Дело в том, что такой человек невозможен. Невозможен – по ряду причин.

– О-о, а вот с этого места, что называется, поподробнее.

– Извольте, Док. Человек агрессивен. Агрессия зашита в его «операционную систему», в его «БИОС», если пользоваться схемотехническими компьютерными аналогиями. Без агрессии человек не может выжить – ни как индивидуум, ни как малая группа, ни как социум в целом. «Не ты – так тебя» – так у вас говорят?

– Так. У нас еще и похлеще говорят.

– Например?

– Оглядись вокруг себя – не ебет ли кто тебя!

– Замечательно! – Олаф заржал в голос. – Запомню! Так вот, агрессия – это только одна сторона медали. Есть и вторая.

– Какая?

– Страх. Агрессия и страх идут рука об руку. На тебя нападают – ты боишься. А часто – ты нападаешь, потому что боишься. Итак – агрессия и страх. А теперь давайте назовем основную причину, по которой они остаются целесообразными: биологически, социально, экономически. Попытаетесь сами или лучше мне?

– Лучше вам, Олаф. У вас это очень ловко выходит.

– Ресурс. Материальный ресурс. Пища. Энергия. Деньги. Призрачное счастье, наконец. Страх – вторая движущая сила пары «агрессия – страх». Чего боятся в самых общих случаях? Правильно, исчерпания ресурса. Сегодня ресурс есть, а завтра кончился. Значит, всем, кто не хочет сдохнуть, нужно двигаться в борьбе за ресурс. Кто не двигается, тому пиздец. Добавляем агрессию – получаем простую модель нынешнего человеческого социума. Как потопаешь, так и полопаешь. Ну а лучше всадить нож в другого потопавшего, чтобы не было соблазна лопать – ни свое, ни твое.

– Sad but true[46].

– Нетрудно понять, что никаким человеком будущего тут и не пахнет. Перед нами зверь. «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй»[47]. Кстати, добавим еще пару производных человеческих качеств – трусость и подлость.

– Согласен с вами. Однако при чем здесь я?

– При том, что ситуацию можно изменить. С вашей помощью.

– Как?!..

– Нужно соблюсти два условия. Не одно. А два. – Олаф пристально посмотрел на Дока.

– Олаф, я достоин, чтобы о них сейчас услышать?

– Если бы вы были недостойны, мы бы с вами никогда не встретились.

Позвонила жена.

– Тебя к ужину ждать? Что приготовить?

– Таня, я на Стромынку. Мне нужно.

– Ну, ты такой – слова не подберу! Только вернулся – и что?..

– Завтра приеду, поговорим обо всем.

Пробка рассосалась. Доехал быстро.

Дверь родительской квартиры, конечно, уже была другой. Стена монолитного металла с небольшой ручкой и несколькими личинками под замки. Тяжелая, противовандальная, противопожарная, с торчащими в трех местах видеообъективами. С тех пор как умерла мама, в квартире никто не жил. Док распорядился поставить дверь, сделать генеральную уборку. Раз в неделю приходила домработница, поддерживавшая квартиру в идеальном жилом состоянии.

Док не был здесь два года. Сухой воздух – окна плотно закрыты. Знакомый с детства запах: немного сандала, немного чабреца, следы нафталина, совсем чуть-чуть газа. Док открыл кухонное окно. Поставил чайник. Налил рома. Начал было набивать трубку, но задумался и отложил в сторону. Он никогда не умел принимать логически обоснованных решений, не знал, как это – взвешивать «за» и «против». Жил интуицией. Бабушка говорила: это калькулятор можно обмануть, на ноль подели, его и зашкалит, а человеческая душа – не буриданов осел, она заранее все знает, слушай ее, и не ошибешься никогда, только слушай.

Дока никто не торопил. Дока никто не заставлял. Ему просто-напросто нужно было озвучить себе уже принятое внутри решение. Он вспомнил Лазаря Ароновича Бехмана. Лазарь преподавал у них в институте марксизм-ленинизм. Лет ему было уже под семьдесят. Читал лекции на потоке, а в группе, где учился Док, еще и вел семинары. Однажды, после лекции о роли личности в истории, Док с Валькой подошли к профессору:

– Лазарь Аронович, простите. Мы не поняли. Так что же первично – история или личность?

Лазарь прищурился на них через тяжелые линзы очков и сказал совершенно будничным, не лекторским, тихим и спокойным голосом:

– Если вы хотите знать, что думает по этому поводу марксистско-ленинская философия, то вам следует заглянуть в только что сделанные – надеюсь, сделанные, – он хитро, по-лисьи, улыбнулся, – конспекты сегодняшней лекции. Если же вас интересует мое мнение, вне всяческого официоза… – он замолчал, очевидно, взвешивая каждое будущее свое слово, – …так вот, молодые люди. Вы собираетесь стать врачами. Медицина служит человеку только тогда, когда она одновременно служит Богу. Да, да! – он хрипло рассмеялся. – У нас тут не курс научного атеизма, поэтому совесть моя чиста. В проявленной Вселенной личность есть всего лишь один из ликов Творца этой Вселенной. А коль скоро так, личность творит историю. А история, безусловно, вносит свои коррективы в становление, развитие и существование личности. Но все равно первичен Творец. Надеюсь, вы понимаете, что это субъективный идеализм?

И, не дожидаясь ответа, завершил мысль:

– У вас всего два выхода. Первый – вы можете заклеймить меня за пропаганду чуждого нашему государству и обществу учения. И второй – все же задуматься, что на самом деле скрывается за схемами, догмами и формулировками. В первом случае вы управляемы. Во втором у вас есть шанс стать управителями.

Буквально через месяц Лазарь Аронович умер. Теперь-то Док понимал, почему профессор марксизма-ленинизма так им ответил: потому что ему было уже нечего терять. А когда человеку нечего терять, он говорит правду – не задумываясь над возможными для себя последствиями.

В дверь позвонили. Док открыл. За порогом стоял курьер из доставки ресторанной еды – Док заказал ее по телефону на одном из светофоров. Машинально жуя вкуснейший стейк с картошкой – и не чувствуя его вкуса, – Док в который раз вспомнил ту лавочку в саду Мандельштама, ливерную колбасу и булку.

Валька повернулся к Доку с куском ливерной во рту. Прожевал, спросил:

– Чё херней страдаешь, дефективный? Боишься? Тебе уже поздно бояться. Да и мне тоже. Отбоялись. Не бойся – я с тобой.

Глава 20

Машинально пережевывая бутерброд, Андрей сидел в своем номере на диване перед телевизором. Ящик что-то бодро и громко вещал на непонятном местном. На самом деле сейчас ему не были нужны ни этот номер, ни телевизор с накрашенной, похожей на сороку-ворону утренней теткой, ни бутерброд. Он вернулся в «Саут Кост» в двадцать минут седьмого. Хотел было заснуть, но где там! Два «жита-на» подряд здорово «дали по шарам», а потом долго отзывались тахикардией и неприятным, тревожным щекочущим холодком по коже. Компьютер включил, безразлично погонял вверх-вниз по экрану заголовки писем с правками, пришедшими за ночь из Москвы. Не стал даже открывать – не то что читать и вникать.

Андрей вспоминал ночь – короткую, сумбурную, безумную. Много ночей было в его жизни. Терпких, обжигающих, разных. С разными лицами, запахами и голосами. Много. Может, даже чересчур. Но все они были похожи, одна как другая, другая как третья, и далее по быстро забывающемуся списку – несмотря на смену географий, декораций, лиц и обнимающих его рук. Женские голоса, мелодичные и диссонирующие, звенящие колокольчиком и хрипящие выкуренной за три часа пачкой крепких без фильтра, читающие стихи с интонациями инженю и травящие анекдоты с драйвом стендапа «Комеди Клаба», – все голоса эти не стоили теперь того единственного, что он услышал вчера. Нет же, не вчера, уже сегодня! Все эти руки остались теперь в памяти только как факт – что они были. Потому что теперь на свете существовала только одна пара рук.

Андрей удивлялся сам себе. Это любовь? Да нет. Откуда ей взяться там, где любовь не бывала уже давно? В той комнате души, где положено жить любви, царило запустение, и – не надо иллюзий – дверь в нее была закрыта. Это страсть? Да откуда? Андрей отдавал себе отчет, что, когда она позвонила ночью, не возникло у него никакого воодушевления – просто встал с кресла, оборвав льющийся под ударами клавиш текст на полуфразе, взял ключ от машины и пошел. Ровно так же мог не вставать, не прерывать работу и никуда не идти. Сказал бы «не могу сегодня» – и никакого раскаяния не испытал. Но встал и пошел к ней. Пошел не победителем. Пошел не побежденным. Просто пошел.

А вот почему пошел? Что такого в ней, что так – спокойно, бездумно, неотвратимо – двинулся к ней, по первому ее слову, с каждым шагом и с каждым оборотом тяжелых колес кроссовера сокращая расстояние между ними: километры – метры – сантиметры, а потом лишь смешные микроны воздушных молекул между ее и своей кожей? Что – в ней – такого?!

Ответ знал и ответа боялся. Прост ответ. Не было между ними никакого расстояния. Никогда не было. Даже не надейся! И когда не знали друг друга, не догадывались друг о друге, живя чуть ли не на разных планетах. И когда шли друг другу навстречу, впервые встретившись взглядами. И когда дурачились в зоопарке, доставая из дальних закутков душ не до конца убитое жизнью детство. И тем более той ночью, что должна была стать первой, а оказалась, на самом-то деле, не имеющей номера.

Знал ответ и боялся. Люди боятся таких ответов.

Андрей не был исключением. Ответ был прост: она – для тебя, а ты для нее. Так было и так будет. Без вариантов. Не нужна никакая любовь, не нужна никакая страсть, не нужен никакой «конфетно-букетный», не нужны никакие свадебное путешествие и медовый месяц. Потому что тут сразу, раз и навсегда – этот жирный голый крылатый мальчишка не то чтобы пригвоздил их стрелами, нет, совсем нет. Нынешние купидоны вместо лука в руках держат емкости с особым клеем. Если люди друг другу так себе, то сколько ни мажь – сопли и сопли, все равно развалится все, не сегодня, так послезавтра. Липкость – да, останется. А контакта не будет.

Тут иначе. Они не то что приклеились – они проросли друг в друга. Андрей пытался вспомнить, что же она говорила ему ночью. Вспомнить не мог. Слова как шелуха, как желудевые скорлупки, насыпанные на пол, хрустящие под ногами в модном баре в Техасе, – Андрей бывал в таких. Слова не важны. Смысл важен, важна интонация. А ее Андрей помнил с первой и до последней минуты той ночи: как будто попал он в облако – прохладное, свежее, – попал в него и утратил вес, невесом стал, словно космонавт на орбитальной станции. То облако держало его внутри себя, стало частью его, и было легко дышать, и хотелось остановить миг, но в то же время – зналось, именно «зналось», что не нужно беспокоиться, что облако это никуда не исчезнет, потому что теперь так, и всегда будет именно так.

У Андрея никогда не было такой ночи. И еще – Андрей никогда до той ночи не был частью целого, не был частью чего-то большего. Не было у него такого опыта, потому что взять его было негде.

Вспомнилась родительская семья. Они жили вроде бы хорошо. Без эксцессов, без подлостей, без глупостей. Но жили в отчуждении друг от друга. Андрей, единственный их сын, вырос в том отчуждении, впитал в себя, воспринимал как единственно возможное наполнение жизни двоих – ведь он был постоянным наблюдателем. Как миротворец сил ООН. Там ведь тоже, бывает, десятилетиями уже нет вообще никаких конфликтов – прямо как между Кипром и северными оккупированными территориями, а миротворцы-то стоят, патрулируют нейтральную полосу.

Родители не были хорошими или плохими. Отец жил своим конструкторским бюро по рабочим дням и друзьями с рыбалкой и гаражами по выходным. Мать днями ходила на нелюбимую работу, а по вечерам пропадала у подруг и соседок по «дому на ногах» на Беговой. Отец любил Андрея, мать любила Андрея. Только любви каждого из них внутри Андрея не соприкасались одна с другой. Это все равно как – возьми два воздушных шарика, прижми их друг к другу, и что? Рядом будут, а стать единым целым не смогут. Ну не было в родительской семье ни скандалов, ни измен. И что с того, если шариков все равно два?!

Аэлита поначалу была иной – так казалось Андрею. Но только казалось. Розовые очки слетели быстро. Ей были нужны карьера и мужчина в доме. Именно в таком порядке: раз и два. И так получалось, что чем больше становилось карьеры, тем меньше места оставалось для мужчины. Она даже была не то что рада, нет, но удовлетворена, что ли, когда он потерял работу и пошел «ночным бомбилой» – потому что появилась уважительная причина для еще большего сокращения и без того голодного пайка общения между ними. Как-то опять так получилось, как у его родителей, – есть твой шарик, есть мой шарик. А нашего нет. Андрей был в отношениях не то чтобы пассивен. Нет, «пассивен» неправильное слово. Он скорее родился созерцателем, той средой, что нужно возбудить. Он был как аргоновый лазер. Аргон инертен. Но лишь стоит поместить его в магнитное поле и подать электричество, как инертный аргон начинает излучать мощнейший когерентный свет. Так работает аргоновый лазер. Если бы Аэлита нашла для своего «аргона» колбу да приложила свой «электрический разряд»… Да, если бы – может, все бы и сложилось тогда иначе. Но – сплошные «не». Не нашла. Не приложила. Не сложилось.

В вопросах отношений с женщинами Андрей был щепетилен. В итоге детей не было, даже внебрачных, даже случайных. Двадцать лет назад он не придавал их отсутствию никакого значения – ну, сейчас нет, это потому, что не с кем, а потом, конечно… Несколько лет с Аэлитой ясности не прибавили. От прямых вопросов она тактично уходила, но мамой стать не спешила. Андрей не настаивал – ну, сейчас, наверное, не время, а потом, конечно… Так они и прижимали свои шарики один к другому, пока те не превратились в едва надутые тряпочки.

А иначе, если бы не так всё, разве ушел бы он? Он даже сам не смог – все сделал, чтобы именно она отправила его вон. Андрей всегда знал, что Аэлита умнее. И боялся себе признаться, что если она его выгнала, то, скорее, инициатива на самом деле исходила от нее – а он лишь неосознанно ей подыграл.

Раза два или три после Андрей делал попытки начать – с одной, другой, третьей. И всякий раз ему было душно. Нечем дышать. Было банально и предсказуемо. Вот сейчас она скажет это, а я отвечу то. Вот через час мы встретимся и пойдем туда, а потом сюда, а после – вот сюда. Вот мы поедем толпой играть в боулинг, и обязательно все будут смеяться и сплетничать, а твоя подруга будет секретничать со своими товарками, а ты будешь мужественно лупасить тяжелым шаром по автоматически выставляемым кеглям, и с каждой победой будешь все крутеть и крутеть, и вискаря на два пальца в граненом стакане, и море по колено.

И каждый раз Андрей уходил из таких отношений – и каждый раз никто не звал его обратно.

Андрей сублимировался в работу. Ее становилось все больше, делал он ее все успешнее. Поначалу помогало, а потом извечная привычка смотреть немного дальше кончика собственного носа сослужила ему плохую службу. Он задал себе «детский вопрос»: а для чего я работаю? Что изменится, если я, и не только я, а мы все, кто делает этот продукт, перестанем работать?

А ничего, ровным счетом ничего не изменится. Всякий раз, приступая к новому проекту, придумывая новых героев, новые локации, новые жизненные испытания для них, в глубине своего сознания Андрей представлял такой адский не то кубик Рубика, не то еще какую-то шарнирную структуру. Ее кирпичики можно было двигать и перегруппировывать, поворачивая к себе разными гранями и ребрами, меняя количество и расположение элементов на гранях. И вот, придумывая героев, заставляя их жить, создавая для них миры, Андрей никогда не забывал, что придуманные герои – не больше чем наклеенные фотографии. И ничего он на самом деле не придумывает. А внутри – неизменный механизм, что поведет их от первой секунды сериала до последнего кадра в сезоне. Ты можешь менять героев. Но ты не в силах ни на йоту изменить механизм, что приводит их в движение. Ты не в артхаусе, где можно делать все, что хочешь, – и чем безумнее, тем лучше. Ты делаешь коммерческий телевизионный продукт, и даже смысловое наполнение сцен внутри серии таково, чтобы по хронометражу без проблем вставали на место рекламные слоты.

Андрей делал такой продукт по нескольким причинам. Точнее, причин было всего три. Деньги – раз. Азарт – два. Если будут делать без меня, сделают хуже, чем со мной, – вот и последнее «три». Кто-то из повернутых на всю голову друзей-аудиофилов однажды сказал: вот ты слушаешь звуки и слышишь музыку, а я пытаюсь слушать музыку – а слышу частоты, амплитуды, искажения и шумы в тракте воспроизведения. Андрей тогда посмеялся, а теперь, когда понял, о чем речь – применительно к своей работе, – стало не до смеха.

По большому счету, сериалы делаются с одной-единственной, циничной целью – заставить конкретного зрителя провести конкретное время возле конкретного экрана. Чтобы зритель не встал и не ушел, ему должно быть интересно. Такая вот легенда. Но это лишь шапка айсберга. На самом деле, чтобы зритель не встал и не ушел, он должен быть одинок и, желательно, несчастен. А вот это и есть сам айсберг.

Трудно представить себе счастливого человека, кто в здравом уме будет смотреть сериалы. Нет, он может быть счастливым (или думать, что счастлив) за пределами комнаты с экраном. Но вот в комнате нам нужен зритель одинокий и несчастный. Что это означает для сценариста? О-о-о, следствий масса, и Андрей был в них хорошо ориентирован. Это означает, что, помимо движения сюжета, должны быть специальные зацепки, не относящиеся к сюжету, а имеющие отношение именно к живому зрителю по ту сторону экрана. И такие зацепки должны давить на самые низменные инстинкты – иначе оно не сработает.

Неужели нельзя рассказать хорошую историю, например, без «красивой жизни»? Можно, отчего же нет. Только это не будет продуктом – зритель не сможет завидовать героям. А тогда чем прилепить его задницу к сидению перед экраном? Вариантов аттракции масса. Но, увы, негативная аттракция работает куда как лучше позитивной. Так что сериалы – это не то место, где сеется разумное и доброе. Это обманка. Человек смотрит продукт, тратит свое внимание, подключает эмоции, а взамен не получает ничего, кроме усталости. Несчастный человек становится более несчастным. Вот и вся правда.

Не сказать чтобы осознание правды делало Андрея счастливым. Но и более несчастным не сделало. Он научился работать так, как работают микробиологи, когда имеют дело со смертельно опасными штаммами микроорганизмов. Защитный костюм, свежая дыхательная смесь, соблюдение правил техники безопасности – и ты неуязвим. А всякие мысли про этику и смысл происходящего – их можно и нужно отправлять по известному короткому адресу. Это работа. Производитель наркотиков сам на игле не сидит.

Вот только не стоит думать, что такая работа остается безнаказанной. Даже пользуясь глупой арифметикой, понятно, что твоя работа увеличивает количество одиночества в мире и углубляет качество. А когда после работы ты возвращаешься в этот самый мир – другого-то для тебя никто не придумал! – тут бумеранг и шарашит по тебе. Созданное тобой одиночество других отбирает счастье у тебя самого. Потому что не взаимодействовать с этими другими ты не можешь. Люди привыкают к одиночеству, словно те самые лягушки – их можно сварить заживо, медленно и постепенно повышая температуру воды в кастрюле.

Человеческое общество атомизировано, разобщено, лишено воли и стремления к чему-то большему, к тому, чего можно достичь лишь тогда, когда выходишь за пределы суточного цикла: «поели, можно и поспать – поспали, можно и поесть»[48]. По большому счету, его-то и обществом можно назвать теперь лишь с натяжкой. Контингент – так точнее будет. «Скорбное бесчувствие»[49].

Но когда вдруг ситуация начинает разворачиваться по совсем другим законам, как было с Андреем минувшей ночью, тогда-то и становится понятен весь ужас положения. И ощущается настоящая температура воды, где тебя варят. Ты вроде бы выпрыгиваешь из кастрюли – а как больно!

В дверь позвонили. Приятный звонок, тихий, мелодичный. Андрей впервые слышал, как работает звонок в номере. В этом городе звонить ему в дверь было некому. Встал с дивана, открыл. На пороге, загадочно улыбаясь, пританцовывала Кадри.

– Леопольд, выходи! Выходи, подлый трус! Ну-у?! Мне можно войти, или хочешь, чтобы я пела тебе серенады под балконом?

Левой рукой обняла за шею, не выпуская сумки из правой.

– Эй-эй, остановись! Да подожди же ты!

Шутливо высвободилась из объятий и пошла к столу. Поставила сумку, извлекла из нее пару контейнеров.

– Что это? – не понял Андрей.

– Да тощий ты какой-то, недокормленный! – ущипнула Андрея за живот. – Мои котлеты, фирменные! Пюре, картофель пополам с сельдереем. Буду тебя откармливать. Если не я – то кто?!

– Я… я пойду… руки помою. – Андрей зашел в ванную, закрыл за собой дверь, включил воду.

И заплакал.

Глава 21

– …Нужно соблюсти два условия. Не одно. А два. – Олаф пристально посмотрел на Дока.

– Олаф, я достоин, чтобы о них сейчас услышать?

– Если бы вы были недостойны, мы бы с вами никогда не встретились.

Олаф сделал короткую паузу. Казалось, он внезапно вспомнил что-то важное, но не знает, как об этом сказать.

– Честно говоря, Док, я в затруднении. Тема, что мы будем рассматривать, очень непростая. Дело осложняется еще и тем, что ваша подготовка для ее восприятия минимальна. Впрочем, не надо расстраиваться. Подготовка подавляющего большинства людей этой формации не то что минимальна, а… как там у вас говорят? Ах да, «ниже плинтуса». В связи с этим вместо академичного изложения материала я прибегну к так называемому нелинейному обучению.

– Что это такое?

– Это такой обучающий процесс, когда на обучающегося вываливается количество и качество информации значительно большее, чем он может воспринять. Кроме того, подаваемая информация кажется обучающемуся плохо структурированной или неструктурированной вовсе.

– Н-да… – тихо сказал Док.

– Если бы «н-да». Всё гораздо хуже. Обучающийся может задавать вопросы. Любые вопросы и в любой момент изложения.

– Уже легче.

– Не легче, Док. Обучающийся может и будет задавать вопросы. Но лектор далеко не всегда будет их замечать и на них отвечать.

– Как это так?

– Да вот так. По мере нашего продвижения вперед, в сознании обучающегося начнут возникать новые ассоциативные связи, обобщающие воспринятый материал.

– Но ведь они вполне могут быть ложными? Как разобраться, Олаф, если не знаешь материала? Как отличить правду от собственного бреда?

– Отличное замечание, Док! По вопросам, задаваемым обучающимся, лектор понимает, насколько глубоко обучающийся вошел в материал и не сделал ли он тех самых ложных выводов. Если они присутствуют, лектор скажет: «Ваша концепция неверна». Но лектору запрещено говорить, что именно из озвучиваемых обучающимся вариантов верно. Только в случае «неверно» это говорится сразу.

– Зачем такая заумь?

– Это не заумь, Док, а всего лишь условие того, чтобы обучающийся действительно учился, а не шел пассивно в кильватере у лектора. Знание должно быть добыто, выстрадано, если хотите, а не получено разжеванным и разложенным по полочкам. В таком случае раньше говорили – в одно ухо влетело, в другое вылетело. Ну что, Док, вы согласны? Приступаем?

– Олаф, а что, у меня есть варианты?

– У вас – да. Вы можете согласиться начать обучение или отказаться от него. Вариантов нет у меня: если вы соглашаетесь, я обязан стать вашим лектором.

– Не лектором, Олаф, а учителем.

– Док, похоже, вы еще не освоились с главным принципом нелинейного обучения. В таком обучении нет учителей и учеников. Есть лекторы и обучаемые. Лектор – не учитель. Но учитель тоже появляется в процессе. Правда, не сразу. Назовите того, кто станет учителем.

– Не знаю, Олаф.

– Учителем станет сам обучаемый. Сначала для себя, потом – для себя и для других.

Олаф замолк, а Док задумался. Похоже, его втягивают в какое-то предприятие, цели и задачи которого ему неясны. Секта? Верование? Что это? И, главное, зачем?

– Олаф, прежде чем мы начнем, вам придется ответить на мой первый вопрос. Я специально употребляю слово «придется», потому что если вы не ответите, то мы на этом всё и закончим. Прямо сейчас.

– Задавайте.

– С какой целью вы меня готовите? Коротко, ясно, без красот изложения и длинных рассуждений. Слушаю вас.

– Только помните, Док, что нелинейное обучение уже началось.

– Помню-помню. К делу, Олаф.

– Общество потребления зашло в тупик. Не просто в тупик, а в смертельный тупик. Прогресса нет и не будет. Хотите подтверждения – берете телевизионный пульт, дальше знаете, что делать. Один мудрый человек лет тридцать назад сказал: «Это общество ням-ням зарежет один волк». И повторил следом: «Один волк».

– Что за волк?

– Неважно. Но и это не все. На планете Земля, где живет гомо сапиенс, до него существовали другие цивилизации, другие разумные виды. Теперь их нет. Они погибли. Хотите подтверждения – изучаете археологические и палеонтологические материалы. Только именно изучаете, а не впитываете сказки тех, кому выгодно представить дело так, что ничего такого не было и не случалось.

– Почему они погибли?

– Причины были разными. В наиболее общей форме, можно выделить две группы причин. Первая – природные катаклизмы. Вторая – насильственное уничтожение.

– Вы имеете в виду войны?

– Я намеренно не употребил термин «войны». Скажите, Док, когда Герасим вывозит полный мешок слепых Му-Му на середину озера и бросает в воду, скажите – это война?

– Нет, это не война, – помрачнел Док. – Ваша терминология справедлива. Именно насильственное уничтожение.

– Следует понимать, – продолжил Олаф, – что ставить вопрос в ключе «этично или неэтично» абсолютно бессмысленно. Почему? Отвечайте мне, Док!

– Да потому что этика привязана к конкретному виду и конкретному социуму. Что этично для одного, может быть неэтично для другого.

– Блестяще, Док! Вы уловили суть дела. Итак, продолжим. Нынешний человеческий социум беспомощен. И беспомощен он не только перед лицом раздирающих его противоречий. Противоречия не разрешаются. Их пытаются примирить с помощью пиара, продажного искусства, долгих бесплодных переговоров. Наконец, войн. Получается иногда плохо, а чаще – вообще никак.

– Да, печальная картина.

– Печальная, но не фатальная, Док. И знаете почему? Потому что в ходе войн на планете уничтожается значительная доля человечества – вспомните Вторую мировую. Но даже в этом страшном случае не уничтожается все человечество. Не правда ли?

– Послушайте, Олаф, вы циничны!..

– Да, я грубый и неженственный. Что с того, если то, что я вам говорю, правда. Так вот. Впереди перед человечеством вызовы более страшные. Такие, что поставят на грань уничтожения весь человеческий род. Чтобы им противостоять, нужно иметь амуницию.

– Так, стоп. Что вы имеете в виду?!

Док распалился не на шутку. Пугали нас апокалипсисом, стращали уже концом света и заканчивающимся календарем майя. Знаменитую дату «конца света» 21 декабря 2012 года Док встретил над облаками, на рейсе «Париж – Москва». Самолет шел пустым, всех из «эконома» пересадили в бизнес-класс, чтобы не нарушить центровку. Стюардессы бодро таскали по рядам шампанское с водкой. Народ гудел и веселился. Никакой грусти не было и в помине.

Док тогда зачем-то встал со своего места и пошел в пустой второй салон аэробуса. Там сидели молоденькие девчонки-стюардессы, что-то щебетали друг другу. Одна из них повернулась к Доку:

– Гуляете?

– Ага. Ноги затекли.

– Бывает, – и достала сигареты. – Хотите?

– А можно?

– Сегодня все можно. День такой. Особый и честный! – рассмеялась. – Пошли в хвостовую кухню. Сейчас вытяжку включу, и нормально.

Док курил с молодой девчонкой и понимал – апокалипсис отменяется. Идите вы все на хуй с вашими прогнозами.

– Олаф! О чем вы? Какие вызовы? Какая амуниция?!

– Есть то, чего я не знаю, Док. Есть то, что я знаю, но вам не скажу, потому что вы не готовы. Наконец, есть то, что я знаю и имею возможность вам сказать. В некотором будущем человечество встретится с навязанной ему извне ситуацией, такой, что может уничтожить человечество.

– Конкретнее, Олаф.

– Нет, Док. Пока вам достаточно. Для того чтобы не допустить эту ситуацию, нужно обладать определенной амуницией, то есть знаниями, умениями и технологиями. Тогда угроза будет вам не страшна.

– Понял, логично. Так в чем же дело? Дайте нам эти знания!

– Нет. Существующий человеческий род с вероятностью близкой к ста процентам распорядится ими страшно. Он попросту уничтожит себя.

– Час от часу не легче. У вас есть доказательства?

– Есть. Но к их восприятию вы еще не готовы.

– Ладно!.. – …пяток вдохов, пяток выдохов, успокойся, он и правда не обещал, что будет отвечать на все твои вопросы… – Олаф, я понял. Подытожу этот этап. Существует крайне опасная, запредельная угроза человечеству. Самому его существованию. Также существуют знания и технологии, что могут уберечь человечество от печального конца. Но нынешний человек не может получить эти знания по причине того, что они сами по себе ставят под угрозу существование человечества. Это как в сказке: «направо пойдешь – коня потеряешь, себя спасешь; налево пойдешь – себя потеряешь, коня спасешь; прямо пойдешь – и себя, и коня потеряешь».

– Продолжим, Док. Итак, ситуация. Есть человечество. Без знаний, данных ему извне, оно погибнет от внешних обстоятельств. Со знаниями оно уничтожит само себя. Назовите выход из ситуации.

– Боюсь, что его нет, Олаф. Пат.

– Он есть. Назовите его.

– Не знаю.

– Лжете. Вы только что его назвали, только слово неправильно произнесли.

– Это вы лжете, Олаф! Я сказал следующее – цитирую себя дословно – «Боюсь, что его нет, Олаф. Пат». И что я произнес неправильно?

– Последнее слово.

– Я сказал – пат. А как надо было?

– Надо было добавить в конце одну букву. «Патч».

– Что это, Олаф?

– Это выход.

– Так что это?!

– В вашей Википедии термин определяют следующим образом: «Патч – информация, предназначенная для автоматизированного внесения определенных изменений в компьютерные файлы». И пусть вас не смущает слово «компьютерные». Не будем формалистами, Док. Человеческое тело и его душа – суть тот же самый компьютер, только гораздо более высокого уровня, созданный с применением таких технологий и материалов, о каких человеческий разум имеет лишь самое общее представление, если вообще его имеет.

– Ладно, допустим. Но, коль скоро так, я не вижу вообще никаких проблем, Олаф. Вы-то обладаете такими технологиями.

– Да.

– Так в чем дело? Выпустите «патч», как вы его называете, внедрите его в нас, и дело в шляпе!

– Док, я и такие, как я, мы называемся «помощники». Мы помогаем, но не можем и, самое главное, не имеем права ничего делать за вас, вместо вас. Мы можем только помочь вам. Вам придется все делать самим. И еще. Взял «таблэтку» – раз, два, и дело сделано? Так бывает только в сказках, причем не самого высокого пошиба. Да и никакие инопланетяне, никакие «высшие» не помогут – даже если они и существуют.

– А они существуют, Олаф?

– Я не знаю.

– Не знаете или не хотите говорить?

– Не знаю. Так вот, если бы они и существовали, эти самые инопланетяне, – у них выше крыши своих проблем на своих «инопланетах».

– А как же контакт, космическое братство, ну все эти дела?

– О каком контакте вы говорите, Док? Вы, когда идете по дорожке, допустим, в пансионате или у себя дома, вы червей и улиток видите?

– Вижу, конечно.

– И у вас возникает желание вступить с ними в контакт?

– Неужели все так плохо, Олаф?

– Именно, Док. Именно. Контакт возможен, если уровни контактирующих адекватны друг другу или только незначительно отличаются. Иначе никакого контакта быть не может.

– А что может?

– А может быть совсем другая ситуация. Представьте себе, что вы фермер. Вам нужно вспахать поле, чтобы потом его засеять той культурой, какая вам нужна. Вы берете трактор, цепляете к нему плуг, доезжаете по дороге до поля, становитесь с краю, нажимаете ручку. Лемеха плуга опускаются, взрезают землю. Вы даете газу, и пошли пахать, проход за проходом. Через пару часов поле вспахано.

– И что?

– А теперь представьте себе, сколько тысяч дождевых червей вы разрезали ножами плуга? Сколько улиток подавили колесами? А они ведь наверняка мечтали о контакте с высшим разумом. Бьюсь об заклад – мечтали. Только этого теперь достоверно не установить. Потому что они…

– …мертвы, – Док закончил фразу вместо Олафа.

– А если бы черви и улитки вылезли на поле перед трактором и человеческими голосами закричали вам: «Эй, стойте-стойте, мы хотим контакта!» Вы бы стали пахать поле?

– Нет, не стал бы.

– Теперь вам понятно, о чем идет речь?

– Теперь понятно.

– Но это мы рассмотрели ситуацию в первом приближении. Давайте мысленно спустимся под землю к червям. Допустим, устраивают они собрание. Выступает один умник, говорит соплеменникам на своем червячьем языке: «Ребята, у нас скоро будут проблемы, и нас не останется. У меня есть патч, давайте внесем его в нашу популяцию. Тогда мы овладеем языком людей и сможем остановить угрозу!» Что ему ответят черви?

– Думаю, пошлют, – ухмыльнулся Док.

– Ага. А через денек-другой и вы со своим плугом – тут как тут. Вот и кончилась история цивилизации червей этого поля. Утрирую, конечно. Но сути это не меняет.

– Опять нет выхода?

– Есть. Внести патч в яйца.

– И что тогда?

– Из них вылупятся черви, способные выучить человеческий язык, ну и… – Олаф загадочно посмотрел на Дока.

– И – что «и»?

– Ничего. Эту молодую поросль просто задавят взрослые особи, и ничего не изменится.

– Вы издеваетесь, Олаф?

– Нет, моделирую ситуацию.

– И что теперь делать?

– Нужно, чтобы в старой взрослой популяции уже были черви, не позволяющие старой популяции задавить молодежь. Стоящие за нее насмерть. Оберегающие ее.

– Где же их взять?

– В случае с червями – вы правы, нигде.

– А если речь идет о человечестве?

– Тогда нужны защитники. Те, кто решит все задачи и проблемы переходного периода и будет содействовать появлению, росту и развитию новых человеческих особей.

– И кто они, защитники?

– Я могу познакомить вас как минимум с одним из них. Да, кстати, в первом приближении мы разобрались с первым условием.

– Когда познакомите?

– Да хоть сейчас.

– Что для этого я должен сделать?

– Встать из-за стола и пойти в туалет.

– Там что, конспиративная явка?

– Нет. Зеркало. Просто посмотритесь в него, Док.

Глава 22

– Уй-ю-ю-юй! – Из гостиной донесся грохот опрокидываемого на пол стула. – Бл-л-и-ин, больно как!

Кадри возникла в дверном проеме спальни, потирая левую коленку.

– Больно?

– А то! Я тут жизнью р-скую[50], за твоими сигаретами в темноте и страшноте пробираясь!

– А чего свет не включила? Иди сюда, поцелую!

– Электричество хозяйское экономила, блин, не иначе. Ну, целуй!

– Не-е-е, я не тебя целовать собирался, коленку!

– Хитрый какой! Маргарите на балу тоже вон коленку целовали, и что, помогло ей? Коленку – коленку всякий сможет, даже вон шкелет из адского пламени, а ты меня саму давай целуй!

– Каа, ты всегда обо все бьешься, что ли?

– Не всегда. Я же линзы сняла. Что, не заметил, Хрюн ты Моржов?

Кадри присела на краешек кровати, прикурила сигарету, отдала Андрею. Подобрала ноги, без труда сложившись в позу лотоса.

– Ладно, я: ну, за дурость за свою поплатилась. Надо было свет включить, так лень же руку протянуть. А бывает, люди всю жизнь в темноте живут. Со мной, классе в третьем, девочка за партой сидела, Оля. Так у нее и отец, и мать – оба слепые. А она со старшей сестрой – они нормальные. Оля брайль читать умела и меня учила – зачем, не знаю, но интересно было. Я сейчас, конечно, все позабыла, а тогда нормально знала. Она мне постоянно экзамены по брайлю устраивала. Слова выбивала, целые предложения. У них же, чтобы написать, нужны особая плотная бумага, металлический грифель – им-то как раз точки и выдавливают, а еще матрица с окошками, чтобы грифель не съезжал. Одно окошко – одна буква или знак препинания. А цифры – те два окошка занимают. А когда пишут, бумагу переворачивают и набивают справа налево, чтобы точки на другую сторону торчали…

– Ладно, Каа, я все равно в этом, как твой любимый Хрюн Моржов в апельсинах. Ты не сказала, что она тебе написала.

– В первый раз, когда я читала, она говорит: я тебе глаза завяжу. А я – не надо, я просто зажмурю. Нет, говорит, ты подглядывать будешь. Я говорю: не буду, слово даю.

– Подглядывала?

– Нет, что ты!

– Ну…

– Что ну?

– Так она – что она написала?

– Да ну ее! Написала «Кадри жопа».

Андрей рассмеялся.

– Ну, а я же читаю. По буквам. Вслепую, не глазами. Вот и читаю: «ка» – «а» – значит, «ка». Потом «дэ» – получается «кад». Ну, еще две буквы я смухлевала, понятно, что там «Кадри». Потом пробел, значит, пустое место – это у них, как и у нас. Читаю дальше. «Жэ», «о» – думаю, что такое? «Пэ» – тут я все поняла, дальше пальцы двигаю, там «а». Молчу. Она такая: чего молчишь? Я ей: сама ты жопа! Она как давай ржать. Я обидеться хотела, да где там – смотрю, уже сама вместе с ней ржу!

Андрей представил себе мизансцену в красках и улыбнулся.

– Я, к ним когда домой приходила, всегда удивлялась, как у них там все устроено. Например, на кухне. Там, как и у нас, шкафы навесные. А в них тарелки, кружки, стаканы – и все аккуратно по местам расставлено и разложено. В других шкафах – там крупы, макароны, и тоже все лежат четко-четко, под прямыми углами, просто как на параде всё. Я воды попила, кружку помыла, в шкаф поставила – а Оля взяла, переставила. Я спрашиваю: зачем? Она говорит: ты не на свое место поставила. Это мамина кружка, мама не найдет, будет искать, расстроится.

– Иди сюда. – Андрей повернулся на бок. Кадри прилегла рядом с ним, глядя ему в глаза. Зеленющие какие, малахит, ты же моя Медной горы Хозяйка – проскользнуло в сознании Андрея. – Знаешь, Каа, я иногда думаю, мы тоже слепые.

– Думаешь?

– Думаю. Вроде смотрим, а очевидных вещей не видим.

– Ты о чем?

– Каа, даже не знаю, как тебе объяснить. Да и себе – не знаю как. Слова тут не помогают.

– Ну и ладно, не расстраивайся. Андрюша… Андрюся… Андрюня… ты не обижаешься?

– На что?

– Ну… ну, что я тебе имена придумываю.

– Нет. Мне, наоборот, приятно.

– Андрюша, можно я тебе вопрос задам? Только отвечать нужно честно.

– Какой вопрос?

– Важный. Для меня важный. Для тебя – не знаю.

– Тебе всё можно.

– А скажи, пожалуйста, ты почему тогда за мной пошел? Ты же в другую сторону шел.

Андрей молчал. Кадри неотрывно смотрела ему в глаза. Приблизила лицо к его лицу и тихо-тихо, едва касаясь губами его кожи, поцеловала в щеку.

– Потому… потому что… я тебя увидел, ты мне навстречу шла. Три твоих шага – раз, два, три – и ты уже у меня за спиной.

– И что?

– А то. Я понял. Если не повернусь и за тобой не пойду, то дальше уже будет не моя жизнь. Неважно – хорошая, плохая. Не моя. Чужая. Совсем чужая. А я хочу – мою. Вот такую, как сейчас. Мне не нужна другая.

Такую. Именно – такую, подумал Андрей. С зелеными глазищами в половину моего неба. С памперсами, горшками, с бутылочками-сосками и присыпками. С куклами с оторванными руками-ногами. С грузовиками без колес и паровозиком с двумя вагончиками по кругу на пластмассовых рельсах. С разбросанными по полу книжками. И с мультиками на телеке. Это все может быть. И будет. Если будут глаза в половину моего неба.

– Ты светлый, – Кадри нашла губами другую его щеку. – С тобой тепло.

– Положение обязывает. Я же теперь горяч-чий эстон-нский пар-рень!

– Вижу-вижу. Вы мне нравитесь, молодой человек. Жаль, мы не представлены друг другу, а то я была бы не против с вами познакомиться!

– Ты завтра со мной?

– Вечером только, утром и днем работаю. И в Рождество, двадцать пятого, в ночь. Зато потом три выходных.

– Тогда я завтра тоже. Прямо до вечера. Хочу устать зверски, а тут – ты: чтобы дверь открыла, монитор выключила, сказала «хватит».

– Скажу, конечно. Только, думаю, картинка будет другая.

– А?

– Приду, а ты спишь на диване.

– Не, ну куда там! Я просел по срокам. Нужно нагнать за завтра.

– Нагонишь. Я, кстати, два эпизода твоего «Владивостока» скачала.

– И как тебе?

– Нормально. Цепляет. Только мне все время смешно было.

– Как это – смешно? Там же без юмора всё.

– Да не от этого смешно. Смешно, как они между собой разговаривают. Как-как? Твоими словами разговаривают! Я их слушаю, а слышу тебя.

– Ну так ты со мной знакома, хоть мы друг другу и не представлены, – Андрей притянул Кадри к себе. – А зрители-то меня не знают, так что не проблема.

– Ладно, не злись, Андрюшонок!

– Я не злюсь. Мне приятно. Слушай, я есть хочу.

– Ну тогда одевайся, ресторан еще открыт.

– Да лень мне в ресторан. Пиццу хочу.

– Тогда доставку закажи. Только тебе все равно придется вниз на улицу идти, курьера встречать.

– Почему?

– А тут ресторанных курьеров в отели не пускают.

– Что, настолько дела плохи у отелей?

– Ну это у кого как. Но курьеров не пускают, чтобы не мешали туристов кормить отельной едой.

Андрей позвонил в пиццерию.

– Одевайся, – Кадри накинула халат и села в кресло возле косметического столика. – Тут совсем рядом. Приедет сейчас на мотороллере со своим светящимся ящиком, будет тебя искать, волноваться.

За Андреем мягко защелкнулась входная дверь. Кадри подошла к балконной раздвижной панели, прислонилась лбом к твердому холодному стеклу – с другой его стороны было совсем темно. Гул моря, шум ветра. И темнота.

Пятнадцать лет назад тоже была темнота, и ветер гулял в верхушках деревьев. Она ждала выписки из отделения. В коридоре. А врач все был занят и занят. Наверное, привезли кого-то – она видела, как доктор Сепп, на ходу надевая вынутую из кармана рубашки операционной формы мятую шапочку, шел в оперблок. В коридоре совсем темно, лампы дневного света перегорели, кроме одной, что возле дверей в операционную – да и та светила неровно, помигивая время от времени. Кадри стояла – вот так же, как сейчас, прислонившись к холодному стеклу. Больничное все давно сдала, одетая уже в свое. Пальто рядом лежало, на банкетке возле стены. Холодно почему-то стало, надела пальто.

Сепп вышел из оперблока. Уставший, лицо в свете мигающей лампы серо-зеленое. Сказал – минуту. Пошел в ординаторскую. Походка прихрамывающая, спина сутулая. И правда, возвратился вскоре с выпиской. Готова была заранее.

Кадри стояла напротив, в замешательстве крутила пуговицу на пальто. Сепп приоткрыл окно, закурил что-то дешевое и вонючее. Пуговица оторвалась от ткани, осталась между пальцами. От ребер металлической петли пальцам стало больно.

– Там всё написано, – выдохнул дым в щель между окном и косяком рамы, не глядя на Кадри.

– Я понимаю, что там написано. Вы скажите словами, если можно.

– Что вы хотите, чтобы я вам сказал?

– Вы сами знаете.

– Девушка, милая! Я не Господь Бог. Прогнозов дать не могу. Диагноз четко в выписке сформулирован. Остальное от меня не зависит.

– А от кого?

– Ну уж точно не от меня. Нужно заниматься собой, нужно лечить осложнения.

– Я буду…

– Предостерегу вас. Все говорят – буду. Мало кто делает.

– Я буду…

– Надеюсь. Вам не следовало делать того, что вы сделали. Я сожалею, что вынужден вам это говорить.

– Доктор, неужели нет шансов?

Сепп выбросил окурок в окно. Закрыл раму. Взял Кадри обеими руками за плечи.

– Деточка, тебе сколько лет?

– Восемнадцать.

– Ты молодая, соматически сохранная. Нужна профилактика. Нужно постоянное наблюдение. И лечение, если потребуется – безотлагательно, а не когда-то там «потом»! Я знаю две клиники – Стокгольм и Цюрих, там, возможно, справятся.

– А у нас?

Сепп повернулся и медленно, прихрамывая, двинулся в темноту, туда, где молочно-белым матовым стеклом светилась дверь отделения, отпустившего Кадри.

– Пицца приехала! – Андрей, пахнущий холодным ветром, аккуратно положил на стол коробки.

– Ну вот, сейчас наемся на ночь, а потом приснятся слоны на ушах. Пойду за тарелками.

– Каа, не хочу тарелки. Нам тут салфетки и картонные всякие штуки положили. Давай свинячить!

– Давай, Хрюн Моржов!

Андрей грыз пиццу с хрустящей корочкой, запивал томатным соком и совершенно примитивно, без всяких там эстетизма и интеллигентности думал: господи, ну какая же красивая баба! С какой стороны ни посмотри – бывает же такое!

Андрей был в курсе, что такое бывает. Теоретически бывает. В книгах описано, в кино снято. Цену книгам и кино Андрей знал – сам был не чужд. Но вот чтобы практически, и не просто где-то там, а здесь и с ним! Странное растущее чувство заполняло его, как гелий, поднимало, тащило в полет. Но вот назвать чувство он не мог – сразу появлялся страх, что, будучи названным, оно растворится, исчезнет. Андрей не хотел пошлости слов. Не надо слов, хочу только ощущений.

– Андрюш, давай спать! Глаза сами закрываются.

– Ты иди, Каа. Я следом. Я сейчас.

На краю дивана в гостиной лежали джинсы и свитер из ангорки, снятые им с Каа еще утром и больше не пригодившиеся ей сегодня. Андрей взял свитер – нежно, как маленького ребенка, и зарылся в него лицом. Все на свете скоротечно и неправильно. Все неверно и зыбко. Кроме меня и ее.

В юности Андрею время от времени снился один и тот же сон. Что он в родительской квартире, но родителей с ним нет. Только квартира немного не такая, какой должна быть. В какую комнату ни войди – в ней обязательно есть еще одна дверь. А за той дверью – другая комната, и тоже со второй дверью. Андрей блуждал по анфиладам комнат, обставленных какой-то дорогой, очевидно в кино им виденной, модерновой мебелью, и одна мысль посещала его в такие мгновения: это же все мое – так почему я об этом ничего не знал раньше, почему я здесь впервые, если оно мое и я всему здесь хозяин?! Вот и теперь, наяву – надо же было столько лет ходить кругами, чтобы вот так, как сейчас, открылись все анфилады, стали реальной реальностью! И столько еще всего у нас впереди!

Прежде чем выключить свет, он стоял и смотрел на нее спящую. Морщинки на лбу расправились. Припухлость под глазами стала меньше. На лице застыла легкая улыбка.

Утром Кадри красилась у зеркала. Андрей, усиленно притворяющийся спящим, любовался ею, оставив лишь щелочки между зажмуренными веками. Закончив, встала, взглянула в окно.

– Вставай, соня, вставай, малыш! Что сейчас тебе покажу-у-у…

Андрей обнял ее сзади, прижал к себе. Руки утонули в теплой ангорке.

– Там!..

За окном – вдали, над полем, висело молодое солнце. А под ним танцевали в небе тысячи птиц.

«Ave, Caesar, morituri te salutant!»[51] – ужаснулся внезапной мысли Андрей.

Глава 23

– Что для этого я должен сделать?

– Встать из-за стола и пойти в туалет.

– Там что, конспиративная явка?

– Нет. Зеркало. Просто посмотритесь в него, Док.

Олафу явно нельзя было отказать в изощренном, даже извращенном, чувстве юмора.

Док в жизни занимался разными вещами. Иногда – очень разными вещами, причем одновременно. В бизнесе ведь так: специализация – удел производственников и управленцев. Те же, кто бизнесы создают и выращивают, зачастую не имеют ни профессий, ни дипломов. Док привык решать нестандартные задачи, такие, что в учебниках не описывают. Но предъявленный ему Олафом мгновение назад вызов явно превосходил все то, с чем Док когда-либо имел дело. Предложение Олафа вообще располагалось в какой-то другой плоскости.

Док вспомнил добрую широкую улыбку своего институтского преподавателя по психиатрии. За давностью лет его имя в памяти не сохранилось, но вот тембр голоса и улыбка – были на месте. Вальяжный психиатр на занятии внимательно опрашивал больного, потом благодарил его, провожал, плотно закрывал дверь и спрашивал у студентов, с особой ласковой интонацией:

– Ну, что скажете, молодые коллеги, – наш пациент?

Я теперь точно «наш пациент», рассмеялся про себя Док. Тем временем Олаф, после небольшой паузы, продолжил.

– Вот смотрите, Док, что это, так элементарно – патч «поставили» в новое поколение, и прямо с завтрашнего дня все стали другие? Если бы так просто… Нет. Ни культуру общества, ни этику невозможно передать патчем. Ведь мы вносим изменения в поколение детей, и то не во всех, а только в отдельных особей.

– Как так, Олаф? Почему не во всех? Что, не все достойны?

– Док, свобода воли. Родители будут решать, получат ли их дети патч или вырастут безо всяких фундаментальных изменений. И что-то мне подсказывает, что далеко не все родители будут рады прогрессивным изменениям в детях.

– Я понимаю, Олаф, но все же – почему?

– Они так воспитаны, Док. Они с этим выросли. В человеческой культуре считается нормальной селекция растений и животных. Никто даже не задумывается, хорошо это или плохо – получать организмы с заранее заданными характеристиками. Но вот когда речь заходит о человеке…

– Послушайте, Олаф, я толстокожий, в силу профессиональных качеств и опыта, но ваш последний пассаж напряг даже меня. Что это значит – «когда речь заходит о человеке»? Тут уже не просто допущение, тут конкретная евгеника!

– Док, так же как и вы, я не имею отношения к фашизму и не разделяю его идеалов. Никакая у меня не евгеника. И я докажу вам это на раз.

– Доказывайте.

– В мире ежегодно рождаются сотни тысяч, если не миллионы, детей с тяжелыми патологиями. Многие из них нуждаются в реконструктивных операциях на сердце и сосудах, на легких, на почках, на печени – уже в раннем младенчестве.

– Кому, как не мне, это знать, Олаф.

– Поэтому я и избрал пример, близкий к вашему профессиональному опыту. Кроме того, еще большее количество детей страдает инсулинозависимым диабетом и нуждается не только в синтетическом инсулине, но и в средствах его доставки и введения в организм – например, в инсулиновых помпах. Дети с патологией опорно-двигательного аппарата не могут жить без инвалидных кресел с автономным электропитанием и продвинутыми системами контроля и управления. Я могу сделать этот список в десятки раз длиннее.

– Хорошо, Олаф, я согласен. Но вы не ответили на мой вопрос: почему родители не будут рады прогрессивным изменениям в детях?

– Потому, мой старший друг, что родители здоровых детей считают, что у их отпрысков все и так хорошо. Родители детей больных гораздо умнее – вы только попробуйте, отнимите у их ребенка какой-нибудь кислородный аппарат или устройство для введения инсулина! Они вам голову открутят! А тем не менее их дети были рождены без этих технических устройств. Сначала из мамы появился ребенок, потом плацента. Никакая инсулиновая помпа, концентратор кислорода и автономная коляска из чрева матери следом не рождались! Но почему-то родителей это не смущает. И вы, Док, лучше меня знаете почему.

– Знаю. Потому что без этих технических устройств или без производства реконструктивных операций их дети умрут.

– Именно! В самую точку! Родители больных детей отличаются от родителей так называемых здоровых тем, что понимают – с их детьми далеко не всё в порядке. И им просто некуда деваться. А родители здоровых пребывают в иллюзиях, что все и так замечательно. Какой патч? Зачем он им? Работает старая директива «после нас хоть потоп». И тот факт, что потопа можно будет избежать, они просто пропускают мимо ушей.

– Знаете, Олаф, мне давно встретилась одна даосская притча, ровно на ту же тему. Ее автор – Владимир Тарасов, человек мудрый и известный[52]. Один мудрец каждый день кормил обезьян орехами. Однажды он сказал: «Дорогие обезьяны, орехов стало мало; теперь я буду вам давать утром только три килограмма, а вечером четыре». Обезьяны пришли в ярость. «Ну, хорошо, хорошо, – рассмеялся человек, – я вам буду давать утром четыре, а вечером три!» Обезьяны обрадовались.

– Вот видите, Док. Мы с вами ответили на ваш вопрос. А коль скоро ситуация складывается так, а не иначе, значит, рядом долгое время должно быть старое и новое. Бок о бок, в режиме сосуществования. Без вражды. При этом старое не должно жрать новое, напротив – оно должно защищать новое. А новое не должно паразитировать. Оно должно впитывать культуру из старого. Это как дозаправка в воздухе, один в один. Поэтому никак невозможно просто заложить новые принципы в головы новых поколений. Они должны воспитываться параллельно со старыми, должны впитывать старую культуру, но на фоне новой этики. Простая «накачка тел и мозгов» обречена на провал. Пока индивидуум не осознает, что эта этика и есть его настоящая основа, она не будет принята. А новая этика в корне не признается старым социумом. Вот где собака порылась, как любил говорить ваш недавний лидер с неоднозначной репутацией.

– Да, Олаф, я вижу, что речь не идет о каком-то простеньком эксперименте. Дело не в патче, совсем не в нем. Чтобы обеспечить результат, придется рядом с «новыми» детьми выстроить целую поддерживающую экономическую, политическую, социальную и этическую систему…

– Теперь вы видите, Док, что такая задача не по плечу отдельному человеку и даже отдельному поколению людей. Поэтому я хочу обсудить с вами еще один момент. Решение задачи потребует ума, времени и денег. Ума вам не занимать, время – надеюсь – у нас с вами впереди есть. Поговорим о деньгах. Я знаю, что вы человек состоятельный. Но даже вашего состояния не хватит на то, чтобы обеспечить хотя бы десятую долю решения задачи. Более того, было бы наивным считать, что вы прямо со следующей минуты начнете тратить на эту задачу свои собственные средства. Наверняка у вас были, есть и будут другие планы касательно ваших материальных ресурсов. Не правда ли?

Док молча кивнул.

– Но в наших силах обеспечить вас достаточным ресурсом для решения задачи.

– Каким образом, Олаф?

– Достаточно изощренным. Ну вот представьте себе, что есть хороший – да что там хороший – просто замечательный и достойный человек, работающий где-то по найму и получающий, скажем, в качестве зарплаты после налогов шестьдесят тысяч долларов в год. У него семья, расходы, проблемы, вот все это – как у всех нормальных людей. Сколько такой человек может потратить в год?

– Ну, тысяч сорок-пятьдесят.

– Правильно, Док. А шестьдесят может?

– Может.

– А сто?

– Ну, если у него есть накопления, то может – но в это уже верится с трудом.

– А миллион долларов?

– Если он не занимается наркотрафиком, то точно не может.

– Отлично. А теперь, Док, давайте рассмотрим для примера другого человека. Ну хотя бы вас. Вы располагаете определенным ресурсом, складывающимся из дивидендов от ваших бизнесов, банковскими депозитами, ценными бумагами. И все это находится под управлением людей, кому вы не без основания доверяете, и генерирует устойчивую прибыль изо дня в день. Можете ли вы потратить миллион долларов за год?

– Да.

– А десять?

– Да.

– А триста миллионов?

– Нет, не могу. Эта сумма выходит за границы моего существующего ресурса. У меня просто нет таких денег. Чтобы их найти, мне придется реализовать мои активы, в настоящее время не обменянные мной на наличные деньги.

– То есть вы недостаточно богаты, чтобы потратить триста миллионов долларов?

– Да, я недостаточно для этого состоятелен.

– Вы ошибаетесь, Док. Ваш пул денежных средств представляет собой производное от доходности и прибыльности ваших бизнесов. Вы в любой момент можете открыть еще один, или два, или три бизнеса.

– Конечно, могу.

– Прекрасно. А эти один, два или три бизнеса могут «взлететь» так, что мало не покажется?

– Могут.

– И вот вы уже с легкостью тратите за год триста миллионов долларов, полученные вами от новых бизнесов.

– Но как я обеспечу их взлет и такой потрясающий кэш-фло?

– Вам не придется этого делать. Этим займемся мы.

– «Помощники»?

– Помощники. И обратите внимание. Поскольку все ваши бизнесы легальны, со всех ваших доходов уплачены все налоги – никому и в голову не придет задаваться вопросом «откуда деньги». Все источники средств прозрачны, механизм возникновения каждого доллара можно отследить. И ни у кого не вызовет настороженности факт: почему год назад вы не тратили эти триста миллионов, а теперь тратите.

– Интересная конструкция, Олаф!

– Это не конструкция. Это схема. Но в ней есть одно ограничение. Всю работу по проекту вы делаете бесплатно.

– Не понял. Что значит – бесплатно, если вы за счет своих действий снабжаете меня практически неограниченным ресурсом! Это вы называете «бесплатно»?

– Да, бесплатно. Вы работаете точно так, как работает любой порядочный благотворительный фонд – получаете процент от средств на обеспечение оперативной работы, но не более того. Вы не зарабатываете прибыль на том, что получаете с нашей помощью. Все эти деньги вы тратите на проект. Более того, вы тратите свои силы и прикладываете к движению проекта свой разум, что, на самом деле, бесценно.

– Справедливо, Олаф. Не вижу здесь противоречий.

– Я тоже.

С этими словами они покинули тихий ресторанчик в глубине кварталов Паттайи. Наутро Олаф и Док встретились вновь, на этот раз опять на катере Олафа.

– Сегодня у нас с вами другая тема, техническая, – начал Олаф, – и она очень важна. Столь же важна, сколь и парадоксальна. Жду ваших вопросов по ходу моего изложения. Тема совершенно не освещена в широком дискурсе. Вот, смотрите, столько уже времени прошло, а начни копать официальную литературу – и почти никаких упоминаний, и уж точно никаких дискуссий. Иногда бывает, сам факт – мелкий и вроде как внимания-то недостойный, а за ним – шлейф, такой, что даже не знаешь, куда спрятаться от споров и обсуждений. А тут – все наоборот. Такое впечатление, что происходит искусственное замалчивание и выпиливание из контекста любых упоминаний, даже отрицательных. То есть даже реплик вроде «да они дебилы все, чего они там курят?!» – вот даже такого поноса не найти. Странно? Но давайте обратимся к фактам и – пока – не будем давать никаких эмоциональных оценок. Чтобы впросак не попасть. Кстати, вы знаете настоящее значение слова «просак»?

– Нет.

– Просак – это часть женской промежности, промежуток у женщин между влагалищем и анусом.

– Любопытно, Олаф.

– Так вот. В позапрошлом, девятнадцатом веке жил-был такой лорд Джордж Дуглас Мортон, он же 16-й граф Мортон, член, между прочим, Лондонского королевского общества. Понятно, человек был видный, в науке отнюдь не случайный, и при всем том близкий друг небезызвестного мистификатора Чарльза Дарвина. Кстати, сэр Мортон не только первым описал интересующий нас сейчас феномен, но и дал ему название – «телегония». Итак, он задался вопросом: что будет, если скрестить ежа и ужа?

– Полтора метра колючей проволоки?

– Ну, где-то так. Но поскольку ни того ни другого у него не было, ему пришлось довольствоваться подручными средствами и возможностями собственной конюшни. Он устроил случку своей дотоле девственной чистопородной английской кобыле с самцом зебры. Не знаю уж, насколько эстетично все выглядело, но результата процесс не возымел – потомства не получилось. Мортон подождал некоторое время и затем скрестил чистокровного английского скакуна со своей кобылой, уже в прошлом «познавшей» прелести интима с зеброй, хотя интим, как мы с вами помним, и не закончился оплодотворением.

– И как?

– Тут-то и начались странности. У чистопородной английской кобылы, покрытой чистопородным же английским скакуном, родились жеребята со следами полос зебры на крупе! Отсюда на первый взгляд совершенно дикий обычай у этих, которые «любовь и голуби», – если чистопородную голубку потоптал дикарь, он же сизарь, то участь ее незавидна.

– Это как?

– Ее жизнь заканчивается. Ей сворачивают голову.

– Что за дикость?

– Как сказать. Ее птенцы уже будут не чистопородными. Это вы еще с заводчиками собак не разговаривали, вот где «ужасы нашего городка». После Мортона тема не заглохла. И это уже свидетельство, что в данном конкретном случае нет дыма без огня. Современники и Мортона, и Дарвина, профессора Флинт и Феликс Ле-Дантек, подхватили эстафету аристократа-конелюбца. Они поставили целые последовательные серии опытов на птицах и животных. Феликс Ле-Дантек выпустил книгу в 1899 году, в Москве, между прочим, под названием «Индивид, эволюция, наследственность и неодарвинисты». Так вот, 24-я глава у него так и называется: «Телегония, или Явление первого самца».

До середины двадцатого века в разных странах было проведено множество исследований, и результаты их не понравились ученым. Оказалось, что эффект телегонии распространяется не только на животных, но и на людей. Чисто методически это совершенно понятно. Вряд ли с биологической точки зрения человек далеко ушел от животного. Если вообще куда-либо ушел.

Описаны случаи, когда белая женщина от белого мужчины рожает ребенка с черной или смуглой кожей. И если «неправильный» цвет кожи можно, соблюдая политкорректность, объяснить какой-то там эфемерной якобы наследственной патологией пигментных клеток кожи, да еще и умное словечко «хроматофоры» ввернуть, то вот куда деть негроидные черты лиц таких новорожденных?! А ведь по мере их роста признаки негроидности отнюдь не исчезают – они остаются постоянными или, напротив, усиливаются! Вот это поворот!

Начинают разбираться, и оказывается, что первым половым партнером при незащищенном сексе – это важно, сперма попала в половые пути! – так вот, первым половым партнером в ее жизни был негр. Причем описаны случаи наследования не только внешних, то есть фенотипических признаков первого полового партнера, но иногда и его предрасположенностей к развитию заболеваний: психических, заболеваний крови и даже венерических.

– А как это? Как можно унаследовать венерическое заболевание? Как оно может развиться без взаимодействия с возбудителем?

– Согласен, Док, само заболевание не получить никак. Но предрасположенность наследуется вполне. Одному при предъявлении возбудителя не будет ничего, а у другого – заболевание разовьется по полной программе.

И вот, как только существование феномена телегонии было научно зафиксировано, внезапно исследования и публикации по проблеме оказались засекречены, а вместо этого была развернута вялотекущая кампания дискредитации явления. То есть подход «не упоминать, а если избежать упоминания не удается, давать негативную окраску» заработал, как он обычно и применяется у политтехнологов и пиарщиков. Так телегония стала лженаукой.

Одновременно в Англии и США был запущен социальный феномен «сексуальной революции», сопровождаемой, помимо промискуитета, то есть полной беспорядочности половых отношений, еще и оборотной стороной медали – «гомосексуальной революцией». В результате численность представителей белой расы стала стремительно сокращаться. Если в 1910-м белое население составляло примерно одну пятую мировой человеческой популяции, то сегодня при всем желании нарисовать цифры более 6–8 процентов никто из социологов и антропологов не решается. Бывает, что в семьях, когда ребенок не слушается отца, тот с досадой говорит: «Ну в кого ты у меня такой?» Так вот, этот вопрос не ребенку, а его матери следует задать. Правда, сомнительно, что она будет отвечать, даже если подспудно понимает, где тут на самом деле «собака порылась». Вопрос следует формулировать иначе. Кто же был ее первым мужчиной? Вот как он должен звучать!

Мэла Гибсона в Голливуде не любят. Вместо того чтобы устраивать мордобои и попадать в светскую хронику, он снимает неудобное для массовой культуры и истеблишмента кино. Одни «Страсти Христовы» чего стоят! За девять лет до «Страстей» Мэл снял не так нашумевшую ленту «Храброе сердце». Там король Англии Эдуард Длинноногий, ненавидящий Шотландию и шотландцев, говорил открытым текстом. Со всех экранов говорил: «Беда Шотландии – избыток шотландцев. Если нам их не победить, то мы должны их выродить. Пора восстановить старый обычай „приманоктис“ – права первой ночи». Таким образом, если шотландская девушка выходит замуж, то английские наместники получают право вступить с ней в интимную близость в ее первую брачную ночь. Вот вам и – не победим, так выродим. Это, между прочим, Средние века, а тогда ни о какой телегонии не было и речи.

– Речи не было. А о феномене знали? Может, это художественное допущение экстравагантного мистера Гибсона?

– Увы, нет. На самом деле, о телегонии знали еще раньше. Не знаешь, где найти самое древнее упоминание? – читай Библию. Там за позднейшими наслоениями и повсеместными перевираниями встречаются прелюбопытнейшие факты. А факты, как известно, вещь упрямая, от эмоций не зависимая и на дрейф идеологических и теологических конструктов не реагирующая.

Вот «Бытие», смотрим главу 38-ю. «В то время Иуда отошел от братьев своих и поселился близ одного Одолламитянина, которому имя: Хира. И увидел там Иуда дочь одного Хананеянина, которому имя: Шуа; и взял ее и вошел к ней. Она зачала и родила сына; и он нарек ему имя: Ир. И зачала опять, и родила сына, и нарекла ему имя: Онан. И еще родила сына и нарекла ему имя: Шела. Иуда был в Хезиве, когда она родила его».

Переводим с библейского на бытовой. Иуда отошел от братьев своих, то есть евреев, и женился на нееврейке, то есть хананеянке. Иными словами, он нарушил основной закон иудаизма, согласно которому еврей должен жениться исключительно на еврейке, потому что принадлежность к роду передается по матери. «И взял Иуда жену Иру, первенцу своему; имя ей Фамарь. Ир, первенец Иудин, был неугоден пред очами Господа, и умертвил его Господь».

Итак, Ир умер, не успев оплодотворить свою Фа-марь. И что тогда приказал мудрый Иуда своему среднему сыну Онану? А вот что: «И сказал Иуда Онану: войди к жене брата твоего, женись на ней, как деверь, и восстанови семя брату твоему». Восстанови семя – вот и феномен телегонии проявился, пережив века, народы и континенты. Опять переводим с библейского на бытовой. Ир был первым мужчиной у Фамари. Он оставил в ней свои образы, информационные образы на полевом уровне, на уровне управления реальностью. И теперь было нужно только мужское семя – причем в данном конкретном случае оно было близкородственным, что облегчало задачу – чтобы она родила ребенка от умершего мужа. И, заметьте, никаких чудес. Однако Онан рассудил иначе. «Онан знал, что семя будет не ему, и потому, когда входил к жене брата своего, изливал [семя] на землю, чтобы не дать семени брату своему». Онан знал, что ребенок будет совсем не его, а умершего брата. Онан знал о сути феномена телегониии и выступил против кровосмешения. Ну а древние пиарщики быстро перевернули проблему с ног на голову – так Онан стал основателем онанизма.

На самом деле, Онан пошел против требования своего отца, потому что не хотел участвовать в том, что считал неестественным. А вот и воздаяние ему: «Зло было пред очами Господа то, что он делал; и Он умертвил и его». Но Онан твердо знал, что уже его отец нарушил законы иудаизма: сам женился не на еврейке, старшему сыну привел жену нееврейку. И положил конец безобразию, хоть и ценой собственной жизни!

Что же делать, если нежелательный контакт все же произошел и нежелательный образ первого мужчины уже присутствует в женщине? Особенно это было актуально в Средние века, когда далеко не все половые контакты совершались при взаимном согласии и непротивлении сторон. Вот вам жизненный пример. В результате набега врагами изнасилованы девочки. Тогда старшие племени отдавали девочек жрецам. Жрецы проводили обряд очищения информационных образов, иными словами – стирали чужеродную информацию. Обряд был очень энергоемким, он забирал у жреца энергию трех лет жизни при «обработке» только одной девочки. А если девочек несколько, то сколько же нужно жрецов? После обряда девушка оставалась жить подле жрецов. Почему? Потому уже знали, что она «чистая». У жрецов были сыновья, поэтому жрец выдавал ее за своего сына, и она продлевала его род.

– Постойте, Олаф! Что за жрецы? Какими технологиями они пользовались? А вот здесь возникает вопрос: насколько оно соответствует истине? Может, это все сказка?! Тем более что метод и алгоритм очищения, как я понимаю, утерян. Все, что есть сегодня, это эзотерическая начетническая литература с обилием возможных толкований. Это попросту беспомощно. Можно сколько угодно рассказывать сказки и истории, но одно дело – сказка, и совсем другое – взял и сделал!

– Правильно, так и есть! – ответил Олаф.

– Так ведь никто не может – взять и сделать!

– Вы. Вы сможете, – тихо сказал помощник Олаф.

Глава 24

В вестибюле возле стойки портье кучковалась русская экскурсионная группа – собирались ехать в Лачи, в Купальни Афродиты. Шумели, смеялись, ходили туда-сюда – автобус с экскурсоводшей опаздывал. Зазвонил телефон портье. Кадри сняла трубку.

– Алё, девчонки! Кадри, ты? Блин, займи их там еще минут семь, ну пли-и-и-з, чтобы не разбежались, потом же хрен их соберешь!

– Чего у тебя случилось?

– Да этот придурок проспал. Только-только приехал за мной, бормочет чего-то про будильник, козлина.

– Ладно, не беспокойся, разберусь.

Кадри вышла из-за стойки.

– Дамы и господа! Доброе утро и, пожалуйста, минуточку внимания! Ваш автобус задерживается на несколько минут. Не расстраивайтесь, это даже к лучшему. По пути вплоть до конечной точки остановок у вас не будет. Ехать не меньше часа. Так что используйте образовавшееся время, чтобы взять с собой кофе или фраппе из бара. Вы наверняка знаете – у нас подают один из лучших кофе в городе.

На диване справа капризничал мальчик лет трех с половиной. Отец, седоватый, пожилой, предпочел не вмешиваться и ушел на улицу. Мать, совсем молоденькая, бестолковая, растрепанная, с пунцовыми от стыда щеками, явно не справлялась.

– Не хочу-у-у, не пое-е-е-ду! Не хочу-у-у-у! В бассейн хоч-у-у-у!

Мать резко дернула за руку, мальчишка завопил еще громче. Кадри подошла к дивану, села так, что ребенок оказался между ней и матерью.

– Сказку хочешь?

– Не хочу-у-у-у!..

– А ты послушай.

Однажды маленький Кенгурёнок устал за день и сел на горку смотреть на закат солнышка. Кенгурёнок поправил очочки, притянул длинные уставшие ножки к животику и замер, глядя светлыми теплыми глазиками в небушко. А небушко было синее-синее, теплое-теплое, и по нему плыли теплые пузатые желтые облака.

Одно Облачко посмотрело на Кенгурёнка и сказало:

– Здравствуй, Кенгурёнок, давай будем с тобой дружить.

А Кенгурёнок поправил очочки и сказал:

– Давай, Облачко.

И спросил:

– Облачко, а как мы будем дружить?

Облачко призадумалось, тоже поправило свои облачные очочки и тихо сказало:

– Это значит – мы будем всегда вместе. Ты и я.

Потом Облачко наморщило лобик и добавило:

– И еще, мы будем друг другом любоваться. Всегда.

Кенгурёнок посерьезнел и тихо вздохнул:

– Нет, Облачко, так не бывает.

– Почему, Кенгурёнок? – спросило Облачко.

– Потому что, – ответил Кенгурёнок, – пройдет время, и ты забудешь обо мне, Облачко. Ты ведь вон какое, – Кенгурёнок замялся в поисках подходящего слова, – …летучее.

– Ну и что? – вздохнуло Облачко.

– Так ты улетишь от меня прочь, – сказал Кенгурёнок и отвернулся.

Он больше не смотрел на небо. Он смотрел куда-то в другую сторону. А почему он смотрел в другую сторону? Нам-то откуда знать.

– Ты не сердись, Кенгурёнок, – сказало Облачко, – я все равно всегда буду с тобой.

– Неправда твоя, Облачко, – всхлипнул Кенгурёнок, утирая капающие слезки, – ты улетишь далеко-далеко, и даже я, быстрый Кенгурёнок, буду не в силах догнать тебя.

А слезки все капали и капали с кенгурячьего носа. Потом слезки высохли, но что-то продолжало капать. Это вместе с Кенгурёнком плакало Облачко. Оно становилось все меньше и меньше, тоньше и тоньше. А шерстка Кенгурёнка заблестела от влаги, очистилась от пыли и стала блестящей и теплой.

Когда слезки кончились, кончилось и Облачко. Кенгурёнок посмотрел в лазурь и увидел – а может, услышал:

– …я же говорило, я всегда буду с тобой, Кенгурёнок…

– …а я с тобой, – прошептал усталый Кенгурёнок, поправил очочки и заснул.

Во сне они вдвоем гуляли по небу и держались за руки – или что у них там.

Мальчик теплой влажной ладошкой держал Кадри за палец, ловя каждое слово.

– Тетя, а вы мне еще сказку расскажете?

– Конечно, расскажу. Вот вернетесь с экскурсии, так и расскажу. Тебя как зовут?

– Ваня!

– А я тетя Кадри.

Мать Вани с восхищением смотрела на Кадри.

– Это вы сочинили?

– Нет. Просто прочитала однажды, запомнила.

– Спасибо вам!

– Не за что.

Взмыленная экскурсоводша влетела в вестибюль. Кадри поднялась с дивана.

– Дамы и господа! Ваш автобус у подъезда. Не забывайте ваш кофе, а также сумки с фотоаппаратами и видеокамерами! Счастливого пути!

– Кадри, спасибо-спасибо-спасибо! – экскурсоводша чмокнула Кадри в щеку.

– Ладно, Вера, не гони, сочтемся как-нибудь, – ухмыльнулась Кадри.

Зервас зашел с улицы через центральный вход. Странно, подумала Кадри, ему со своей парковки ближе до кабинета через служебный.

– Зайди! – И, не останавливаясь, двинулся к лифту.

Зервас стоял спиной к двери, молча курил. Кадри вошла, остановилась на полпути между дверью и столом для совещаний.

– Ты что вчера устроила?

Голос его звучал глухо и даже как-то растерянно. Заложили, поняла Кадри. Ну, чему бывать…

– Ты меня как директор спрашиваешь или как мужчина?

Зервас молчал, тяжело дыша.

– Не отвечай вопросом на вопрос!

– Что тебя не устраивает, Зервас?

– Я не позволю превращать мой отель в бордель!

– Зервас, – Кадри без приглашения прошла в угол кабинета, удобно уселась в кресло, вытащила сигарету из пачки, прикурила, затянулась и с силой выпустила дым, – ты свою жизнь превратил в бордель, а рассуждаешь про отель. «Мой отель»… Отель не твой. Не ломай передо мной дешевую комедию.

– Как ты смеешь, сука?! – На шее Зерваса набухли вены, а кожа лица мгновенно приняла синюшно-пунцовый оттенок. Каракатица какая-то, блядь, а не мужик, ухмыльнулась Кадри.

– Согласна, да, сука. Ты прав, любящий муж и отец. А ты – кобель. И мне тебя жаль.

Зервас сел на свое место за столом. Красный, в испарине, волосатые руки сжаты в кулаки.

– Ты уволена!

– Oled igavene kuradi lambanikkuja![53]

– Что ты сказала?!

– Спасибо, и удачи во всех ваших начинаниях, господин директор!

Наташа, опустив глаза, стояла за стойкой.

– Слушай сюда, коза. Вернется экскурсия с Купален Афродиты, там мальчик маленький. Зовут Ванечка. Я ему сказку обещала, но уже не расскажу. Ты расскажешь вместо меня!

– Какую сказку? – сбивчиво затрещала Наташа. – Я сказок не знаю, какую надо сказку?!

– В интернет залезь, выучи. Хорошо выучи, с выражением, чтобы не сбивалась. Сказки рассказывать – не начальству стучать, блядина. Тут голова требуется.

Кадри вышла на улицу. Солнце светит, море плещет, небо на землю не упало, жизнь продолжается! Достала телефон.

– Марулла! Я согласна! Буду через час, хорошо? – И сделала второй звонок.

Михалис подъехал к отелю, еще издали мигая фарами. Кадри стояла не шелохнувшись, смотрела на него в упор.

– Выйди, дверь открой! Не эту. Заднюю.

Села в машину.

– В Неа Диммата. Счетчик включи.

Весь час пути молчала. Когда подъехали к дому, положила на водительский подлокотник пятьдесят евро.

– Спасибо тебе!

– За что?

Михалис обернулся, весь поникший, жалкий.

– За всё. Не держи на меня зла. И прощай.

Через час, получив ключ от гостевого дома, стоявшего в дальнем углу двора, Кадри открывала входную дверь. Чисто, уютно, три комнаты. Ну, вот здесь мы и будем жить. Только кровать в спальне коротковата, с его-то ростом нормально не поместиться, придется стул подставлять. Или кровать новую купим, надо же с чего-то начинать! – рассмеялась озорной мысли Кадри.

Старенький «рав-четыре» оказался припаркован на заднем дворе. Надо же, первый раз в жизни у меня служебная машина!

Кадри вывела джипчик на улицу, затворила за собой скрипучие ворота и поехала в Пафос. На «Е-701» возле Киссонерги дорога входила в пологую дугу. В конце дуги стояла полицейская машина. Свисток, взмах жезла. Это залёт, усмехнулась Кадри. Остановилась, достала документы, открыла окно.

– Здесь знак «пятьдесят», у вас семьдесят два. Читать не умеете? – полная дама средних лет в форме сержанта полиции держала перед лицом Кадри экран радара.

– Умею, госпожа сержант. Задумалась.

– О чем задумались?

– О том, какой сегодня день.

– И какой же сегодня день? – сержант смотрела на нее с интересом.

– Хороший, госпожа сержант. Утром послала навсегда любовника. Меня уволили. Нашла другую работу. Послала другого любовника. А теперь еду к человеку, лучше его нет и не будет на всем белом свете!

– Далеко ехать?

– Пять километров.

– Ну, это рядом. Да и день еще не кончился, правда?

– Правда, госпожа сержант.

– Счастливого пути и будьте внимательнее!

Отъезжая, в зеркале Кадри увидела, как толстая неуклюжая женщина-сержант повернулась и помахала ей вслед. Кадри благодарно мигнула ей аварийкой.

Андрей открыл дверь и подхватил Кадри на руки.

– Ну, как день, Каа?

– Винни-Пух и день забот! Эй ты, на выход с вещами! Мы переезжаем!

– Куда?!

– В другую жизнь!

Лучащийся счастьем Андрей открыл красивый металлический чемодан и стал укладывать в него «боевую машину сценариста».

– Бедняку собраться – только подпоясаться!

– Не дрейфь, бедняк! Кто хочет стать миллионером?!

– Я!

– И я! И я!.. И я того же мнения! – пропела Кадри голосом Винни.

Глава 25

– Так ведь никто не может – взять и сделать!

– Вы. Вы сможете, – тихо сказал помощник Олаф.

Док уже ничему не удивлялся. Мало того что у меня в руках обещают сосредоточить значительный, очень значительный материальный ресурс – так еще и дают специальную технологию «очистки». А зачем мне все это? Какой в нем смысл?

– Послушайте, Олаф! В моем далеком детстве я любил журналы «Техника – молодежи» и «Знание – сила», – добродушно начал Док, – помню даже, как за несколько дней до выхода свежего номера начинал бегать к почтовому ящику на лестнице.

– Зачем? – спросил Олаф.

– А чтобы не пропустить! Подписка была дефицитная, могли и упереть из ящика.

– Понятно.

– Вот. А мне непонятно. Непонятно, зачем вообще вся эта история с телегонией и с методикой очистки. Что она вообще может дать? Мы же столетиями живем именно так, безо всяких, как это правильно называется, полевых чисток-очисток. И нормально, никто не жалуется. Что и зачем чистим?

– Хороший вопрос, Док. Я рад, что вы его задали. Ответ я дам вам позже.

– Когда?

– Тогда, когда мы рассмотрим еще целый ряд вопросов. Пока же скажу только одно.

– Говорите уже! А то напустите тумана…

– Это не туман, Док. Это нелинейное обучение. Мы же договаривались.

– Хорошо, хорошо, Олаф. Я просто брюзжу. Не принимайте всерьез.

– Не волнуйтесь, не принимаю. Итак. Чистка-очистка, как вы ее только что обозвали, выполняет одну из важных функций. Снова воспользуюсь аналогией. У вас собака есть?

– Есть, и не одна. Дом большой, двор тоже.

– Вы им прививки делаете?

– Конечно, а как же. Ветеринар приезжает по графику.

– А как прививки делаете? Просто врач приехал и уколол?

– Нет, за две недели до прививки антиглист даю.

– Отлично, Док. А зачем антиглист?

– Олаф, я понял!

– Тогда формулируйте вы!

– Я даю антиглист собакам, чтобы заранее выгнать паразитов и не мешать введенным вакцинам формировать нужные нам аспекты иммунитета у животных…

– Так-так! И?..

– Значит, очистка нужна для того, чтобы женщина смогла зачать – назовем его так – чистого ребенка.

– Продолжайте, Док.

– И уже на этого чистого ребенка мы можем посадить патч.

– Значит…

– Значит, если не провести очистку матери, то патч на ребенка не сядет. Не сработает.

Олаф широко улыбнулся.

– Так, Олаф?

Олаф снова улыбнулся.

– Что молчите, почему не отвечаете?

– Так я уже ответил, Док.

– Когда?

– Да только что!

– Что за идиотизм? Вы молчали!

– Я обещал говорить, когда вы делаете неверные допущения. Обещал?

– Да.

– Когда вы завершили ваше умопостроение, разве я сказал, что оно неверно?

– Нет, не сказали!

– Так какой еще ответ вам нужен, Док?!

– Честно говоря, меня покоробило ваше сравнение женщин с собаками.

– Экий вы чувствительный, Док! Знаете, зачем я воспользовался неприятной вам аналогией? Чтобы вы быстрее поняли суть того, что я хотел до вас донести. А теперь я хочу сменить тему. Поговорим об одной вещи, о такой, о какой в приличном обществе и вовсе упоминать не следует.

Интересно, подумал Док. Мы вроде и так уже, честно говоря, за гранью. Что может быть еще более неприемлемым для так называемого приличного общества?

– На самом деле, я шучу. Понимаете, Док, эта тема не может быть приличной или неприличной. Она попросту табуирована в нынешней человеческой цивилизации. Помните, была такая песня про птиц, – Олаф насмешливо пропел фразу, – «летят перелетные птицы…»?

– Ну, как же не помнить! – Док поддержал дурашливость Олафа, – «Музыка Матвея Блантера. Слова Михаила Исаковского. „Летят перелетные птицы“. Исполняет народный артист СССР Иосиф Кобзон»! Детство мое, причем раннее.

– Она, родимая! – рассмеялся Олаф. – Но тут есть один технический вопрос. Вот летят они, перелетные птицы. А как они летят?

– Ну, как-как. Птенцов вырастили, взлетели, от зимы на юг полетели. Весной обратно вернулись. Что здесь сложного?

– Да вроде ничего, Док. Кроме одного маленького вопроса. А как они знают, куда лететь? Как ориентируются?

– Ой, Олаф, ну полно вам. По магнитным линиям, как еще!

– Парадоксальная ситуация, Док. Чем дальше заходит ваша наука, тем глубже она копает сама себе могилу. Своими собственными шаловливыми ручками. В этом случае – тоже.

– А ну-ка поясните, Олаф.

– Раньше перелетных птиц окольцовывали на месте их обитания. А потом отлавливали, например на месте зимовки, и смотрели – те ли это птички или не те.

– И что?

– Да ничего. Птички оказывались «те». Но вот как они туда попали, какими путями летели, установить таким способом было невозможно. А теперь все изменилось. Появилась технология окольцовывания птиц с помощью GPS-трекеров. Трекер на автономном питании, включается сам на семьдесят секунд от восьми до десяти раз в год. Может включаться чаще, но тогда батарейка сядет раньше. И вот интересные вещи оказались с этими птицами.

– Какие?

– Они не просто летят с севера на юг и обратно. Они летят по устойчивым миграционным маршрутам. По специальным воздушным коридорам, организованным столь же разумно, что и коридоры для авиационного трафика. Спрашивается вопрос. Авиационный трафик – дело головы и рук человека. А кто создавал коридоры для птичьей миграции? Но и это еще не всё. Помните все эти новости – киты и дельфины выбрасываются на берег и погибают?

– Как не помнить, Олаф! Люди столько сил тратят, чтобы стащить их с мелей обратно в глубокую воду!

– Именно! Но это касается тех, кого обнаружили вовремя. А сколько трагедий остается за кадром… И вот вопрос: эти морские млекопитающие, с их высокоорганизованными мозгами, с интеллектом – они что, идиоты? Выпрыгивать на мель и биться о скалы насмерть – это такая дельфинья романтика?

– Вряд ли, Олаф.

– Ну и в чем же причина?

– То, что я читал и слышал, – у них происходит какая-то ошибка навигации.

– Ну да, справедливо, – лицо Олафа опять украшало насмешливое выражение, – плыл себе кит, плыл, нашел где-то в океане тонну водки, принял, в мозгах у него зашумело, эхолот сбился, и – хуяк! – выпрыгнул, болезный, на рифы!

– Да, так…

– Это один кит, Док. А их не один, а сто. Значит, каждый из ста нашел по тонне водки? И одномоментно у них у всех съехала крыша? Так?!

Док напрягся.

– А на следующий день водки нет, все киты плавают трезвые, и рифы пусты. Так, Док?

– Скорее всего… нет, Олаф. Не так.

– А как?

– Не знаю.

– А теперь, Док, приплюсуйте сюда то, что мы только что говорили о птичьих миграциях. И так вроде получается, что все они летают, плавают, ходят, прыгают – не просто так. А пользуются каким-то интересным механизмом. Этот механизм сохраняет им жизнь. А иногда сбоит – и приносит смерть. Кстати, Док. Откуда мы знаем про китов и дельфинов?

– Оттуда, что они большие и заметные.

– А птицы?

– Маленькие и незаметные.

– Ага-ага. То есть в случае, если этот механизм дает сбой на птицах, то что происходит?

– Очевидно, Олаф, они не долетают. Например, падают в океан. И никому там до них и их трагедии нет никакого дела.

Олаф радостно посмотрел на Дока.

– Ну а теперь, Док, нам осталось сказать еще одну маленькую вещь. Как ведет себя стая птиц при миграции? Как ведет себя стадо китов и дельфинов?

– Очень организованно, Олаф.

– Ваш ответ принят, Док. Но, похоже, вы боитесь пойти дальше в ваших рассуждениях. Я сделаю это за вас.

– Не боюсь, Олаф. Все они на маршруте ведут себя как единый организм!

– Именно. Только не организм, а над-организм. Роид. Не пытайтесь искать термин в Гугле. Его там нет. Думаю, излишне говорить, что обмен информацией с навигационной системой у роида идет в обоих направлениях. Как и любой приличный навигатор, эта система заранее предупреждает движущиеся роиды о проблемах на маршруте.

– И значит… – начал Док.

– …значит, если она дает фатальный сбой, роид, находящийся в данный момент времени под ее управлением, погибает. Отсюда такие масштабы трагедий – не одна-две особи, как там, в полицейских протоколах говорится, «не справившиеся с управлением», а целый роид – целое стадо, целая стая. А теперь давайте экстраполируем этот механизм на человека. Даже не на человека, а на человечество. У птичек и зверюшек он есть, а у «царя зверей» – отсутствует? Так?

– Не может быть… – протянул Док.

– Тогда где же он? Почему человеку нужен компас и навигатор, а грязный баклан, страдающий дизентерией от поедания гнилой рыбы, прекрасно управляется без приборов? Как так?

– Не знаю, Олаф.

– У человека есть роидный механизм, Док. Но он выключен. На месте этого модуля, когда-то работавшего, ничего нет. Выдран, что называется, с корнем с печатной платы. Хотя убрали не всё. Оставили жалкие подобия. Феномен толпы, например. Даже говорить о нем не хочется – настолько это мерзко. В толпе нет отдельных людей. Есть роид – агрессивный, неповоротливый, часто с суицидальными наклонностями.

– Да, Олаф, согласен.

– Я называю это «нижней» роидностью. Сейчас в человеческой роидности сосредоточено все самое худшее, самое агрессивное, самое низкое, самое криминальное. Вдобавок отдельно взятому человеку с самого детства впечатывают в сознание установки: ты индивидуал, твои права и свободы индивидуальны, индивидуальное превыше общественного. И крах социализма здесь работает в качестве подтверждения. Говорят – смотрите, коммунисты залили мир кровью, и что в итоге? И ответить-то нечего. А что можно ответить, если роидный механизм управления личностью отключен? Должно же быть иначе!

Олаф замолчал, собираясь с мыслями.

– Но есть и «верхняя» роидность! Над-организм осваивает ноосферу, живет в ней, совершенствует ее! Освоить ноосферу отдельными индивидуумами нереально. А людям сейчас говорят «однова живем», и всё. На самом же деле жизнь есть череда перерождений, а «со-знание» и «со-весть» не пустые слова, а краеугольные понятия! Только никто не учит, что в словах нужно поставить дефисы. Чтобы пустые слова наполнились смыслом, понятным каждому.

– Олаф, значит, люди с имплементированным патчем…

– …это люди с «верхней» роидностью, способные в любой момент становиться из индивидуалов – над-организмом и использовать всю мощь своего над-организма для строительства своего мира. В этой «верхней» роидности нет места алчности и внутривидовой агрессии. Но, чтобы вид выжил в таких условиях, нужно еще одно привходящее условие.

– Какое?

– Ресурс. Энергия. Неисчерпаемая энергия.

– Расскажите мне о ней, Олаф!

– Позже, Док, не сейчас. Пока же у нас с вами есть еще несколько моментов, и их обязательно следует коснуться. Хотя бы чуть-чуть. Хотя бы назвать, обозначить. Вот давайте представим себе площадку молодняка в зоопарке. Там все виды содержатся вместе, в мире и согласии. А к двум годам, например, у волка обязательно перещелкнет, и он будет всех жрать. Даже вчерашнего своего друга – собаку. Исправить это невозможно. Поэтому нельзя содержать людей с патчем и без патча, что называется, в одном объеме – новое человеческое поколение будет уничтожено старым! Можно только не допустить, чтобы овцы оставались с волками. Можно только изолировать их друг от друга. Не надо говорить волку «начни с себя, возлюби овцу как сестру свою»! Он на такое начинание биологически, алгоритмически неспособен. Это заведомая ложь. Все эти «начни с себя» – это все равно как безногим говорить: а что это вы в футбол не играете? С себя начните!

– Да, Олаф, вечер перестает быть томным…

– А нам, Док, легкой жизни никто и не обещал. Теперь давайте оценим феномен телегонии в приложении к нашим целям и задачам. Бесполезно с ней тотально бороться в нынешней человеческой популяции.

– Почему, Олаф?

– Потому что мы не настолько богаты. У нас нет такого количества энергии. Поэтому сначала нам нужно будет почистить нескольких женщин. Метод очистки, о котором упоминается в древних легендах, утерян. Человеческая популяция, им владевшая, полностью погибла. Она выкошена под корень. Есть один работающий механизм. Для его разворачивания на практике нам нужны вы, Док.

– В чем суть механизма, Олаф?

– Вы узнаете. Узнаете, когда им овладеете. Когда у нас будут созданы такие женщины, очищенные управляемым вами механизмом, и они станут зачинать детей, мы обработаем их патчем. И вот уже против этих детей телегония будет бессильна. А внутривидовая агрессия будет у них отсутствовать полностью. Этих детей растить и готовить будете вы и другие, такие, как вы, понимая, как на духу, что вы сами – тупиковая ветвь, но вам нужно «день простоять да ночь продержаться» на стыке поколений и не упустить «склейку»!

– Смогу ли я, Олаф?

– Я не знаю, Док. У вас есть свобода воли. Вы можете отказаться в любой момент.

– Мне нужно думать.

– А я и не собирался требовать от вас озвучить решение сейчас или завтра. Сделаете это, когда будете готовы. Но продолжим. Невозможно просто взять и сделать новый вид «из пробирки». На него нужно навесить, ему нужно передать социальные аспекты поведения, этику, эстетику, культуру, науку, прикладные знания. И вот их-то и не получить из пробирки. Их нужно передать! И именно вы и такие, как вы, и будете организовывать и контролировать их передачу новым детям. Со своей стороны, со стороны мира нематериального – мы сохраним вас. Мы будем заботиться о вас. Вы создадите по нашим технологиям и с нашей помощью территории неограниченной энергетики, куда никто не сможет попасть извне с недобрыми намерениями.

– Что за территории, Олаф?

– Условно назовем их «колпаки». Колпаки будут располагаться в труднодоступных местах, там, где нет населения. Нынешнее население не может там жить, потому что нет энергии, нечего есть, нечем обогреваться. Но вы – сможете, мы обеспечим вас энергией. Дальше дело техники. И технологий, что есть у нас для вас.

– То есть мы будем изолированы от мира?

– Не грустите, Док. Это скорее мир будет изолирован от вас! – рассмеялся Олаф. – Сейчас мы с вами рассматриваем лишь общие схемы. Практика наверняка внесет коррективы в конкретные решения. Но одно ясно – вы и такие, как вы, старое поколение, становитесь самураями и камикадзе. На вас будет возложена важнейшая работа по изменению мира. Реальному изменению, не декларативному. Впервые за долгую историю человечества вы будете действовать на уровне вида, по-настоящему, а не в рамках индивида, как это всегда было раньше. И вы будете делать все это вместе с нами. Вы не останетесь в одиночестве. У вашего поэта с гитарой, предвосхитившего многое, были сильные строки:

Наши мертвые нас не оставят в беде,

Наши павшие – как часовые.

Отражается небо в лесу, как в воде,

И деревья стоят голубые[54].

Не правда ли, все то, что мы с вами обсуждаем, сильно диссонирует со смыслами, живущими в нынешнем обществе?

Док прекрасно знал, что Олаф прав. Не было никакого смысла спорить. Последние несколько лет Док много летал самолетами. Когда самолет заходил в посадочную глиссаду перед Москвой, Док любил смотреть вниз. Под крылом медленно проплывали тысячи и тысячи новых домов, коттеджей, имений и поместий. По новым дорогам плавно проезжали тысячи и тысячи приличных автомобилей. Док помнил всю ту же самую глиссаду, только двадцать, тридцать лет назад – разруха, запустение, безнадега. Да, страна изменилась. Это видно невооруженным глазом. Но какой смысл был вложен в изменения? Никто так и не вышел за пределы суточного цикла – сегодня похоже на вчера. А завтра? – а завтра еще не наступило.

Док высадился на пристань и, не оборачиваясь, двинулся в сторону отеля. Паттайя гудела, впрочем, как и всегда, – ей было хорошо и привычно. Огромный человеческий муравейник, потребляющий тонны еды, воды и спиртного, производящий сотни килограммов спускаемой в канализацию в презервативах спермы, подогреваемый бесконечным кругооборотом денег. Монстр, Молох – и вся Земля под ним! Нет ни конца, ни края.

С Валькой спорили как-то, много-много лет назад, еще в институте – в чем смысл жизни? Док кипятился тогда, высокопарными фразами сыпал. А Валька внезапно посмотрел своими лучезарными глазами и расставил все по местам, коротко и ясно:

– Когда срать садишься, посмотри на дерьмо, что ты произвел. Это реально единственное, что остается в мире от тебя и от твоего смысла. Врубился, убогий?

Олаф не торопил. И Док это знал. Как знал и то, что решение все равно придется принять.

Наутро Док побросал свои куцые пожитки в маленький чемоданчик системы «стюардесса» и улетел в Москву.

Глава 26

Какая прозрачная ночь, какое ясное высокое небо! Кадри вышла на веранду, тихо притворив входную дверь. Вот Южный Крест, вот – Лебедь, а там – Лук Стрельца. Словно в планетарий попала. Только небо не то, что было в детстве, не то, какому учил папа. Другое небо – здесь земля другая, ближе к экватору.

Скрипнула дверь дома напротив. В свете дверного проема женская фигура. Подняла руку, приветливо махнула. Кадри сложила ладошки рупором и громким шепотом произнесла:

– Иду, Марулла!

– Не будем кофе на ночь, не? – Марулла обняла Кадри, поцеловала в щеку. – Давай мятный чай, а?

– Давай! – Кадри уселась за стол. – А что к чаю?

– Для начала – добрый шираз из Лемоны. Коста-су прислали сегодня.

– Правильно, Марулла! Будем худеть!

– Я – буду, а тебе худеть совсем не обязательно. Поэтому для тебя у меня сегодня пирог-медовик.

– Марулла, ты балуешь. Я уже вчера объелась!

– Ничего, милая, тебе только на пользу. Андрюша спит?

– Ой, без задних ног.

– Я сегодня, пока ты по фермам ездила, к нему заглядывала несколько раз. Сидит перед этим своим телевизором, съежился весь, лупит по клавишам, сигаретой в пепельницу не попадает, весь стол в пепле. Я ему – иди, поешь…

– Ой, Марулла, да какое там!.. Его за обеденный стол не загонишь! У них запарка – правки вносили, половина правок не прошла, теперь переписывают. Завтра опять править будут.

– И что, так и не ел сегодня?

– Ну уж нет, со мной так не будет. Я в него час назад полцыпленка с салатом все-таки впихнула – за маму, за папу, вроде того! – рассмеялась Кадри.

– А я наоборот, – Марулла вздохнула, – если дел много, да еще и нервы, так ем и ем, и остановиться не могу. А ты, Кадри?

– Я? Я предпочитаю выпить. И с нервами, и без. За тебя, Марулла! – Кадри отпила из бокала с ширазом. – Костас тоже ушел на боковую?

– Да, замотался мой медвежонок. Уложила, в лобик поцеловала.

– Сказку рассказала?

– Не успела, заснул как младенец.

Кадри залезла в карман штанов, достала сигареты, спохватилась:

– Можно?

– Да кури, кури, что ты спрашиваешь.

– Слушай, Марулла, а сколько Костасу лет?

– Ой, не надо о грустном. Шестьдесят семь.

– А тебе?

– Пятьдесят – два месяца как было.

– Юбилей…

– Глаза бы мои этих юбилеев не видели!

– Марулла, да ты чего?!

– Ничего. Я дни рождения после сорока перестала отмечать. А теперь хочу вовсе перестать их замечать.

– Почему?

– Кадри, доживешь – сама узнаешь.

– Прости, я не хотела.

– Да за что же тебя прощать? В каждом возрасте сходят с ума по-своему. Дай мне тоже.

Марулла прикурила, глотнула чаю, отставила чашку в сторону и потянулась к своему бокалу шираза.

– Хорошее вино… – протянула Кадри, смакуя напиток.

– Мне лемонский шираз больше всех местных нравится. Там земля особая. Он не сладкий у них получается, а терпкий. Душистый такой.

– Марулла, я тебя спросить хочу.

– Спрашивай.

– А как ты с Костасом, ну…

– Как познакомились?

– Ну да. У вас же разница в возрасте какая…

– А, ты об этом? Я ее и не чувствую совсем. Если бы еще не болел мой медвежонок… Я же родилась здесь, в этом доме. Нас у родителей двое – я и младшая. А тут война. Я войну не помню, мне лет шесть было. Только помню, отец все возле приемника сидел, да люди какие-то у нас в доме собирались – отец говорил, многие потом в ополчение ушли.

– А отец?

– Он старый уже был, куда ему… Ну и вот – Костас. Костас в Фамагусте жил, с женой. Мальчишка совсем еще. Жена в положении у него была. В августе, когда большая война кончилась, они с женой решили уехать с турецкой территории. Отправились в дорогу. По пути попали на патруль. Уж не знаю, что там было – Костас не говорит.

– Что, за столько лет и не сказал?

– Нет, говорит, не лезь. Ну и вот. У жены в дороге кровотечение случилось. Ребенок погиб. А пока добрались, у нее сепсис – и за три дня не стало ее. Получается, Костас уходил из Фамагусты с женой и ребенком, а пришел вдовцом и круглым сиротой.

– Жуть какая!..

– Эх, Кадри… Война короткая была. А горе от нее до сих пор длинное.

– А Костас в армии не служил?

– Так его не взяли, у него же этот, как его… врожденный вывих бедра, коксартроз.

– А-а, понятно.

– У него брат старший служил.

– Воевал?

– Воевал. Пропал в первые два дня без вести. Не он один такой. Пропавших была почти тысяча.

– А что с ними стало?

– Да кто ж его знает. Может, подстрелили в ущелье. А может, гусеницами танков размололи. На войне люди звереют.

Марулла замолчала.

– Ну и вот, отец взял Костаса к нам на работу. У нас работников было человек двадцать – ферма большая. Все местные, один Костас пришлый. Он механик хороший, и водитель, и электрик, и сварщик – работы ему всегда было много. А я его привечала. Мне двенадцать, а ему почти тридцать. Он добрый очень был. Любил ножичком фигурки вырезать – обезьян, лошадей, других всяких разных зверей. Научил меня выжигать по дереву. Бывало, вечером сядем во дворе, он фигурку вырежет, мне отдает. А я беру прибор для выжигания – глаза делаю, шерсть, тени разные навожу. Малыши наши фигурки очень любили – мы их потом раздаривали, ничего себе не оставляли. Давай выпьем, что ли!

Выпили.

– Я его почти как за отца почитала. Он же не намного был папы моложе, может, лет на семь-восемь. Спокойный такой, глаза лучистые. Неуклюжий, как медведь, – походка-то из-за хромоты неправильная, вот я его медвежонком про себя и окрестила. А потом папа умер. Мне семнадцать было.

– А что случилось?

– Сказали, пневмония какая-то. Быстротечная. Три дня – и всё. Вот представь. Нас в доме – мама, я и сестра совсем мелкая. И хозяйство – две фермы, оливковые рощи, маслобойня, животные разные. Как с этим справиться? Ну, мама Костаса попросила, чтобы стал управляющим. Он не отказался.

– А женщины у него были?

– Нет. Никого.

– Так и никого?

– Так. Только работа и спать домой. Всё. Ничего его больше не интересовало.

– Ну, и дальше что было?

– Дальше? Мне семнадцать. Как-то раз он к нам домой пришел – бумаги какие-то принес. Усталый такой, лицо серое, осунувшееся. Вечером дело было. Спрашиваю: ты ужинал? Нет, головой мотает. Садись, говорю. Ну, сел. Я всего, что было, ему положила. Он сидит, ест – тихонько так, скромно. Я на него смотрю – а он такой родной. Я и говорю: женись на мне.

– А он чего?

– А ничего. Доел, поблагодарил и ушел.

– А ты?

– А я вздохнула да пошла посуду мыть. А наутро он приходит такой, нарядный – это значит в новой рубашке, у него одна такая была, – приходит и говорит: Марулла, выходи за меня. Я – «выйду».

– Так тебе же семнадцать?

– И что? У нас можно с шестнадцати, если причины.

– Какие?

– Ну, веские.

– Ты что, беременная была?

– Да нет, что ты, я же еще девчонка!

– А причины?

– Так мама договорилась, и расписали нас. У нас никакой особенной свадьбы не было.

– Почему?

– Я не хотела.

– А он?

– А он как я. Мы с родственниками вечером за столом сидели. Он не ел ничего, только меня за руку держал.

– А ты?

– А я его. Знаешь, я вдруг поняла, что то, что мы делаем, – это правильно.

Кадри встала из-за стола.

– Я в дверь покурю.

– Чего так, мы же здесь сегодня курим?

– Хочу воздухом подышать.

Зачем Марулле видеть мои навернувшиеся слезы?

– Мы с первого дня хорошо жили. Только ребенка у нас не было. Я думала, со мной что-то не то, – у Костаса же мог родиться тогда ребенок от первой жены, значит, он в порядке.

– И чего?

– Да ничего. Десять лет с лишним все ходили мы по врачам, и вместе, и по отдельности. Говорят, здоровы оба. А ребенка нет и нет. Я уже отчаялась.

Кадри вжалась в спинку стула. В кухонную раковину с грохотом падали редкие водяные капли.

– А он?

– А он говорил: не плачь, значит, Богу так угодно. И вот один раз поехал он в Лимассол. Два трактора нам для фермы в порт пришли. Поехал трактора забирать. А путь неблизкий. Сказал: не жди сегодня. Все бумаги, мол, на таможне оформим, на трейлер погрузим, и приеду я. Завтра. Я за день все дела переделала. Села ужинать – кусок в горло не лезет. Включила телевизор, а там фильм.

– Какой, Марулла?

– «Ностальгия» называется. Итальянский. Но снял ваш режиссер, русский, Андреем зовут, фамилию не помню. Ты ведь русская?

– По папе русская. А по маме эстонка.

– Вот, значит, не ошиблась я. Фильм такой – непонятно о чем. Сижу, смотрю. Потом там сцена такая, женщины молятся статуе Девы Марии. А у нее из чрева внезапно со щебетанием птицы вылетают, много птиц! Я так и остолбенела.

– Почему?

– Не знаю. Досматривать не стала. Телевизор выключила и спать пошла. А еще не поздно было. Лето, светлый вечер такой. Я на кровати лежу. И вроде спать не хочется, а понимаю, что засыпаю. Но не совсем – какая-то часть меня не спит. И вдруг вижу эту самую Деву. Будто она в моей спальне, подходит ко мне и ладонь на лоб мой кладет. А ладонь ладаном благоухает, прохладная такая и одновременно горячая – не знаю, как так бывает, но не такая горячая, чтобы больно, а вот одновременно… Постояла подле меня, тут я совсем заснула. А через неделю оказалась я беременной.

– Чудо?

– Не знаю, как и сказать.

– А Костас чего? Обрадовался?

– Да у него словно крылья тогда выросли, лет на десять помолодел! И Димитра родилась так легко, так просто! Весь срок у меня – ни токсикоза, ни осложнений. Все же чудо, наверное. Хорошая девочка.

– Чудесная, Марулла!

– Только залюбили мы ее, конечно. У Костаса она поздняя. Да и я уже не так молода тогда была.

– Как же без родительской любви? Разве лишняя бывает?

– Не бывает, конечно. Но когда слишком много – так и во вред. Но мы ей никогда ничего не указывали, как жить, не заставляли. Пусть живет, как сама может. Она же у нас такая, особенная. Подарок нам наша Ди-митра. И она тебя, Кадри, очень любит.

– Я знаю. Я ее тоже люблю.

– Хорошо с тобой, Кадри. Раньше у меня одна девочка была, а теперь две. Да еще и мальчик! – внезапно звонко рассмеялась Марулла. – А у тебя дети есть? Хотя, что я, знаю, что нет. Хотите с Андреем?

Кадри встала из-за стола.

– Спасибо тебе, Марулла, за всё. И за сегодня, и за вчера, и вообще за всё.

– Девочки мои милые… Пусть у вас у обеих всё будет так, как вы хотите.

– Я пойду, ладно? А то Андрей там один. Еще проснется, испугается без меня.

– Иди. Иди, спокойной вам ночи.

Кадри приоткрыла дверь, выскользнула на улицу. Доктор Сепп. Заключение. Выписка. На машинке, на сероватой бумаге, почти газетной. Шрифт машинки пробил некоторые буквы насквозь, буква «а» вылезала из ряда. Кадри до последнего слова помнила черные острые строки. Острые, как ножи.

Острый двухсторонний сальпингит.

Вторичный гангренозный аппендицит.

Гнойный перитонит. Лапаротомия.

Состояние после аппендэктомии и правосторонней сальпингэктомии.

И как доктор Сепп сказал:

– Вам не следовало делать того, что вы сделали. Я сожалею, что вынужден вам это говорить. Причиной стал найденный у вас гонококк.

И квартиру помнила, с водкой, вермутом и тремя уродами. Как она могла знать, что их будет трое, если нравился только Рейнут! Этот скот потом сказал, что она их заразила. И что их трое, а Кадри одна, и поверят им, а не ей. А через три дня – операционная, доктор Сепп и боль. И ужас. Если бы она тогда знала, какую цену заплатит. Если бы.

Андрюшенька спал, руки раскинув. Разделась, тихонечко обняла. Он чуть пошевелился, прижался, затих.

Прозрачен воздух. Висят картиной в рамке окон – вот Южный Крест, вот – Лебедь, а там – Лук Стрельца. Кадри увидела поле с танцующими птицами. И вот она – тоже птица. Одна из них. В полной тишине легко взмывает в небо, бросает взгляд вниз. Внизу, обнявшись, папа и мама.

– Эви, Эви, – кричит папа, – смотри, Эви, это же наша девочка, она теперь птица! Лети, милая, лети!

И машут ей вслед. А Кадри поднимается – выше и выше, и много их, и из их тел и из их душ рождается танцующий символ бесконечности.

И на последней границе сна вдруг слова, как огнем: «Ты любима! Ты прекрасна!», и уверенность, основанная ни на чем и на всем сразу, – это новая я, и уже никогда мне не вернуться назад.

Глава 27

Да, вот в кино – там всё иначе. В такие моменты за кадром играет тревожная музыка. Или, наоборот, мертвая тишина, слышно, как комар пролетает. На экране – волевой профиль героя. В фоне – сцены из прошлой жизни. Или видения жизни будущей. Чтобы все сразу поняли особость и торжественность момента. Это в кино. А в жизни? А в жизни как в жизни.

Док вышел утром из родительской квартиры на Стромынке. «Мерседес» стоял перед подъездом. На лобовом стекле – ляп птичьего дерьма. К деньгам, значит. Оценив размеры подарка – к хорошим деньгам. Сел в машину, завел двигатель. Занудно мыл стекло, разгребая экскременты дворниками. Давно можно было ехать, но – вот так – стоял, медлил зачем-то. А, ладно…

Набрал по громкой Олафа. Трубку долго не снимали, думал, сейчас включится автоответчик, но тут все же:

– Утро доброе, мой старший друг! Как вы?

– Мы нормально, Олаф. Я согласен.

Вот так спокойно. Тихо, без нажима. Где фанфары? Где радуга в окне? Просто «я» и просто «согласен». И ничего больше.

– Что же, Док. Добро пожаловать!

И не сказал даже, куда пожаловать и зачем.

Минут через сорок, когда Док уже въехал на Новую Ригу, пискнула почта в телефоне. Проехав километра полтора, свернул на заправку, притулился на стоянке, открыл телефон.

Рад был слышать ваш голос. В аттаче два рисунка, с номерами. Первый покажете таксисту, это адрес. Второй – тому, кто откроет дверь. Разговаривать с ними бесполезно, они не знают английского. Не забудьте медальон, иначе зря скатаетесь.

Док открыл рисунки – что-то написано иероглифами. Черным по белому. Крупно – люди везде страдают плохим зрением.

Отдавайте медальон ровно так, как я вас учил. Иначе зря скатаетесь.

Док залез в карман пиджака. Темно-красная коробочка была на месте. Открыл. Какой-то старый латунный медальон, потемневший – была бы моя воля, почистил зубной пастой. Восточное некрасивое скуластое лицо с закрытыми глазами. В двух местах сколы, как будто от отвертки или от стамески. К макушке грубо припаяна петля. В петлю продет шнурок. Сколько может стоить такая штука? Пятьдесят центов? Доллар? Может, два?

Она стоит целую твою жизнь. Да, немного же стоит моя жизнь, подумал Док. Точнее, стоила.

Таня хозяйничала на кухне.

– Здравствуй! Потерпи полчасика, сейчас обедать будем!

Док присел в сторонке. Смотрел, как ловко она управляется с готовкой. Раньше любил так вот, со стороны, смотреть на нее, когда она занималась делом. Неважно каким – уборкой, игрой с детьми, чтением книги или кухней. Она не стеснялась его взгляда, не делала вид, что не замечает, – понимала, что он здесь, рядом, но у нее было дело, и она его делала. А он – у него теплело на душе. Непонятно отчего. Просто становилось тепло и уютно. Сегодня он снова сидел в углу, снова смотрел на нее. Мое последнее прибежище – столько лет, столько жизни, столько всего. И сейчас придет то единственное, знакомое, особое тепло, оттого что она рядом, пусть и не обращает внимания.

Тепла не было.

Таня накрыла на кухне – сказала, домработницу отпустила, зачем в столовую тащить, тут проще будет. Док сходил в винный погреб, потом сидел, машинально тыкал в подменяемые тарелки – сначала ложкой, потом ножом с вилкой, пригубливал марочное «Лангендок-Руссийон», что-то отвечал на расспросы. От послеобеденного бренди разморило. Ушел в кабинет, прилег на диван, укрылся пледом. Тепла не было.

Когда Олаф вручал медальон, Доку, честно говоря, стало смешно. Какие-то детские игры в шпионов, не иначе.

– Вам обязательно следует взять его с собой в поездку, и никак нельзя терять. К медальону обязательно должен быть привязан шнурок…

– Этот?

– Любой. Хотите – веревку привяжите, хотите – цепочку через петлю пропустите. Знаки и символы правят миром, а не слова и не закон.

– Кто это сказал?

– Конфуций, Док.

– А-а-а, тот самый человек-легенда!

– Ну да. Никто не знает – был, не был, кто такой на самом деле…

– …зато изречениями земля полнится, как будто только и делал, что умничал, – рассмеялся тогда Док.

Если бы Доку еще год назад хоть кто-то сказал, что он отправится вот в такую поездку, Док бы его послал. Никогда раньше у него не было ни малейшего желания приобщаться к экзотике. Но теперь-то дело было не в экзотике, а в том, что слово дал. Сказал же «согласен».

Весь полет до Пекина Док смотрел тупые американские боевики про «крепкого орешка». Уиллис нравился Доку. В его манере держаться, в крепости фигуры, в улыбке было что-то такое, внушавшее уверенность – сейчас всех пораскидаем, всех попалим, всех нагнем! Чем старше становился Док, тем больше ему нравились дурные боевики. Это как начать грызть воблу, понимая, что соли дофига, что вредно, – а не остановишься. Док поражался сам себе, но с пристрастием к киношной тупости бороться не хотел. Должно же оставаться в тебе несовершенство, такое, что ты можешь себе позволить и не особо грустить на тему, что позволяешь.

На следующее утро после перелета, сделав вид, что поборол джетлаг, Док уселся в лимузин – к нему прилагалась русскоязычная экскурсоводша – и отправился осматривать все то, что положено осматривать. В голове от проеханного и пройденного не оставалось ничего, ноги разве что болели. Мелькали в окне все эти пагоды, здания, лица, посвистывало в ушах мурлыканье экскурсоводши, кстати, вполне себе приятное, зудел щебет сотен голосов возбужденных туристов, щелкали – а чему там щелкать, сплошная имитация! – затворы фотоаппаратов, били по глазам вспышки. Док вернулся в отель и отключился.

В самолете до Синина на соседнем кресле оказалась молодая мамаша с мальчишкой лет двух. Мальчишка выгибал спину, разбрасывал ручонки в разные стороны, всё хватал. Раза три выдергивал наушники-вкладыши из ушей Дока. Мамаша смущалась, извинялась по-китайски. Куда я лечу, главное, зачем? – опять пытался проснуться здравый смысл. Но вместо этого заснул сам Док.

Утром Док сел в поезд. Ничего нельзя забыть – все эти паспорта, визы, разрешения, бумажки с непонятными закорючками. Двадцать один час, путь неблизкий впереди. Док опять рассмеялся сам себе. Раньше со словом «Тибет» у него была единственная устойчивая ассоциация – минет. А теперь он, здоровенный седобородый мужик шестидесяти лет от роду, на полном серьезе – ну ни психиатрия ли? – едет в Лхасу, да еще с каким-то грязным куском латуни в кармане! Маразм крепчал, не иначе.

В купе оказались пожилая китайская пара, рыжий англичанин лет сорока и Док. У Дока была нижняя полка, у китайцев нижняя и верхняя. Проводница забрала цветастые аляповатые билеты, выдала вместо них какие-то картонки. Док жестами показал китайцам, что хочет убраться с нижней полки – мол, уступаю вам. Китайцы улыбались, долго кланялись. Британец что-то сказал Доку, тот машинально ответил – и британца понесло. Ой, как же приятно встретить знающего английский, ой, как же они здесь живут, ой, – кудахтал, как курица какая-то. Доку надоело.

– Послушайте, а зачем вы едете в Лхасу? – Док задал свой простой вопрос и немигающим взглядом уставился в точку на переносице англичанина. Тот нес какую-то чушь в ответ, а Док думал: ну вот зачем тебе этот Тибет, а? Зачем мне – я знаю. А ты-то что там делать будешь? Селфи снимать? Ну припрешься ты, ну попрыгаешь туда-сюда по туристическим точкам, ну сувениров накупишь – и назад. А зачем приезжал? К чему собирался приобщаться? Как вообще можно к чему-либо приобщиться через карго-культ?!

Олаф тогда был безжалостен:

– Только не подумайте, что там что-то особенное. Под таким углом зрения проблему вообще не следует рассматривать. Все проще.

– А именно? – не понял поначалу Док.

– Тибет, мой старший друг, – это большой логистический узел.

– Какой-какой?

– Логистический. Склад. Хаб. Подъездные пути. Только очень особый хаб.

– Чем особый?

– Тем, что существует десятки тысяч лет. И все это время работает без перебоев. Внутри там всё – артефакты, технологии, двери в иные пространства. Только те, кто это обслуживают, понятия не имеют, что им на самом деле доверено.

– Почему?

– А потому, Док, что это единственно возможная схема организации процесса, если вы строите его не на годы и века, а сразу на тысячелетия. Вот смотрите. Допустим, вам нужно что-то такое передать, чтобы его забрали и им воспользовались, скажем, через пять тысяч лет. Как вы поступите?

– Ну, наверное, спрячу эту вещь где-то. Наберу разумный персонал. Оставлю инструкции, что делать.

– И?

– Ну и пусть дожидается адресата.

– Блестяще. Вы через пятьдесят лет умерли. Персонал тоже смертен. А еще войны, разруха, эпидемии. Так что делать будем?

Док молчал, собираясь с мыслями.

– Дорогой мой старший друг, не ломайте голову зря. Есть несколько условий, что следует соблюсти при организации подобного хаба. Первое условие – труднодоступность. Это чтобы большинство катаклизмов, связанных с социумом, проходили мимо. Пусть воюют и болеют там, внизу. А хаб мы поставим на четырех или пяти тысячах над уровнем моря. Кстати, если там цунами какое или новый потоп – тоже вряд ли зальет.

– Разумно. Как-то я не подумал.

– Условие второе. То, что вы собираетесь передавать, лучше передавать на уровне информации, а не материального тела.

– Это как?

– Хотите передать, например, деревянную палку через десять тысяч лет? Так она или сгниет, или сгорит за это время, а то и просто потеряется. Значит, передавать нужно не палку, а описание того, как она выглядит и как ее изготовить.

– Понятно.

– Третье условие. Рассчитывать на персонал неразумно. Они повымирают и деградируют. Нужно так рассредоточить передаваемую в будущее информацию, чтобы ее мог хранить без искажений любой дебил. А потом реципиент забирает эти кусочки у нескольких хранителей, собирает из них пазл, и информация словно возрождается.

– То есть, соблюдая эти три условия…

– Нет, Док, не три. Их больше. Сейчас озвучу вам четвертое. Как будут жить все эти тысячелетия те, кто хранит и поддерживает хаб? Кто будет их содержать и кормить?

– Ну, сами, наверное. Выращивать там будут всякие сельхозкультуры.

– Замечательно. А как неурожай? Куда бежать? Значит, нужно дать им в руки нечто такое, что будет их кормить, невзирая на погодные условия и проходящие века.

– Что?!

– Театр, куда можно постоянно продавать билеты, а на вырученные деньги поддерживать хаб и самим жить.

– Какой театр?

– Карго-культ, Док. Карго-культ. Все эти бордовые одеяния, песнопения, моления, артефакты на продажу. Все то, что можно вещать в мир с многозначительным выражением лица, исподволь обменивая на деньги. Такие вещи отлично продаются, Док. И именно они и позволяют существовать и самовоспроизводиться всей системе.

Под вечер у Дока разболелась голова. Он взглянул на карту в телефоне. Четыре с половиной тысячи метров над уровнем моря. Проходим перевал. Ничего особенного, обыкновенная симптоматика гипоксии. Выход один – меньше двигаться и привыкать. И тут, почти сразу, из краников в купе и в коридоре вагона раздалось шипение. Включили подачу кислорода. Головная боль быстро прошла. Дальше будет легче – Лхаса на высоте три шестьсот пятьдесят. Док поужинал в вагоне-ресторане и быстро заснул.

Очередь на паспортном контроле прошла быстро. Проверили бумажки, поставили штампы – режимная территория, выпустили в город. Док заселился в «Холидэй Инн Лхаса». Олаф предупреждал:

– Минимум сутки никакой активности – только есть и спать. Иначе потом у вас будут серьезные проблемы. Это пусть туристы носятся сломя голову. И постарайтесь не злоупотреблять выпивкой.

Вышел ненадолго в город. Ощущение в голове, как будто там пусто и звонко. Гипоксия. Нужно идти спать. Заснул.

Следующим вечером сел в такси, отдал бумажку. Ехали недолго. Уже стемнело. Длинная улица, одноэтажные каменные серые дома с обеих сторон. Оконца маленькие, как бойницы. В окнах темно. Ни души. Собаки только погавкивают по дворам. Над улицей густой запах дерьма – где-то, очевидно, прорвало канализацию. А может, они всегда здесь так живут.

Постучал в дверь. Открыла женщина, взяла протянутую бумажку, провела во внутренний двор. Здесь было светлее – на стенах два фонаря, дававшие мертвенно-бледный свет. В центре двора стол, возле него стулья и табуретки. На столе грязная клеенка. И тишина.

Ждать пришлось минут пять. Вышел парень лет двадцати пяти. Небольшого роста, одет в какие-то ветхие брюки и свитер со спущенными петлями резинки. Остановился под одним из светильников, посмотрел на Дока. Между ними было метров семь-восемь. Отдавайте медальон так, как я учил, вспомнились слова Олафа.

Док снял рюкзак, поставил на пол, прислонил к стене. Присел. Вынул из внутреннего кармана коробочку. Достал медальон. Подошел к парню на расстояние вытянутой руки. Зажал веревку медальона между двумя ладонями так, чтобы медальон оказался на уровне подбородка парня. Вытянул руки перед собой и замер. Парень поднял руки перед собой, завел ладони справа и слева от медальона. Свел ладони вместе. Медальон оказался между ними. Док отпустил веревочку. Под ногтями у парня была видна грязь.

Парень повернулся и молча ушел в дом. Док остался во дворе. Парень вернулся через десять минут, неся в руке заламинированный листок бумаги. Положил на стол перед Доком. На листе крупными печатными буквами было написано:

REMOVE ALL RINGS AND JEWELRY[55]

Док снял один перстень, с трудом, проворачивая на пальце, стянул второй. Полез за пазуху, достал и снял нательный крестик. Положил на листок с надписью.

Парень махнул – следуйте за мной – и пошел в дом. От большой полутемной комнаты отходил коридор с дверями по правую и левую сторону. Парень открыл одну из дверей справа, жестом пригласил зайти. В комнате стояли стул и низкий топчан, застеленный простыней. На топчане лежали одеяло из верблюжьей шерсти весьма несвежего вида и подушка-валик. Помещение выглядело грязным и неуютным, но не было никаких запахов – ни неприятных, ни приятных.

Парень показал жестами – снимите одежду, и указал на стул. Док разделся до трусов, положил одежду на стул. Парень показал – ложитесь на топчан. Док лег на спину. Парень развернул одеяло и укрыл Дока по грудь. Повернулся, вышел за дверь.

Док лежал на спине на жестком топчане под грязным одеялом в какой-то жопе мира, хрен знает где, в каких трущобах, и чего-то ждал.

Парень вернулся с пиалой. Жестами приказал сесть и выпить. Док сел, выпил. На вкус было похоже на лимонад. Парень взял его за плечи и на своих руках стал опускать на топчан. «Зачем, я что, сам не…» – удивился Док. И отключился.

В нос ударило нашатырем. Док открыл глаза. В комнате было ярко от солнечного света. Стоявший рядом парень закрывал склянку нашатыря с притертой пробкой. Док сбросил одеяло и сел на топчане, спустив ноги на пол. Парень достал из-под топчана утку и протянул Доку. Это было очень кстати. Еще бы полминуты, и сфинктер мочевого пузыря подвел бы его.

Парень принял утку из рук Дока. Док хотел было встать, но парень жестом остановил. Вынул из кармана штанов какой-то небольшой блестящий предмет, протянул. Док пригляделся – кусачки для ногтей. Недоуменно поднял взгляд на парня, но тот жестом указал Доку на кисти его рук. Док посмотрел. Ногти на руках стали длиннее на пять миллиметров, если не больше.

После стрижки ногтей парень позволил одеться и вывел Дока во внутренний двор. Док надел нательный крест, взял перстни. Надетые перстни свободно болтались на фалангах. Парень протянул Доку дымящуюся кружку – на этот раз без сюрпризов, горячее какао с сахаром. Док глотал какао, приходя в себя. Парень ушел в дом. Вернулся с деревянным ящичком, похожим на портфель-дипломат. Жестами показал – это ваше. Потыкал по своей ладони пальцем, будто набирал номер телефона, потом приложил к уху, затем убрал руку и поднял большой палец вверх. Удостоверился, что Док забрал рюкзак и непонятный чемоданчик, и проводил его на улицу. Прямо перед входом стояло такси. Док показал водителю отельную карточку, тот кивнул.

В номере Док сел за маленький стол, положил на него чемоданчик. Замков у чемодана не было, только один маленький крючочек, очевидно защищавший конструкцию от случайного открывания. Поднял крышку. В чемодане на красном бархате в специальных углублениях валетом – три и три – лежали дешевые молельные барабанчики, какие тоннами продают туристам на Тибете. Всего шесть штук. Док смотрел на новообретенное богатство, как парнокопытный на новые ворота, и не смог сдержать смеха.

Внезапно в голове прозвучал голос:

– Доброе утро!

Пиздец, галлюцинации. Что этот урод намешал в какао?

– Число «пи», – снова прорезался голос.

– Что число «пи»? – молча спросил Док.

– Число «пи» до пятнадцатого знака после запятой.

– Что до пятнадцатого знака?

– Возьмите листок бумаги в ящике стола, запишите число «пи» до пятнадцатого знака.

Охуеть, подумал Док. Взял бумагу, ручку. Написал: три – запятая – четырнадцать… Из-под его руки стали появляться какие-то цифры.

– Проверьте, – приказал голос.

– Как? – не понял Док.

– Интернет.

Док достал телефон. Взгляд на бумагу, взгляд в браузер. Снова – взгляд на бумагу, взгляд в браузер. Невольно прошептал:

– Охуеть!

– Не обязательно, – ответил голос. – Напишите номер вашего текущего счета в «Альфа-Банке».

У Дока закружилась голова, когда он сравнил результат с цифрами в мобильном приложении.

– Добро пожаловать! – сказал голос.

– Куда? В психушку?!

– Нет. В помощники, Док.

– Спасибо.

– Не за что, мой старший друг.

– Олаф?!

– Я рад, что теперь вы с нами на полных правах.

– Так что, теперь всегда будет так?!

– Нет, Док. Будет еще круче! Тот, который передвигает горы, сначала убирает маленькие камешки.

– Конфуций, Олаф? У меня голова кругом идет…

– Какая разница, Док. Привыкайте. Головокружение пройдет. Сила – останется.

Глава 28

– Давай пойдем погуляем! Совсем спать не хочется. Андрюша, давай, давай! – за ворот свитера вытягивала Андрея из-за рабочего стола Кадри.

– Сейчас-сейчас, только фразу закончу!

– Фраза твоя никуда не денется. По пути в голове закончишь, потом запишешь. Ты ведь на память не жалуешься?! Или всё уже, старенький дедушка, сыплется песочек, сыплется?

– Каа!

– Час ночи. Всё! Гулять-гулять!

День Кадри получился длиннее некуда. Встала в половине пятого. В пять выехала. Час пятнадцать ехала до Светиной птицефермы. В конце ноября на ферму завозили индюшек – целый загон набирался. Сидели, вес наедали. Но уже дня за четыре до Рождества разбирали всех до единой. Света позвонила вчера:

– Куда пропала, девочка моя? Твоя индейка тебя дожидается!

– Большая, теть Свет?

– Шесть кило. Устроит?

– За глаза, теть Свет!

– Давай, давай! Последняя осталась, только для тебя и берегла.

Здравствуй, Света! – кофе, сигарета, поговорить, индейку в багажник, чмок в щеку, еще поговорить – а уже без пятнадцати семь!

Быстро – в «Альфа-Мегу». Успела к семи – к самому-самому открытию. Думала – проскочу. А там полный дурдом, покупатели сегодня оказались умные с утра пораньше – кассы все до единой работали, но куда там! Предпраздничный разноязычный народ сметал с полок все, что есть. Продавцы в испарине гоняли туда-сюда служебный лифт на подземный склад, не успевая выкатывать все новые и новые телеги с товаром. Кадри забила всю задницу «рав-четыре» пакетами и ящиками – три тележки получилось, сама не смогла – рук только две, спасибо ребятам из магазина, помогли довезти на стоянку и погрузить. А уже восемь утра, куда только время девается!

Со всех ног – обратно в деревню. Это еще час десять. В девять пятнадцать взмыленная влетела во двор. Тормознула с визгом резины:

– Андрюша, солнце мое, разгружай!

Бросила машину с открытыми дверьми посреди двора, хвать индейку – и бегом на кухню! В девять сорок пять птица разделана, натерта маринадом и засунута в холодильник. Кадри вышла на веранду, села, закурила. Мариновать как минимум десять часов. Готовить потом в духовке еще два с половиной. И что имеем? А имеем, что еле успеваю к половине одиннадцатого вечера! Конечно, лучше бы в маринаде полсуток выдержать, но тогда все уж точно упадут в голодный обморок, и будет не Рождество, а не пойми что.

Блин, надо было еще раньше встать. И в магазин ехать в местный, что в Полисе, и не сегодня, а вчера вечером. Но вчера было лень. А теперь вот, Кадричка-девочка, пожинай плоды своей лени!

– Посиди, отдохни, вон, взмокла вся! – Марулла вышла на веранду с чашкой кофе для Кадри.

– Посижу, спасибо тебе большое. Дими будет сегодня?

– Сказала, не знает.

– Когда сказала?

– Я звонила двадцать минут назад.

– Не знает или не хочет?

– Кадри, да кто же ее поймет?

Кадри встала с кресла, спустилась с веранды, вышла в сад.

– Дими, ты чего? – услышала Марулла голос Кадри в отдалении.

– Ну…

– И чего?..

– Будешь одна там сидеть? Ты совсем, что ли?

– Нет…

– Приеду сейчас! Собирайся давай.

Кадри вошла в гостевой дом. Андрей долбил по клавишам.

– У дятлов вдохновение? С утра пораньше? Как сегодня?

– Да нормально. Хочу до вечера всё закончить.

– Молодец! Но только чтобы завтра и послезавтра никакой работы.

– Каа, обещать не обещаю, но постараюсь.

– Я в город.

– Чего снова?

– За малолетними.

– Сама не доедет?

– Сама точно соскочит, потом проблем не оберешься. И с ней, и с Маруллой.

– Ну, давай.

– Ты завтракал? Алё? Чего молчишь?

– Ну, позже чуть.

– Приеду – проверю! Я твою машину возьму?

– Бери, конечно.

– И плеер дай мне.

– На тумбочке в спальне.

Выехала за ворота. «Икс-пятый» Андрея она взяла только из-за хорошей музыки – в «раве» не было ничего, кроме хрипатого радио. Нужно собраться с мыслями.

Кадри никогда ничего ей не обещала. Никогда и ничего. Просто принимала Димитру такой, какая она есть, всегда и во всем – без недовольства, без нотаций, без поучений и без каких-либо обязательств и с ее, и со своей стороны. Но с тех пор, как в жизни Кадри появился Андрей, ситуация изменилась. Мышка замкнулась в себе, и прежде всего это почувствовали родители. Когда Дими-тра только познакомилась с Кадри, она просто расцвела – а теперь всё пошло-поехало в обратную сторону. Вроде как никто не виноват – все взрослые люди, все всё понимают, но теперь-то – вот есть Димитра, вот есть Марулла; Димитра в открытую забивает на мать, а виноват кто? А виноват – конь в пальто! Только что-то этот конь сильно похож на меня, с досадой констатировала Кадри.

Вот ни сном ни духом никогда не желала влезть между мамой и дочкой. Да ведь и сейчас – куда я влезла?! Я никуда не влезала! Я просто хочу нормальной жизни. Жизни с человеком, с тем, кого люблю. Отпустите меня, оставьте меня в покое! Каждая из вас – и ты, Дими, и ты, Марулла, зашли в отношении меня дальше, чем следовало. Ну, скажете, всего-то чуточку, подумаешь, так, что ли? Ага! Чуточку – одна, чуточку – другая, а мне от вашего корсета дышать тяжело. И ведь не сбросить разом, применив конструкцию «пошли все на»! Не пойдете, и правы будете. Потому что я сама ситуацию создала. Я создала – мне и распутывать.

Дими с мороженым валялась на диване. Кадри чмокнула ее в лоб, зашла на кухню. Бросила короткий взгляд в мойку:

– Это что такое?!

– Это то такое.

Открыла шкаф с посудой:

– Дими, да у тебя ни одной чистой тарелки не осталось!

Заглянула под мойку:

– И мусор через край!

Зашла в ванную:

– Ты что, забыла, какой кнопкой стиралка включается?

Дими молча сосредоточенно грызла мороженое, впялившись в телевизор. На полу валялись три точно такие же облатки.

Кадри загрузила стиральную машину, засыпала порошок, включила. Вышла из ванной. Собрала мусор из-под раковины, вышла на лестничную клетку, спустилась в лифте, выбросила мусор в контейнер. Вернулась.

Мороженое у Мышки кончилось. Остался телевизор. Димитра сидела с отсутствующим выражением лица.

Кадри помыла руки и принялась за посуду:

– Иди сюда, вытирать будешь! Места не хватит в сушилке!

Димитра нехотя подошла к мойке.

– Полотенце возьми!

Кадри, не поворачиваясь, отдавала Димитре тарелку за тарелкой. Та обиженно сопела за спиной. Запищала стиралка. Кадри вышла из ванной с тазом стираного белья, отправилась на балкон. Дими-тра вышла следом:

– Ка, давай я повешу!

– Вешай!

Зайдя в дом, Кадри домыла посуду. Сама вытерла, поставила в шкаф.

– Дими, иди сюда.

Обняла. С минуту стояли молча. Димитра еле слышно всхлипывала, подрагивая.

– Дими, никто не виноват. Ты не виновата. Я не виновата.

– Я знаю, Ка.

– Хочешь, дай мне пощечину.

– За что, Ка?

– За измену.

– За какую измену?

– За измену тебе.

– Не было измены. Это мужчина. Так не считается.

– Мышка, если измены не было, зачем ты мучаешь себя, меня и маму?

– Что – маму?

– Дими, она на тебя жизнь положила.

– Ой, вот только не начинай!

– Дими, я создала ситуацию. Отвечать за нее мне. Пойми, мать ни при чем.

– Она мне надоела.

Кадри резко отстранилась, чуть ли не оттолкнув Дими от себя.

– Мне моя тоже надоела. И знаешь, что я сделала?

– Что?

– Уехала. Далеко. Чтобы было понятно: я – уехала. А ты что делаешь?

– Я тоже уехала.

– Дими, ты никуда не уехала. Ты на расстоянии сорока километров. Ты грязное белье домой стирать возишь. Ты мамины пироги сюда таскаешь. Ты никуда не уехала. Это плохая игра, Дими.

– Почему?

– Потому что: уходя – уходи. Чтобы мать знала, что ты не за сорок километров, а за две тысячи. А еще лучше, за четыре. Чтобы она не питала надежд, что ты вот возьмешь и соизволишь приехать к воскресному обеду! Ты любишь свою мать, Мышка?

Димитра молчала, повернувшись к Кадри спиной. – Я, Дими, свою мать ненавижу. И я уехала. Ты свою – не ненавидишь. Ты ее любишь. Поэтому – уезжай, Дими. Уезжай. Не делай свою маму заложницей твоего закончившегося детства. Роди ребенка. Сделай Маруллу бабушкой. Она спит и видит, как будет возиться с внуками.

– Откуда ты знаешь?

– Она мне сама говорила, – соврала Кадри.

– А ты?

– А я, Мышка, тоже хочу ребенка. И мужа. И вообще – собирайся, я в машине, – Кадри закрыла за собой входную дверь.

– Какая у тебя тачка… – оценивающе протянула Дими.

– Не моя.

– Андрея?

– Почти. Прокатная.

– Не ври. На прокатных номера красные.

– Дали ему. Попользоваться.

– Хорошая. Такая кучу денег стоит.

– Ну а что же нам с тобой все как лягушонкам в коробчонках ездить?!

Заулыбалась. Вот же дитё непутёвое. Ладно, время лечит. Милая-милая Мышка, пусть у тебя все будет лучше всех.

Обеда не было. Перекусили так, на скорую руку – Марулле и Кадри пора было приниматься за подготовку вечернего стола.

– Андрюша! – отвела его в сторону Кадри. – Мы с Маруллой займемся готовкой. Бери Димитру, сходите, погуляйте часик.

– Зачем?

– Затем, чтобы она знала, что ты не чудовище. Я прошу. Для меня можешь?

– Могу.

– Дими!

– Чего?

– Сходи, проветри моего мужа!

– А ты?

– А мы с мамой сегодня генералы жестяных кастрюль!

– Что ты с ней сделала? – Марулла вопросительно смотрела на Кадри.

– В смысле?

– В смысле, что она снова нормальная.

– Поговорили.

– Посуду не били?

– Нет, обошлось.

– Я мать, я желаю ей только добра.

– Марулла, главное, чтобы она сама себе его желала.

– Как ты права, девочка моя.

– Андрей, иди сюда! – Кадри открыла дверцу духового шкафа. – Варежки надень. Доставай! Только осторожно, она тяжелая! Не урони!

За стол сели в четверть двенадцатого. Костас молчал, улыбался, подливал всем вина. Кадри съела кусок индейки, несколько ложек салатов и поняла, что сегодня в нее больше никакая еда не влезет. Обычная история человека на кухне – пока готовишь, напробуешься, вроде всего по чуть-чуть, а места больше нет. Беседа не клеилась: у Костаса только греческий, у Андрея русский и английский, поэтому мужчины из общения между собой автоматически выбывали. Ну а Марулле, Димитре и Кадри тоже особо говорить было не о чем. Сидели, перебрасывались ничего не значащими фразами, выходили то и дело – кто вместе, кто порознь – на веранду на перекур.

Старые часы в гостиной пробили двенадцать. Марулла принесла здоровенный торт. Андрей наклонился к Кадри, прошептал на ухо:

– Случайно, не морковный?!

Кадри посмотрела на него серьезно:

– А ты попробуй!

И тут же громко рассмеялась. Марулла и Дими-тра не поняли. Кадри перевела им анекдот про пекаря, кролика и морковный торт. Костас долго смеялся. Потом встал с бокалом. Кадри придвинулась ближе к Андрею – переводить.

– Я уже немолодой человек. Я не знаю никаких иностранных языков. Я никогда не уезжал с острова. И говорить я не умею. – Костас ненадолго замолк. – Я работаю, сколько себя помню, с малых лет, и по-другому я жить не умею. Я пришел в этот дом давным-давно. Я потерял все, что у меня было, а дом этот был для меня чужим. Самое страшное, что я потерял тогда – я потерял надежду. – Костас снова замолчал. Повернулся к жене.

– Ты вернула надежду. А за надеждой ко мне, – Костас с трудом подбирал слова, – нет, не ко мне. В меня. За надеждой в меня вернулась жизнь. Мне было немногим за тридцать, и я не понимал, зачем я живу. Я не хотел жить. Теперь мне скоро семьдесят, и я хочу жить. Потому что понимаю, зачем я живу.

Костас вышел из-за стола. С бокалом в руке, прихрамывая, прошелся по гостиной – вперед, назад. Все ждали.

– Я понял, понял самую главную вещь. Я не знаю, как выглядит Бог и где он живет. Я понял, зачем я здесь. Я здесь затем, чтобы передать надежду, полученную мной от матери и отца, своим детям. – Костас осекся. – Моему ребенку. Димитра, я верю в тебя и надеюсь на тебя. Посмотри, у тебя есть друзья. Близкие друзья. Посторонних нет за этим столом. Доченька, теперь настало твое время. Нести надежду, чтобы передать ее дальше. Тот, чье рождение – праздник для нас сегодня, у него большое сердце. Он когда-то поделился своей надеждой с каждым из нас. С каждым из прошлых и будущих поколений. Нам нельзя обмануть его ожиданий. Будьте счастливы. С Рождеством вас!

– Медвежонок… – Марулла обняла мужа, – я… – Но ничего не смогла сказать, просто спрятала лицо на его груди.

– Мама, папа! – Димитра влезла между родителями, как когда была еще совсем маленькой, крепко сжала обоих и замерла.

Вот, посмотри. Она не плачет, думала Кадри. Она не плачет. Значит, сегодня она стала взрослой.

– Давай пойдем погуляем! Совсем спать не хочется. Андрюша, давай, давай!

Они вышли на улицу, в штиль и высокое ясное небо.

– Андрюш, как жить будем?

– Будем. Счастливо. Долго.

– Ты уверен в себе?

– Я уверен в тебе.

Доктор Сепп. Что вы делаете в моей жизни? «Вам не следовало делать того, что вы сделали. Я сожалею, что вынужден вам это говорить». Что вы делаете с моей жизнью? Сегодня Рождество. Я… я не ждала вас. Уйдите, прошу! Нет, не так. Сегодня Рождество. Особая ночь. Вы правы, доктор. Вы во всем правы.

– Андрей.

– Что?

– Я бесплодна.

– Не понял.

– Я не могу иметь детей.

– Как?

– Вообще. Не могу. И никогда не смогу.

Небо покачнулось? Да. Это он взял меня на руки.

– Андрюша.

– Да.

– Ты понял, что я сказала?

– Я слышал.

– Но ты понял?

– Нет.

– Почему?

– Потому что никогда не говори «никогда».

Глава 29

Андрей ехал в Пейю. Вечерело, предзакатное небо горело бордовым. Будет ветрено, не иначе. Вчера Андрей позвонил Доку – договориться о встрече.

– Что-то произошло, Андрей?

– Вам как сказать – дипломатично или по правде?

– Я не дипломат, Андрей. Вы тоже. Говорите как есть.

– Док, мне нужна ваша консультация.

Дверь открыла пожилая женщина в белом переднике. Улыбнулась, немного отступила назад и в сторону:

– Вы, должно быть, Андрей?

– Да, мэм, вы правы. Я Андрей.

– Хозяин немного задерживается. Просил принять вас в кабинете до его прихода.

– Спасибо, мэм.

– Чай, кофе?

– Пожалуй, ничего. Разве что стакан воды.

Странный дом. Совершенно невзрачный снаружи и непростой внутри. Такое впечатление, подумал Андрей, что в доме нет мебели. На самом деле, мебель, конечно, была. Но не ощущалась – светлое дерево, стекло и матовый металл. Скругленные углы, длинные монотонные горизонтальные поверхности, угадываемые разве что по неслучайным образом расставленным неброским вазам и со вкусом разложенным безделушкам. Едва заметные встроенные шкафы. Строгие пастельные гобелены в стеновых промежутках. Обстановка гостиной создавала впечатление, будто перед тобой огромный трансформер, а его полный функционал доступен и понятен только хозяину.

Женщина открыла кабинет, пригласила Андрея войти и затворила за ним дверь. Горел мягкий нижний свет. На ворсистом ковре в центре стоял небольшой не то журнальный, не то кофейный столик. Вокруг него – три бесформенных мешковатых кресла с мягким наполнителем, какие любят ставить в неформальных офисных пространствах дорогих интернет-компаний. Окно от пола до потолка, за ним угадывается небольшая веранда с видом на море. В одном из углов – небольшой рабочий стол, на нем лишь клавиатура и ничего больше. Три монитора над столом, подвешенные к потолку, – их можно двигать и как угодно поворачивать. У другой стены – модульный звуковой аппарат и напольная акустика.

Андрей утонул в кресле. Отхлебнул принесенную домработницей воду, нажал «плей» на пульте. Аппарат ожил, мягко засветился синим. Голос Фред-ди, казалось, повис в воздухе.

There’s no time for us

There’s no place for us

What is this thing that builds our dreams

Yet slips away from us?

Who wants to live forever?

Who wants to live forever?[56]

– Андрей, простите великодушно, опоздал! – Док вошел в кабинет, на ходу снимая пиджак и вешая на спинку кресла. – Я весь внимание!

Как он сказал – «опоздал», так просто и без выкрутасов. Теперь ведь никто не опаздывает, все задерживаются, словно сплошные особы королевской крови кругом, усмехнулся Андрей.

– Док, во-первых, куда мне тут спешить, а во-вторых, в прошлый раз мы расстались, перейдя на «ты».

– Точно, причем первым на «ты» перешел я. Так и оставим? Не возражаете, прости, не возражаешь?

– Какие возражения! Тем более я сам напросился на встречу. Док, у меня большие перемены в жизни. И не знаю, чего в них больше, хорошего или плохого…

Андрей говорил минут десять. Док слушал молча. Набил трубку, хотел было раскурить, но просто положил рядом.

– Андрей, вот смотри. Есть такая штука – устное народное творчество. Только не очень разумные люди пренебрегают мудростью, сквозящей из каждой его щели.

– Ты о чем, Док?

– Летел воробей, да так замерз, что упал на землю. Окоченел уже, концы отдает. Вдруг из проходящей мимо коровы вывалилась куча говна – прямо на него. Отогрелся воробей, высунул башку наружу и от счастья зачирикал. Услышала его кошка, подошла, разгребла говно лапами, вытащила воробья и сожрала. Мораль: не всяк тот враг, кто насрал на тебя, не всяк тот друг, кто тебя из говна вытащил. А если уж попал в говно – сиди и не чирикай!

Док, наконец, раскурил трубку. Кабинет наполнился изысканным терпким запахом.

– Нравится? – спросил Док.

– Что? Табак?

– Притча.

– Не знаю.

– А если подумать, Андрюша?

Андрей поднялся из обволакивающего его низкого бесформенного кресла.

– Не нравится.

– Почему?

– Вывод мерзкий.

– Ты прав. Все справедливо и все хорошо, за исключением вывода. Как раз если уж попал в дерьмо, то чирикать нужно обязательно. Другое дело, что следует отличать ситуации, когда чирикать, а когда нет. А теперь предельно честно ответь на три моих вопроса. Но только честно. Можно грубо – но обязательно честно.

– Я готов.

– Вопрос первый. Кто она для тебя?

– Она лучшее, что было и есть в моей жизни.

– Я понял, Андрей. Вопрос второй. Ты можешь отказаться от нее?

– Нет. Не могу.

– Третий вопрос. Он же последний. Чем ты можешь пожертвовать ради нее?

– Собой.

Док встал, вышел из кабинета. Вскоре вернулся. В руке нес чемоданчик странного вида – деревянный, лакированный, обшарпанный. Было видно, что вещь старая и, судя по всему, видавшая виды. Док положил чемоданчик на пол рядом со своим креслом.

– Что я тебе скажу, Андрюша. У тебя есть два выхода. Вернуться назад и выйти через вход. Или пойти вперед. Назад ты не пойдешь. Так?

Андрей кивнул.

– Тогда придется вперед. Но помни, что вернуться уже не получится. Посмотри вокруг себя. По стенам посмотри. Что ты видишь?

В кабинете стоял полумрак.

– Ничего не вижу. Темно.

– Не беда. Сейчас будет ярко.

Док хлопнул в ладоши – раз, другой. Зажглись два яруса освещения. Стало светло, как днем. Андрей осмотрелся. На одной из стен висел старый советский плакат «Не болтай!» – женщина в завязанной косынке, прижимающая палец к губам. На противоположной – «Спички детям не игрушка!» с испуганным малышом, глядящим на зрителя через яркие языки пламени.

– Вижу классику советского агитплаката.

– Как думаешь, Андрей, зачем они здесь?

– Наверное, потому, что обладают скрытым смыслом.

– Именно. Знаки и символы правят миром, а не слова и не закон.

Док открыл перед Андреем принесенный странный чемоданчик.

* * *

– Андрюшка, как сегодня отмечать будем?

– Давай просто зайдем к ним, пригубим, поздравим, а потом будем вдвоем.

– Какой ты молодец, я тоже так хотела!

Без десяти двенадцать Кадри и Андрей вошли в гостиную дома Маруллы и Костаса. Дрова потрескивали в старом закопченном камине, искорки то взвивались вихрем, вылетая в дымоход, то ударялись о стеклянный экран, отделявший внутренность камина от комнаты. Выпили вчетвером по бокалу брюта, расцеловались, пожали руки. Новый год на Кипре – не Рождество, праздник факультативный. Хочешь отмечать – отмечай, а не хочешь – ничего страшного. Выпили еще по полбокала – и попрощались с хозяевами.

– Сегодня хороший день, Каа. Завтра нас с тобой до самого обеда никто не хватится. А то и до вечера.

– Я боюсь.

– Я тоже боюсь, Каа.

– Ты-то чего боишься?

– Я не трус, но я боюсь.

– Ладно тебе, Андрюш.

– Каа, что, есть другой выход? ЭКО[57], суррогатная мать, вот вся эта гадость?! Годы мучений и никаких гарантий?!

– Я понимаю. Но мне страшно. Обними меня. Пожалуйста.

Помолчали.

– Андрей.

– Я тут.

– Не тяни. Мы же всё уже с тобой решили.

Андрей встал с кровати, подошел к креслу, открыл сумку. На дне главного отделения одиноко лежал тибетский молитвенный барабанчик с длинной ручкой.

– Ложись на спину.

Сам лег рядом.

– Возьмись за ручку.

– Взялась.

Взялся за ручку следом за ней.

– Каа, я идиот.

– Что не так?

– Код. Я забыл код. Без кода не включится.

– И что делать?

– Сейчас. Сейчас все будет.

Андрей протянул руку к тумбочке, нащупал телефон, открыл «ютуб». Запели «Битлз».

One, two, three, four,

Can I have a little more?

Five, six, seven, eight, nine, ten…

I love you![58]

– Нет, не то!

– Андрей, перемотай!

– Пропустим!

– Тогда слушай, да тихо ты!

Black, white, green, red,

Can I take my friend to bed?

Pink, brown, yellow, orange and blue…

I love you!

– Каа, цвета запоминай!

– Блин, я пропустила! Назад мотай!

– Сейчас! Давай, внимательно!

– Так… так… Черный, белый… зеленый… красный, розовый… коричневый, желтый, оранжевый… синий!

Андрей нажал центральный камень на барабанчике. Камешки, вставленные по окружности, едва заметно засветились.

– Ну? – Кадри с интересом смотрела, как Андрей пытается справиться с барабаном. – Поехали. Черный!

– Вот.

– Жми!

Андрей надавил на камень. Черный погас.

– Белый. Жми.

– Жму, Каа.

Белый погас.

– Зеленый!

– Есть!

Зеленый погас.

– Красный!

– Жму.

Красный погас.

– Розовый.

– Здесь нет розового, Каа!

– Не может быть!

– Сама посмотри!

Розового не было.

– Может, его пропустить надо, Каа?

– Навряд ли, Андрюша.

– А что делать?

– Розовый – это красный с белым, так?

– Ну да.

– Жми обе!

Нажатые камни ярко вспыхнули и сразу же погасли. Коричневый, желтый, оранжевый и синий сработали без проблем. Раздался тихий звук колокольчика. Ручка барабанчика ощутимо завибрировала.

– У нас есть двадцать секунд, чтобы отменить, Каа! Потом будет поздно.

– Тебе страшно, Андрюшка?

– Уже нет.

– Вот и мне уже нет. Или проснемся вместе. Или совсем не проснемся.

Андрей хотел ответить, но уже не смог. Он оказался полностью обездвижен, а несколько секунд спустя сознание покинуло его.

Глава 30

Андрей третью неделю сидел в Москве.

Зайратьянц позвонил в середине января – требуется твое присутствие. Ненадолго. Распоряжения владельца бизнеса не обсуждаются. Сказал Кадри – не провожай. Собрался, поехал в аэропорт Ларнаки. Ехать два с половиной часа, из конца в конец острова. Вел машину как робот, считая набегавшие километры по смене дорожек в плеере.

Ему было хорошо знакомо это странное чувство. Было время, Андрей много летал по работе. Вот вылетаешь ты откуда-то – привыкнув к месту, почувствовав себя там своим. Регистрация, посадка в лайнер, разбег, отрыв… Сколько-то часов в непонятном «нигде», глиссада, посадка, торможение – и ты в совсем другой жизни. Неважно, в хорошей или не очень. Просто в другой. Но ты – ты-то за несколько часов не мог измениться! Ты – еще прежний, «оттудашний». И вот именно в такой момент начинаешь кожей своей ощущать, как – капля за каплей, дыхание за дыханием – выходит из тебя тот, прежний ты, и замещает его кто-то другой. А люди, а впечатления – то, чем жил ты еще полсуток назад, – словно тускнеют, словно растворяются в набегающих волнах новой твоей реальности.

Сначала тебе может быть больно. Позже – просто дискомфортно. А вскоре привыкаешь. Это и есть самое отвратительное. Самое нечестное. И самое обидное во всем происходящем.

Левий Матвей морду от хозяина не воротил. Весь первый вечер просидел на коленях, ночью спать пришел «под бочок». Соскучился. Андрею стало стыдно – он про кота вспомнил всего-то один раз. В первую ночь он не мог заснуть. Лежал на спине, смотрел в потолок, там мигали голубым цифры проекционных часов. Нашел пульт, выключил дисплей. Полежал немного, снова включил. Взял в руки телефон.

У Андрея была странная привычка. Откуда она взялась, он ответить не мог. В телефонной книжке много номеров разных людей, из разных времен и «разных жизней». Столько воды утекло с тех пор, когда общался он с тем, или с этим, или с другим. Просто так позвонить? «Здравствуй, это я!» А зачем? Что потом сказать, когда прозвучит: «А-а-а, ну, привет, сто лет – сто зим»? Потому не звонил – просто открывал мессенджер, смотрел, когда абонент заходил в последний раз. Вот ведь, не видел человека пятнадцать лет, не знаешь, кто он теперь, чем живет, а он – клик-клик по экрану – был в сети восемь минут назад. Значит, наверное, все хорошо у него – ну и дай бог.

Кадри была в сети в полночь. Спит. Что написать ей сейчас? «Не спится, люблю, тоскую»? Боже, какая пошлость. Мало того, проснется же. Нет, не годится. Кофе жрать ночью – глупо. И так сна не дождаться. Не одеваясь, вышел на балкон, раздвинул панели стеклопакетов. В полном безветрии шел снег. Мягкий, пушистый. Андрей запрокинул голову, ощущая, как маленькие холодные точечки касаются кожи, мгновенно растворяются и тут же превращаются в пар на горячих щеках. Возвращалось знакомое чувство – одиночество, сладкая горечь, в какой прожил он много лет. Чувство, забытое за месяц. Но никуда не девшееся.

И в этом была правда. И в этом была тоска. Бескрайняя, знакомая, обыденная.

Днями Андрей пропадал в офисе. Сидел с Заем на совещаниях, ездил с ним на канал. Шкурил сценаристов – нежданно запускался новый проект, совсем другой, спутавший все карты. Из-за него Зай и вызвал Андрея. Такое вот «ненадолго». Каждый вечер Андрей звонил – Кадри снимала трубку. Перекидывались ничего не значащими фразами, смеялись непонятно чему, прощались. Сама она не беспокоила – знала, что днем у него забот выше крыши. А Андрей как будто смотрел на себя со стороны. Смотрел и с каждым днем все больше ненавидел. Не происходящее – себя.

Вот просто так взял – и уехал. Да, ничего не обещал. Да, ни в чем не клялся. Но ведь думал – прикипел к ней, не оторвать. А что теперь? Днем первого января, когда они пришли в сознание – измотанные, похудевшие, осунувшиеся, с непонятно почему отросшими ногтями, Кадри посмотрела сначала на него, потом на себя в зеркало, прокашлялась, запела:

– Ба-буш-ка ря-дыш-ком с де-душ-ш-кой!..[59]

И казалось тогда, что всё теперь иначе, всё теперь по-новому. А ничего не иначе. Вообще ничего. Только два дня после очень есть хотелось. Как чудовища какие, обжирались пиццей, мясом, рыбой, почему-то не толстея. А потом и это прошло.

Зайратьянц вызвал вчера. «Приоткрыл завесу тайны» – никто в продакшне еще ничего не знал. Дела через полгода намечались еще более вкусные, чем сейчас. Всё рассказал – как есть, как будет. И пригласил в долю. Младшим партнером. Сказал: верю, знаю, можешь, давай.

– Даваю, – ответил Андрей, пожал протянутую руку старшего партнера.

Такие дела. Встретил, когда был ночным бомбилой, а теперь партнеры. Как забавно поворачивается жизнь. В другие времена прыгал бы от радости до небес, а теперь – словно подменили. Просто тоннель стал длиннее, шире, а света в конце не прибавилось.

Пришел ближе к ночи домой. Покормил кота. Разогрел приготовленный мамой ужин. Раздался звонок. На экране был только номер, абонент в телефонной книжке отсутствовал – «+372…».

– Это я.

– Ты где?

– В Таллине.

– Что?!

– Мама умерла.

– Когда?

– Вчера.

Андрей не знал, что сказать. Просто молчал.

– Андрюша, ты не волнуйся, я справлюсь.

– Я не волнуюсь. У тебя деньги есть?

– Есть, есть. Не волнуйся, пожалуйста. И еще…

– Что, Каа?

– Андрюшенька… – и заплакала.

– Что? Что?

– Андрюшка, я беременна.

Не понял сначала. Не дошло до жирафа.

– Это правда?!

– Правда, родной.

– Адрес давай!

– Андрюша…

– Адрес!

– А если билетов нет?

– Билетов не будет – пешком пойду! По воде, по воде аки посуху!

В другую жизнь! С зелеными глазищами в половину неба. С памперсами, горшками, с бутылочками-сосками и присыпками. С куклами с оторванными руками-ногами. С грузовиками без колес и паровозиком с двумя вагончиками по кругу на пластмассовых рельсах. С разбросанными по полу книжками. И с мультиками на те-леке. И будут любимые глаза. В половину моего неба.

* * *

Док сидел в кафе транзитной зоны аэропорта Дубай. До посадки на токийский рейс оставалось меньше часа.

Она позвонила позавчера. Не позвонила – просто фотографию скинула, с нового номера. Юкки. Нэко. Кошка. Три года как один день. Позвонил:

– Ты?

– Я!

В шестьдесят тоже бывает, что живы.

– Док, как настроение?

– В порядке, Олаф!

– Поздравляю!

– С чем?

– С возвращением смысла, Док! Кстати, что там у вас в портфеле?

– Ничего-то от вас не спрятать, Олаф!

– А зачем прятать? Приберегли последний барабанчик для себя?

– Да.

– И молодец, он вам сейчас точно нужнее, чем кому бы то ни было.

– Спасибо на добром слове.

– Ну, тогда до свидания, Док! Да, кстати…

– Что?

– У меня – как бы это выразиться – трубку из рук рвут.

– Кто?

– Эй, привет!

– Здравствуйте.

– Здорово, убогий!

– Валька?! Как возможно?

– Все возможно.

– А почему раньше не…

– Не время.

– Что, теперь сможем разговаривать?

– Не злоупотребляй, дефективный. Много твоей энергии уходит. Я, собственно, только за одним пришел. Сказать тебе.

– Что сказать?

– Живи, брат. И еще.

– Что?

– У тебя всё впереди. И ты не один.

* * *

В два часа пополудни в малоприметный женевский подъезд на Рю Ротшильд с маленькой табличкой «Янковски. Адвокат» среди прочих разнокалиберных вывесок зашел безупречно одетый молодой высокий загорелый блондин с длинными выгоревшими волосами. Пятью минутами спустя за ним проследовали двое коренастых мужчин средних лет. Через полчаса блондин вышел из подъезда и пешком пошел вдоль улицы, пока на одном из перекрестков не скрылся из виду.

Вскоре к подъезду подошло такси. Двое коренастых, открыв стеклянную дверь, погрузили в багажник автомобиля два небольших чемодана:

– В аэропорт!

Месье Янковски поднялся с кресла. Не весна, конечно, но ведь – какое яркое сегодня солнце! Валери достал из ящика стола маленькое зеркальце и, словно школьник младших классов, стал рисовать солнечным зайчиком фигуры на стене соседнего здания.

Зайчик сорвался, попал в окно. Девушка, ослепленная внезапной вспышкой, сначала не поняла, а потом рассмеялась – и махнула Валери рукой.

Январь – февраль 2019 г.

* * *

Конец первой книги

Примечания

1

Это реальность или иллюзия?

Меня настигла лавина реальности – мне не спастись.

2

Ты думаешь, что можешь забросать меня камнями и высказать презрение!

Ты думаешь, что можешь любить меня и оставить умирать?

О, малышка,

Со мной так нельзя, малышка.

Я должен выбраться,

Я должен выбраться отсюда.

3

Сама жизнь (франц.), также название альбома Александра Градского, выпущенного в 1984 году.

4

Так проходит мирская слава (лат.).

5

Квартира с одной спальней.

6

– Птицеферма Каранидиса, чем могу помочь?

– Привет, я хочу поговорить со Светой.

7

Да пусть катятся в ад.

8

Уважаемые господин и госпожа Гриффитс! Мы рады приветствовать вас в нашем отеле и сделаем всё, чтобы ваш отдых с нами оставил у вас только приятные воспоминания!

9

«Если вы хотите обрести душевный покой – приезжайте в Монтрё».

10

«Деньги говорят, богатство шепчет».

11

Фраза Антуана де Сент-Экзюпери.

12

Добрый день, Док! Как добрались?

13

Большое спасибо, мой дорогой!

14

Частный акционерный капитал.

15

«Посольство Текилы».

16

Человеку свойственно ошибаться (лат.).

17

Девяносто! Девяносто и восемь эф-эм! Саншайн! Саншайн радио!

18

У нас нет шансов,

За нас всё решено.

В этом мире есть лишь один сладостный момент,

Предназначенный для нас.

Кто хочет жить вечно?

Кто хочет жить вечно?

Кто осмелится любить вечно,

Когда сама любовь должна умереть?

19

Алло! (эст.)

20

Ну, говорите же! (эст.)

21

Спасибо тебе, дорогая (эст.).

22

Чертова залупа! (эст.)

23

Давай начнем с нуля (англ.).

24

Настоящее кино (франц.).

25

«Lucy in the Sky with Diamonds» (рус. Люси в небесах с алмазами) – песня из альбома The Beatles Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band (1967) в исполнении Джона Леннона.

26

Queen. «Sheer Heart Attack» (p) 1974.

27

Brightly (англ.) – ярко.

28

«Доктор, Доктор, что со мной не так / Жизнь в супермаркете становится длинной», Roger Waters. Amused to Death.

29

Юрий Визбор. «Серега Санин».

30

Время путешествия (итал.), также название документального фильма, снятого Тонино Гуэрра и Андреем Тарковским о путешествии по Италии при выборе локаций для съемок «Ностальгии».

31

TUIfly Airways – лоукостер крупнейшего туроператора.

32

Welcome drink – бесплатный напиток для скрашивания ожидания в очереди.

33

Всё больше, больше,

Больше этого джаза.

Больше,

Нет больше этого джаза.

Мне больше не нужен,

Не нужен этот джаз.

(Queen. «More of that jazz»)

34

Человек человеку волк (лат.).

35

Я увидел вас и подумал: вы Снежная Королева и вы любите мороженое! (англ.)

36

Что? (англ.)

37

Какой ты красивый (эст.).

38

Реплика из к/ф «Бриллиантовая рука».

39

Регата PalmaVela. Майорка, Испания.

40

Алексей Романов. «Моя последняя любовь».

41

Печали запах лежит по земле,

Дым вьется ввысь, сливаясь со свинцом небес,

Реки с полями человеку снятся,

Но утром он проснется без причины просыпаться.

(Pink Floyd. «Sorrow» 1987)

42

А. Зацепин, Л. Дербенев. «Куда уходит детство», 1977, один из первых хитов Аллы Пугачевой.

43

Данте Алигьери. «Божественная комедия», «Ад», Песнь первая.

44

«Сестра моя, куда ты смотрела, когда восход / встал между нами стеной?»

«Аквариум». «Небо становится ближе», 1984.

45

Александр Цекало. «Королева», OST «Ландыш серебристый», 2000.

46

Metallica. «Горькая правда» (англ.)

47

Эпиграф к книге Александра Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву», 1790.

48

Фраза Жабы из мультфильма «Дюймовочка», студия «Союзмультфильм», 1964.

49

Фильм Александра Сокурова, «Ленфильм», 1986.

50

Так и сказала – «р-скую».

51

Славься, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя! (лат.)

52

https://ru.wikipedia.org/wiki/Тарасов,_Владимир_Константинович

53

Ты был, есть и будешь чёртовым овцеёбом! (эст.)

54

Владимир Высоцкий. «Он не вернулся из боя».

55

Снимите все кольца и украшения (англ.).

56

Для нас нет времени,

Для нас нет места…

Что составляет наши мечты

И всё же вновь ускользает от нас?

Кто хочет жить вечно?

Кто хочет жить вечно?

(Queen. «Who Wants to Live Forever», 1986)

57

ЭКО – экстракорпоральное оплодотворение, вспомогательная репродуктивная технология, чаще всего используемая в случае бесплодия.

58

The Beatles. «All Together Now», 1969.

59

Раймонд Паулс, Илья Резник. «Золотая свадьба».

Content

Михаил Зуев
Патч. Канун

Уважаемый читатель!

Предисловие автора

Предисловие художника

Глава 01

Глава 02

Глава 03

Глава 04

Глава 05

Глава 06

Глава 07

Глава 08

Глава 09

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Примечания