Михайловский Александр Борисович

Маркова Юлия Викторовна

Императрица Ольга

Пролог

К двадцатым числам июня 1904 года мир вплотную подошел к тому моменту, когда умным людям стало очевидно, что ничто теперь не будет таким как прежде. Первым фактором радикальных перемен в мировой политике стал ход русско-японской войны, весы которой склонялись отнюдь не в пользу нападающей стороны. А ведь это нападение нашло тайную поддержку у так называемого «прогрессивного человечества»… Да-да, даже якобы союзная Российской империи Французская республика в своих портах, расположенных восточнее Цейлона, ввела для русских военных кораблей «правило 24-х часов» – за это время крейсеру или броненосец должен был покинуть порт или, в противном случае, оказаться интернированным.

Казалось, Российская империя попала в полную изоляцию. Активно враждебной к ней была Британская империя и международная (еврейская) финансовая аристократия: Ротшильды, Куны-Леебы и прочие Шиффы. Бряцала оружием Оттоманская порта, грезящая о реванше за 1878 год. Враждебной была также Австро-Венгрия, где правил неугомонный старик Франц-Иосиф (такой древний, что помнил еще венгерский бунт 1848 года и Восточную (Крымскую) войну). При этом Германская империя – казалось бы, насквозь родная, ведь половина русской элиты была этническими немцами, а кайзер Вильгельм приходился дядей правящему поколению Романовых, тоже вела двуличную политику. С одной стороны, немцы активно набивались в друзья, желая разрушить нацеленный против них русско-французский союз, а с другой стороны, втайне мечтали о необъятных русских пространствах. Иногда «дядюшку Вилли» спьяну несло во все тяжкие, и он прилюдно проговаривался о затаенном. Идея о жизненном пространстве на востоке (лебенсраум), необходимом германской нации для развития, родилась отнюдь не при Гитлере.

Положение осложняло то, что германская армия, в союзе с Австро-Венгрией, готовилась воевать с Россией и Францией на суше, а флот, надеясь на союз с Россией, собирался бросить вызов британской гегемонии на море. В одиночку у Хохзефлотте задача борьбы с Роял Нэви не решалась. Поэтому в русско-японской войне Германия «болела» сразу за обе стороны. Армия посылала своих инструкторов и новейшие образцы вооружения в дислоцированную в Корее японскую армию генерала Куроки, а флот делал ставку на русские победы, в нашей истории обеспечивая снабжение движущейся на Дальний Восток Второй Тихоокеанской эскадры.

Одним словом, появление на Дальнем Востоке отряда русских боевых кораблей из двадцать первого века и последующие поражения японских армии и флота спутали карты всем игрокам. И если туркам и австрийцам пришлось просто поджать хвост, а германцам несколько подправить вектора своих приоритетов, то прочие участвовавшие в игре персонажи так легко не отделались. Тяжелее всего оказалось банкирам британского Сити и тем самым Ротшильдам, Кунам-Леебам и всяким Шиффам, которые оказались перед фактом, что у них скоро заведется крупный несостоятельный должник. Так уж получилось, что вместо ожидаемой прибыли от профинансированной ими операции у Японии образовались огромные убытки. А как же иначе? Объединенный флот на дне, армия разгромлена и частично уничтожена, страна находится в полной морской блокаде. Никто не сомневался в том, что, окончательно победив, русские обчистят Японию до нитки – и страна, и без того небогатая, лишь недавно вырвавшаяся из феодализма, и вовсе превратится в нищую попрошайку.

Невесело было и правительству Французской республики, в самом начале этой русско-японской эпопеи успевшему заявить, что, мол, союзнические отношения между Россией и Францией относятся только к европейским делам, где Россия должна спасать Париж от повторного визита германских гренадер… А в остальных регионах мира русские варвары пусть сами разбираются со своими проблемами, не впутывая в них культурных европейцев. Тому, кто это брякнул, язык стоило бы прибить сапожными гвоздями прямо к рабочему столу, ибо мир уже давненько не видел такого вопиющего плевания в колодец, из которого французам еще предстояло пить в будущем.

Хорошо хоть переговоры по Сердечному Согласию (Антанте) были вовремя заморожены до выяснения обстоятельств, а то бы могло получиться и вовсе нехорошо. С другой стороны, все бы ничего: русский царь-тряпка стерпит и не такое обращение; но вот в связи с кончиной его супруги Александры Федоровны по Петербургу, а потом и по всему миру, пополз тихий слуш-шок, что, дескать, царствовать Николай Второй более не желает, а потому оставляет трон то ли брату Михаилу, то ли, упаси Боже, сестре Ольге, и уходит в монастырь молиться об упокоении души своей ненаглядной душки Аликс. А вот это для французской республики уже был самый настоящий амбец.

На то, каков Великий князь Михаил Александрович в свободном полете, с властью и полномочиями, французы могли вдосталь наглядеться в Манчжурии, где он не на шутку разошелся – так, что от французских креатур в русской армии только пух с перьями летел. Ольга тиха и ни в чем таком не замечена, но стоит вспомнить, чья она дочь – и становится ясно, что в этом тихом омуте водятся самые отборные черти. Екатерину Великую, в девичестве германскую принцессу Фике, сначала тоже считали легкомысленной дурочкой, зато потом она всем показала, как надо править, чтобы тебя запомнили надолго. Но самое страшное даже не в личных качествах кандидатов на российский трон, а том, что в советниках у них как раз те самые обосновавшиеся на островах Эллиота господа из будущего, которые и так уже несколько месяцев своей загадкой сводят с ума просвещенное человечество.

Но все эти неприятности разом побледнели и забылись после того, как с Дальнего Востока, буквально настигая одна другую, пришло еще несколько сногсшибательных новостей. Некоторых эти самые новости сшибли с ног в самом буквально смысле. Так, Первый Лорд британского адмиралтейства Уильям Уолдгрейв, граф Селбурн, узнав о гибели эскадры Китайской станции флота Его Величества при попытке набега на острова Эллиота, просто заперся в своем кабинете, где пустил себе в голову пулю из личного револьвера. (Такой револьвер каждый джентльмен обязан иметь при себе, чтобы иметь возможность отбиваться от собак и грабителей).

Возможно, сэр Уильям принял такое фатальное решение только из-за того, что этот африканский муфлон, вице-адмирал Джерард Ноэль, не утонул (как всякий порядочный джентльмен) вместе со своим флагманским броненосцем «Глори», а сдался в плен русским из будущего вместе со всеми документами эскадры. Эти бумаги компрометировали не только самого адмирала Ноэля, но и британское правительство, отдававшее ему приказы. В Адмиралтействе уже стало известно, что в руки небезызвестного господина Одинцова попали также и бланки телеграмм, подтверждающие, что набег на острова Эллиота – это никакая не самодеятельность со стороны командующего китайской станцией, а лишь прямое выполнение приказа его непосредственного начальства. Думается, что еще ни один киллер-неудачник не сдавал заказчика преступления с таким изяществом и тактом.

Официальное образование Великого княжества Цусимского и перемещение туда основных фигурантов на этом фоне прошло почти незамеченным. Но умные люди, посвященные в некоторые тайны, понимали, что все только начинается, и пришельцы теперь будут заниматься политикой на совершенно ином, легальном уровне. Это было тем более опасно, что их представители уже были замечены не только на Дальнем востоке, но и в Петербурге, в окружении царя Николая. Это-то было и понятно, ведь ни один умный человек не будет складывать все яйца только в одну корзину и полагаться на то, что Император Николай непременно отречется от престола в пользу нужного им кандидата.

Провал покушения на царя при этом выглядел почти незначащей мелочью, тем более что и заказали-то его джентльмены эсерам просто из принципа «а вдруг выгорит». Но что было хуже – новая русская спецслужба, что завели в Петербурге пришельцы, помимо эсеров, принялась сметать с политической доски и те фигуры, которые никак не могли быть причастны к покушению, но при этом были крайне необходимы для проведения пробританской (профранцузской) политики. Ужас и смятение, как пред вторым пришествием Христа, установились на брегах Сены и Туманного Альбиона.

Часть 17. Конец дракона

20 июня 1904 года, поздний вечер. Великобритания. Старинная усадьба XVII века в окрестностях Дувра.

Утомленное солнце ушло куда-то за холмы старой доброй Англии. Смеркалось. Три джентльмена снова заняли свои места у камина, только вот место сэра Уильяма Уолдгрейва, графа Селбурна, безвременно усопшего от свинцовой маслины в висок, занял новый Первый лорд Адмиралтейства, рыцарь Британской империи сэр Джон Арбенотт Фишер по прозвищу Джеки. В отличие от некоторых, занимавших свои должности в соответствии с титулами и заслугами предков, сэр Джон был моряком до мозга кости, насквозь просоленным в боях и походах (насколько это позволяла относительно мирная и спокойная вторая половина девятнадцатого века).

Родившись в 1841 году, в службу будущий адмирала Фишер вступил в возрасте тринадцати лет, сразу попав на Восточную (Крымскую) войну (1854–56 годы); кроме того, участвовал в англо-китайской (1859–1860 годы) войне и египетской экспедиции (1882 год). Это, конечно, не время кровавого рубилова семнадцатого и восемнадцатого веков, когда в грохоте пушечных залпов англо-испанских, англо-французских и англо-голландских войн Британия зубами выгрызала себе место первой морской державы. Также это не время сражений мировых войн двадцатого века, во время которых крейсера и линкоры-дредноуты медленно уступали пальму первенства авианосцам и подводным лодкам, но все же это лучше, чем ничего. По своей сути адмирал Фишер был не только флотоводцем, но и геополитиком, он понимал не только то, как добиться победы в войне на море (линейная тактика), но и то, за какие пункты на мировой карте воевать стоит, а за какие нет.

– Итак, джентльмены, – скрипучим голосом произнес британский премьер-министр Артур Джеймс Бальфур, – я вынужден констатировать, что могуществу Британской империи брошен вызов, и если мы не сумеем на него достойно ответить, то солнце над ней закатится навсегда. Прошу вас иметь это в виду. Сэр Генри, вам слово.

– Сэр Артур и вы, достопочтенный сэр Джон, – ответил министр иностранных дел Ге́нри Чарльз Кит Пе́тти-Фицмо́рис, – к нам поступила информация, что русским стало достоверно известно, что за предотвращенным их полицией покушением на царя Николая стояла наша агентура. Каким-то образом им удалось арестовать нанятого нами исполнителя из русских революционеров и вытрясти из него всю подноготную…

– Да, – хмыкнул Джон Фишер, – русские не только вскрыли вашего агента как банку с анчоусами, но и поделились этой историей с газетными писаками. Теперь все желтые газетенки – от их Петербурга до нашего Лондона – обмусоливают эту пикантную новость. Скажите, сэр Генри, вам нравится выглядеть идиотом? Вы, что, в самом деле, пообещали этому олуху миллион швейцарских франков золотом за убийство русского царя? Не слишком ли много за попытку произвести впечатление на публику?

– Обещать деньги, – гордо ответил британский министр иностранных дел, – это еще не значит дать их. Во-первых – этому господину Савинкофф требовалось выполнить свою миссию и убить русского царя, оставшись при этом в живых. А это очень трудно, почти невозможно. Во-вторых – выполнив свою миссию, ему было необходимо суметь выбраться из России, избежав внимания полиции, и прибыть в Швейцарию. А это, скажу я вам, не так просто, особенно если учитывать, что мы будем крайне не заинтересованы в благополучном исходе этого анабазиса. И в-третьих – нашему герою, даже если бы он благополучно добрался до дверей банка, потребовалось бы доказать, что это он убил русского царя, а не кто-то другой. А если бы наш клиент начал буянить, то его можно было бы арестовать за попытку ограбления банка, после чего через день-два он бы повесился в местной тюрьме. Как говорят наши кузены – ничего личного, только бизнес. Если мавр уже сделал свое дело, так зачем же ему еще и платить?

Адмирал Фишер удовлетворенно кивнул.

– Спасибо за разъяснение, сэр Генри, – сказал он, – но, в любом случае, мне кажется, что вы увлеклись мышиной возней и стрельбой из пушек по воробьям. Да, принято считать, что сто лет назад смерть русского императора Павла спасла нашу Империю от похода русских казаков в Индию. Но при внимательном рассмотрении эта версия не выдерживает ни малейшей критики. Поход в Индию через огромные неизведанные расстояния, через земли многочисленных туземных владык, с армиями которых потребовалось бы сражаться на каждом шагу, был порождением бредовой фантазии психически ненормального человека. Эти казаки погибли бы все до единого, даже не успев дойти до гор Центральной Азии, и Британия не потратила бы на это ни единого фартинга. Проблема ведь не в том, какой владыка – плохой или хороший, с точки зрения Британской империи – сидит на троне в Петербурге. Проблема даже не в существовании России, как некой злой силы, которая повсюду стремится гадить британцам. Проблема в самом существовании огромных континентальных пространств, над которыми не властны броненосцы Его Величества. Любая континентальная держава, которая сумеет установить контроль над этими пространствами, неизбежно станет нашим смертельным врагом. Вы думаете, что все наши проблемы решатся, если вы расшатаете и разрушите Россию? Да черта с два. На этом ваши настоящие проблемы только начнутся. Свято место пусто не бывает. Или на месте разрушенного возникнет новое русское государство – молодое, голодное и злое, власти которого возьмутся за интенсивное развитие своей индустриальной мощи, или эти пространства захватит и так уже до предела индустриализированная Германия, получив в свое распоряжение то, чего ей так не хватает для развития с максимальной скоростью. Ведь Россия – это не только огромные пространства Восточной Европы, Сибири и Центральной Азии, но и неисчерпаемый ресурс рабочей силы, необъятные территории, пригодные для сельского хозяйства, и источник промышленного сырья практически всех видов. И для перевозки этого сырья от мест добычи к местам переработки русским нет необходимости строить флот грузовых трампов, которые повезут хлопок, чай, руду, уголь и нефть. Совсем нет. У них эта задача решается прокладкой железных дорог, что они и делают, и вполне успешно…

– На что вы намекаете, сэр Джон? – спросил Артур Джеймс Бальфур, – мы вас не понимаем, говорите, пожалуйста, яснее…

– Я хочу сказать, – ответил адмирал Фишер, – что битва слона и кита, в которую мы играем с русскими, идет на пользу совсем не нам, а нашим потенциальным конкурентам – французам, германцам и, самое главное, нашим заокеанским кузенам. Если вы посмотрите, какими темпами развиваются Североамериканские Соединенные Штаты, то сразу увидите, где находится настоящая угроза. И не надо уповать на то, что мы разговариваем с ними на одном языке, ведь это отнюдь не помешало тому, что между нами уже случились целых две англо-американских войны. Сейчас они исповедуют доктрину Монро, препятствуя влиянию европейских держав на дела американского континента, но я уверяю вас – однажды эта маска мнимого миролюбия будет сброшена, и наши кузены предъявят свои претензии на мировое господство. Не стоит забывать и про европейские дела. Самое страшное случится, если русский император (не один, так другой) разорвет союз с французами, которые предали Россию еще в самом начале этой злосчастной войны, и с разбегу бросятся в объятия Германии. Этого монстра, джентльмены, нам будет не одолеть даже в союзе с французами, австрийцами и турками. Сначала на суше подвергнутся разгрому наши союзники, а потом придет и наш черед лицом к лицу встать с объединенной мощью континентальной Европы. Проблема кузенов в таком случае отходит на второй план, потому что мы до нее банально не доживем. Нет, государство с названием «Британская империя», скорее всего, сохранится, но это уже не будет та великая Империя, над которой никогда не заходит солнце, а всего лишь ее жалкое подобие.

После слов адмирала в зале с камином наступила гробовая тишина, в которой было слышно только, как трещат сгорающие в огне дубовые дрова.

– Что вы предлагаете, сэр Джон? – некоторое время спустя недовольно произнес британский премьер-министр, – только, пожалуйста, без этих ваших исторических экскурсов и патетики.

– Можно и без патетики, сэр Артур, – ответил адмирал Фишер, – если быть кратким, то мое предложение сводится к тому, чтобы совершить в нашей политике поворот «все вдруг» на шестнадцать румбов и немедленно прекратить вражду с Россией. Продолжение нынешнего политического курса прямым путем затолкает эту важнейшую страну в уже раскрытые германские объятия, и тогда уже ничего нельзя будет исправить.

Артур Бальфур и Ге́нри Пе́тти-Фицмо́рис переглянулись, после чего британский премьер-министр важно произнес:

– Мы, сэр Джон, собственно, и без ваших мудрых указаний собирались предложить России быть младшим партнером в союзе против Германии, но не раньше, чем она потерпит поражение от Японии и растеряет большую часть своих великодержавных амбиций…

Адмирал Фишер в ответ скептически фыркнул.

– И в тот момент, когда вместо поражений Россия стала одерживать одну победу за другой, вы, сэр Артур, запаниковали и наделали глупостей, вроде покушения на русского царя и попытки нападения на русскую территорию, последствия которых теперь крайне трудно устранить…

Немного помолчав, адмирал Фишер добавил:

– Знаете, сэр Артур, сразу после своего назначения на нынешнюю должность я имел аудиенцию у Его Величества короля Эдуарда, и он сказал, что ему очень не нравится, что его правительство – то есть вы, джентльмены – оказалось замешанным в ту позорную историю с заговором по убийству русского царя. И не только потому, что предполагаемая жертва покушения по странному совпадению приходится ему родным племянником. Совсем нет. Жизнь любого из помазанников божьих священна, и тот, кто покушается на одного монарха, покушается и на остальных. Ведь в эти игры можно играть с двух сторон сразу…

– Но, сэр Джон, – сдавленно проговорил Ге́нри Пе́тти-Фицмо́рис, – в данном случае имело место потустороннее вмешательство. Мы считали, что имеем право на экстраординарные меры, чтобы восстановить статус-кво…

Джон Арбенотт Фишер на мгновение прикоснулся рукой к груди – там, во внутреннем потайном кармане, лежало полученное им несколько дней назад довольно откровенное письмо, подписанное P. P. Odintsov. Написано и отправлено оно было еще задолго до эпического провала набега адмирала Ноэля на острова Эллиотта, но это ничего не меняло. Автор этого послания предвидел и сам этот набег «при первом же удобном обстоятельстве», и то, что в итоге последовавших за ним разборок адмирал Фишер будет назначен первым адмиралтейским лордом. Единственной ошибкой мистера Одинцова было только то, что адмирал Ноэль выплыл целым и невредимым прямо в руки своим пленителям, вместо того, чтобы упокоиться на дне Желтого моря. Ну и черт с ним! Это в любом случае ничего не меняет. Самое главное, что описанный в письме сценарий развития событий был весьма вероятен, и при этом очень активно не нравился адмиралу Фишеру. Не нравился этот сценарий и человеку, написавшему это письмо[1]. Это давало надежду на то, что совместными усилиями им удастся как-нибудь вывернуться из весьма неприятной ситуации[2].

– Сэр Генри, – ехидно произнес адмирал Фишер, – ваши экстраординарные меры только ухудшили ситуацию. Вместо того чтобы попробовать понять пределы могущества противостоящей вам силы, вы бросились на нее в неподготовленную атаку и потерпели поражение. Впрочем, Его Величество считает, что от той истории с господином Савинкофф ущерб нашей репутации был минимальным. Ведь у него нет никаких доказательств, что тот самый мистер Доу ДЕЙСТВИТЕЛЬНО представлял правительство Его Величества. Глупость, которую по приказу моего предшественника отчебучил адмирал Ноэль, гораздо серьезнее. Там и доказывать ничего не надо, все и так налицо. Меня потому и назначили первым лордом Адмиралтейства, что, будучи главнокомандующим в Портсмуте, я никоим образом не мог иметь отношения к этой авантюре. Великобритания в опасности, и вы сами вызвали на ее голову эту бурю. Подумайте об этом, джентльмены…

– Хорошо, сэр Джон, – сказал британский премьер, вставая, – мы подумаем об этом, как и о многом другом. Хотя, сказать честно, вы все же не смогли убедить нас в своей правоте. Поэтому тоже позвольте дать вам совет. Вы лучше решайте свои военно-морские вопросы по защите интересов Великобритании на морях, а политику и выбор союзников позвольте определять тем, кто в этом разбирается лучше вас. На этом желаю всего наилучшего…

Произнеся это, премьер-министр нацепил на голову шляпу-котелок, взял трость и покинул каминный зал в полной уверенности в своей святой правоте. Следом за ним вышел Ге́нри Пе́тти-Фицмо́рис и, наконец, последним на выход собрался Джон Арбенотт Фишер, с иронической усмешкой на губах.

Существовать кабинету Артура Бальфура оставалось несколько дней. В результате последних событий Парламент просто клокотал от ярости, и даже собственная фракция отказала премьеру в лояльности. А кому же понравится терять эскадры в мирное время, причем при санкционированной Правительством попытке неспровоцированного нападения на территорию равновеликой мировой державы? Это вам не Британия сто пятнадцать лет спустя с безумной непотопляемой премьершей Терезой Мэй и бесконечными дебатами в парламенте по поводу того, насколько виноваты русские и лично Путин в том, что Британии теперь необходимо выходить из Европейского Союза. Тут все проще и одновременно сложнее; и поэтому власти в Британии в ближайшие дни предстояло в корне измениться. А там кто знает, как лягут карты… Все может быть.

* * *

21 июня 1904 года, утро. Великое Княжество Цусимское, дом в окрестностях Такесики, занятый Её Императорским Высочеством для собственных нужд.

Великая Княгиня Ольга Александровна Романова.

Уже неделю я живу в маленьком[3] японском домике, кушаю из маленьких тарелочек традиционные японские блюда и пью из маленьких чашечек традиционный японский зеленый чай. Прислуживает мне пожилая японская пара и их взрослая дочь, ни слова не понимающие по-русски и лишь чуточку разумеющие по-английски. Глава семейства, господин Иида Окуто, служит за садовника и привратника, его жена, госпожа Хиро, стряпает на кухне, а дочь по имени Мисаки убирает в доме и помогает моей горничной Асе и ее помощнице кореянке У Тян. Теперь каждый вечер Мисаки и У Тян макают меня в японскую ванную офуро (представляющую собой дубовую бочку, наполненную крутым кипятком, настоянным на травах), после чего кладут на массажный стол и, смазав все тело ароматическим маслом, в четыре руки начинают мять наподобие того, как русская баба старательно месит тесто на пироги. Во время самой процедуры все это кажется ужасной пыткой, но потом легкость в теле образуется просто восхитительная, и засыпаю я как младенец, зачастую прямо во время вечернего чтения с книжкой в руках.

Из сбивчивых невнятных объяснений моих временных слуг я поняла, что двух их сыновей сожрала беспощадная война, как и жениха девушки Мисаки. И это не единственная семья на острове, понесшая такие горестные потери. Но они не винят меня и других русских в постигших их несчастьях. Ведь Япония сама напала на Россию, поэтому и причина бед простых японцев находится не в Петербурге, а в Токио; но я все равно по-человечески выразила им свое соболезнование. Они же не виноваты в том, что их правительство начало эту войну. Впрочем, я признаю и правоту моего Александра Владимировича, который говорит, что когда прямо напротив тебя стоит жестокий враг с оружием наизготовку, то ты сначала должен его убить, а лишь потом думать об абстрактном гуманизме. В человека этот враг превратится только тогда, когда бросит наземь оружие, поднимет вверх руки и взмолится о пощаде. А пока враг не сдался – его следует уничтожать самыми беспощадными способами. Не мы начали эту войну, но нам ее заканчивать.

С другой стороны, можно было бы сказать, что простым русским мужикам и бабам тоже не нужна ни Маньчжурия, ни Корея, ни база нашего флота в Порт-Артуре. Но это впечатление обманчиво. Павел Павлович, к которому я ежедневно хожу на занятия по практической политике, поясняет, что те, кто не хочет воевать за Порт-Артур и Сеул, скоро будут иметь проблемы с японцами под Читой и Хабаровском, а потом и жестокую междоусобную свару между собой. Поскольку глобализация – процесс естественный и объективный, то уж лучше мы, русские, будем в нем активной составляющей, а японцы пассивной, а не наоборот. К тому же Российская империя, в отличие от остальных, никак не делит своих подданных по сортам. Крестись, служи, приноси пользу – и никто даже не вспомнит о том, какого ты роду-племени. Вот так и с цусимскими японцами – мой Александр Владимирович сразу предложил им выбрать: либо они принимают присягу на верность Цусимскому княжеству и Российской империи и остаются; либо берут столько, сколько смогут унести на руках, и уезжают на территорию Японии, где их никто не ждет.

Большинство местных жителей решили остаться и связать свою жизнь с Великим княжеством Цусимским и Российской империей. Такое же решение приняла и семья господина Иида, обслуживающая мое временное жилище, и я за них очень рада. Теперь они тоже будут моей заботой как будущей государыни; ведь помимо того, что, по словам Павла Павловича, мне предстоит стать Императрицей Всероссийской, по мужу я буду Великой княгиней Цусимской… И тут в связи с этим возникает еще один вопрос: люблю ли я своего Александра Владимировича, или он мне просто по-детски нравится, как полная противоположность моему теперь уже бывшему так называемому супругу?

Быть может, я вижу в нем не своего будущего мужа, а всего лишь Защитника и Оберегателя, этакое продолжение дорогого Папа, который трагически умер, когда я была еще ребенком. Ведь в присутствии этого человека меня не охватывает любовная лихорадка, как ее описывают в романах, не тянет сорвать с себя одежды и отдаться любимому целиком и полностью. Просто когда мы с ним встречаемся, мне сразу становится тепло и спокойно, как будто от невзгод этого ужасного мира меня отделяет несокрушимая каменная стена. Так же, как и Папа, Александр Владимирович крайне скуп на слова. Когда мы встречаемся для прогулок над морским берегом, то говорю в основном я, а он только слушает, лишь иногда вставляя редкие, но очень веские замечания. Но зато каждое из этих его слов для меня воистину на вес золота. Поэтому вопрос о нашей любви надо отложить на потом, на тот момент, когда таинство венчания соединит нас перед Богом и людьми; и вот тогда больше ничем не сдерживаемая страсть имеет все шансы полыхнуть во мне подобно степному пожару…

И самый главный вопрос: любит ли меня мой жених? Что если наш будущий брак для него всего лишь часть карьеры? Все же, наверное, нет – для этого Александр Владимирович слишком искренен. Порой мне кажется, что ему глубоко безразлично мое положения и я нравлюсь ему просто как человек… а иногда меня все же охватывают сомнения – не совершаю ли я ошибки, второй раз вступая в брак с чужим мне, собственно, мужчиной… Обычно такие вопросы мучают меня на сон грядущий, когда я остаюсь наедине с каким-нибудь душещипательным французским романом. Но потом, когда наступает утро, все сомнения рассеиваются вместе с ночным мраком, а встреча с Александром Владимировичем во время общего обеда в доме Павла Павловича и вовсе всякий раз становится для меня настоящим праздником…

А еще я снова много рисую – как интерьеры моего японского домика, так и окрестные пейзажи, которые значительно более живописны, чем та местность, что окружала нас на островах Эллиота. Так как из-за своей службы мой Александр Владимирович не может постоянно сопровождать меня во время прогулок с мольбертом, он выделяет мне сопровождение из своих солдат морской пехоты. Иногда это бойцы из старого, как он говорит, состава (то есть те, кто вместе с ним пришел к нам из будущего), а иногда и мои современники. Беседуя с первыми, я познаю Россию будущего, ведь она не исчерпывается такими людьми, как Павел Павлович, Дарья Михайловна и мой Александр Владимирович; а разговаривая со вторыми, я узнаю свою Российскую империю такой, какой она видится простым солдатам и матросам. С новой стороны узнаю я и своего будущего мужа – солдаты много рассказывают о своем командире, о его силе, ловкости и, самое главное, о том, что он болезненно честен и справедлив, и никогда никого не наказывает без самого тщательного разбирательства.

Потом, когда я стану императрицей, все это мне очень сильно пригодится, но я уже понимаю, какой титанический труд собираюсь взвалить на свои плечи. Но другого выхода просто нет – мы или победим, или снова будут великие бедствия, и Российская империя опять прекратит свое существование в этом мире…

* * *

22 июня 1904 года, за час до полудня. Царское Село, Александровский дворец.

Капитан первого ранга Иванов Михаил Васильевич.

Сегодня Николай попросил меня присутствовать во время его разговора с британским послом, который напросился на аудиенцию у русского монарха, несмотря на пелену траура, опустившуюся над Царским Селом. Хотя в последнее время я стал замечать, что эмоциональное состояние Николая выравнивается и он все чаще скорее имитирует траурные настроения, чем безудержно скорбит по безвременно усопшей супруге. Такое впечатление, что теперь для него этот траур стал способом избегать докучливых посещений разного рода дальних и ближних родственников, министров, дипломатов и прочих нежелательных лиц, по разным причинам вхожих в царское окружение.

Особо суетился небезызвестный Сергей Юльевич Витте – некогда всесильный министр финансов, а сейчас задвинутый на ничего не значащую должность Председателя Комитета Министров. До первой русской революции всеми делами Николай предпочитал рулить сам, и старший над министрами нужен был ему только до галочки и по привычке, ибо сия должность была заведена еще царем Александром Первым, в далеком 1802 году. Вот и господин Витте решил, что раз уж у царя траур и он как бы не в себе, то все дела пойдут через него. А вот фиг ему поперек бородатой рожи. Все дела шли своим чередом, и если что-то было не так, Николай не устраивал своему министру нахлобучку, а отправлял ему короткую записочку.

Манкировать царскими поручениями, как прежде, было чревато для здоровья и карьеры. Царские поручения, все до единого, находились на контроле в СИБ, и в случае их неисполнения в срок к проштрафившемуся министру являлся безукоризненно вежливый следователь в отглаженном мундире и осведомлялся: «а в чем, собственно, дело?». А за следователем уже маячила Петропавловка, военно-полевой суд по сокращенной процедуре и этап на Сахалин. Места в этой системе Сергею Юльевичу уже не было, но вот вопрос его отставки или чего похлеще отодвигался на начало нового царствования, где новая метла под корень выметет весь залежавшийся мусор.

Но вернемся к британскому послу. Его Превосходительство Досточтимый сэр Чарльз Гардинг был одним из немногих, допущенных до личной встречи с русским монархом. Французского посла Бомпара, например, заворачивали еще на дальних подступах к Царскому селу – по той простой причине, что вопрос русско-французских отношений мы пока тоже откладываем на начало нового царствования. Ну нет у нас с французами таких кровавых побоищ и скелетов в шкафу, как с британцами, а о вопросах кредитов, выданных французскими Ротшильдами на поддержание российского золотого стандарта, и общего французского чрезмерного хитроумия можно поговорить и попозже.

Сэр Чарльз был моложавым подтянутым мужчиной среднего роста и, с позволения сказать, средней британской внешности. Если бы не пышный посольский мундир, так я бы ничего и не подумал. Клерк как клерк. В армии или на флоте на протяжении своей карьеры этот человек не служил, но видно, что для поддержания формы на любительском уровне он регулярно занимается боксом, фехтованием и верховой ездой. Увидев, что Николай собирается принять его не один, сэр Чарльз хмыкнул и измерил меня взглядом с ног до головы, после чего кивнул. Видимо, британского посла в полной степени удовлетворили флотский мундир, погоны капитана первого ранга, а самое главное, орден Святого Георгия четвертой степени в петлице, которого я был удостоен за лихую «кавалерийскую» атаку в сражении под Порт-Артуром, когда мы вместе с Карпенко пускали на дно Желтого моря Объединенный флот адмирала Того.

– Ваше Императорское Величество, – с занудной интонацией начал говорить посол, раскрывая принесенный с собой бювар, – я, конечно, уважаю ваше горе, но моя должность обязывает меня донести до вас то возмущение, которое правительство его Величества испытывает после кровавого инцидента в Желтом море, когда без всяких законных причин были потоплены корабли британского королевского флота и убиты многие храбрые моряки. Правительство Его Величества требует проведения расследования, возмещения материальных убытков и строжайшего наказания виновных в этих бессмысленных и не нужных никому смертях. В противном случае правительство Его Величества оставляет за собой право для принятия мер, необходимых для организации наказания виновных и возмещения ущерба…

Некоторое время Николай молча разглядывал стоящего напротив досточтимого сэра Гардинга, будто тот был диковинной говорящей зверушкой, вздумавшей читать нотации русскому царю. Британец, похоже, и сам осознавал неуместность своего демарша, а потому постарался оттарабанить его сухим тоном, чтобы поскорее покончить с этой неприятной обязанностью и забыть о ней.

– Слышишь, Михаил Васильевич, ну разве не наглость?! – после продолжительной паузы по-русски с возмущением произнес император. – Ущерб им возмести, виновных накажи…

– Ваше Императорское Величество, – ответил я (тоже по-русски), – ничего особенного, просто британцы, в силу своего долгого доминирования на морях, ощущают себя мировыми владыками и абсолютно исключительной нацией. И будет это продолжаться ровно до того момента, когда мы, русские (может, вместе с немцами и французами, а может, по отдельности) не возьмемся за это дело всерьез и не начнем ставить на место этих зазнавшихся наглецов. Но объяснять этого сэру Чарльзу сейчас не надо. Все равно не поймет. А на наглость требуется отвечать наглостью. Поэтому просто скажите, что наше правительство в любой момент готово передать дело адмирала Жерара Ноэля следственным органам Великобритании, лучше всего специальной парламентской комиссии. Но при этом, мол, мы пока еще не решили, какую компенсацию необходимо истребовать от британской короны за подготовку неспровоцированного нападения на мирное русское поселение и чрезмерную трату боеприпасов при отражении оного. А если правительство Его Величества вдруг вздумает привести свои угрозы в жизнь, ему придется убедиться, что раньше все было не так уж и плохо; и теперь чем дальше, тем будет страшнее и страшнее.

– Однако, Михаил Васильевич, – покачал головой император, – не слишком ли сильно для начала?

– Не слишком, – ответил я, – войны британцы точно не хотят. В противном случае вместе с этим визитом мы бы уже имели признаки мобилизации флота Канала, чего нет и в помине. На месте остается и Средиземноморский флот на Мальте – а это значит, что Британская империя к серьезному обострению отношений не готова. Попытка набега на Эллиоты, как выяснилось, встревожила почти все государства, имеющие прибрежные территории. Такого беспардонного грабежа одного государства другим, причем без объявления войны, пожалуй, не было со времен Дрейка и Моргана. Вольно или невольно, но британцы поставили вопрос так, что теперь не имеют значения ни государственный суверенитет, ни международное право, а вместо этого господствует право сильного брать все, до чего дотянутся руки. Не каждое же государство сможет поставить в засаду возле внешне беззащитной приманки пару малых ракетных кораблей и атомную подводную лодку…

– Да уж, Михаил Васильевич, – вздохнул Николай, – можете считать, что вы меня убедили, неприглядная получается картина. А мы-то тут старались. Гаагские конвенции, всеобщее разоружение, гуманизм и милосердие…

– А ведь такой итог можно было предусмотреть заранее, – ответил я, – ведь при всей своей просвещенности, британцы Гаагские конвенции так и не подписали. И все потому, что они считают себя выше всех остальных дураков, которые сами связывают себе руки ненужными ограничениями и условностями. Но что вы хотите – нация пиратов, как-никак…

Все время, пока мы с Николаем непринужденно общались по-русски, британский посол, переводчика которого оставили за дверью, только недоуменно крутил головой и хлопал глазами. Признаюсь, была в этом доля эдакого изящного хамства, когда два варвара нагло сговариваются прямо перед лицом джентльмена, а тот не может понять ни словечка. Восхитительное удовольствие! Я видел, что и Николай испытывает схожие чувства. Этот тридцатишестилетний мужчина, Хозяин Земли Русской, отец четырех дочерей и вдовец, до сих пор в чем-то оставался мальчишкой, которого забавляют такие пикантные ситуации.

Но вот Николай закончил разговор со мной и повернулся в сторону британского посла.

– Мистер Гардинг, – сказал он, – Мы крайне возмущены теми требованиями, которые ваше правительство выдвинуло по отношению к Российской Империи и вассальному Нам Великому княжеству Цусимскому, которое находилось в своем праве, защищая своих людей и данную им в аренду территорию от внезапного и неспровоцированного нападения эскадры британского королевского флота. Впрочем, сразу по завершению следствия по этому вопросу Мы в любой момент готовы передать адмирала Ноэля в руки властей Великобритании. Как я слышал, в вашем парламенте уже образована специальная комиссия по расследованию причин этого инцидента, и наверняка господам депутатам будет интересно послушать откровения человека, который чуть было не развязал войну между Российской и Британской империями. Что касается компенсации, то Мы еще не знаем, какую сумму истребуем для окончательного улаживания этого инцидента с разбойничьим нападением вашего флота на русское поселение, в котором, между прочим, находились члены императорской фамилии. И не советую вашему правительству претворять в жизнь свои угрозы, потому что наш ответ на враждебные действия может вас пренеприятно удивить. А теперь ступайте, мистер Гарднинг, аудиенция закончена.

В ледяном молчании выслушав все, что ему имел сказать русский монарх, британский посол развернулся и, гордо задрав голову, вышел прочь из гостиной, где происходил прием. Едва за ним закрылась дверь, Николай, снимая напряжение и усталость, провел ладонями по лицу, после чего посмотрел на меня и сказал:

– А вот теперь, Михаил Васильевич, я хочу как можно подробнее побеседовать с вами по поводу только что затронутых вопросов. Пусть я в самом ближайшем будущем собираюсь отойти от дел, после чего все политические проблемы перейдут к моему преемнику, но мне не все равно, что случится с Россией, потому что я и дальше собираюсь жить в этой стране, и в ней же будут жить мои дети и внуки…

– Хорошо, Ваше Величество, – кивнул я, – спрашивайте. Но только сначала давайте пойдем прогуляемся по парку, а то тут во дворце как-то неуютно говорить на такие темы. Слишком много лишних ушей…

* * *

Полчаса спустя, Царское село, Александровский парк за Детским прудом.

Капитан первого ранга Иванов Михаил Васильевич.

Хорошо тут, в парке: солнышко сквозь ветви деревьев светит, птички поют, рыбки в пруду плещутся (делать им больше нечего), а возможным шпионам иностранных держав остается только издали следить за нами с Николаем завистливым взглядом. Хотя ни о каких особых тайнах речь не идет. Любой, кто знает местную действительность, а также имеет на плечах голову, а не тыкву для Хэллоуина, способен додуматься до этих истин самостоятельно. А интересовал Николая вопрос простой, но в то же время крайне важный. Кому на Руси… тьфу ты, с кем России лучше дружить, чтобы потом не было мучительно больно по причине каких-нибудь подстав и предательств. Как, например, в нашей истории, когда за спасение Парижа от немцев в четырнадцатом году два с половиной года спустя французы отдарились царю Николаю Февральской революцией, а еще полтора года сверх того – Ипатьевским подвалом и Ганиной ямой. И правильно: не надо быть таким рохлей, а самое главное, надо грамотно выбирать себе союзников. А то выберешь, а он окажется хуже злейшего врага, чтоб ему пусто было.

– Значит, так, ваше Величество, – вежливо объяснял я, – конфигурация в Европе на сегодняшней день такова, что первосортных держав, которым по силам проводить полностью самостоятельную политику, там имеется всего три штуки. Это Россия, Германия и Британия… На Францию не смотрите. Так же, как и Турция с Австро-Венгрией, это держава второго сорта, для своего существования нуждающаяся в союзнике-покровителе. Без такого защитника держава второго сорта находится под угрозой уничтожения со стороны одного из своих сильнейших соседей. Для Франции защитником является Россия, а угрозой Германия, для Австро-Венгрии все наоборот: Германия – защитник, а Россия угроза; для Турции же исторически защитником является Франция и отчасти Англия, а угрозой – Россия. Прочие государства, как и родина вашей маман Дания, в грядущей мировой схватке стремятся остаться нейтральными, и на политической карте являются не более чем статистами. Итак, самый нежелательный вариант – это когда вся объединенная Европа, включая и статистов, идет на нас войной во имя вечных британских интересов. Что-то подобное Россия переживала в 1812 году, когда вместе с Наполеоном сюда заявились все нации Европы, кроме англичан… Мы, конечно, отобьемся, но крови при этом прольется море. Нам придется под корень уничтожить армию вторжения, а потом явиться в Европу и объяснить местному населению, как жестоко оно было неправо…

– Такой союз – всех со всеми – попросту невозможен, – возразил Николай, – для того, чтобы загнать Францию и Германию под одну крышу, не хватит никакого британского хитроумия.

– Ну это как сказать, – ответил я, – в нашем мире во второй половине двадцатого и начале двадцать первого века эти два государства прекрасно уживались в одном военном союзе под эгидой американцев. Ничего личного, просто к тому моменту вся Европа, включая Германию и Британию, оборотилась во второй сорт, а державами первого сорта остались исключительно Североамериканские Штаты, Китай и Россия…

– Китай? – удивился император.

– Да, Китай, – ответил я, – это вообще-то очень старая этнополитическая структура, которая существовала еще в те времена, когда не было и в помине никакого древнего Рима, и которая, скорее всего, будет существовать и тогда, когда камни Европы распадутся в пыль. Но сейчас это неважно. Важно, что объединение Европы – исключительно для того, чтобы уничтожить Россию – вполне возможно, нужен только повод, вызывающий ненависть всех европейцев, или же харизматичный военный вождь вроде Наполеона или Аттилы. То, что это действительно так, показало не только НАТО нашего мира, но и случившийся четверть века назад Берлинский конгресс, на котором у России без единого выстрела отобрали плоды ее победоносной войны с Турцией.

– Михаил Васильевич, – с сомнением произнес Николай, – сейчас вы говорите прямо как мой Папа, который постоянно утверждал, что у России более нет никаких союзников, кроме ее армии и флота.

Я кивнул, соглашаясь, и произнес:

– Ваш отец, император Александр III, царствие ему небесное, был умнейший человек, хоть и не получил необходимого Наследнику формального образования. Но не в дипломах счастье. Самое главное, он совершенно точно понимал, что искренних союзников у Российской империи нет и быть не может, а с неискренними связываться – себе дороже. Упаси вас Боже воевать за чужие интересы – например, за возвращение Франции Эльзаса и Лотарингии, или же во имя интересов банкиров Лондонского Сити. Впрочем, с германскими промышленниками тоже связываться не стоит, ибо чревато. России необходимо занять в Европе такую позицию, чтобы остальные игроки оказались от нее равноудалены, а ее совокупная экономическая и промышленная мощь была сопоставима с мощью всей Европы. А самое главное – необходимо как можно дольше оттягивать начало будущей мировой войны, чтобы успеть подготовиться к ней наилучшим образом.

– Михаил Васильевич, – почти воскликнул Николай, – а вы точно уверены, что эта обещанная вами война все-таки произойдет, а не останется одним из тех случайных событий, которые произошли в одном мире и не произошли в другом? Ведь этот эрцгерцог Фердинанд и его убийца из сербов Гаврила Принцип могут банально не встретиться, или один из них умрет до покушения, и так далее и тому подобное…

– Первая мировая война, ваше императорское величество, – ответил я, – произошла отнюдь не из-за Гаврилы Принципа. Убийство эрцгерцога Фердинанда – это не причина, а повод. Настоящей причиной стал тот факт, что мир к началу двадцатого века оказался плотно поделен ведущими державами. При этом не осталось ни одного сколь-нибудь ценного свободного клочка земли. И даже покрытая льдами Гренландия записана как датское владение. Осталась только Антарктида – но она слишком далеко, а по своей ценности даже хуже чем Гренландия. Чтобы можно было увеличить норму прибыли державам первого класса теперь уже недостаточно грабить свои колонии и статистов. Им нужно сцепиться в жестокой схватке, чтобы выяснить, кто из них уцелеет, а кто станет кормом для победителей. России от этой свары необходимо держаться подальше, но при этом находиться в полной готовности вступить в войну и одержать в ней победу. Других вариантов у нас нет, как и друзей в Европе.

– Ну хорошо, – чуть подумав произнес Николай, – хоть это будет уже не моя забота, но я понимаю ход ваших рассуждений. Теперь скажите, пожалуйста – как вы относитесь к идее господина Ульянова и других подобных ему революционеров?

– Идеи сами по себе, – ответил я, – ничего не значат. Важно их наполнение конкретным содержанием, а также то, какие люди встают под знамена вождей. За идею абстрактной справедливости, между прочим, страдал еще сам Христос. Во времена моей молодости на эту тему бытовал такой стишок: «Создавая партии и классы, лидеры никак не брали в толк, что идея, брошенная в массы – это девка, брошенная в полк»…

– Да уж, Михаил Васильевич, – поморщился Николай, – вполне яркая аналогия. Но все же вы не ответили на мой вопрос ни да, ни нет…

– Социальный механизм Российской империи, – честно сказал я, – нуждается в чистке, смазке и капитальном ремонте. Но при этом совсем не обязательно сносить его до основании, чтобы затем начать строить все заново. И в любом случае заниматься социальными преобразованиями должны люди, которые и дальше собираются жить в России со всем своим потомством, а не те, для которых она всего лишь хворост в костре или питательный субстрат для нечистоплотных экспериментов. Но в любом случае для того, что Российская Империя могла выжить и развиваться, необходимо в кратчайшие сроки значительно увеличить благосостояние большинства ее населения и сделать отношения внутри нее более справедливыми. Почитайте отчеты военного ведомства о том, скольких рекрутов им приходится специально откармливать, чтобы они могли нормально нести службу, и сколько из них только в казарме впервые в жизни поели досыта… Постоянные неурожаи, которые велено именовать недородом, голод, нищета, крестьянские хозяйства, истощенные полувековыми выкупными платежами и, как и две тысячи лет назад, живущие натуральным существованием, нехватка пахотных земель и в то же время богатейшие черноземы, лежащие втуне в Сибири и Туркестане. Не стоит забывать и о рабочих, особенно о неквалифицированных, еще буквально вчера пришедших из деревни. Наши заводчики и фабриканты относятся к ним хуже, чем к скоту, ибо за скот плачены деньги, а рабочий достается хозяину бесплатно. Довольно неплохие законы не работают, потому что инспектора по труду входят в сговор с владельцами предприятий и закрывают глаза на многочисленные нарушения. Задача фабрикантов – платить поменьше, а выжимать побольше. Все это приводит к слабому покупательскому спросу, который, в свою очередь, бьет по экономике. Платежеспособный спрос так низок, что готовые изделия выгоднее везти из-за границы, чем производить внутри страны, из-за чего страдает промышленное производство. Так, например, случившийся два года назад кризис был связан с тем, что правительство выполнило закупки по планам строительства Великого Сибирского пути и Кораблестроительной программы для нужд Дальнего Востока, и после этого спрос на сталь сразу упал в два раза, что по цепочке отозвалось на всех остальных производителей.

– Да уж, – вздохнул Николай, – все это так сложно, что у меня просто голова идет кругом. Надеюсь, что сестрица Ольга окажется значительно умнее меня и сможет разобраться в нагромождении этих авгиевых конюшен, не призывая на помощь Геракла с динамитом. А теперь давайте поговорим о чем-нибудь приятном. Расскажите о том, каково это – летать в небесах и видеть землю с высоты в десяток верст?

* * *

24 июня 1904 года. 10:05. Япония, Токио, Дворец императора «Кодзё».

Присутствуют:

Император Муцухито;

Премьер министр – генерал Кацура Таро;

Министр иностранных дел – барон Дзютаро Комура;

Министр армии – генерал Тэраути Масатакэ;

Министр флота – адмирал Ямамото Гомбей;

Политик, дипломат и экс-премьер – маркиз Ито Хиробуми.

По японскому обыкновению, проводя совещание с министрами, император должен был молча выслушивать их речи, и только в конце вставлять заключительное слово. Но сегодня привычный порядок был нарушен с первой же минуты. Император, не поворачивая головы, обвел своих министров тяжелым взглядом. Затем медленно, делая отчетливые паузы между словами (чтобы те падали будто тяжелые камни в гладкий от безветрия пруд), произнес, обращаясь к премьер-министру:

– Господин Таро, не вы ли полгода назад убеждали меня в том, что грядущая война с Россией будет стремительной и победоносной, и, самое главное, что мы победим длинноносых западных варваров, понеся при этом минимальные потери? И где теперь эта победа?

Премьер-министр Кацура Таро тут же вскочил с циновки и склонился перед императором в низком поклоне.

– Божественный Тэнно, – произнес он глухим от волнения голосом, – наши армия и флот, осененные милостью богини Аматерасу, в течении первых полутора месяцев войны одерживали одну победу за другой, и только появление подводных демонов, вызванных колдовством русских из глубин их преисподней, превратило нашу грядущую победу в безусловное поражение, ибо ни один смертный не в силах бороться со сверхестественными существами. Наши солдаты и моряки храбро сражались, но немилосердная Каннон не даровала им победы…

– Да, господин Таро, – ледяным тоном подтвердил император, – именно так! В результате затеянной вами войны мы потерпели поражение на море. Наш флот лежит на дне, а большая часть с таким трудом обученных моряков погибла. На суше нас тоже преследовали неудачи. Враг разгромил нашу армию, большая частью которой погибла или попала в плен, а уцелевшие, в беспорядке отступают к Сеулу. Более того, в результате дерзкой десантной операции русских мы потеряли Цусимские острова, на которых те по праву завоевания немедленно провозгласили Великое княжество Цусимское, сразу же отдавшееся под покровительство Российской империи…

– Божественный Тэнно, – вскочил со своего места и склонился в поклоне барон Дзютаро Комура, – нам стало достоверно известно, что провозглашение Великого княжества Цусимского – дело рук владыки демонов, который притворяется обычным западным варваром и называет себя господином Павлом Одинцовым. Его мало кто видел, русские берегут своего покровителя от посторонних, но известно, что именно он и подчиненные ему демоны руководят действиями русского императора…

Губы императора Муцухито сложились в тяжелую саркастическую усмешку.

– Господин Комура, – сказал он, – а что, если предположить, что не существует никаких демонов или прочих сверхъестественных существ, а вместо того мы имеем дело с обычными людьми, у которых, правда, есть некоторые необычные свойства? Я думаю, что нам противостоят не всемогущие создания, равные богам, а люди из мяса и костей, пришедшие из какого-то другого, гораздо более жестокого мира, а потому превосходящие вас всех умом, быстротой реакции и жизненным опытом. Нет позора в поражении от неудержимой стихии: тайфуна, цунами или сотрясения земли. Нет позора и в том, чтобы оказаться разбитым в результате божественного промысла, когда сами боги не желают тебе победы. Но гораздо хуже не отличить сверхъестественного противника от обычного, а опытного воина от крестьянина-неумехи. Злосчастная война, которую четверо из сидящих передо мной пять месяцев назад начали ради быстрых побед, увеличения веса Японии на мировой политической арене и скорейшего присоединения Кореи, обернулась тяжелыми поражениями, невосполнимыми потерями и несмываемым позором от вероломного нападения еще до объявления войны. Что же касается Кореи, то теперь она от нас еще дальше, чем до того как прозвучал первый выстрел. По итогам мирных переговоров она, скорее всего, отойдет в сферу влияния России, так же, как и Манчжурия с Ляодунским полуостровом. Но и это еще далеко не все. В результате вашей политической авантюры враг взял в плотную блокаду острова Метрополии и теперь грозит им вторжением. Господин Комура, можем ли мы при всем при этом надеяться на помощь извне?

Министр иностранных дел согнулся перед своим повелителем в еще одном нижайшем поклоне.

– Божественный Тенно, – ответил он, – в настоящее время надеяться на помощь извне не надо, потому что все дружественные нам державы заняты сейчас своими проблемами. Что касается наших самых ближайших союзников-англичан, то они при попытке нападения на нашу бывшую маневровую базу на островах Эллиота тоже потерпели поражение от демонов, то есть людей из другого мира. После потери дислоцированной в этих водах эскадры адмирала Ноэля у них теперь нет ни сил, ни желания вмешиваться в нашу войну с русскими.

Император на некоторое время погрузился в мрачное молчаливое размышление. Но это продолжалось недолго. Приняв определенное решение, он окинул сидящих перед ним сановников тяжелым взглядом, который не предвещал им ничего хорошего.

– Значит, так, господа, – сказал Муцухито, – результаты проводимой вами политики меня крайне разочаровали. Сейчас с вашей стороны мне нужны уже не объяснения и обещания все исправить, а принесенные по всей форме извинения. Если вы все еще настоящие японцы и истинные самураи, а не западные варвары, то вы меня прекрасно поняли. Ножи-кусунгобу и все необходимое для ритуала сэппуку имеется в соседней комнате. Там же находятся четыре молодых офицера, которые готовы выполнить обязанности ваших ассистентов и достойно завершить ритуал. Можете идти, богиня Аматерасу ждет вас. В ближайшее время мы назначим новый кабинет министров, который попытается хотя бы частично исправить то, что исправить уже в принципе невозможно.

Увидев, что маркиз Ито Хиробуми начинает вставать со своего места вместе с приговоренными к самоубийству министрами, император Муцухито отрицательно покачал головой.

– А вы, дорогой маркиз, пожалуйста, останьтесь, – сказал он, – все сказанное к вам совсем не относится. Вам не в чем извиняться, так как, в отличие от остальных, вы были давним и последовательным противником подобных авантюр.

Дождавшись, когда бывшие члены кабинета вышли из залы, император снова посмотрел на своего бывшего премьер-министра.

– Дорогой маркиз, – произнес Муцухито, – я знаю вас много лет как своего советника и наставника. Будучи противником разного рода военных авантюр, вы всегда предостерегали меня от слепого следования по пути меча. Сейчас меч сломан, а его путь завел нас туда, откуда, кажется, уже нет выхода. Поэтому нам следует взять в руки посох мудрости и следовать по пути мира и согласия.

– Божественный Тэнно, – склонился в поклоне Ито Хиробуми, – вы хотите отправить меня с миссией мира? Сразу должен предупредить, что победители, раздосадованные нашим внезапным и вероломным нападением, потребуют от страны Ниппон значительных территориальных уступок и наложат на нее тяжелые ограничения в торговле и военном деле. Русский император в ярости, и эта ярость жаждет крови. В Петербурге довольно сильна фракция, которая требует вдолбить нашу страну в каменный век, чтобы все видели, что нападение на Россию может привести к катастрофическим последствиям.

Император хмыкнул и ловко, как фокусник, извлек из внутреннего кармана своего императорского мундира большой белый конверт.

– Дорогой маркиз, – сказал Муцухито, передавая письмо Ито Хиробуми, – вы когда-нибудь слышали о господине Одинцофф?

– Да, Божественный Тэнно, – ответил бывший премьер, – если я не ошибаюсь, это самый главный из демонов, доставивших вашему величеству большую головную боль. Достаточно вспомнить погром в Токийском заливе, учиненный одним из них три месяца назад.

– Да, дорогой маркиз, – ответил император, – вы совершенно правы. Это совместное послание господина Одинцофф и Великого Князя Александра Михайловича, являющегося полномочным представителем моего царственного брата Николая, в Токио доставил германский пароход, который с разрешения русских властей должен вывезти из нашей страны подданных кайзера Вильгельма. Условия мира, изложенные здесь, действительны до первого июля, после чего терпение русских лопнет и они снова начнут действовать… Письмо написано на английском языке, которым вы владеете в совершенстве, так что читайте…

Вздохнув, маркиз вытащил из внутреннего кармана сюртука очки и погрузился в чтение, шевеля губами. Так продолжалось несколько минут. Потом Ито Хиробуми положил письмо на лаковый столик и вопросительно посмотрел на своего монарха.

– Да, дорогой маркиз, – подтвердил тот, – получив это послание, я решил, что раз уж наше поражение в войне с русскими неизбежно, то господин Одинцофф предлагает способ, следуя которому, мы могли бы выйти из этой неприятной ситуации с наименьшими потерями. Конечно, можно было бы поторговаться, но я не вижу в этом никакой цели. Русские ведь не собираются запретить нам колониальную экспансию, они всего лишь собираются направить ее в сторону от своих границ, а также подальше от Кореи и Китая. На Филиппинах и в Голландской Ост-Индии мы будем вольны делать все, что нам заблагорассудится. Впрочем, я это вам говорю только потому, что вам эти переговоры и вести, и только от вашего ума, красноречия и политической хватки зависит то, в какую сторону поменяются эти условия – в лучшую или в худшую.

– Тогда, – сказал Ито, – я должен как можно скорее оказаться на Цусиме, пусть это даже будет номерной миноносец под белым флагом, вышедший из Куре или Кобе, ведь других кораблей, насколько я понимаю, у Японии уже нет, а прибыть для переговоров требуется как можно скорее.

– Да, мой дорогой маркиз, – подтвердил император Муцухито, – вы понимаете все совершенно правильно. Отправляйтесь немедленно; и я надеюсь, что с вами прибудет милость богини Аматерасу Омиками, потому что я предвижу, что вам придется заглянуть в ужасные бездны, недоступные большинству смертных…

* * *

26 июня 1904 года, около полудня. Великое Княжество Цусимское, дом с видом на залив Асо в окрестностях Такесики.

Больше трех недель миновало с тех пор, как на Цусимских островах отгремели бои и последние защитники-ополченцы пали с бамбуковыми копьями в руках, пробитые пулями и заколотые штыками русских трехлинеек. Впрочем, местным бабам, ребятишкам, и вообще всем, кто не оказывал сопротивления, стрелки дивизии генерала Кондратенко и морские пехотинцы полковника Новикова не чинили ни обид, ни притеснений. Не прошло и трех дней, как крестьяне снова вышли на рисовые поля, а рыбацкие джонки в море.

Впрочем, на горячую любовь и лояльность местного населения ни Одинцов, ни Новиков особо не рассчитывали, поэтому уже утром следующего дня с островов Эллиота под защитой подводных лодок должен был подойти эвакуационный караван с обученным русско-корейским вспомогательным персоналом, и тогда жизнь обещала окончательно наладиться. А пока капитан первого ранга Карпенко, осмотрев залив Асо, сказал, что из него выйдет прекрасная передовая база для крейсеров и подводных лодок. Но это в будущем, а пока тут, на якорной стоянке Озаки, с комфортом разместилась вся русская Тихоокеанская эскадра. Крейсера выходили отсюда в блокадный дозор, пресекая доставку в Японию различных грузов, а броненосцы только мрачно дымили на рейде, будто чего-то выжидая.

Функционировала на острове и телеграфная станция, ранее, в качестве промежуточного звена, связывавшая между собой Японию и Корею. Телеграммы тут по-прежнему принимали, но дальше не передавали. Впрочем, после того как в Японии достоверно узнали, что Цусима захвачена русским десантом, попытки наладить через нее связь прекратились, и русские телеграфисты сидели на станции просто на всякий случай, при этом отчаянно скучая. С таким же успехом их можно было сажать у аппаратов, вообще не подключенных к телеграфу. Однако сегодня утром их тихое и спокойное сидение было нарушено телеграммой на имя P. P. Odintsof, поступившей по кабелю, приходящему из Японии. Это маркиз Ито Хиробуми извещал главного пришельца (демона) из иного мира о том, что он согласен прибыть на Цусиму согласно предварительных условий, выставленных Японии для проведения мирных переговоров.

Естественно, сразу после такого сообщения были отправлены радиограммы Наместнику Алексееву в Порт-Артур, а также царю Николаю и каперангу Иванову в Царское Село. Вообще-то телеграфировать в Петербург большой потребности не имелось, все полномочия по ведению подобных переговоров у Александра Михайловича уже были в наличии, но Павел Павлович Одинцов счел необходимым сообщить изнемогающему от нетерпения императору Николаю, что дембель уже близко, осталось совсем немного. Наместника же Алексеева проинформировали из простой вежливости и без излишних подробностей – слишком много вокруг него крутилось шпионов разных сопредельных держав, больше чем блох на бродячей барбоске.

После отправки телеграмм для последней сверки часов по вопросу переговоров с японским представителем на совещание собрался полный ареопаг, в который со стороны пришельцев входили Одинцов, Карпенко и Новиков, а со стороны Романовых, имеющих право принимать решения на месте – Великий князь Александр Михайлович и Великая княгиня Ольга. Великий князь Михаил Александрович при этом оставался единственным командированным на Дальний Восток Романовым, который из-за сложившихся обстоятельств не мог присутствовать на этой встрече. Правда, на Мукденской гауптвахте в настоящий момент полировали своими задницами нары два Владимировича – Кирилл и Андрей, но по их отсутствию никто не скорбел. Гораздо ценнее было то, что в совещании участвовал командующий Тихоокеанским флотом вице-адмирал Степан Осипович Макаров, обладающий немалым жизненным опытом и пользующийся доверием всех присутствующих.

Разговор начал Великий князь Александр Михайлович. Он обвел присутствующих внимательным взглядом и заговорил:

– Итак, господа, свершилось. Война, которую Японская Империя вероломно начала внезапным нападением на русские корабли в Чемульпо и Порт-Артуре, победоносно выиграна и на суше и на море, и теперь побежденный супостат просит у нас мира. Мы, честно говоря, рады, что все так обернулось, хотя и ожидалось, что для того, чтобы японский микадо взмолился о мире, потребуется еще несколько десантных операций против островных владений Японии и перенос боевых действий на территорию островов Метрополии…

– Вы, Александр Михайлович, – ответил господин Одинцов, – не забывайте, что японский император – это не фарфоровая кукла у вас на каминной полке, а один из умнейших мировых политиков на сегодняшний день. Можно сказать, что это японский Петр Великий, за уши вытащивший свою страну из феодализма, для чего ему пришлось выиграть гражданскую войну и основательно нагнуть собственную элиту. Думаю, что он все уже просчитал и пришел к выводу, что продолжение этой войны принесет его стране одни потери и ухудшение условий будущего мирного договора. При таких обстоятельствах войну стараются закончить как можно скорее, ибо никаких надежд на ее выигрыш не остается.

– Павел Павлович, – добавил каперанг Карпенко, – думаю, что одной из причин, которая подвигла нашего японского оппонента на такое показное миролюбие, стало уничтожение находящейся в этих водах британской эскадры и совершенно невнятная реакция британцев на это событие. Джентльмены и хотели бы побушевать, защищая свое право на морской разбой, да только опасаются, что их не так поймут прочие мировые игроки, опасающиеся стать следующими жертвами британских авантюр – всякие там французы, голландцы и германцы. Мало ли у кого на отдаленных островах заваляется что-нибудь вкусненькое, позарез нужное британским джентльменам. Формирование военно-политической коалиции вокруг Российской империи – дело, конечно, маловероятное, но в случае излишней британской настырности вполне возможное. Вот и японский император тоже видит, что единственный союзник, к которому он мог обратиться за помощью, тоже поджал хвост. Вы, Павел Павлович, правильно сказали, что Муцухито умный человек и не будет испытывать судьбу, когда у него на руках ничего не значащий мусор, а у оппонента целое каре тузов.

– Бинго, Сергей Сергеевич! – воскликнул Великий князь Александр Михайлович, – думаю, что в данном случае вы совершенно правы – в том, что именно унизительное поражение британских зазнаек сделало японских макак таким сговорчивыми…

– Скажите, Александр Михайлович, – с некоторой ленцой произнес полковник Новиков, – а восемнадцать лет назад в Нагасаки свою японскую, так сказать, «жену» вы тоже называли макакой, или все же у вас для нее было человеческое имя?

Великий князь хотел было вспылить, но на него крайне неодобрительно глянула Великая княгиня Ольга, да и господин Одинцов тоже поддержал своего коллегу-попаданца.

– Александр Владимирович совершенно прав, – жестким тоном произнес он, – пренебрежительное отношение к оппоненту никого еще не доводило до добра, так что давайте даже в мыслях будем избегать подобных выражений. Помнится, в самом начале войны эти самые макаки так вздули некоторых коекаков, что только белые брызги во все стороны полетели. А прежде ведь тоже были такие настроения, что, мол, шапками закидаем, никого в живых не оставим. А вышло то, что вышло. Позор и поношение седин. Кстати, поступили сведения и о вашей бывшей японской «жене». Самой ее, через восемнадцать-то лет, в живых уже нет, но осталась дочь Юкико, семнадцати лет от роду. И вот теперь готовьтесь. Люди маркиза Ито нашли это девушку, выкупили ее у семьи ее матери, и теперь он сам везет вам ее в подарок вместе с мирными предложениями. Как-никак в ней ваша кровь, вам и решать ее судьбу, хоть вы и не были венчаны с ее матерью. Но Господь читает прямо в сердцах, и что вы Ему ответите, если он спросит вас: «Сын мой, а где дочь твоя Юкико?»

Александр Михайлович сначала покраснел, потом побледнел; он не знал, что сказать в ответ. Былое приключение молодости само нашло его через много-много лет… А может быть, дело и не в этом, а том, что Одинцов оказался стопроцентно прав, напомнив, к чему может привести пренебрежение к противнику или просто оппоненту. Затевать сейчас спор или пытаться что-то опровергнуть означало потерю лица в глазах присутствующих здесь пришельцев из будущего, будущей императрицы Ольги, а также уважаемого всеми адмирала Макарова, который смотрит сейчас на него, нахмурив седые кустистые брови. Да и что тут можно сказать… Погулял по молодости с фарфоровой красоткой – получи на руки плод той любви в экономичной японской упаковке. А если об этом еще узнает дражайшая Ксения – скандала в благородной семье не оберешься, хоть та история и случилась еще до того, как он женился на сестре нынешнего царя.

– Ладно, – хлопнул ладонью по столу Одинцов, – хватит на этом. Думаю, что для начала мы с Александром Владимировичем дадим вашей японской дочери цусимское гражданство и попросим Дарью Михайловну присмотреть за еще одной подопечной. И самое главное, мы попросим уважаемую Ольгу Александровну не распространяться перед сестрой Ксенией о том, что у вашего давнего приключения были такие серьезные последствия. А далее посмотрим. Захочет девочка стать русской, получить образование и быть чем-то большим, чем бессловесная приставка к своему мужу – мы это для нее сделаем. Не захочет – так и останется тем, кто она сейчас, это ей тоже никто не запретит.

– Да, Сандро, – подтвердила Великая княгиня Ольга, – я действительно не буду рассказывать об этой истории ни Ксении, ни кому-нибудь другому, и всем остальным тоже советую этого не делать. На этом, пожалуйста, давайте закончим этот разговор, ибо того что было нам уже не изменить…

– Да, действительно, – согласился Великий князь Александр Михайлович, – наверное, так будет лучше для всех. Просто для меня это все так неожиданно… Неверное, нужно будет попросить и господина Ито также не распространяться об этой истории.

– Мы об этом обязательно попросим, да и маркиз Ито везет к нам вашу дочь явно не для того, чтобы устроить тут скандал, – выражая общее мнение, сказал господин Одинцов, – Можете не беспокоиться, Александр Михайлович, эта история останется между нами.

– Благодарю вас, господа, – кивнул Великий князь Александр Михайлович, – теперь давайте подумаем, чем мы можем отблагодарить Японскую империю за проявленную любезность. Я о том, что их быстрая капитуляция сэкономила нам не меньше полугода времени, и только Бог знает, сколько жизней русских солдат и офицеров. Павел Павлович, а как вы думаете?

– Я думаю, – ответил Одинцов, – что надо следовать нашему предварительному плану. Япония сейчас ослаблена и унижена, и самое время сделать ее нашим другом. Но это не должна быть такая дружба, когда мы, как радостные идиоты, забудем японцам все их пакости, а они так же радостно продолжат дружить с Британией, чтобы лет через десять или пятнадцать снова попробовать проверить нас на прочность. Нет, все должно быть совсем не так. Первым условием мягкого варианта заключения мира должен быть разрыв англо-японского договора от тысяча девятьсот второго года под предлогом неисполнения Британией своих обязательств. Второе условие – отказ от выплат по японским бонам, выпущенным британскими и американскими банками для обеспечения постройки военного флота и общей подготовки к боевым действиям против Российской империи. Насколько нам известно, за счет собственных средств Япония могла бы профинансировать не более пятнадцати процентов расходов. Третье условие – заключение союзного русско-японского договора, которым мы должны привязать японцев к себе сразу с двух сторон. С военной стороны Русский императорский флот на Тихом океане должен взять на себя обязательство защищать японскую территорию и японские воды так же, как и территорию Российской Империи, чтобы разного рода европейские и американские партнеры не кинулись тащить к себе все, что плохо лежит. С экономической стороны Российская империя должна обеспечить Японию необходимым ей сырьем и продовольствием, с которыми на островах традиционно плохо. Взамен Япония будет поставлять на российский Дальний Восток продукцию своей промышленности, что явно выгоднее, чем везти все необходимое из центральных губерний, или, хуже того, из Европы. Что касается территорий, то Японцы могут забыть о притязаниях на Корею, Манчжурию и Ляодунский полуостров. Войну за эти земли японцы проиграли раз и навсегда. Также они лишаются Цусимских и Курильских островов, которые будут обеспечивать безопасность российского Дальнего Востока и присоединенных по итогам войны территорий. При этом Японской империи должна остаться открытой дорога в направлении французских, британских и голландских владений, поэтому ни островов Рюкю, ни Окинаву, ни Формозу у них отбирать не следует. Пусть они послужат трамплином для прыжка на юг в направлении Сингапура, Австралии, Французского Индокитая и Голландской Ост-Индии…

– Павел Павлович, а как вы предлагаете быть с Китаем? – спросил каперанг Карпенко. – Не хотелось бы, чтобы с нашего молчаливого одобрения произошло что-то подобное знаменитой у нас Нанкинской резне. Да вы и сами можете вспомнить, с чего началось наше знакомство с японцами в этом мире. Яма, полная женских обезглавленных трупов – вот лицо японской цивилизации на сегодняшний день.

– У европейской цивилизации лицо ничуть не лучше, – ответил Одинцов, – только оно прикрыто толстым слоем штукатурки, поверх которой талантливый художник нарисовал нечто подобное добродушной мордочке мишки Тедди. А что там на самом деле, вы знаете не хуже меня… Японцы тихо стоят в сторонке и плачут горючими слезами.

– Так, товарищи, – вступил в разговор полковник Новиков, – давайте по порядку. Во-первых, надо начать с того, что, как мне говорила одна знакомая антрополог, первыми поселенцами на японских островах были дочеловеческие высшие приматы, скорее всего, один из подвидов хомо гейдельбергус. Эти ребята, достаточно умные, чтобы считаться без пяти минут людьми, при этом не имели никаких моральных ограничений и жрали друг друга за милую душу. Среди японцев нередко встречаются люди с крупными зубами, между которыми имеются видимые промежутки. Так вот – это видовой признак как раз этой разновидности почтичеловеков. Потом, много-много тысяч лет спустя, но относительно недавно по нашему времени, на японские острова пришли обычные люди, причем частью из Европы, а частью из Азии, и перемешались с аборигенами. Все хорошо; но людоедские гены остались в популяции. Поэтому, чтобы общество не погрязло в кровавой вакханалии, основой японской культуры является жесточайший контроль и самоконтроль. Поэтому у них так все зарегламентировано, в том числе и правила ведения боевых действий, так называемый кодекс Бусидо. Ведь и воевали-то японцы по большей части между собой. Обжегшись на молоке, они теперь дуют на воду. Но это работает только внутри своего социума. А когда начинается, с позволения сказать, внешняя война, с неяпонцами, некоторые их генералы не от большого ума начинают выпускать на волю кровавых демонов, снимая со своих солдат вековые запреты. Поэтому в таких случаях бить по рукам требуется японское начальство, объясняя, что всегда и везде правила должны быть одними и теми же, и что за любое злодеяние последует жесточайшая расправа. Альтернатива всему этому, если смотреть правде в глаза – это тотальное истребление всего населения японских островов; и чем мы после этого будем лучше тех же японцев или американцев, почти под корень вырезавших своих индейцев?

– И вы, Александр Владимирович, считаете, что это возможно – истребить население целой страны? – с каким-то извращенным интересом спросил Великий князь Александр Михайлович.

– С технической точки зрения вполне возможно, – хладнокровно ответил Новиков, – высадите в Японии миллион солдат с приказом жечь все, что горит и стрелять во все, что шевелится – и через десять лет японцы останутся только в учебниках истории. Пулеметы в этом смысле творят просто чудеса. С моральной точки зрения, для русского человека, в том числе и для меня, это ни в коем случае невозможно, поэтому давайте сразу же прекратим обсуждение этого вопроса. Стратегия, которую предложил Павел Павлович, кажется мне единственно возможной, потому что идти промежуточным путем и оккупировать Японию, чтобы превратить японцев в русских, мне кажется занятием настолько дурацким, что над нами даже рыбы смеяться будут.

Великий князь Александр Михайлович после этих слов скептически хмыкнул.

– И в то же время вы Александр Владимирович, – сказал он, – являетесь горячим сторонником включения в состав Российской империи Корейского полуострова, население которого по своей сути мало отличается от японцев. Нет ли в этом какого-либо неразрешимого противоречия?

– Вы, Александр Михайлович, – ответил Новиков, – просто еще не видали русских корейцев, крещеных в православие и обрусевших до глубины кости. Единственное, что их выдает – это узкие глаза и запредельная любовь к острым блюдам, множество из которых вы уже имели честь вкушать, пока гостили у нас на «Принцессе Солнца». Японцы и китайцы не такие, и заставить их трансформироваться просто невозможно. А посему интеграции Кореи – да, а Японии и Китая – нет. Пусть живут с нами дружно, но все-таки отдельно.

– Господа, – первые за все это время подала голос Ольга, – я должна вам всем сказать, что всемерно поддерживаю то, о чем сейчас говорили Павел Павлович и мой Александр Владимирович. А значит, если вы все еще хотите сделать меня правящей императрицей, все будет посему. О чем я попрошу немедленно телеграфировать моему брату Никки, чтобы он знал, какой линии придерживается его преемница. По моему мнению, позволить англичанам продолжить хозяйничать в Японии было бы непоправимой глупостью, а уничтожать ее вместе со всем населением – запредельной жестокостью. Японцы и их император сами должны выбирать: или союз с Российской империей, которые даст им все для существования, или полное уничтожение. Ибо из-за своего малого населения и ограниченности полезных ископаемых Япония не противник ни одной мировой державе, а в случае ее попыток вылезти на материк (неважно где) Россия тут же примет меры для пресечения этого безобразия на корню. Победители мы или нет!?

– Туше, – поднял руки Великий князь Александр Михайлович, – после того как Рим высказался, все прочие должны умолкнуть. Мне, честно сказать, план Павла Павловича тоже кажется наилучшим из всех возможных вариантов, но вы же знаете, какой вой поднимется в европейской, да и в нашей либеральной прессе сразу, как только газетчикам станет известна хотя часть того, что было сказано сегодня в этой комнате. При этом на здесь присутствующих выплеснется такое количество дерьма, что ему сможет позавидовать любой золотарь, ибо нет предела человеческой зависти и злобе.

– Да наплевать и забыть, – чапаевскими словами ответила Великая княгиня Ольга Александру Михайловичу, – в этой комнате сегодня творилась История, а сочинения продажных писак уже через день, разорванные на осьмушки, окажутся в сортирах для употребления по прямому назначению. А если кто-то из газетчиков пересечет ту черту, которое отделяет простое злобствование от клеветы и оскорбления величеств, то он наконец-то узнает, как долог путь пешего каторжного этапа в кандалах от Петербурга до Сахалина. Давненько за слишком длинный язык никого на каторгу не гоняли, вот некоторые газетчики и потеряли чувство меры. И хватит об этим!

– Хм, – кивнул Великий князь Александр Михайлович, – с нашими газетчиками все понятно – чуть что, хватать и на каторгу. Но что же ты будешь делать, если инсинуациями отметится какой-нибудь иностранный газетер?

Немного помолчав, Ольга пожала плечами и ответила:

– До иностранных газетчиков мне дела не будет. Любить нас мы Европу все равно не заставим, как ни изгаляйся; так пусть хоть они нас боятся, а значит, уважают. У европейской собаки, чтобы она не гавкала зазря, под носом всегда должна маячить палка, которой ее, если что, как следует отлупят за плохое поведение.

На этой оптимистической ноте совещание закончилось, после чего все присутствующие начали расходиться по своим обиталищам. В комнате же остались только великая княгиня Ольга, господин Одинцов и полковник Новиков. Ольга и Пал Палыч составляли послание царю Николаю со своей позицией по переговорам и ответ маркизу Ито, а полковник Новиков ожидал свою возлюбленную для того, чтобы совершить с ней прогулку на свежем воздухе. Политика – политикой, а жизнь-то продолжается…

* * *

27 июня 1904 года, ранее утро. Царское Село, Александровский дворец.

Капитан первого ранга Иванов Михаил Васильевич.

Несмотря на то, что император Николай совершенно оставил свою привычку истреблять воронье население Царского Села, встает он по-прежнему рано. Все так же выходит он в парк с ружьем на плече и карманами, полными патронов; но только больше ни в кого не стреляет. И даже промелькнувшая в кустах бродячая кошка не вызывает в нем больше охотничьего азарта. Со смертью драгоценной Аликс живодерские привычки у собирающегося в отставку государя пропали раз и навсегда. А может быть, дело в том, что его новая пассия госпожа Лисовая на дух не переносит таких развлечений своего кавалера, требуя, чтобы к кошечкам, собачкам и птичкам относились по-человечески…[4] И вообще, охоту на бродячих кошек, по ее мнению, должны быть объявить уголовно наказуемым деянием, потому что те массово истребляют крыс и мышей, кои не только портят огромное количество продуктов и грызут все, что плохо лежит (к примеру, кабели), но и разносят разные тяжелые болезни, вроде желтухи и чумы.

А Лисовую Николай уважает. Если поначалу в Алле Викторовне его привлекло только внешнее сходство с покойной супругой, то теперь, узнав ее поближе, он понял, что перед ним жесткая, волевая особа, способная превратить в чистое золото все, к чему бы она ни прикоснулась; и в то же время не потерявшая женского обаяния. Лишенный лидерских задатков, Николай с радостью готов спрятаться за спиной у этой женщины, которая и поймет его, и обиходит, и пожалеет. Лисовая ничуть не напоминает тех бизнес-вуменш, которые к своему финансовому успеху готовы идти хоть по головам, хоть по трупам. Ну да ладно, так даже лучше. Женится на ней Николай морганатическим браком и перестанет даже и думать о троне: во-первых – потому, что при морганатическом браке это невозможно, а во-вторых – Лисовой это на дух не надо. Она согласна быть Николаю верной женой, а его дочерям – доброй мачехой, но и только. Честолюбия в ней нет и на грош, если не считать желания гордиться хорошо сделанной работой.

Но с Лисовой император встречается по вечерам, а ранее утро – это мое время, ибо я тоже люблю прогулки ни свет ни заря, хотя и не таскаю с собой повсюду заряженного ружья. Нет, это не какие-то наши специальные встречи, просто если у Николая в этот день нет ко мне дела, то мы просто проходим друг мимо друга, раскланиваясь как добрые знакомые, а уж если у императора появляется желание поговорить, он останавливается и заговаривает со мной на интересующую его тему. Так получилось и на этот раз. Вообще-то я уже заранее знал, что такой разговор будет неизбежен, ибо еще раньше получил две шифровки от Одинцова. Одну – о японских мирных предложениях. Другую – о том, что наши товарищи на Цусиме решили по этому поводу, посоветовавшись с Великой княгиней Ольгой и небезызвестным Великим князем Александром Михайловичем. Мне было известно также, что будущая императрица уже начала показывать зубки и довольно резко осадила этого скользкого типа Сандро, а все наши ее дружно поддержали. Точно тогда Николай сказал про свою сестрицу: «Выслушает всех, но решать будет только сама».

Таким образом, когда после обмена приветствиями император Николай попросил меня немного прогуляться вместе, я уже был готов к разговору. Настроение у царя было как у Чебурашки: «Мы строили, строили и, наконец, построили! Ура!». Хотя, собственно, сам Николай ничего не строил, он сначала создал вполне дурацкую политическую конфигурацию, из-за которой война началась при неблагоприятных для России обстоятельствах, а потом всего лишь плыл по течению, позволяя своим министрам вытворять всяческие непотребства, лишь бы они его «не заслоняли». Но сейчас этот человек собирается уходить с политической сцены, а поэтому о нем, как и о покойнике, следует говорить либо хорошо, либо никак.

– Михаил Васильевич, – сказал мне император, встретив на узкой дорожке Александровского сада, – знаете, вчера я получил прелюбопытнейшую телеграмму с Цусимских островов от сестрицы Ольги и вашего милейшего господина Одинцова…

– Да, Ваше Величество, – ответил я, – я вчера тоже получил телеграмму с Цусимы.

– Так что же это получается, – спросил меня Николай, – победа?

– Пока что, – задумчиво произнес я, – это только признание Японской империей своего поражения. Чтобы это поражение японцев стало нашей победой, нам предстоит еще немало постараться, чтобы защитить наши завоевания от желающих их унизить и умалить. Мало победить. Помимо этого крайне необходимо защитить эту победу от тех, кто пожелает отобрать ее у нас за столом переговоров.

Никола закусил губу и спросил:

– Михаил Васильевич, вы намекаете на возможность повторения чего-то подобного Берлинскому конгрессу, когда у моего деда долгожданная победа над турками была украдена совместными усилиями европейских держав?

– Какие уж тут намеки, – пожал я плечами, – я вам прямо и неприкрыто говор, что сразу после того, как мы с японцами заключим прелиминарный мирный договор и прекратим боевые действия, со всех щелей, как муравьи на запах меда, набегут «великие державы». Британия и Североамериканские Соединенные Штаты, к примеру, будут стремиться пересмотреть условия так, чтобы все хотя бы свелось к довоенному статус-кво, а Франция и Германия под лозунгом «мы же друзья» постараются подсуетиться, чтобы урвать от русской победы что-нибудь и для себя, любимых. А ведь, кроме этих четырех ведущих держав, имеется еще и Австрия с Турцией, и даже Италия со Швецией, которые тоже с удовольствием примут участие в этом шабаше, если их туда, конечно, позовут. А их позовут… Во-первых – до кучи, чтобы мероприятие выглядело как можно более представительно и емократично. Во-вторых – для того, чтобы превратить этот конгресс по корейскому вопросу в судилище над Россией.

От неожиданности Николай даже остановился.

– И что же делать? – немного растерянно произнес он. – Прав был Папа, когда говорил, что в Европе нас не любят и боятся за огромность, и те государства, что заключают с нами союз, желают только урвать хоть что-то для себя.

– Но франко-русский союз ваш Папа при этом все же заключил, – заметил я, – и тем самым поставил Россию в положение собаки, которой виляет хвост. А тут еще введенный в ваше царствование «золотой стандарт», который заставляет российское государство брать «обеспечительные» кредиты в звонкой монете один за другим. Ну не хватает у нас собственной золотодобычи на поддержание денежного оборота, и все тут. Впрочем, мы уже договорились, что с франкобанкирами будут разбираться уже при Ольге Александровне, как и с тем, чтобы кратно увеличивать золотодобычу. Ничуть не сомневаюсь, что о поводу ее воцарения в их рядах случится величайший траур. Что же касается текущего момента, то нам надо поступить подобно хитроумному Язону, который кинул в ряды своих врагов тяжелый камень, а потом, воспользовавшись возникшим смятением, всех их уничтожил.

– Михаил Васильевич, – спросил Николай, – я, честно говоря, не понимаю, какой такой камень мы можем бросить в наших врагов, чтобы вызвать в их рядах смятение? Сказать честно, если ваш господин Одинцов успешно осуществит все, что он задумал по японскому вопросу, то для России от этого будет, конечно, сплошной прибыток, да только вот интересы всех остальных мировых держав он не учитывает вовсе. Крика при этом будет…

– Сказать честно, – ответил я, – нас не волнуют интересы ни одной другой державы, кроме России. Поэтому мы в состоянии так же «честно» пожертвовать союзником, как и союзник пожертвовал нами. Мы ведь пока еще держава-победитель, которая, помимо всего прочего, представляет себе перспективы политического и экономического развития хотя бы на десять или пятнадцать лет вперед. Камнем, который мы кинем в ряды наших врагов, будет вопрос Эльзаса и Лотарингии, а если вообще – то необъяснимой иррациональной вражды французов и германцев. Выход России из франко-русского союза по причине враждебных действий «союзника» так или иначе заденет практически все европейские страны, заставив их изменить свою политику, и ни о каком согласованном европейском антироссийском концерте не будет и речи. Вместо того разразится такая разноголосая какофония, что небу тошно станет…

– Михаил Васильевич, – с оттенком сомнения произнес император, – в таком случае, разорвав союзнические отношения с Францией, Мы немедленно должны будем начать переговоры о дружбе с германским кайзером Вильгельмом… Он давно намекал мне на нечто подобное…

– Ни в коем случае! – ответил я. – Ваш дядюшка Вилли тоже себе на уме и иногда по пьяному делу такое брякнет, что хоть сейчас объявляй ему священную войну. Вспомните, как поступила Екатерина Великая, когда ей, едва вступившей на престол, потребовалось выводить Россию из ненужной ей Семилетней войны? От войск королевуса Фридриха отойти, но к австрийским войскам не присоединяться… Вооруженный нейтралитет! И все время, пока продолжалось ее царствование, императрица придерживалась этой политики, ни разу силой оружия не вмешавшись в европейские дрязги. А времечко-то стояло горячее. Великая французская революция, свобода, равенство, братство, гильотина, санкюлоты и Робеспьер… Австрийцы, пруссаки, англичане лезли на Францию, как голодные театралы в антракте на буфет, а Россия принимала к себе беглых французских дворян, и только. Пока в Европе кипели страсти, Екатерина Великая штыками своих доблестных полков и в грохоте пушечных залпов, лупцуя турок, отодвигала на юг и на запад границы Империи. На высоте был и дипломатический авторитет России. Территориальные приращения за счет умирающей от дряхлости Речи Посполитой на девяносто процентов были достигнуты именно усилиями русских дипломатов. Выдрессированная в боях с турками и татарами кадровая армия и морской флот по минимуму принимали участие в этих событиях. Они просто были – и эта щетина стальных штыков, не связанная никакими договорами, поневоле принуждала учитывать себя как фактор европейской политики. А вот когда матушка померла и начались шараханья – то к союзу Австрии, Пруссии и Англии, то к Франции, то опять обратно – вот тогда-то у России и начались проблемы, в итоге вылившиеся в позор проигранной Крымской войны. Вывод может быть только один – Россия как держава, занимающая одну пятую часть суши, должна быть самой мощной державой в мире, равновеликой всей объединенной Европе сразу.

Да уж, Михаил Васильевич, – выслушав меня, вздохнул император Николай, – вы так рассказываете, что у меня дух захватывает. Но, скажу честно, такое дело не для меня. Просто духу не хватит. Пусть этим займется уже сестрица Ольга, а я только посмотрю со стороны…

– Ничего, государь, – приободрил я Николая, – в крайнем случае, скажете британскому представителю, когда он снова явится, чтобы читать вам нотации, что Россия, как Великая держава, не нуждается в посредниках для заключения мира после победоносно выигранной войны. Dixi! А японцам господин Одинцов параллельно объяснит, что шаг вправо, шаг влево – и следующий раунд мирных переговоров будет проводиться уже на пылающих руинах их столицы. И все. С демонами не спорят.

– С какими такими демонами? – не понял моих слов Николай.

– С обыкновенными демонами, Ваше Величество, – ответил я, – из японских легенд и мифов, или как там называется их фольклор, из которого родилось современное нам искусство анимэ, где все буквально кишит этими демонами… Но по большому счету это для нас сейчас не имеет никакого значения. Главное – превратить побежденную Японию в своего союзника и тем самым лет на тридцать-сорок сделать Дальний Восток нашим глубочайшим тылом, в котором не может произойти ничего неприятного. В противном случае Российская империя всегда будет вынуждена сражаться на два фронта – и на западе, и на востоке.

– Я вас понимаю, – кивнул Николай, – именно поэтому ваш господин Одинцов и не хочет обдирать побежденных до самых костей… Знаете, сестрица Ольга мне писала, что некоторое время назад ей снился пророческий сон, что во время ее царствования будет две Войны с большой буквы – обе Великие, и обе Отечественные. В первый раз, как во времена Наполеона, на нас должна ополчится вся Европа, которую мы с большим трудом все же победим и сделаем безопасной. А второй раз это будет межконтинентальная война с Америкой, во время которой в битве сойдутся огромные морские флоты, а также армады тяжелых летательных аппаратов с бомбовым грузом, летящих с одного континента на другой…

– Такой сценарий тоже не исключен, – кивнул я, – хотя бы в силу того, что из всех европейских государств одно может оказаться сильнее остальных. Такое в нашей истории бывало, хотя бы во времена уже упомянутого вами Наполеона. Мы не знаем, сколько времени осталось до того рокового момента, когда нам придется сражаться со всей Европой. Пять лет, десять или пятнадцать; но мы должны начинать готовиться к этому уже сейчас, не теряя ни минуты. Если Большая война застигнет Россию в том состоянии, в каком она находится нынче, то тогда… одним словом, приятного будет мало. Погибших будем считать десятками миллионов, да и внутренняя смута тоже неизбежна. И мне трудно сказать, уцелеет ли тогда династия Романовых, даже при нашей помощи… Как по аналогичному поводу сказал один из наших вождей там, в нашем прошлом: «если мы не сумеем пробежать за десять лет тот путь, который Европа прошла за сто, то нас просто сожрут». Тогда наши деды все успели, и только поэтому я сейчас с вами разговариваю. На этот раз мы хотим поставить тот же вопрос на четверть века и одну Большую Войну раньше.

– Господи, Михаил Васильевич, – сказал Николай, истово перекрестившись, – страшно-то как! Умеете же вы все-таки ободрить – в обратном, так сказать, смысле. Ну не мое это, не мое. Лучше расскажете обо всем моей сестрице Ольге, а я телеграфирую Сандро, что даю ей и господину Одинцову полный карт-бланш на ведение мирных переговоров с Японской империей. Все равно она будущая Государыня, ей и вздымать твердой рукой на дыбы огромную сонную страну, и да поможет ей Бог… А я сейчас, пожалуй, пойду подумаю и помолюсь и за нее и за вас. Ибо слишком тяжкую ношу вы на себя взвалили и несете ее без единого стона. Спаси вас, Господи!

«И правильно, – подумал я, – чем больше Николай будет напуган, тем быстрее и безболезненнее отдаст власть. Тут всю страну в единый военный лагерь превращать потребуется, и нам будет совсем не до того, чтобы уговаривать одного-единственного неврастеника уступить место тому, кто сможет распорядиться им наилучшим способом. Теперь надо как можно скорее отправить телеграмму Павлу Павловичу, что полномочия я для него и его ученицы выбил. Можно сказать, что эти переговоры станут для нее последним экзаменом на должность Императрицы. И помогать ей в этом будет не только Бог, но и все мы, люди из будущего, а также ее брат Михаил, Наместник Алексеев, адмирал Макаров, а еще миллионы и миллионы русских людей, которые не смогут не полюбить свою будущую императрицу…»

* * *

30 июня 1904 года, утро. Великое Княжество Цусимское, причал на берегу залива Асо в окрестностях Такесики.

Канцлер Великого княжества Цусимского тайный советник Павел Павлович Одинцов.

Японский номерной миноносец, на котором господин Ито планировал прибыть на Цусиму, никто и не собирался допускать на внутренний рейд передовой базы русского флота в заливе Асо, будь он хоть три раза разоружен. Каперанг Карпенко доверял японскому миролюбию не больше, чем наклеенным резиновым улыбкам американцев нашего времени. Именно поэтому МРК «Иней» вышел из базы и с максимальной скоростью в тридцать пять узлов легко перехватил японский кораблик под белым флагом. Приняв на борт маркиза Ито и одетую по-европейски отчаянно смущающуюся японку, форся мощностью своей силовой установки, «Иней» с ветерком доставил слегка обалдевшего японского посланца и его спутницу в залив Асо, прямо в наши объятья. Еще бы маркизу Ито не обалдеть, ведь под палубой маленького семисоттонного кораблика клокотали машины, мощи которых с лихвой хватило бы на два местных эскадренных броненосца.

Собственно, «Иней» и брат его «Мороз» после дела с британской эскадрой перестали быть ракетными кораблями, потому что после израсходования боекомплекта с них срезали пусковые трубы ракет «Малахит» (которых у нас больше нет, и не предвидится). Идей, чем можно заменить утраченное вооружение, тоже не много. Пока ни до чего умнее надводных торпедных аппаратов (как на торпедных катерах), никто не додумался. Демонтировали пусковые установки еще и с той целью, чтобы не наводить посторонних людей на нехорошие мысли о том, что у нас не осталось больше того ужасного оружия, с помощью которого и была утоплена британская эскадра. Вот и маркиз Ито, я надеюсь, тоже ничего не заподозрил, а если и заподозрил, то ничего не сможет доказать, потому что во время стоянки на островах Эллиота мы держали наш засадный полк подальше от посторонних глаз.

Кстати… Различные модификации торпед и снаряды к корабельным пушкам всех систем в комплектации второго БК для эскадры погруженного во Владике 2017 года на «Борисе Бутоме» имеются, а вот «Малахитов» для МРКшек, «Москитов» для «Быстрого» и «Раструбов» для «Трибуца» там нет. Во-первых – потому что для перезарядки ракетных пусковых установок в любом случае требуются условия стационарного пункта базирования со специальными кранами, а во-вторых (что касается «Малахитов») – по той простой причине, что производство ракет этого типа прекратилось в 1992 году и больше не возобновлялось. Перед тем как мы свалились ОТТУДА СЮДА, ТАМ на учениях достреливались последние складские запасы, после чего вооруженные «Малахитами» корабли должны были быть либо списаны, либо переделаны под современные сверхзвуковые ракеты «Оникс».

Одним словом, когда маркиз Ито и его спутница сходили на берег, было видно, что от поездки верхом на морском демоне несколько пострадала даже знаменитая японская невозмутимость. Эту небольшую неловкость вполне искупила торжественность встречи. На причале, помимо вашего покорного слуги и Великой княгини Ольги (которым предстояло вести переговоры), посланца японского императора встречали адмирал Макаров, каперанг Карпенко, полковник Новиков и Великий князь Александр Михайлович. Моя Дарья Михайловна, снова вступившая в права коменданта базы, стояла чуть поодаль, вместе с командирами броненосцев и крейсеров русского императорского флота, стоящих сейчас на якоре в заливе Асо, и генералом Кондратенко. Это был, так сказать, партер, а все прочие наблюдали за прибытием господина Ито Хиробуми с галерки, то есть со склонов окружающих бухту холмов; и было этих людей немало. Как-никак исторический момент…

Но главными на этой сцене были выстроенные в два ряда бойцы тихоокеанской бригады морской пехоты, взявшие на штык этот благословенный островок. Капитан Деникин отдал команду, и все замерли. Все бойцы были обмундированы в камуфляж «нового» образца, грудь выкачена вперед, а на ней – «егорий» или даже два, винтовка с примкнутым штыком у ноги, лицо раскрашено устрашающим гримом, глаза едят начальство (то есть нас, любимых, медленно идущих вдоль строя)… Отделенными командирами стоят или контрактники из две тысячи семнадцатого года или местные унтера. Вот кто истинные демоны из преисподней! Лепота, да и только.

– Итак, мистер Одинцофф, – по-английски сказал мне маркиз Ито, пожимая мне руку, – так вы и есть главный пришелец из другого мира?

– Да, Хиробуми-сама, – ответил я на том же языке, – это я и есть. Но прочие ваши коллеги предпочитают называть меня главным демоном.

Маркиз Ито кивнул.

– Разница этих определений не принципиальна, – сказал он, – в любом случае вы для нас существо непостижимое и непредсказуемое, а ваши действия приводят в отчаяние тех, кто пытается предугадать ваш следующий шаг. Впрочем, насколько я понимаю, пустые любезности у вас не в чести, и для меня пришло время подниматься на свою Голгофу.

– Ни о какой Голгофе, дорогой маркиз, – ответил я, – речь сегодня не пойдет. Скорее, вас выведут на распутье и покажут три дороги, по которым может двинуться ваша страна. Одна дорога, не буду скрывать, и в самом деле приводит на Голгофу, зато две другие ведут в значительно более приятные места…

– Тогда, – немного помолчав, ответил Ито, – давайте не будем терять времени, пойдем и глянем на это ваше распутье.

И мы пошли…

Пройдя вдоль строя наших башибузуков, маркиз больше ничего не сказал, но, несомненно, все понял, и это ему в плюс. К тому же понимания добавляли стремительные, как сама смерть, пятнистые корабли-демоны, стоящие на якорях под теми же Андреевскими флагами, что и соседствующие с ними, массивные словно утюги, эскадренные броненосцы русского императорского флота. Но все в этом мире рано или поздно заканчивается. Закончилась и церемония встречи, после чего все мы неспешным шагом направились в сторону моей временной резиденции. Да, кстати, «Принцесса Солнца» тоже стоит на якоре тут, в заливе Асо, но ни меня, ни Дарью не тянет возвращаться в ее каюту. Наелись мы этой плавучей штаб-квартирой по самые ушки; в доме на земле жить и приятней, и удобней.

Впереди шествовал ваш покорный слуга в паре с маркизом Ито, позади нас шла Великая княгиня под руку с полковником Новиковым, а за ними уже и все остальные. «Принцессу» Юкико – долговязую, неловкую и не знающую куда девать себя в этом незнакомом и страшном месте – тут же, как только закончилась церемония, взяла под опеку моя Дарья Михайловна. Подобрать, обогреть, накормить и расспросить… По-русски девушка могла связать несколько слов. Видимо, ее тоже прежде готовили во временные жены, ведь зимовать в Нагасаки русские корабли перестали всего несколько лет назад, а до того бизнес на временных «женах» процветал, и девушка могла сменить не одного «мужа», пока не накопила бы на приданое. Но вот судьба-злодейка повернулась к ней сначала одним боком, потом другим; и напоследок ее, бесправную и безгласную, извлекли из воспитывающей ее семьи, после чего она оказалась в самом логове ужасных демонов, которые напали на Цусиму и пожрали все ее население… По крайней мере, так об этом поговаривали в Нагасаки. Но тогда кто же эти одетые по-японски люди, что выстроились вдоль дороги и, кланяясь, славят доброго дайме (князя), который взял их под свою защиту? Примерно так могла думать девушка, когда под руку с моей Дарьей, позади процессии ВИП персон шла к нашему временному обиталищу.

* * *

Полчаса спустя. Великое Княжество Цусимское, дом с видом на залив Асо в окрестностях Такесики.

Канцлер Великого княжества Цусимского тайный советник Павел Павлович Одинцов.

И вот мы сидим втроем в огромном зале, рассчитанном на то, чтобы принимать несколько десятков человек сразу. Правда, чистая японская экзотика в виде раздвижных стен, затянутых рисовой бумагой и открывающих вид в сад, вышитых шелком картин на стенах, а также лакированных подставок, на которые гости должны класть свои мечи, соседствует с суровой европейской прагматичностью, олицетворением которой являются вполне европейский массивный лакированный стол и мягкие венские стулья. Мы с Великой княгиней Ольгой все же не японцы, и для нас их заморочки сидеть на ковриках или на подушках прямо на полу вовсе не обязательны. Впрочем, и маркиз Ито тоже не испытывал никаких неудобств в обращении с европейской мебелью и привычно сел на стул, отодвинутый предупредительным слугой. Как-никак на протяжении своей очень долгой жизни (63 года) этот человек был замечен не только в поджоге британского посольства (был такой грех молодости), но и в длительных командировках для приобретения политического опыта в Великобританию, континентальную Европу и США. И вот, когда мы расселись за столом друг напротив друга, слуги вышли, и настало время для серьезного разговора.

Для начала маркиз Ито решил окончательно прояснить обстановку.

– Господин Одинцофф, – сказал он мне, склонив голову, – поясните, пожалуйста, с кем я все же буду вести сейчас переговоры – с вами, или с этой очаровательной молодой женщиной?

– Вы будете вести переговоры с нами обоими, – ответил я, – но решающий голос тем не менее находится у госпожи принцессы, а я просто ее наставник и учитель в нелегком деле международной политики.

– А что случилось с великим князем Александром Михайловичем? – как бы небрежно поинтересовался Ито, – ведь, насколько я понимаю, первоначально переговоры о прелиминарном мирном договоре должен был вести со мной именно он…

– С Великим князем не случилось ничего страшного, – пояснил я, – тем более что он был в числе встречавших вас на причале особо важных персон. Просто после истории с лесными концессиями на реке Ялу у этого человека образовалась несколько двусмысленная репутация. Говорят, что деньги сами липнут к его рукам, и никто не может дознаться, откуда они взялись. Поэтому после предварительного обсуждения у нашего императора образовалось справедливое подозрение, что этот человек не сможет со всей положенной твердостью отстаивать на этих переговорах уже обозначенную российскую позицию. Ну а поскольку принц Майкл, которому император всемерно доверяет, находится ныне в Корее, главным переговорщиком назначена моя ученица принцесса Ольга, которой наш император также полностью доверяет. Вы не смотрите, что она женщина, железа в ее характере хватит на целый десяток самураев.

Ито скептически хмыкнул, и в этот момент я подумал, что не рассказывать же маркизу, что эти переговоры Великая княгиня Ольга ведет как будущая императрица, на голову которой падет все, о чем она сейчас договорится или, наоборот, не договорится. Ну а я, соответственно, участвую во всем этом как будущий канцлер Империи, стоящий за троном на страже государственных интересов.

Тут Ольга глянула на маркиза Ито своими карими, как у матери, пронзительными глазами и выдала такое, чего не ожидал даже я.

– Мистер Ито, – с обманчивой кротостью произнесла она, – вы можете во мне не сомневаться. Когда речь зайдет об интересах моей страны, я буду безжалостна, поэтому берегитесь. Вы сами начали эту войну и теперь готовьтесь пожать ее горькие плоды. А если потребуется снова применить грубую силу, в которой я, слабая женщина, совсем не дока, то я призову на помощь близких мне мужчин. В первую очередь, своего брата принца Михаила и своего жениха Великого Цусимского князя Александра (которые уже громили ваших японских генералов на реке Ялу у Тюренчена и тут, на Цусиме), а также адмирала Макарова, вдребезги разбившего ваш флот в битве у Порт-Артура. Если у меня не хватит мудрости, то мне поможет присутствующий здесь мой наставник господин Одинцов. Знаете, мистер Ито, если потребуется, то по моему слову на вас восстанут все силы Ада, после чего вы будете почитать за счастье подписать те условия мирного договора, которые мы предлагаем вам сейчас…

Закончив эту речь, Ольга сложила руки на столе как примерная ученица и вопросительно глянула на своего наставника, то есть на меня. В ответ я только коротко кивнул. Сделано хорошо, и даже лучше того. Если наш оппонент решил, что будет иметь дело с неопытной девчонкой, то он жестоко ошибся, ну а если он выше таких пошлостей, то тем лучше для него же.

И точно – маркиз Ито отнюдь не выглядел обескураженным этой отповедью; видимо, изначально настроившись на серьезные и жесткие переговоры. Ну а как иначе могло случиться, если местом их проведения мы назначили совсем недавно захваченный остров Цусима, который, по японским представлениям, превратился в логово самых злобных демонов. И господин Ито тоже понимает, что теперь это наша вотчина, и мы в ней делаем что хотим; и не разгромленным вдребезги японцам диктовать нам свои условия. Поэтому тяжело вздохнув, он перевел вопросительный взгляд в мою сторону.

– Значит так, Хиробуми-сама, – сообщил я, – все предварительные условия, изложенные в нашем письме, остаются в силе. В первую очередь это касается Курильских островов и Цусимы, вопрос которых не обсуждается. Также не обсуждается полный переход Кореи под протекторат Российской империи. Открытым остается только вопрос о финансовой компенсации, которую ваша страна должна выплатить за вероломное и неспровоцированное нападение на Российскую империю, а также, собственно, о дальнейшей судьбе Японской империи, которая еще может сложиться по-разному… Напоминаю, что до установления полного контроля русской армии над Корейским полуостровом осталось не так уж много времени, после чего она будет готова начать кампанию непосредственно на островах Метрополии…

– Да, мистер Ито, – подтвердила Ольга, – после вашего внезапного нападения у России на Дальнем Востоке будут либо только добрые соседи, либо не будет никаких. Вы не поверите, но такой вопрос на самый крайний случай тоже обсуждался, и если будет необходимо, мы недрогнувшей рукой приведем этот план в действие. Мой будущий муж в таких случаях всегда говорит, что если враг не сдается, то его уничтожают.

В ответ маркиз Ито вздохнул и после некоторой паузы произнес:

– Япония небогатая страна, и поэтому она просто вынуждена воевать за источники сырьевых ресурсов, которых не много на островах Метрополии. Территория Кореи, самой ближайшей к нам территории, населенной родственным народом, для нас не прихоть, а вопрос жизни и смерти… Из-за нее мы воевали с Китаем десять лет назад, заставив Цинскую империю отказаться от Сюзеренитета по отношению к Корее. Без нее наше государство просто не сможет развиваться и погибнет, со всех сторон задавленное могущественными соседями…

Ну вот, начались старые песни о главном – о бедности японцев и о том, как им позарез необходима Корея. Только видно, что Ито это не всерьез. То есть он всерьез уверен в необходимости этой территории для дальнейшего процветания японского государства, но понимает, что теперь Корею им никто не отдаст. Не те расклады. Но ритуальные слова все равно говорит, потому что не может не сказать – такой уж у него мандат от его императора.

– Скажите, мистер Ито, – спросил я, – а вы не пробовали просто покупать необходимое вам сырье вместо того, чтобы заниматься грабежом покоренных народов? Конечно, грабеж кажется самым экономически оправданным бизнесом, но это ровно до тех пор, пока вы сами не окажетесь в положении побежденных, как сейчас. Как верно сказал ваш министр иностранных дел господин Дзютаро Комура: «война уничтожает все прежние договоры», поэтому вашу страну сейчас не защищает ни одна дипломатическая бумажка, тем более что вы сами были инициаторами этой войны, и на вас же должны пасть ее последствия.

– Я лично был против нападения на Россию, – угрюмо произнес маркиз Ито, – это все правительство генерала Кацуро, но все те люди уже принесли свои извинения императору, а значит, полностью искупили свою вину…

– Слышите, ваше императорское высочество, – по-русски хмыкнул я, – лично господин Ито тут ни при чем, а те, кто были при чем, уже взрезали себе животы острыми ножиками, а значит, очистились от всех обвинений. Такова она, японская философия, что смерть тела, проведенная по определенным ритуалам, смывает все грехи, в противовес нашим представлениям о том, что после смерти для грешника все интересное только начинается, а процесс самоубийства еще добавляет грешной душе дополнительный круг ада.

– Да, Павел Павлович, – также по-русски ответила мне Великая княгиня, – я поняла эту разницу между русским и японским менталитетом и нахожу, что самоубийство виновников войны перекладывает их вину на тех, кто примет власть после них. Зло уже сотворено, и кто-то должен за него ответить. Помнится, господин Ито в свое время ратовал за парламентскую форму правления, при которой народ разделяет ответственность со своим монархом; так пусть оно так и случится. Объясните ему, пожалуйста, это. Или лучше не надо… Вместо того расскажите господину Ито, почему для его страны территориальные завоевания могут оказаться подобными смертельной ловушке и даже в самом лучшем случае не принесут ей ничего кроме большого горя.

– В любом случае, Хиробуми-сама, – сказал я по-английски, – никаких территориальных приобретений вблизи российских границ мы вам сделать просто не позволим, поэтому, вне зависимости от того, насколько важной вам кажется Корея, вы можете о ней забыть. Разговор на эту тему закончен и его продолжение чревато прерыванием переговоров и в ближайшем будущем возобновлением боевых действий, а значит, дальнейшими бедствиями для населения Японии… Вместо того должен напомнить, что мы были настолько добры, что не потребовали отдать Окинаву и Формозу, а значит, не закрыли вам возможность экспансии на юг, в направлении колоний Франции, Голландии и Великобритании. Но, с другой стороны, господин Ито, если вы дадите себе труд как следует подумать над этим вопросом, то сразу поймете, что Японской Империи вообще противопоказана любая территориальная экспансия. Попытка заглотить полмира, чтобы получить контроль над всеми видами сырьевых ресурсов, необходимых для японской промышленности, неизбежно обернется для Японии непоправимой катастрофой.

– Погодите, господин Одинцофф, – озадаченно спросил Ито, – я вас не понимаю. Как территориальные приобретения, которые за пределами своих границ делает любое уважающее себя европейское государство, могут обернуться катастрофой для Японии?

– Все очень просто, – сказал я, – чем японец отличается от неяпонца? Вы можете назвать тысячи отличий, но главное из них заключается в том, что японец живет в Японии, а неяпонец нет. У вас же уже есть определенный опыт по выезду ваших соплеменников на заработки – например, в Америку, на Гавайи и в Калифорнию. В первом поколении с выходцами из Японии все нормально, они свято хранят традиции и веруют в японских богов. Но если они, заработав денег, не вернулись обратно в Японию, то их потомки во втором-третьем поколении стремительно натурализуются, сохраняя только японские фамилии и специфический разрез глаз. При массовой экспансии будет то же самое, только землю предков покинут не нищие кули, о которых пока никто не жалеет, а офицеры, чиновники, инженеры и прочие специалисты, необходимые для функционирования колониальных администраций. При соответствующем масштабе экспансии эти потери будут невосполнимы, ибо дети, родившиеся за пределами Метрополии, в своей массе уже не будут полноценными японцами. И это если не считать еще тех людских потерь, которых потребуют завоевательные войны во имя колоний. Потери этой неудачной войны кажутся вам тяжелыми? Умножьте их в десять, сто или тысячу раз – и поймете, во что обойдется завоевание территории, ресурсы которой необходимы вам для полного процветания. А ведь завоеванное еще требуется удержать и переварить. Не окажется ли эта задача непосильной для маленького японского этноса? И не смотрите, пожалуйста, на британцев, колониальную систему которых вы собираетесь копировать. Сейчас их империя находится в зените, но ее закат уже не за горами. Видели бы вы, что останется от Британской империи, не проигравшей ни одной войны, всего через пятьдесят лет – не стремились бы в ту же ловушку. Ведь у британцев та же проблема: дети их колонистов уже во втором-третьем поколении перестают быть британцами, становясь канадцами, американцами, южноафриканцами, австралийцами и новозеландцами.

– А как же быть с вами, русскими, захватившими самую большую территорию среди всех европейских держав? – в ответ спросил Ито, – разве вы не теряете своей специфической русской индивидуальности, переезжая из Петербурга во Владивосток?

– Мистер Ито, – довольно резко произнесла Ольга, – я должна вам напомнить, что у Российской империи нет и не были Метрополии и колоний. Вся ее территория едина и неделима, и все подданные нашего императора равны в правах, неважно где они при этом живут – в Санкт-Петербурге, Киеве, Тифлисе, Ташкенте или Владивостоке…

– Да, господин Ито, – подтвердил я, – как бы удивительно это ни выглядело, так оно и есть: русские, как и китайцы, показали свою способность сохранять свою национальную самобытность, даже находясь в полной изоляции от Родины. Так уж мы устроены, что мы везде дома. Впрочем, это не имеет никакого отношения к предмету нашего сегодняшнего разговора о будущем проигравшей войну Японской империи. Проигравший платит за все, а если он недостаточно расторопен, то цена вопроса возрастает многократно. И еще. Для предотвращения рецидива этой злосчастной войны, помимо территориальных изъятий, мы настаиваем на разрыве англо-японского договора от тысяча девятьсот второго года, и на включении в наше будущее соглашение статей, ограничивающих численность японской армии и флота, тем самым гарантирующих неповторение того безобразия, которое мы только что с таким трудом закончили. Ну и, соответственно, пункт о том, что в случае если ваших военных возможностей не хватит для того, чтобы защитить вашу территорию от поползновений какой-либо третьей страны, русская императорская армия и флот возьмут Японскую империю под свою защиту. Вот наши окончательные предложения…

С этими словами я подтолкнул к будущему японскому премьеру (а ведь к гадалке не ходи, он им станет!) папку, где черным по белому на хорошем литературном аглицком языке с кембриджским акцентом был изложен черновой текст будущего Цусимского прелиминарного мирного договора. Если клиент созрел, то надо ковать железо, пока оно горячо.

Внимательно причитав текст, маркиз Ито вздохнул, как бы нехотя признавая наступление неизбежного.

– Господин Одинцофф, – сказал он, – я прекрасно понимаю вашу позицию, заставляющую вас настаивать именно на таких условиях, но не могу подписать этого без согласования с Божественным Тенно. Так далеко мои полномочия не распространяются.

– Ну и замечательно, Хиробуми-сама, – ответил я, переглянувшись с Великой княгиней Ольгой, – телеграф в вашем распоряжении, жилье, соответствующее вашему рангу, тоже. Думаю, за то время, пока будут согласовываться окончательные условия соглашения, мы с вами еще не раз встретимся и поговорим. И вот еще что, – я подтолкнул навстречу Ито еще одну папку, – эта информация о мире, из которого пришли мы, демоны, предназначена только для ваших глаз и глаз вашего божественного сюзерена. Это к вопросу о том, как Япония потеряла все свои колонии, и как она при этом может существовать и даже считаться второй-третьей экономикой планеты… На этом позвольте прекратить наш разговор, ибо и вам, и нам требуется время для его осмысления.

* * *

30 июня 1904 года, еще час спустя. Великое Княжество Цусимское, дом в окрестностях Такесики, арендованный Её Императорским Высочеством для собственных нужд.

Великая Княгиня Ольга Александровна Романова.

Ну вот – можно считать, что война окончена, и мы победили. И вовремя, потому что только к этому моменту я окончательно осознала, что все делаю правильно и что только я смогу сплотить вокруг себя всю здоровую часть Семьи и патриотически настроенную общественность, чтобы повести Россию к новым свершениям и новым победам. От масштаба этой задачи захватывает дух. Крестьянский вопрос, тотальная ликвидация безграмотности, электрификация, индустриализация… Мне предстоит править Россией в самое интересное время. Впереди – эпоха рекордов, когда каждый день «выше, дальше, быстрее»… Эпоха огромных заводов и новых, построенных на пустом месте, городов. Эпоха женщин, откинувших затхлые условности прошлых веков и овладевших профессиями врачей, инженеров, проникнувших в глубины науки и занявших руководящие должности в государственных и коммерческих учреждениях. И примером им будут мои добрые знакомые: Дарья Михайловна и Алла Викторовна, и, конечно же, я сама – как Императрица Всероссийская Ольга Романова.

Правда, это далеко не вся правда. Павел Павлович говорит, что после заключения прелиминарного мирного договора через пару лет нам еще попытаются устроить судилище вроде Берлинского конгресса, которое может привести нас к войне против всей Европы разом… Но у них с господином Ивановым (который сейчас пребывает при персоне моего брата Ники) есть план по предотвращению подобного развития событий. По словам моего Наставника, Европа в настоящий момент переполнена противоречиями, и поэтому беременна грядущей мировой войной; но в то же время не имеет стоящего над ней внешнего гегемона, роль которого в их мире играют американцы. Павел Павлович говорит, что в настоящий момент нам выгодна ситуация, когда каждый в Европе сам за себя, поэтому, слегка отдалившись от Франции, чтобы показать свое недовольство ее демаршами в начале войны, нам все же не стоит лезть в объятья к кайзеру Вильгельму. Он нам тоже не друг, несмотря на все улыбки из-под встопорщенных усов.

Позиции Британии в Европе за последнее время сильно пошатнулись, подписание франко-британского соглашения оказалось сорвано, и в то же время кайзер Вильгельм просто умоляет моего брата заключить русско-германский союз, явно направленный против Британии (колониями которой дядюшка Вилли жаждет поживиться) и опять же против Франции. К тому же для французов разрыв франко-русского союза и заключение русско-германского договора равносильны смертному приговору, а потому сопротивляться такому исходу они будут отчаянно. Англичане в континентальной войне им не союзники, тем более что переговоры об англо-французском союзе зависли в связи с победоносными действиями русской армии и флота в войне против Японии. Вот пусть так и продолжается…

И вообще, самой выгодной позицией для нас был бы вооруженный нейтралитет и невмешательство в европейские дела – по крайней мере, до тех пор, пока мы не обустроим удобных позиций в Азии и на Ближнем Востоке. Но это не должно быть сонное четвертьвековое почивание на лаврах, как было в царствование Папа и несчастного брата Ники. Нет. В союзе с Балканскими государствами мы должны силой оружия обрушиться на Турцию и прессовать ее до тех пор, пока из этого пережитка варварского средневековья и злобной угнетательницы христианских народов не потечет кровавый сок. Захват Черноморских Проливов должен радикально улучшить наши позиции на южном фланге, ведь даже сопливому гимназисту должно быть понятно, что проще всего оборонять от вторжения вражеского флота узкую горловину Дарданелл, чем огромное, протянувшееся на тысячу верст черноморо-азовское побережье.

Потом, когда, как говорит Павел Павлович, нам придется окончательно разбираться с взбесившейся Европой, эта пробка в Проливах и выбывшая из Игры Оттоманская Турция позволят нам сосредоточить свои силы на действительно важных направлениях. И вообще, чем больше я беседую с пришельцами из будущего (причем не только такими высокопоставленными, как мой будущий муж и господин Одинцов, но и с простыми солдатами и матросами), тем сильнее я встаю на бытующую среди них позицию о том, что в Европе у России настоящих друзей нет. Вместо друзей там есть только попутчики, нахлебники и искренние враги. С врагами, конечно, проще всего – их можно и нужно уничтожать; но и попутчики с нахлебниками теперь не вызывают у меня ничего, кроме брезгливой гадливости. Как смели газеты якобы дружественной нам Франции писать про Россию всякие гадости – в то время, как русские солдаты насмерть сражались с жестоким врагом! Нет, к тому моменту, как я сдам Россию своему преемнику, Европа либо превратится в мышь, тихо сидящую под веником, либо ее не будет вообще. Клянусь, что это станет моим кредо. Либо добрые соседи, либо вообще никаких будут у нас не только на берегах Тихого, но и Атлантического океанов.

Что касается дальнейшего будущего Дальнего Востока вообще и Японии в частности, то во второй папке, переданной Павлом Павловичем маркизу Ито, находится информация о том будущем, которое постигло Японскую империю в мире будущего. Мой жених говорит, что для истинного самурая (каким, несомненно, является маркиз Ито) эта папка будет подобна ушату холодной воды на голову или даже удару острым ножом в живот… Такая информационная бомба способна вдребезги взорвать представления этого весьма незаурядного человека о мире и подвигнуть его на радикальное изменение своих позиций. Ведь, если смотреть непредвзятым взглядом, помимо продолжения самоубийственной конфронтации с Российской империей (что почти исключено), развитие Японии может пойти по двум различным путям.

В первом варианте маркиз Ито сохранит полученную информацию в тайне, и через некоторое время японское правительство, оправившись от последствий нынешнего поражения, даст волю своим хищническим инстинктам, разорвет временный ситуативный союз с нами и начнет колониальную экспансию – сначала в разлагающийся Китай, а потом и в направлении французских, голландских и британских колоний. Павел Павлович говорит, что естественным результатом такой политики станет военный конфликт Японии с этими странами, который выльется в затяжную Тихоокеанскую войну – и уж ее-то Япония попросту не выдержит. Слишком несопоставимы экономические потенциалы возможных противников – даже в том случае, если на стороне европейских стран не выступит хотя бы одна из сверхдержав-тяжеловесов, то есть Российская империя или Североамериканские Соединенные Штаты. В таком случае все вернется на те же позиции, что у японцев имеются сейчас: истощенная, разоренная и потерпевшая военное поражение страна, только в значительно более тяжелой, почти неизлечимой форме.

Во втором варианте – признаюсь, самом для нас выгодном и желательном – Япония заключает с нами самый тесный союз (в частности, таможенный и экономический), и развивает свою промышленность, превращаясь в азиатскую промышленную мастерскую, своего рода тихоокеанскую Британию, только без колониального душка, присущего джентльменам. И теснейший военно-политический союз Японии с Российской империей, который позволит нам, действуя вместе, шаг за шагом, не особенно торопясь, за несколько десятков лет поглотить всю азиатскую часть Тихоокеанского региона… Скорее всего, полная реализация такого сценария – это утопия, и даже если маркиз Ито захочет повести свою страну по этому пути, рано или поздно один из его преемников сорвется и натворит глупостей, считая, что Япония стала настолько мощна, что может не считаться даже с ближайшими своими союзниками. Но, тем не менее, мне хочется верить, что все кончится хорошо, и нынешняя война так и останется первой и последней войной между нашими странами. По крайней мере, я буду над этим работать, сколько хватит моих сил. Но в первую очередь я буду стараться, чтобы самой промышленно мощной, богатой и сильной в военном отношении стала Российская империя, которую мне предстоит возглавить в самое ближайшее время. Я клянусь делать все, чтобы из обыденной жизни моих подданных исчезли нищета и голод, чтобы они стали самыми образованными, умными, зажиточными и состоятельными людьми в мире, не теряя при этом таких своих лучших качеств, как сострадание, милосердие, взаимовыручка, да и просто доброе отношение к своему ближнему… Аминь.

* * *

4 июля 1904 года, Утро. Царское Село, Александровский дворец.

Капитан первого ранга Иванов Михаил Васильевич.

Сегодня за завтраком император Николай находился в весьма приподнятом настроении. И было с чего. Заливались праздничным перезвоном колокола на церковных звонницах. Где-то далеко, почти на пределе слышимости, грохотали салютами батареи Кронштадта и Петропавловской крепости. А от казарм Царскосельского стрелкового полка особого назначения, шефом которого состоял сам император, доносились густые раскаты солдатского «Ура» и стрельба в воздух из револьверов, которую, несмотря на строжайшие запреты, позволяли себе господа офицеры. Простой народ тоже ходил, подвыпив, с шапками набекрень (а чего бы не выпить «смирновочки» ради такого хорошего повода). А то как же – несчастно начавшаяся война закончилась сокрушительной победой, прелиминарный договор подписан на русских условиях. Японцы даже не пытались спорить, согласившись на все, что им предложили Великая княгиня Ольга Александровна и господин Одинцов. Уж слишком шокирующим был пакет документов в специальной папке.

В связи с заключением мирного договора на Цусиме началась работа над пакетом экономических соглашений, которые надежнее стальных цепей должны были привязать Японию к России как минимум на ближайшие полвека. Но проекты этих соглашений пока держались в глубокой тайне, ибо слишком большое количество очень влиятельных лиц (собственно, и способствовавших развязыванию русско-японской войны в своих интересах) были бы просто в шоке, если бы узнали, о чем ведутся переговоры… Стоит просочиться наружу хотя бы малейшему слушку – и Николая завалят горами претензий такие люди, которым он не сможет отказать. Нет уж, тише едешь – дальше будешь. Зато при новом царствовании не забалуешь – будущая императрица уже показала зубы, осадив неутомимого в своей жадности Сандро, и дальше все будет только веселее.

По углам уже шептались о новой опричнине и о том, что со вселением в нее штаб-квартиры СИБ Петропавловская крепость превратилась в такой неприступный бастион реакции, каковым она не была даже во времена недоброй памяти императора Николая Павловича. Но тут случилась маленькая незадача. Военно-полевой суд уже приговорил было фигурантов дела о несостоявшемся цареубийстве к повешению за шею, после чего для тех уже приготовили белые саваны и хорошо намыленные веревки. Но тут вдруг (пока еще) император Николай в порыве радостного благодушия, вызванного победой, взял и помиловал своих несостоявшихся убийц, заменив им казнь через повешение пожизненной каторгой. Как был уверен капитан Мартынов, для Азефа с Савинковым удрать с каторги – дело вполне выполнимое, а значит, ненужный гуманизм поддавшегося сентиментальности императора грозил обернуться большими неприятностями. Теперь приходилось планировать спецоперацию, чтобы ни Азеф, ни Савинков в случае попытки побега не смогли отказаться на свободе. Для пущей гарантии побег можно было инсценировать, а фигурантов дела о цареубийстве заманить в ловушку и без свидетелей пристрелить.

Зато помилование Доры Бриллиант вызывало совсем другие эмоции. С одной стороны, Мартынову была отвратительна эта юная брюнетка с горящим взором черных глаз, не ценящая ни свою, ни чужую жизнь; а с другой стороны, он жалел ее несколько брезгливой жалостью, с какой здоровые сильные мужчины жалеют сбитую грузовиком бродячую кошку. Она и была похожа на злую черную кошку, при каждом допросе выгибающую спину и шипящую в его сторону злобным голосом; и бесполезно пытаться ее погладить, ибо в ответ на ласку она вцепится вам в руку зубами и когтями. Корни этой ненависти уходили как в «политику царского правительства» по отношению к бездомному народу, самому назначившему себя «богоизбранным», так и в действия богатейших еврейских семей: банкиров, промышленников, сахарозаводчиков и зерноторговцев, рассчитывающих извлечь из революционного движения невиданный доселе барыш. Крупнейшие денежные состояния сколачиваются как раз на крахах, когда тысячи и десятки тысяч разоряются, зато двое-трое невиданно богатеют.

Эти люди, составляющие подавляющую часть российской и мировой финансовой аристократии, именно себя считали «солью земли», а своих нищих соплеменников и соплеменниц – «пылью народа израилева», расходным материалом и пушечным мясом. Более того, обуреваемые зашкаливающей гордыней, они бросили вызов крупнейшей империи на планете, желая добиться не только изменения ее внутреннего законодательства, но и полного изменения государственного строя, рассчитывая, что после краха Российской империи они займут доминирующее положение[5] на ее руинах…

А на войне, известно, как на войне. Там и убивают и берут в плен, и берут измором осажденные крепости, вынуждая их к капитуляции. И не всегда начавший войну, будучи уверен в своей силе, оказывается в ней победителем, бывает и наоборот, как это получилось с Японией. Пошедший по шерсть сам оказался стриженным. Также должна была закончиться и тайная война мировой финансовой аристократии против российского государства. Людям, сидящим на самой вершине финансовой пищевой цепочки и возомнившим себя неуязвимыми, придется вспомнить о том, что они (безотносительно к тому, какая у них национальность) тоже смертны, как и те кому они объявили войну. А на войне как на войне. Мы тоже можем взрывать их динамитом, расстреливать из снайперских винтовок и травить, как крыс, различными ядами. Не мы начали эту войну, мы только не имеем права ее проиграть, так как знаем, что сейчас стоит на кону.

Но только не все методы в этой войне одинаково хороши. То что в нашем прошлом практиковали германские нацисты, это такая ужасная мерзость, что о ней не стоит даже говорить, а не то что реализовать. И сторонников такого образа действий требуется прессовать с не меньшим энтузиазмом, чем деятелей эсеровской боевки, иначе это плохо кончится. А вот с чертой оседлости, напротив, требуется кончать, и как можно скорее. Те, против кого она была предназначена, давно ее уже преодолели и легализовались в столицах (Петербург, Москва, Киев) и по всей Руси Великой; зато для тех евреев, которые зарабатывают свои гроши честным трудом, эта черта оседлости остается непреодолимым барьером. Вот и идут такие вот Доры Бриллиант в юные террористки, как мотыльки, летящие на огонь, только затем, чтобы сломать государство, перекрывающее им выход из затхлой местечковой безысходности.

Оставить стоит только требование непременного крещения в православие при поступлении на государственную службу. И оставить в неприкосновенности наказание за льстивое (неискреннее) крещение – восемь лет каторги. Взамен отмены черты оседлости требуется ввести в уголовное законодательство понятие «этническая преступная группировка» и ужесточить наказание за казнокрадство, коррупцию и мошенничество в «особо крупных» случаях вплоть до высшей меры. А если мошенник, к примеру, удрал за пределы действия российских законов, то следует судить его заочно, и после вынесения приговора послать по его следу ликвидаторов, чтобы те привели приговор в исполнение, чтобы состояние «де факто» соответствовало положению «де юре».

Тем более что стоящие перед страной задачи упорядочивания экономической жизни и пресечения коррупции в национальном разрезе не решаются. Тут в каждой деревне сидит свой Тит Титыч, по крови чистокровный русак, по мироощущению и образу действий – свирепый мироед и душегуб. То, что из их односельчан не вытянули выкупные платежи, церковная десятина и прочие подати, эти Тит Титычи досасывают мелким ростовщичеством, ибо более половины семей не дотягивают со своим хлебом не то что до нового урожая, но даже до посевной. Взял весной на посев мешок пшеницы – осенью верни Тит Титычу три. Нет лошади, чтобы вспахать надел – возьми напрокат у Тит Титыча, да только осенью арендную плату опять же придется вернуть пшеничкой. Не хочешь – не бери, только и сеять тебе тогда тоже будет нечего, и пахать не на чем. А вы думаете, с чего раскулачивание при большевиках шло с таким кровавым азартом, причем большая часть этого азарта проявлялась даже не сверху, а снизу…

Для исправления положения необходим государственный подход, урезающий аппетиты ростовщиков и вводящий для малоимущих крестьян дешевые государственные кредиты в денежной и натуральной форме, а также прокат рабочих лошадей и сельхозинвентаря… Правда, при внедрении подобной программы коллективные Тит Титычи окажут ей ожесточенное сопротивление, вплоть до махровой уголовщины с поджогами и убийствами. Тут и к гадалке не ходи – будет все то же, что и в первые годы коллективизации (пусть и без классового подхода), ибо таким образом государство покусится на то, что, по мнению Тит Титычей, является их священной коровой. И разбираться с этими делами опять придется территориальным органам СИБ, которые еще предстоит создать…

Кстати, предварительный доклад на эту тему был прочитан государю-императору Николаю Александровичу, ибо невозможно допускать, чтобы в начале двадцатого века две трети российских подданных жили натуральным хозяйством, будто на дворе каменный век. Но тот, хоть и выслушал наши соображения весьма внимательно, в конце замахал руками. Нет, мол, нет и нет. И не уговаривайте. Тут дембель на носу, господа, а вы предлагаете вникать в такие серьезные проблемы. Вот станет Императрицей сестрица Ольга – ей и докладывайте. А я, мол, пас. В качестве дембельского аккорда и в ознаменование победы над супостатом Николая удалось уговорить только отменить выкупные платежи. Но тут уже на дыбы должен взвиться министр финансов Коковцев, ибо эти денежки, по копеечке собираемые с нищайшего населения, составляют значительную часть бюджета Российской империи, а график выкупных платежей рассчитан аж до 1932 года.

Вот так – победа победой и день вроде праздничный, а настроение тяжелое, будто в понедельник утром после бурной попойки накануне. Ведь крестьянский вопрос – он будет пострашнее японской войны, и с нахрапа его не решишь. А ведь и кроме него имеются задачи – скорейшее заселение русскими Дальнего Востока, борьба с коррупцией и высокородным кумовством, индустриализация, электрификация, а также необходимость иметь строго научный план, который увязывал бы все это в единое целое. Без этого все наши победы над Японией могут оказаться напрасными и никому не нужным действием; и – пусть не в семнадцатом, а в каком-то другом году – история опять сойдет с рельсов и понесется вскачь. Так что настоящая война за будущее России еще только начинается…

* * *

5 июля 1904 года, вечер. Царское Село, Александровский дворец.

Коммерческий директор АОЗТ «Белый Медведь» д.т.н. Лисовая Алла Викторовна.

Никогда раньше я не задумывалась о том, счастливый ли я человек. Особо несчастной себя не ощущала; жила, работала, имела любовников – словом, все было вполне себе стандартно, «как у всех». На прошлое никогда не оглядывалась, в омут с головой не бросалась, безумных поступков не совершала. Мне даже в голову не приходило переступить границы привычного, хорошо знакомого, встряхнуть свой уютный мирок, совершив нечто из ряда вон выходящее, нечто «экстремальное» – например, прыгнуть с парашютом, сделать ультракороткую стрижку или… без памяти влюбиться. Да, все перечисленное для меня стояло в одном ряду и относилось к разряду тех вещей, которые могут совершать другие, но только не я. Потому что мне и так хорошо. Хорошо – да, но вот счастлива ли я? А не задумывалась я над этим вопросом потому, что опасалась найти правильный ответ… Опасалась, что он лишит меня привычного покоя.

С тех пор, как я оказалась в этом мире, задумываться мне стало просто некогда. Собственно, попадание это и оказалось той встряской, что заставляет смотреть на мир и на себя по-новому. Со мной происходили такие стремительные перемены, что мне было уж точно не до поиска ответов на тривиальные вопросы. Но вот в жизни моей наступил некий штиль… Все вокруг как-то упорядочилось и покатилось по относительно гладкой колее; особых событий, волнений или потрясений глобального плана для меня не предвиделось… И здесь, в тиши Царского Села, в «своей» уютной комнате, оклеенной фиолетовыми обоями, я наконец решила проанализировать свои ощущения и подвести итоги.

Собственно, это едва ли можно было назвать анализом. Просто я каждое утро отмечала то, с каким настроением, с какими мыслями я поднимаюсь с постели. И вот тогда-то я и смогла уловить это трепетное ощущение, которое, каждый на свой лад, пытались красивыми словами обозначить поэты… Вспомнилось даже что-то, наиболее близкое к тому, что я чувствовала:

«Ах мадам! Вам идет быть счастливой,

Удивленной и нежной такой,

Безмятежной, свободной, красивой,

Вам неведомы лень и покой…»

Да-да-да, все это так и было… К каждый день приятно удивлял меня каким-нибудь сюрпризом. К покою я больше не стремилась – наоборот, мне хотелось ярко переживать все свои эмоции… Я постоянно была чем-то занята, но не рутиной, а интересными делами. И нежность цвела в моем сердце, сменив обитавшую там когда-то скептическую настороженность. Все мои беспокойства, остатки прошлых комплексов улетучились без следа. Я и вправду была свободна и независима – настолько, насколько только может быть свободна женщина двадцать первого века, попавшая в начало двадцатого… Свободен был мой дух, мой разум, не связанный никакими условностями этого времени. Я смотрела в зеркало и восхищалась собой. И уж конечно, все это мне очень шло… У меня было чувство, что я окончательно нашла когда-то потерянную себя. Словно замкнулся какой-то круг, и все встало на свои места…

Я обнаружила в себе много такого, о чем раньше не подозревала. Оказалось, что я могу быть милой и приветливой, могу производить приятное впечатление на незнакомых людей… Эх, а ведь когда-то меня за глаза называли «комком нервов» – наверное, за мой тяжелый характер и привычку цепляться к мелочам. Ну, а самое главное – выяснилось, что меня любят дети! А также то, что и я тоже… люблю их и умею с ними ладить. Вот это было действительно потрясающее открытие…

Дочери Николая очень привязались ко мне. Зря я думала, что для того, чтобы заниматься детьми, нужна особая подготовка. Ничего подобного! Главное, быть собой. Ведь дети чувствуют малейшую фальшь… Словом, девочки прониклись ко мне такой симпатией, что и дня без меня прожить не могли. Мы играли с ними в разные игры, много разговаривали. И все чаще веселый детский смех оглашал галереи Александровского дворца… Девочки так явно оживились, что их бонна стала смотреть на меня с некоторым благоговением, точно я какая-то чародейка. Они дарили мне всю свою любовь и привязанность, что были предназначены матери (которая, впрочем, будучи еще живой, держалась с ними достаточно холодно). И в какой-то момент я осознала, что расстаться с этими прекрасными милыми созданиями для меня теперь было бы совершенно немыслимо…

А уж как преобразился Николай… И мне это вовсе не казалось, так как многие стали замечать, что он как-то воспрянул духом за последние два месяца. Из-под защитного панциря с топорщащимися иголками начинал проглядывать живой человек со всеми своими достоинствами и недостатками. Злое колдовство рушилось – Темный Рыцарь все больше становился похож на Доброго Человека с Теплым Сердцем. Что, впрочем, не мешало ему оставаться при этом рыцарем и галантным кавалером. Он очень хотел стать хорошим царем, только не знал, как это сделать. Ну нет у человека командно-организационных способностей, и все тут. Если честно, я бы ему не доверила даже заведовать продуктовым ларьком, а тут огромная империя в одну пятую часть суши…

Наши ежевечерние прогулки стали приобретать все более интимный характер. Все чаше рука его поглаживала мои пальцы, лежащие на сгибе его локтя. А порой он просто в задумчивом молчании смотрел на меня, и в такие моменты мне казалось, что и его душа замирает от ощущения счастья, которое он боится спугнуть. Скорбь его по усопшей супруге приобрела характер светлой грусти, которая шла только на пользу его психологическому состоянию. Он стал много шутить, строить планы. Иногда, слушая его увлеченное повествование о том, как он собирается после отставки перебраться в Гатчину и зажить там с дочерьми жизнью частного лица, которого никто более не будет беспокоить, я шутливо вопрошала своего кавалера:

«Вы же собирались в монастырь, Николай Александрович? Не так ли?»

Он несколько стыдливо опускал голову, а потом взглядывал на меня со смущением и лукавством и говорил:

– Ну да, собирался… Но теперь, пожалуй, я с монастырем погожу…

Ну чисто почтальон Печкин из мультфильма, который только жить начинает…

Что ж вы так, Николай Александрович, – с деланным ехидством вопрошаю я, – слова своего не держите? Неправильно это. Все знают, что царь должен быть таким, что сказал – как отрезал, и что верность своему слову это главное достоинство королей.

– Да вот, – вздыхает он, – думаю, Господь мне совсем другую стезю уготовил…

– Какую ж? – с притворным недоверием спрашиваю я, дергая лепестки ромашки, будто играя в «любит – не любит».

– Ну, Алла Викторовна… – пожимает плечами мой кавалер, – пути Его неисповедимы… Возможно, Ему угодно, чтобы я обрел простое семейное счастье… Должно же быть и у меня простое семейное счастье…

– Неужели, Николай Александрович? – всплескиваю я руками, как принято в этом времени делать жеманным барышням. – Это же замечательно… Так вы никак женитесь в скорой перспективе?

– Почему бы и нет… – отвечает он, вскидывая голову. – Ведь моим девочкам нужна мать… Да и я еще не стар и, может быть, смогу сделать счастливой достойную женщину… Думаю, что моя милая Аликс тоже не стала бы против этого возражать…

При этом он смотрел на меня многозначительным горящим взглядом влюбленного юноши, и я, не в силах выдержать этот взгляд и желая еще пококетничать, смущенно отворачивалась и переводила разговор на другую тему. Воображая нас со стороны, я думала: «Ну чисто школьники!», и мне было и смешно, и радостно, и розы с незабудками распускались в моей душе. Все это было так мило и романтично, как еще никогда не было в моей жизни! Ну а особой пикантности этому придавало то, что моим влюбленным кавалером был ни кто иной, как Император Всероссийский, сам Николай II… Впрочем, недолго ему было оставаться императором, хотя это и не могло повлиять на наши отношения. Ведь в первую очередь я ценила его как мужчину – умного, заботливого, умеющего любить. И знала, что рано или поздно серьезное объяснение между нами все же произойдет…

И вот настал этот день. Николай пришел ко мне одетый не так, как обычно – на этот раз на нем не было стеганой тужурки и охотничьих брюк; вместо этого он было облачен в нарядный синий гусарский мундир, богато украшенный золочеными витыми шнурами*. Вид он имел решительный и торжественный. Во взгляде его появилось что-то новое, непривычное – уверенность, что ли, определенность…

Примечание авторов: * Николай Второй крайне редко надевал штатские костюмы, предпочитая им либо одежду для охоты, либо, по торжественным и официальным случаям, военные мундиры.

Ну а я вышла к нему с только что вымытыми распущенными волосами, одетая в светлую блузку и любимые джинсы. Эх, если б было у меня в гардеробе красивое платье, то надела бы лучше его, честное слово… А то я вдруг почувствовала себя кем-то вроде Золушки без туфелек рядом со своим царственным, красиво одетым спутником…

Николай молчал почти всю дорогу, пока мы шли вглубь парка, желая достичь дальней аллеи, и на мои шутливо-беспечные вопросы отвечал односложно. Лишь изредка он бросал на меня быстрые взгляды, отчего мне становилось понятно, что он мысленно готовится к важному разговору со мной.

Наконец мы очутились в дальнем конце парка. Закат нынче был особенный: весь горизонт, укутанный слоями облаков, светился яркими розовато-сиреневыми тонами. Эта необычайная подсветка придала деревьям и кустам мягкие очертания и словно бы оживляла их, отчего в воображении возникали разные сказочные образы. Ночные птицы стали просыпаться в гуще ветвей – что-то шуршало и пощелкивало в темных кронах над нашими головами. Одна за другой на небе зажигались звезды… Словом, природа спешно готовила свои декорации для особого момента. Момента, который должен был стать очень значимым для нас обоих.

Николай остановился. Повернулся ко мне. Взял мою руку в свою и, волнуясь, произнес:

– Дорогая Алла Викторовна… Я должен сделать вам признание. Я не могу боле скрывать это, душа моя требует, чтобы вы услышали все то, о чем она беспрерывно гласит мне. Кажется, я… да нет, не кажется – я люблю вас…

Я смущенно потупилась, чувствуя, как румянец заливает мое лицо. А ведь я ожидала чего-то подобного… Каждый день мне казалось, что вот сегодня он сделает признание. Я мысленно готовилась к этому, в уме проговаривала свои ответы… И все равно это повергло меня в замешательство. Впрочем, признание в любви в большинстве случаев повергает в замешательство, ведь знаменует собой новый этап отношений.

Я молчала, но он, кажется, и не ждал, что я сейчас заговорю. Когда он понял, что первая часть признания принята мной благосклонно, то, с облегчением вздохнув, продолжил после некоторой паузы, уже более уверенным и спокойным тоном:

– Алла Викторовна, может быть, вы сочтете, что это преждевременно, и осудите меня – ведь прошло еще совсем немного времени с тех пор как… как Господь забрал мою Аликс… Но отчего-то мне кажется, что как раз сейчас пришла пора открыться вам… Чтобы, так сказать, расставить точки над и… Не подумайте, что я слишком тороплюсь, просто хочу, чтобы вы знали – мои намерения серьезны… – Он перевел дух, помолчав немного и глядя на меня с нежностью, и продолжил: – Алла Викторовна, сейчас, до того, как вы дадите мне ответ, я попытаюсь обрисовать свое будущее, как оно мне представляется… – Он покашлял и стал говорить дальше: – Вы же знаете – я отхожу от дел… И теперь, когда я стану свободен от государственных обязанностей, я бы хотел вести жизнь обычного человека, счастливого семьянина и отца, гордого своими дочерьми. Так вот – я хотел бы, чтобы вы стали моей женой… Поистине мне послал вас Бог. А раз так, то, значит, Он уготовил мне совсем иную участь, чем я думал вначале. Что, в свою очередь, подсказывает мне, что я, возможно, еще сгожусь на каком-либо поприще, помимо императорского. Не знаю, что бы стало со мной, если бы не вы. Наверное, скажу банальность, но не судите меня строго, ведь я не поэт… Вы вдохнули в меня жизнь в тот момент, когда душа моя безмерно страдала, когда со всех сторон меня окружала мрачная стена отчаяния. Кроме того, вы так похожи на незабвенную Аликс… – Тут он внимательно вгляделся в мое лицо. – Впрочем, я понимаю, что вы – это не она. Вы другая. Но, поверьте, храня светлую память моей безвременно ушедшей супруги, я буду любить вас ничуть не меньше… Думаю, наш союз откроет нам друг в друге много новых граней, взаимно обогатив и разнообразив наш внутренний мир… Смею надеяться, что вы оцените меня не только в качестве всероссийского государя-императора, но и в качестве вашего будущего супруга и верного спутника. И знаете, Алла Викторовна… – Тут он опять чуть помялся, однако тут же решительно продолжил, – Я, пожалуй, не осмелился бы вести с вами этот разговор, если бы не ваше отношение к моим девочкам. Вы знаете… грустно это признавать… – он тяжко вздохнул, – но Аликс была довольно холодна с ними. Мне кажется, вы уже сейчас даете им все то, чего они недополучили от матери… О, я вовсе не осуждаю свою покойную супругу… – поспешил он добавить. – Но склад ее характера и душевная организация делали ее чересчур нервной и зависимой, чересчур мнительной, восприимчивой…

Я по-прежнему ничего не говорила, чувствуя, что он должен высказаться до конца. Мне удалось уже справиться со своим смущением (кажется, Николай его даже не заметил – возможно, он полагал, что женщин из будущего подобными вещами смутить невозможно).

Он же, отпустив мою руку и одернув мундир, произнес, глядя мне в глаза:

– Словом, Алла Викторовна, я сказал все то, что собирался, и теперь у меня на душе легко. Простите за такое сумбурное объяснение… И можете не торопиться с ответом… Я просто хотел, чтобы вы знали о моих чувствах и намерениях по отношению к вам. Давайте вот как сделаем – вы обдумаете мои слова и завтра скажете мне, что решили по этому поводу… И считаю своим долгом уточнить – я делаю вам предложение руки и сердца…

Часть 18. Разворот на Запад

7 июля 1904 года. 10:05. Япония, Токио, Дворец императора «Кодзё».

Присутствуют:

Император Муцухито;

Политик, дипломат и новый премьер-министр – маркиз Ито Хиробуми.

Император Муцухито сидел на жесткой циновке, листал папку, которую принес с собой маркиз Ито и, несмотря на всю свою внешнюю невозмутимость, временами морщился будто от зубной боли. Уж настолько неприятной была собранная там информация, что Божественному Тенно изменяло даже хваленое самурайское самообладание. Он строил эту страну по кирпичикам, возводя здание ее величия из руин феодальной раздробленности. Он по лучшим европейским образцам превращал набор средневековых варварских княжеств в современное для начала двадцатого века государство с японской спецификой, и теперь был ужасно расстроен. Конечно, если все пойдет по накатанной колее, самой катастрофы ему не увидеть, но доживать последние дни и знать, что под созданное им японское государство уже заложена мина с часовым механизмом, которая рванет то ли при его сыне Есихито, то ли при внуке Хирохито, было крайне неприятно. Путь самурая, который до сей поры он сам культивировал в японской политике, рано или поздно непременно приведет к самому ожесточенному побоищу в мировой истории, в котором Япония – одна, без союзников – будет сражаться против сильнейших мировых держав и погибнет под их объединенным натиском.

Дочитав бумаги до конца, Божественный Тенно поднял глаза на своего старого-нового премьер-министра.

– Мы по возможности проверили представленную здесь информацию, – сказал маркиз Ито, – действительно второе-третье поколение японцев, уехавших на заработки на Гавайи и в Калифорнию, утрачивает духовную связь с родиной предков и врастает в местную жизнь. Наши боги, традиции и обычаи для них пустой звук. Что касается колоний, то таковая у нас пока только одна, и с момента ее обретения прошло меньше десяти лет, что совершенно недостаточно для того, чтобы делать выводы…

– Мы это понимаем, – медленно произнес Муцухито, – и спрашиваем не о том, что нам известно и так, потому что демоны такого ранга, как этот Одинцов. не лгут. Кстати, вы же виделись с ним лично. Какого вы о нем мнения?

– Божественный Тенно, – склонил голову Ито Хиробуми, – я разговаривал с ним, как сейчас с вами, и могу сказать, что господин Одинцов умело притворяется обычным человеком, однако сущность, что сидит внутри него, то и дело прорывается наружу, и в такие моменты меня будто обдавало ледяным ветром с горных вершин. И в то же время я заметил, что Великая княгиня, которую он называет своей ученицей, совсем не боится своего ужасного учителя, а, напротив, готова впитывать каждую каплю его отравленной мудрости. Мне кажется, что ее готовят к чему-то такому, что заставит содрогнуться весь мир, а не только нашу несчастную страну. Можете мне верить или нет, но так или иначе Николай скоро оставит свой трон, и сменит его именно эта женщина. Иначе зачем демон так с ней возится?

– Я вас понял, дорогой маркиз, – кивнул Муцухито, – и полностью с вами согласен. Демон-наставник земного государя – это гораздо хуже, чем просто демон, воюющий на противной нам стороне. Поэтому мы спрашиваем вас о том, имеем ли мы право рисковать нашей страной Ниппон и ее будущими поколениями ради погони за призраком процветания, который дает построение колониальной империи… Ведь там, у них в будущем, не выжила ни одна такая империя, все рассыпались в прах: что Британия, что Франция, что Голландия; одни лишь русские и янки, сумевшие заселить своими соплеменниками огромные континентальные пространства, остались возвышаться над другими народами, как горные пики над прибрежными холмами…

– Там еще есть Китай… – добавил Ито Хиробуми.

– Китай, мой дорогой маркиз, – назидательно сказал Муцухито, – это такая страна, которая уже пять тысяч лет ходит по кругу как осел, привязанный к жернову. Сегодня они ничтожны, через сто лет они велики, а еще через двести они снова впадают в ничтожество, причем каждый переход от никчемности к величию происходит у них через кровопролитнейшие смуты и нашествия варваров, которые и придают этому народу новые силы. Скажите мне, господин Ито, хотите ли вы такой судьбы нашей собственной стране или нет? Разве таков был наш идеал, когда мы, копируя лучшие, как тогда казалось, образцы, собирались превратить Японию в по-европейски современное процветающее государство, не зависящее от круговорота беспощадного времени[6]?

– Нет, – покачал головой маркиз Ито, – когда мы были молоды, то мечтали совсем о другом. О том, что Япония останется Японией, но при этом превратится в государство, быстро развивающееся по британскому образцу, которому будет суждено доминировать над остальной Азией…

– И в чем мы тогда ошибались, мой дорогой маркиз? – вкрадчиво спросил Муцухито.

– Наверное, в том, – ответил маркиз Ито, – что забыли, что к тому моменту, как наша Япония окончательно встанет на ноги, весь остальной мир будет окончательно поделен между державами, которые уже не одну сотню лет идут по этому пути…

– Вот именно, мой дорогой маркиз, вот именно, – воскликнул Муцухито, – мы вступили в эту гонку, будучи в положении догоняющих. Чтобы обзаводиться колониями, Японии требуется отбирать их у других стран, и это сразу же делает их нашими врагами. Чем больше нам требуется колоний, тем больше необходимо вести войн, тем больше для них необходимо задействовать солдат. Чем дальше эти колонии расположены от Метрополии, тем больший флот необходим для охраны морских коммуникаций. Господин Одинцов прав – человеческие ресурсы страны Восходящего Солнца не бесконечны, и когда они истощатся, произойдет крах. В истории уже был властитель, чей маленький, но очень сильный народ[7], следуя по пути меча, по его приказу овладел половиной мира, а потом бесследно исчез на этих просторах, как горсть соли бесследно исчезает в текучих речных водах. Там, В том мире, откуда пришли повергнувшие нас демоны, наших потомков от полного исчезновения и растворения в окружающих народах спасло только поражение в войне за господство над Тихим океаном.

– Мы тоже потерпели поражение, – тихо произнес маркиз Ито, – так, может быть, это знак свыше, говорящий том, что нам следует сменить путь, пока не стало слишком поздно. Пусть европейские державы меряются между собой миллионами штыков и тысячами орудийных стволов – мы будем выше этого и пойдем другим путем. Если русские предлагают себя в качестве источника сырья, рынка сбыта и транспортного пути в Европу для наших товаров по их Великому Сибирскому пути, то почему бы не воспользоваться этим и не превратить нашу страну в великую промышленную державу? При наличии всего вышеизложенного наши рабочие действительно смогут производить недорогие и достаточно качественные товары, способные по всем статьям конкурировать с продукцией европейской промышленности…

– Вы совершенно правы, дорогой маркиз, – кивнул император, – к сожалению, путь войны с Россией стоил нам слишком дорого, мы потерпели поражение и понесли жестокие потери. Наш построенный с такими затратами флот на дне, армия разбита, погибли подготовленные офицеры и адмиралы. Наше счастье, что демонам вроде знакомого вам господина Одинцова, Запад, то есть Европа, интересен гораздо больше, чем мы. А иначе от страны Ниппон не осталось бы и камня на камне, и даже те оказались бы разбиты в пыль. Теперь пришло время наверстывать упущенное и работать над ошибками. А ошибок было много, слишком много, мой дорогой маркиз…

– Я признаю, – вставая и низко кланяясь, произнес Ито, – что союз Японской империи с Британией был моей ошибкой[8]. Я рассчитывал получить от британцев поддержку для увеличения нашего политического веса на международной арене, а вместо того нас просто натравили на русских, будто обычных бойцовых псов. Я в этом раскаиваюсь и готов принести вам свои извинения…

– Садитесь, маркиз, – небрежно махнул рукой император, – если вы передо мной извинитесь, то кто же тогда будет работать? Так что приступайте к своим обязанностям и начинайте воплощать ваш план в жизнь. Военный союз с Россией должен обеспечить нам безопасность, а экономический – будущее процветание. Потом, лет через десять, по мере роста нашей промышленной мощи, мы снова начнем строить флот и тем самым сделаем наш союз с русскими более равноправным, поскольку сами сможем обеспечивать свою безопасность на морях… А пока для этого у нас нет ни кораблей, ни подготовленных для них команд. На этом пока все, дорогой маркиз, ступайте, и я надеюсь, что услышу о вашем правительстве только самое хорошее.

Маркиз Ито встал и, почти бесшумно ступая, вышел из Зала Приемов, а божественный Тэнно, будущий император Мэйдзи, раскинув в стороны руки, погрузился в медитацию, пытаясь войти в состояние сатори[9], чтобы гармонией поверить алгебру – то есть решить задачу, обратную той, что в свое время решал небезызвестный Сальери… Всего лишь один миг просветления гораздо ценнее целой жизни, проведенной в бесплодных логических мудрствованиях. Но так же, как и при ловле жемчуга в недружественных морских глубинах, увидев сверкнувшую крупицу истины, очень важно успеть ее ухватить и вынырнуть вместе с ней на поверхность. Иначе, как сказал один мудрец, вполне можно не вернуться обратно даже из учебного полета воображения. Император Муцухито всегда умел и ухватить, истину и вернуться с ней в мир живых. Вот и теперь он пытался нащупать для своей страны новый путь, путь мягкой силы, торгового доминирования и культурного влияния, и старый путь меча мог быть его частью, а мог и не быть.

* * *

08 июля 1904 года, утро. Великое Княжество Цусимское, дом с видом на залив Асо в окрестностях Такесики.

Во главе стола сидит Ее Императорское Высочество Великая княгиня Ольга Александровна, за ее троном (ой, простите, за креслом), положив руки на высокую спинку, стоит ее верный рыцарь и защитник полковник Новиков, он же Великий князь Цусимский или (в интерпретации некоторых джентльменов) Воин Пришельцев. По всему видно, что Великой княгине комфортно ощущать у себя за спиной надежного сильного мужчину, который не даст слабины, не сбежит и не предаст (не то что ее прежнее «сокровище» с противоестественными наклонностями, которое ей сосватали Маман и братец Ники) Все что он добыл, его кулаки, его пистолет, его военный талант, любовь и верность, все находится в ее распоряжении.

По правую руку от великой княгини сидит ее братец, Великий князь Михаил, все-таки вырвавшийся из Кореи, чтобы поддержать свою сестру в ее политических устремлениях. Кроме всего прочего, отъезд Михаила из Маньчжурской армии был организован с той целью, чтобы предоставить генералу от инфантерии Николаю Петровичу Линевичу возможность принять капитуляцию остатков находящейся в безнадежном положении корейской группировки японской армии. Сей акт призван был стать для этого прославленного генерала достойным венцом долгой беспорочной службы. Ну и что, что он академиев не кончал, зато верой и правдой отслужил России по дальним гарнизонам почти пятьдесят лет, пройдя за это время все ступеньки чинов, начиная от юнкера. Сам Великий князь Михаил, изрядно заматеревший за эти несколько месяцев, теперь совсем не походит на прежнего поручика Мишкина. От сурового взгляда его чуть выкаченных светлых глаз некоторые нерадивые генералы, бывало, прямо на месте дрюпались в обморок. Генерал Линевич как-то даже сделал Михаилу комплимент, что сейчас он стал особенно похож на своего прадеда императора Николая Палыча, которого он помнит (по портретам) очень хорошо. В свое время такие портреты висели в каждом присутственном месте Российской Империи.

Рядом с великим князем Михаилом, по его правую руку, сидит еще один Великий князь, Александр Михайлович, по прозвищу Сандро. Вот он-то как раз довольно сильно сдал и осунулся, и уже не демонстрировал былой самоуверенности и апломба. Все дело в том, что с подачи господина Одинцова и при поддержке брата Михаила Ольга уже объяснила красавчику Сандро, что будет использовать его таланты только в тех сферах, в которых его коммерческие интересы не помешают государственным интересам Российской империи. Например, это будет возможно в ходе предстоящей индустриализации. И денежки, полученные за лесную концессию на реке Ялу (порядка около двух миллионов рублей золотом) придется вложить не в крымское имение, а во что-нибудь полезное – например, в создание моторостроительного завода. А иначе этот вопрос начнет копать СИБ, которая может докопаться до такого, что любезному Сандро небо с овчинку покажется. Так что вселенская скорбь, которая сейчас отражается на лице этого высокородного гешефтмахера – она, скорее всего, как раз по тем двум миллионам, а так же по еще не случившимся мутным сделкам, которые ему уже не дадут провернуть.

В начальную часть своего царствования, в переходной период от старых порядков к новым, будущая императрица Ольга собиралась предоставлять возможность проворовавшимся высокопоставленным лицам исправлять свою карму путем вложения наворованного в промышленные и инфраструктурные проекты, важные для России. Кстати, контрибуция, которую предстояло взыскать с Японской империи по итогам проигранной войны (или же плата за беспокойство), должна была составить астрономические семьдесят миллионов золотых рублей, и на этом фоне два миллиона Сандро как-то скромно терялись. Но этой огромной денежной массой (около четырех миллиардов долларов на современные деньги) еще требовалось было грамотно управлять, чтобы, будучи правильно вложенными, они вызвали не только бурный рост российской промышленности, но и привели бы к качественно иному уровню наполнения государственной казны.

Требуется, чтобы доходы империи пополнялись не содранными вместе со шкурой выкупными платежами и пьяными деньгами, а прибылью от продажи товаров во всех ценовых сегментах – от доступных каждому крестьянину орудий труда до усыпанных бриллиантами предметов из категории люкс, на которые так падки скороспелые нувориши и блестящие аристократы. Тем более что и бриллианты в Российской империи тоже могут быть собственного производства, безо всякой голландской компании де Бирс. Но главная задача в этом деле – сделать так, чтобы обороноспособность Империи обеспечивалась усилиями ее собственной промышленности. Точка! И часть этой задачи предполагается возложить на плечи опытного управленца Великого князя Александра Михайловича. Заработать на этом тоже можно, но по сравнению с лесными концессиями это, конечно, мизер.

С другой стороны от Ольги, по ее левую руку сидит ее наставник и учитель Павел Павлович Одинцов, будущий Великий Канцлер Империи, которого некоторые еще называли главным демоном, а некоторые Политиком Пришельцев. Это именно он поставил перед собой задачу превратить неопытную стеснительную девчонку в будущую железную императрицу, и теперь шаг за шагом шел к этой цели. Каждый ее жест, поворот головы, случайное, казалось бы, слово, вызывали в нем законную гордость – моя же школа. А уж когда Ольга осаживала разошедшегося Сандро, он слушал ее голос будто соловьиную песню. Так с этими зажравшимися жирными котами и надо, а то, при слабом-то императоре Николае, обнаглели сверх всякой меры.

Рядом с Одинцовым сидит капитан первого ранга Карпенко, командующий отрядом кораблей из будущего, которому Николай все никак не решался дать за премногие великие дела звание контр-адмирала. Один только японский флот адмирала Того, утопленный в виду Порт-Артура в ходе лихой «кавалерийской» атаки, чего стоит! Банальное же дело – наградить человека по заслугам; но нет, прочее сообщество из капитанов первого ранга и адмиралов возмутится[10] – как это выскочке орлов на погоны? А посему поздравлять с новым званием этого незаурядного флотоводца будет уже будущая императрица Ольга. Хорошо хоть неудобовспоминаемый Вирен отошел в небытие, разорванный на куски японским фугасом. Вот уж кто был самым яростным ненавистником порядков, царящих в отряде у Карпенко, и кто с хрипом и пеной у рта доказывал, что они совершенно уничтожают дисциплину на флоте и снижают его боевую ценность. Теперь покалеченный «Баян» отведен во Владивостокский док и командование над ним принял кавторанг Эссен с лихого «Новика».

– Итак, господа, – произнес Одинцов, когда все вышеназванные оказались на своих местах, – Япония признала свое поражение и подписала прелиминарный мирный договор на наших условиях. Война окончена – мы победили! При этом англичане, уже один раз побитые у Эллиотов, ведут себя ниже воды, тише травы, и вообще делают вид, что никакого вице-адмирала Ноэля и никакой такой эскадры с китайской станции в составе их флота никогда не существовало. А французы и германцы наперегонки строят нам умильные слащавые улыбки и принимают услужливые позы; но видно, что все их дружелюбие насквозь фальшиво – так же, как и монета в семнадцать копеек… И в то же время понятно, что теперь основные события будут происходить на главной сцене мирового драматического театра, то есть, выражаясь военным языком, на Европейско-Атлантическом ТВД. Кто хочет высказаться по этому поводу?

– Я думаю, – сказал каперанг Карпенко, – что Тихоокеанский регион мы успокоили надолго. Япония разбита и, как я надеюсь, изменила политический вектор на противоположный, а своими руками ни одна из европейских держав с нами воевать не будет. Вон, англичане попробовали по-тихому нагадить, так до сих пор от последствий отойти не могут. Нет, я, конечно, понимаю, что у британского короля еще много третьесортных броненосцев, построенных по принципу «числом поболее, ценою подешевле», но даже ими Британское Адмиралтейство больше не будет разбрасываться с такой легкостью. На носу европейская война с непредсказуемым набором союзников и противников. В таких условиях у джентльменов на счету будет каждый корабль линии…

– К вашему сведению, Сергей Сергеевич, – с усмешкой произнес господин Одинцов, – совсем недавно бывший первый лорд Британского Адмиралтейства – тот самый, что санкционировал авантюру адмирала Ноэля – чтобы избежать разбирательства, пустил себе пулю в висок, и теперь на его месте сидит небезызвестный вам адмирал Фишер…

– Адмирал Фишер – это хорошо, Павел Павлович, – кивнул каперанг Карпенко, – он умный, а значит, примерно понятно, чего от него можно ожидать. К тому же этот человек – апологет многобашенных линкоров-дредноутов, а следовательно, в самом ближайшем времени нас ожидает дредноутная гонка, что тоже весьма неплохо.

– Так чего же в этом такого неплохого, Сергей Сергеевич? – не понял Великий князь Александр Михайлович, – у России же совершенно нет средств на то, чтобы вступать в подобное соревнование. Насколько я помню ваши же данные, каждый из таких дредноутов типа «Севастополь» обходился нашей казне в тридцать миллионов золотых рубликов, впятеро дороже нынешних эскадренных броненосцев…

– Ну и что, – равнодушно пожал плечами Карпенко, – деньги на корабли потратили, но в бой их ни разу не выпустили, так что все четыре «Севастополя» так и простояли в Гельсингфорсе до самого конца без единого выстрела по врагу. И вообще – а нам оно надо? Быстроходные дальние крейсера-прерыватели торговли, подводные лодки, минные заградители, эсминцы и торпедные катера для обороны побережья, а также береговая авиация – вот оно, наше все. При этом дальние крейсера и подводные лодки следует базировать не в Балтике или Черном море, где им будет тесно как крокодилу в ванной, а в незамерзающей арктической военной гавани, которую как можно скорее следует построить на Мурмане в Кольской губе, разукомплектовав ради такой цели абсолютно бессмысленную с военной точки зрения базу в Либаве, которая и построена к тому же в крайне неудачном месте, где после каждого шторма рейд заносит песком и земснаряды не успевают его прочищать.

– Но все же, Сергей Сергеевич, – встопорщился Александр Михайлович, – если Британия, Франция и Германия будут строить дредноуты, то и России тоже не гоже отставать, иначе непоправимый ущерб понесет престиж нашего государства, если не случится чего-нибудь похуже…

– Дредноуты, вы говорите… – вздохнул Карпенко, – если Британия, Франция и Германия дружно начнут прыгать с крыши, вы что, тоже прыгнете вслед за ними? Я понимаю, что мощь крупных артиллерийских кораблей завораживает, но и только. К тому моменту, когда для Российской империи придет время сразиться за доминирование на морях, в ходу будут уже другие игрушки, а дредноуты первых поколений превратятся в лучшем случае в музейные экспонаты… Вы же помните, что случилось с броненосцами адмирала Того после того, как они были атакованы нашими самоходными минами. Окажись на их месте «Дредноут» и компания – эффект был бы тот же, разве что тонули бы те кораблики несколько дольше.

Немного помолчав, Карпенко добавил:

– Единственное место, где стоит строить крупные артиллерийские корабли с тяжелой артиллерией, так это Черное море, при этом имея в виду для начала задачу сокрушения тяжелыми снарядами береговых укреплений Босфора, а потом – захват и оборону Дарданелл. Но все следует сделать как у японцев на этот раз. Едва все корабли заказанной серии построены, приняты в казну и освоены командами, как сразу, не откладывая ни на минуту, начинается война с Турцией за Босфор и Дарданеллы. А иначе зачем вколачивать в столь дорогие игрушки немереное количество золотых рублей, которых, как вы сами сказали, у нас не так уж и много?

– Господа, – негромко, но очень веско произнесла Великая княгиня Ольга, – вам не кажется, что вы слишком сильно увлеклись военно-морской темой в ущерб остальному? Я могу вам обещать, что перед тем как принимать решение по столь важным вопросам, я еще не один раз посоветуюсь – в том числе и с присутствующими в этом зале особами. А теперь ответьте на мой вопрос. Сергей Сергеевич, считаете ли вы нужным перебазировать часть Тихоокеанской эскадры на Балтику, и если да, то какие корабли следует туда переводить?

– В первую очередь, Ваше императорское высочество, – подчеркнуто официально ответил Карпенко, – в европейские воды следовало бы перебросить наши подводные лодки, которым тут не место. В случае необходимости тот же «Иркутск» покроет матом всю Европу хоть прямо от кронштадтского причала. Дальности хватит. Из местных кораблей на ту же Балтику можно отправить «Цесаревича» с «Ретвизаном». Вкупе с достроенными «Бородинцами» они составят там серьезную группировку, которая, обороняясь на минно-артиллерийской позиции при поддержке эсминцев, торпедных катеров и подводных лодок, будет способна перекрыть дорогу к Петербургу хоть британскому, хоть германскому флоту. «Варяга», несомненно, стоит поднять и вернуть в строй, но отправлять их с «Аскольдом» в Европу считаю излишним. Во-первых – база на Мурмане для базирования кораблей подобного класса будет готова далеко не завтра, а во-вторых – им и здесь, на Тихом океане, вполне хватит работы по специальности. Остальные корабли Тихоокеанской эскадры вообще не стоят упоминания из-за их стремительно нарастающего морального устаревания. Такова уж их судьба – идти на разделку, не выработав и четверти расчетного срока службы, ибо архаическую форму корпуса с дурацким тараном-шпироном и паровые машины тройного расширения не устранить никакими модернизациями. Проще построить новый корабль.

– Благодарю вас, Сергей Сергеевич… – Благосклонно кивнула Великая княгиня, после чего чуть обернувшись назад и подняв глаза вверх, спросила: – А вы что скажете, господин полковник?

– После разгрома Японии, – ответил стоящий за спиной будущей императрицы Новиков, – оставшимся тут, в Манчжурии, войскам останется только гонять хунхузов, а нынешняя группировка для такой задачи избыточна. В то же время главной проблемой русской армии на данном этапе является не только дурное управление людьми наподобие Куропаткина, но и полное отсутствие боевого опыта. В то же время у частей, что дрались с японцами у Тюречена, очищали от них Корею, во втором эшелоне высаживались на Цусиме, такой опыт имеется, причем в предостаточном количестве. Те части, которые прошли через все это, выстояли и победили, уже совсем не похожи на самих себя прежних полугодовой давности.

– В первую очередь, – сказала Великая княгиня, – такой боевой опыт, господин полковник, имеется у вашей бригады морской пехоты.

– Так точно, Ваше императорское высочество, имеется, – усмехнулся полковник Новиков, – причем во вполне достаточном количестве.

– Несносный нахал… – тихо прошептала Ольга и уже громче добавила: – Части имеющие боевой опыт следовало бы перевести туда, где интересам Российской империи угрожает опасность прямого вооруженного столкновения с недружественными державами. Если что, я имею в виду Турцию и Австро-Венгрию. Но проделать это сразу не получится, как и перебросить на Балтику «Ретвизан» с «Цесаревичем». Сначала мне нужно будет сменить своего брата на троне, малость прибрать вожжи, и только потом я смогу отдавать такие приказы. А пока… – Великая княгиня на какое-то время задумалась, – мы вполне можем обойтись войсками и кораблями, относящимися к Великому княжеству Цусимскому. Над ними не властны ни мой дядюшка генерал-адмирал, ни военный министр Сахаров. Бригаду морской пехоты моего будущего мужа мы с Мишкиным можем взять с собой при поездке в Петербург в качестве личной почетной охраны. Дорога через всю Россию длинна и опасна, и, кроме того, она пригодится нам уже в Петербурге, когда после прибытия потребуется объяснять некоторым, кто на самом деле в доме хозяин. А то глядишь, эти самые некоторое вдруг решат, что пришло время устроить новое стояние на Сенатской площади, но если дать им вовремя обнюхать тяжелый кулак моего Александра Владимировича, то все обойдется без лишней крови. Павел Павлович, одобряете ли вы мое решение или считаете, что созревший нарыв требуется вскрыть как можно скорее?

– Одобряю, – кивнул будущий великий канцлер Империи, – и могу сказать, что при экстренном вскрытии нарыва, как и в тот раз на Сенатской площади, пострадают в основном люди, не причастные к сердцевине заговора и выполнявшие чужие приказы. Нет, пусть уж лучше СИБ выполняет свои обязанности и давит желающих мутного поодиночке, не устраивая никаких массовых акций, ведь весь замысел вашей рокировки с братом как раз и заключается в том, чтобы все прошло без лишнего шума. В Лондоне, Берлине, Вене и других клоаках европейского коварства не должны успеть опомниться – глядь, а на троне уже сидит императрица Ольга Первая… Впрочем, я сам буду там рядом с вами и всегда успею дать правильный совет.

– Хорошо, Павел Павлович, – согласилась будущая императрица и повернулась к сидящему рядом брату Михаилу: – А ты чего скажешь, братец Мишкин?

– А я, – ответил Михаил, – соберу всех, кто мне верен, и поеду в Петербург вместе с тобой. И пусть любой, кто пойдет против твоей воли, заранее пишет завещание. Я же с самого начала сказал тебе, что обещаю всю свою поддержку. Самому мне трон не нужен, но я же вижу, что что-то надо делать, пока Ники окончательно не загубил страну, а потому я во всем буду поддерживать тебя и тех, кто составляет твою команду. Я многому научился – как от твоего будущего мужа, так и от Павла Павловича, поэтому могу сказать, что ты на верном пути, сестрица.

– Спасибо, Мишкин, – поблагодарила Ольга брата и, внимательно оглядев присутствующих, задала последний вопрос: – Итак, господа – если Павел Павлович и мой будущий супруг выезжают с нами в Петербург, то кто же останется тут, на хозяйстве, в Великом княжестве Цусимском, ведь оно в наших замыслах играет тоже весьма немаловажную роль?

– Наместником Великого княжества Цусимского, – ответил Одинцов, – остается капитан первого ранга Карпенко. Ему строить тут базу, крепить оборону и превращать этот остров во второй Сингапур и передовой форпост Российской империи в здешних морях. В любом случае вы сами сказали, что переход отсюда корабельной группировки сейчас малоцелесообразен, а потом, по мере устаревания даже тех кораблей, которые пока считаются современными, целесообразность этого шага будет только снижаться…

– Хорошо, Павел Павлович, – согласилась Великая княгиня Ольга, – я вас поняла. Думаю, что одним из первых моих императорских указов будет присвоение Сергею Сергеевичу давно заслуженного им звания контр-адмирала… На этом почти все, господа, осталось только решить вопрос с пунктом, из которого мы отбудем в Санкт-Петербург.

– Думаю, – сказал полковник Новиков, – что в данном случае, в связи с необходимостью переброски всей бригады, больше всего подойдет Владивосток.

– А мне, – сказал Великий князь Михаил, – лучше отправиться через Дальний и Мукден. Перехвачу вас в Харбине. В Мукдене на гауптвахте томятся наши с Ольгой ненаглядные родственнички Кирилл и Андрей Владимировичи, чтобы им пусто было. Думаю, лучше всего будет забрать их с собой. Надеюсь, Сергей Сергеевич выделит мне быстроходный корабль, а Александр Владимирович – взвод своих головорезов для сопровождения?

Карпенко с Новиковым почти синхронно кивнули.

– Ваше императорское высочество, – первым сказал полковник Новиков, – я сам лично подберу вам людей, а старшим команды назначу капитана Рагуленко, вы его уже знаете…

– Ваше императорское высочество, – немного помедлив, пока закончит говорить Новиков, произнес Карпенко, – разумеется, я могу дать вам «Быстрый», и в таком случае вы сможете выехать из Дальнего почти одновременно с нами. Но все же я думаю, что вам лучше обратиться к адмиралу Макарову за «Новиком» или «Аскольдом». Скорость у них почти такая же, но зато отсутствует риск застрять в порту Дальнего из-за невозможности забункероваться мазутом.

– Понятно, Сергей Сергеевич, – согласился великий князь Михаил, – я попрошу у адмирала Макарова «Новик», и думаю, что он мне не откажет. А ты что скажешь, Ольга?

– А я скажу, – ответила будущая императрица, – что раз решение принято, то его требуется исполнять с максимально возможной скоростью. Итак, господа, мы возвращаемся в Санкт-Петербург…

* * *

10 июля 1904 года, утро. Санкт-Петербург, Петропавловская крепость, каземат для особо опасных преступников.

Борис Викторович Савинков, бывший революционер, террорист и литератор, а ныне просто заключенный-смертник.

Когда в замке моей одиночной камеры препротивно заскрежетал ключ, я уже было решил, что настал мой последний выход. Военно-полевой суд потратил на меня не больше четверти часа и приговорил к смертной казни через повешение без права апелляции или подачи прошения о помиловании. Отпрыгался (или допрыгался), мол, Борис Савинков, некоронованный король террора. Теперь мне предстояла последняя прогулка до эшафота, недолгий танец в воздухе – и все… Прощайте, мечты о великой славе и обеспеченной жизни, прощайте, верные соратники и пылкие соратницы, прощайте, надежды стать важным человеком после свержения самодержавия. Все. Укатали сивку крутые горки, поезд дальше не идет…

Я знал, что во дворе уже возвышаются виселицы, на которых после нескольких дополнительных судорог живая мыслящая материя превращалась в мертвую биомассу, подлежащую затем сожжению в огне крематория. Но здоровенные, как гориллы, надзиратели повели меня совсем не туда. После недолгого путешествия по полутемным коридорам я снова оказался перед знакомой дверью, за которой обитал мой злой гений – заместитель начальника службы имперской безопасности, капитан Мартынов.

Даже сам начальник этой СИБ, полковник Зубатов, в своем штатском костюме выглядел все-таки более человечно, как-то по-домашнему. Да и в молодости господин Зубатов тоже, говорят, сочувствовал революционным идеям, потом перешел на позиции реформизма и с тех пор старается обратить в свою веру прочих революционеров. Господин Мартынов – это нечто иное. Он, как жесткий и беспощадный механизм, делает свое дело хладнокровно и равнодушно, и не стоит ждать от него человеческого сочувствия к жертвам, попавшим в его сети. Интересно, зачем это он захотел увидеть меня в последний раз перед тем как… ну вы меня понимаете.

Раскрывается дверь, надзиратели вводят меня в кабинет и со скованными за спиной руками усаживают на железный привинченный к полу стул. Господин Мартынов – как всегда, гладко выбритый, с коротко стриженой головой – смотрит на меня своими пронзительными глазами, которые просвечивают меня насквозь не хуже лучей господина Рентгена.

– Здравствуйте, Борис Викторович, – говорит он мне несколько издевательским тоном, – ну что, готовы ли вы и к смерти, и к бессмертной славе?

Отвечаю на этот выпад не без оттенка позерства:

– К смерти, господин Мартынов, я всегда готов. Она – первейший товарищ террориста, потому что никогда заранее не известно – то ли ты ликвидируешь свой объект, то ли его охрана пристрелит тебя как собаку… Но я не понимаю, причем тут слава, да еще и бессмертная, ведь вы нас арестовали и покушение на царя не состоялось…

– А еще иногда, – издевательски добавил Мартынов, будто и не замечая моего вопроса, – бывает так, что бомба сама взрывается в руках у бомбиста и разносит его на такие мелкие куски, что потом опознать в останках человека можно будет только по обрывкам одежды.

– И так тоже иногда бывает, – согласился я, – но это неизбежный для каждого бомбиста риск, на который нам приходится идти, чтобы достичь результата…

– Сделали бы взрыватель не через задницу, – буркнул господин Мартынов, – и не пришлось бы так рисковать. Впрочем, просвещать вас на эту тему не входит в мои служебные обязанности. Должен только сказать, что некоторое время назад наша служба с санкции государя-императора объявила вам, террористам, войну. А на войне пули летят в обе стороны и бомбы взрываются не только под царскими министрами. У нас тут есть специалисты, которые все сделают четко по науке. Это я так говорю, на всякий случай. Если надумаете сбежать – знайте, что ловить мы вас не будем, пошлем вдогон пулю. А настигнуть вас она сможет в любом месте, где бы вы ни находились – хоть в Швейцарии, хоть в Североамериканских Соединенных Штатах.

– Господин Мартынов, – почти возмущенно вскричал я, – как я смогу сбежать, если прямо из этого кабинета отправлюсь на виселицу?

– Не отправитесь, – хмыкнул Мартынов, – дело в том, что государь император в своей неизмеримой милости в ознаменование победы над Японией помиловал всех членов вашей группы, приговоренных к повешению, и заменил вам смертную казнь пожизненной каторгой. Россия, блин, щедрая душа. Теперь у вас есть выбор. Или вы отправляетесь по этапу с бубновым тузом на спине, а где-нибудь на полпути конвой метко стреляет в вас якобы при попытке к бегству. Или же вы подписываете прошение о замене вам каторги участием в опасных медицинских экспериментах. А то на мышах доктор Заболотный уже все испытал, теперь нужны человеческие добровольцы. Если выживете, то с чистой совестью на свободу. Еще и книжку напишите с названием что-нибудь вроде «Записки подопытного кролика». Вот это действительно будет бессмертная слава, жертва во имя человечества, не в пример нынешней вашей известности.

– А если не выживу? – задал я вопрос.

– Ну, – развел руками господин Мартынов, – тогда, как говорят наши друзья турки, кысмет, такова воля Аллаха… Но это маловероятно. Лекарство, как я вам уже сказал, проверено, эксперименты на мышах прошли успешно, необходимо только подтверждение путем применения его на живых людях, ведь пользоваться этим препаратом будут, помимо прочих, и членов августейшей фамилии…

– Ну хорошо! – вскричал я, чувствуя что-то вроде опьянения от осознания того, что я не умру через несколько минут, – давайте я подпишу эту вашу бумагу, и дело с концом!

– Эй, фельдфебель! – чуть повысил голос господин Мартынов, обратившись к стоящему за моей спиной надзирателю, – давай сними с этого типа наручники, да поскорей.

Пока надзиратель, тихонько чертыхаясь, возился с замком моих наручников, я старался обдумать ситуацию. Отсюда, из Петропавловки, вырваться совершенно нереально, зато из какого-нибудь медицинского института, который будет проводить эксперименты, сбежать можно будет запросто. А потом ищи ветра в поле. Эти сибовцы – такие же наивные олухи, как их предшественники из охранки…

Подсунутую мне бумагу я подписал быстро, едва ознакомившись с ее содержимым; ничего сверх того, о чем говорил господин Мартынов, там не было. Три года участия в медицинских экспериментах – и вперед, на волю. Ничего, я буду на свободе значительно раньше, чем через три года, не будь я Борис Савинков… Это из могилы сбежать невозможно, но еще, быть может, из Петропавловской крепости, а из любого другого места я удеру легко.

Забрав у меня подписанную бумагу, господин Мартынов довольно хмыкнул и вдруг подпихнул по столу в мою сторону свернутую вчетверо газету.

– Помнится, – с насмешкой произнес он, – совсем недавно вы у меня спрашивали, откуда у вас взялась слава, пусть пока и не бессмертная? Вот, возьмите и ознакомьтесь, вам будет интересно…

Развернув газетку («Русский инвалид», кстати), я начал читать статейку некоего Петра Краснова, с которым, как я понимаю, СИБ поделился материалами моего дела, за исключением самых секретных моментов. Например, ничего не было сказано о том, как господин Мартынов и иже с ними вычислили нашу группу, а это значит, что предупреждения мистера Доу о предательстве Азефа были вполне правдивыми. В остальном же и сам мистер Доу, и ваш покорный слуга, как и прочие члены нашей группы, были вымазаны самой черной краской, за исключением, быть может, это придурковатой еврейки Доры Бриллиант, которую автор статейки вывел как трагическую фигуру. По его словам, она в силу своего происхождения не прошла святого крещения и не познала Божьей благодати, а значит, и не ведала что творила[11]. Еще там содержался призыв молиться за невинную душу, которая вследствие своей внутренней слепоты впала в грех ненависти. Да уж, такая слава, что лучше не надо… Умеют господа из СИБ размазать человека и смешать с дерьмом. Кстати, Азеф в этой статейке не упоминался никак; и не значит ли это, что он и в самом деле был провокатором и сдал нашу группу этим наследникам охранки?

* * *

Четверть часа спустя. Санкт-Петербург, Петропавловская крепость.

Капитан СИБ Евгений Петрович Мартынов.

Ну вот и все фактически отпустил раба божьего Бориса Савинкова на небеси. Это он от меня почему такой окрыленный ускакал? А потому, что пока не догадывается, где расположено медицинское учреждение, в котором над ним будут ставить врачебные эксперименты. Есть неподалеку от Санкт-Петербурга такое место – форт Императора Александра Первого. Передачи по телевизору про форт Байяр видели? Так вот, форт Императора Александра Первого – это такое же прибрежное укрепление на свайно-насыпном основании, но с российской спецификой. После того как со сцены сошли деревянные парусные линкоры с гладкоствольными бомбическими пушками, против которых и предназначались укрепления подобного типа, форт этот был превращен не в парк аттракционов, подобный форту Байяр, а в лабораторию по изучению особо опасных заболеваний, неофициально называемую просто «Чумной форт».

Именно здесь в интересах всей страны готовят противочумную сыворотку Хавкина, и именно сюда мы отдали отработку технологий производства пенициллина и стрептомицина. Второе лекарство важнее, потому что это оружие против двух таких бичей местного человечества, как туберкулез и чума. Именно на отработку применения стрептомицина Даниилу Кирилловичу (Заболотному) и потребовался здоровый человеческий материал, готовый рисковать жизнью. Инфицировать подопытных туберкулезом – это долго, да и вероятность заражения очень невелика, а вот чума – совсем другое дело. Туберкулезников (причем даже тех кто уже потерял надежду) привозят в форт, так сказать, в «готовом» виде. Но это уже совсем другая история. Что касается Савинкова, Азефа и прочих деятелей террор группы, то их будут заражать различными формами чумы, доводя болезнь до самых разных стадий, лечить, потом снова заражать и снова лечить. В конце концов, их всех ждет одно – смерть и кремация, прямо там, в Чумном форте. Никто из них живым на свободу не выйдет, ибо мы еще не совсем ополоумели, чтобы живыми отпускать таких фигурантов.

Исключение сделано только для Доры Бриллиант, потому что обнаружилось, что эта особа беременна. Ей и смертную казнь должны были отсрочить до родов, а там, при условии примерного поведения, не исключено было и помилование. Ни у меня, ни у Сергея Васильевича рука не поднимется отправить на смерть беременную женщину или кормящую мать, какой бы злобной сукой она ни оказалась по жизни. Но она на самом деле всего лишь жертва обстоятельств, как и те террористки с Кавказа в двадцать первом веке, которые взрывали себя вместе с людьми по следующим причинам: потому что «старая, замуж никто не возьмет», чтобы отомстить за мужа-боевика, которого убили абстрактные «федералы». Или они шли на это, потому что брат, отец, муж, или просто уважаемый человек (главарь боевиков) сказали, что «так надо».

Тут примерно то же, только еще хуже. Еврейское общество в местечках по определению гиперэгоэстично, каждый в нем сам за себя, и каждый удавится за копейку, так что таким «тонким» натурам, как эта Дора Бриллиант, в нем особенно тяжело. А потом на ее пути оказались эсеры, которые, как говорится, подобрали и обогрели… Мы тоже так можем, если захотим. Словом, разговор с этой Дорой у меня будет отдельный. Есть тут замысел один. Кто его знает, может и выгорит дело-то…

* * *

Час спустя. Санкт-Петербург, Петропавловская крепость, каземат для особо опасных.

Дора Бриллиант, революционерка, террористка, еврейка и жертва режима.

Этот страшный человек снова пришел ко мне, а я даже не могу сказать, чтобы он немедленно пошел вон, потому что тут он хозяин, а я лишь временная постоялица, путь которой из этой камеры ведет на виселицу. Да что он так на меня смотрит?! Я знаю, что выгляжу сейчас до предела страшно и жалко. Дорогое платье, которое было на мне в тот момент, когда нас схватили, превратилось в грязную рваную тряпку, которой деревенская баба постеснялась бы мыть пол, мои длинные прекрасные волосы, черные, как вороново крыло, осалились и спутались, нежные холеные руки стали грязными, и ногти на них неровно обломаны и обгрызены. А еще от моего тела плохо пахнет, даже я сама хотела бы отойти от него в сторону. Скорее бы уж меня, наконец, повесили, чтобы я перестала так страдать и соединилась бы с великим Ничто…

Но этот страшный человек все смотрит и смотрит на меня, наверное, воображая, как я, полная жажды жизни, буду дергаться и извиваться в петле, пытаясь выгадать себе еще несколько мгновений никому не нужной жизни. Потом он выходит, но дверь в камеру не закрывается, и я слышу, как он громким начальственным голосом отдает распоряжения в коридоре. Не проходит и нескольких минут, как в мою камеру заходят две здоровенные мускулистые надзирательницы, которых тут держат на случай появления женского контингента вроде меня. Они берут меня под руки и аккуратно, чтобы не причинить лишней боли (потому что мой мучитель скомандовал «без грубостей») ведут меня за собой – но не на эшафот, а в тюремную баню. Там с меня сдирают всю одежду и безжалостно швыряют ее в жарко пылающий очаг.

Потом меня – прямо так, как есть, голую – сажают на грубый табурет. Одна из баб держит мои руки завернутыми за спину, а вторая, закатав рукава, вооружается грубой машинкой для стрижки овец. Вжик, вжик, вжик, вжик. И мои волосы летят в пылающий огонь вслед за одеждой… Потом меня бреют во всех местах ужасной опасной бритвой и моют горячей водой, грубой лубяной мочалкой и дешевым серым мылом. По мере всей этой процедуры я слабо сопротивляюсь, но бабы делают свое дело, не обращая внимания на мои слабые потуги воспрепятствовать их усилиям. Даже по отдельности они во много раз сильнее меня, а уж вдвоем спокойно вертят мое тело как кусок безвольного теста.

Неужто, думаю я, теперь так делают перед повешением, или мой мучитель извращенец и жаждет меня изнасиловать в таком вот, наголо обритом во всех местах, виде? Быть может, его возбуждают бритые голые женщины, а может, он просто хочет насладиться зрелищем моего унижения… Наверное, все это время он подсматривал за мной в специальный глазок, особенно в тот момент, когда бабы, раздвинув в стороны мои ноги, скоблили там своей бритвой…

Но вот все закончено, и на меня надевают чистое отглаженное платье из грубого полосатого ситца, на голову повязывают такую же полосатую косынку, а на ноги дают надеть башмаки из грубой кожи. Это не саван, а значит, казни через повешенье пока не будет, по крайней мере, не будет прямо сейчас.

И точно – меня выводят из бани, но тащат не обратно в мою обрыднувшую до чертиков камеру, а в кабинет к моему злейшему врагу. Я иду, едва передвигая ноги, и думаю, что теперь понятно, что он точно извращенец. Сначала он вдосталь со мной развлечется, а потом накинет мешок на голову и все же отправит на виселицу. Ведь приговор мне уже зачитали, а в нем сказано, что я приговорена к смертной казни без права апелляции или помилования. Ведь мы покушались на самое святое, что есть у этих гоев – на их царя-батюшку, который, правда, сам полностью равнодушен к их нуждам. Эти дураки поклоняются человеку, который думает только о себе, ну, или, по крайней мере, о нуждах тех, кто составляет его ближайшее окружение, а на остальных ему просто наплевать.

И вот я в этом проклятом кабинете. Поначалу я думала, что мой мучитель отошлет надзирательниц, а сам начнет рвать на мне платье, чтобы добраться до тела – и вот тогда я вцеплюсь своими пальцами в его наглую рожу, и пусть меня тогда хоть убивают на месте… Но все пошло совсем не так. Усадившие меня на железный стул надзирательницы никуда не ушли, а остались стоять за моей спиной, будто показывая товар лицом. Мой мучитель встал, вышел из-за стола и очутился прямо напротив меня. Ну все, подумала я, сейчас накинется. Я уже сразу напряглась, чтобы успеть оказать сопротивление, а он все не начинал, разглядывая меня так, как энтомолог разглядывает лучшую в его коллекции бабочку, уже приколотую булавкой к холсту. Потом он полуобернулся, взял со стола бювар и сухим, ничего не значащим, голосом начал зачитывать мне императорский указ о моем помиловании и замене смертной казни пожизненной каторгой. Вроде бы как в честь победы над Японией. Я же не хочу жить, а тут мне подсовывают такое! За что?! Мой бедный возлюбленный ушел из жизни в результате нелепейшего случая, а я даже не могу последовать за ним следом. Какая ужасная несправедливость!

До этого момента я соблюдала молчание, приберегая дыхание до того момента, когда меня начнут насиловать. Но в тот момент, когда мой враг сказал мне о помиловании, я не выдержала и принялась голосить. Я кричала этому мерзавцу о том, что я не принимаю милостей от кровавого тирана и требую, чтобы меня немедленно повесили по всем правилам, потому что, не выполнив предназначения и не уничтожив главного мучителя моего народа, я больше не хочу жить. Не хочу, не хочу, не хочу… Зачем не жизнь, если в ней не будет моего любимого?

По-моему, надзирательницы были ошеломлены: они ждали чего угодно, только не такой отрицательной реакции. Честно сказать, я сама была ошарашена силой разразившейся истерики. Но мой мучитель остановил меня всего несколькими словами.

– Молчи, дура! – рявкнул он. – Мало ли чего ты там хочешь, а чего нет! Ты беременна! Понимаешь?! Беременна!!! Тебя и без помилования никто бы не повесил… А теперь, если тебе не жалко себя, подумай о ребенке! О твоем ребенке!

– Я беременна?! – ошарашено переспросила я уже нормальным голосом, вспомнив осмотр у тюремного доктора и как долго тот потом мыл руки, будто пытался смыть с них даже малейшие следы такой дряни как я.

– Беременна, беременна, – подтвердил мой мучитель, – ты, видимо, из тех дур, которые об этом факте своей биографии узнают только тогда, когда живот у них дорастает до самого носа. Доктор говорит, что срок еще относительно небольшой, месяца три, и потому живота из-под платья пока не видно…

«Три месяца… – подумала я, – значит, мой любимый, прежде чем умереть, оставил во мне частичку себя.»

Вот теперь я хотела жить. Хотела яростно, потому что если умру я, то умрет и мой еще не рожденный малыш. Тем временем мой враг, увидев, что я успокоилась, кивнул каким-то своим мыслям. Явно он имел на меня какие-то виды в своем грязном деле душения свободы, да только не такие, о каких я подумала вначале. В самом деле, какие глупости – станет он меня насиловать, когда у него наверняка вагон баб на выбор. Ведь многим нравятся такие лощеные коротко стриженые красавцы в отглаженной форме, при орденке и с тяжелым взглядом голодного василиска, который, кажется, просвечивает сейчас меня буквально насквозь.

– Значит так, – обратился мой мучитель к надзирательницам, – поместите эту женщину в больничку. Палата одиночная. Режим щадящий. Питание улучшенное. Посещений не допускать. Исключения только для доктора, для меня и для Сергея Васильевича. Выполняйте!

После этих слов надзирательницы взяли меня под белы руки и повели в больничку. А я чувствовала себя так, будто только что умерла и сразу родилась заново. И эта только что родившаяся женщина по имени Дора Бриллиант, которой скоро предстоит стать матерью, мне еще не знакома…

* * *

11 июля 1904 года, утро. Ляодунский полуостров, порт Дальний.

Великий князь Михаил Александрович.

Разумеется, адмирал Макаров с пониманием отнесся к моей просьбе выделить быстроходный крейсер для путешествия в Дальний. Но по здравому размышлению я решил, что не стоит гнать лошадей (то есть выделенный мне «Новик») на всех парах в пункт назначения. Можно не насиловать кочегаров и машины, а двигаться прогулочной, то есть экономической, скоростью, и все равно успеть вовремя. Александру Владимировичу (Новикову) необходимо перебросить во Владивосток и погрузить в эшелоны всю свою бригаду, а в моем распоряжении всего-то двадцать пять бойцов. И литерный поезд, который мне выделяет Наместник Алексеев, составит лишь несколько вагонов, а значит, его скорость на маршруте будет выше и он домчит из Дальнего в Харбин быстрее. Достаточно отбыть с форой в двенадцать часов относительно отправки бригады из Владивостока – и можно рассчитывать быть в Харбине с опережением в два-три часа перед прибытием первого эшелона бригады полковника Новикова.

Мощь машин и скорость могли понадобиться «Новику» только в том гипотетическом случае, если бы нас попытались перехватить корабли одной из европейских держав – вот тогда самый быстрый из малых крейсеров на Тихом океане с легкостью ушел бы от погони. Господин Одинцов после того случая с эскадрой адмирала Ноэля относится к подобным вопросам с параноидальной подозрительностью. Мол, враг под каждым кустом, и он не дремлет, и это несмотря на то, что японский флот изничтожен целиком, английская эскадра в этих водах тоже аннулирована, а немцы изображают, что с ними у нас дружба-фройдшафт… Но Павел Павлович говорит, что лучше перебдеть, чем недобдеть, а те, что понадеялись на русский «авось», давно на дне рыб кормят. Правда, авось не авось, а ни одного подозрительного дыма на горизонте во время плавания из залива Асо в Дальний мы так и не увидели; погода также стояла вполне приемлемая, так что за двое суток хода мы преодолели потребное для этого расстояние и достигли нашей цели.

Во время этого плавания я, сугубо сухопутный человек, сошелся на довольно короткой ноге с капитаном второго ранга Михаилом[12] Федоровичем Шульцем, который принял героический «Новик» после того, как его прежнего командира перевели на «Баян». Михаил Федорович, рассказывал мне о том, как тут было, пока не подошел отряд кораблей из будущего, и как они тут воевали – «Новик» и миноносцы против всего японского флота. Рассказывал он и о рейде русского флота к корейскому порту Цинампо[13] и учиненном там кровавом побоище (когда море из-за плавающих на поверхности японских покойников напоминало суп с клецками), а также о том, что бывает, когда взрывается транспорт, под завязку набитый взрывчаткой. В этом рейде Шульц участвовал лично, причем еще до того, как был переведен на «Новик». Потом к нашей компании присоединился капитан Рагуленко, который тоже оказался неплохим рассказчиком. О своем мире он почти не рассказывал, зато мы узнали много подробностей крейсерства их отряда из центра Тихого океана до самого Порт-Артура.

Моряки – они армейских уважают немногим более, чем штатских, и у армейцев к мореманам это чувство взаимно; но вот такие, как полковник Новиков или капитан Слон (ой, простите, Рагуленко), вызывают уважение с обеих сторон. И на корабле они ведут себя как прирожденные моряки: ловко сбегают по трапам лицом вперед и не блюют, как погода становится чуть посвежее. И в то же время всем известна беззаветная храбрость морской пехоты, ее умение побеждать численно превосходящего противника, прекрасная выучка, ловкость и умение убить врага, а самому остаться в живых. Все дела, в которых успели поучаствовать эти земноводные войска, закончились победой к вящей славе России. Эта война закончена, но она не последняя в истории России, а значит. у морской пехоты впереди еще множество славных подвигов. Вот и капитан Рагуленко однажды тоже дослужится до генеральских чинов…

– Да что вы, Михаил Александрович, – замахал на меня руками герой этого рассказа, – Христос с вами! Мой потолок – это капитан (в крайнем случае, подполковник) по званию и командир батальона по должности. Полк я уже не потяну. Это Михаилу Федоровичу не избежать адмиральских орлов на плечах, а я уж как-нибудь обойдусь без подобной чести… Когда все устаканится, уволюсь в запас и устроюсь воспитывать юношество в правильном патриотическом духе. Чтобы оно не бомбистов-террористов героями считало, а тех, кто дрался под Тюреченом, штурмовал Фузан и высаживался на Цусиме… Ну а потом, когда начнется следующая война, я снова встану в строй, и кто бы ни оказался врагом России, он надолго запомнит капитана Слона…

Докурив в несколько затяжек папиросу, капитан Рагуленко метким щелчком отправил окурок в массивную бронзовую плевательницу[14]. И ведь сколько бы раз он ни проделывал этот фокус – еще ни разу не промахнулся.

– А так, Ваше Императорское Высочество, – продолжил он, – поверьте моему слову – главным врагом русской армии являются генералы, которые и после двадцати лет службы остались все теми же поручиками. Смотришь – пузо шире плеч, мундир шит золотом, ордена в два ряда до самого пупа, вид важный до невозможности; а внутри – пустота, и в этой пустоте, сидит все тот же поручик – все такой же маленький, как и двадцать лет назад. Ему бы геройски взвод или роту в штыковую водить за веру, царя и отечество, а не командовать корпусами и армиями. А вы, Михаил Федорович, не смейтесь – среди моряков, знаете ли, таких дутых адмиралов предостаточно. У каждого есть свой потолок, выше которого не прыгнешь, и неважно, сколько лет это персонаж протирал штаны на службе. Пустое место так и останется пустым местом, независимо от выплаванного ценза и выслуги лет. Правда, у вас, моряков, с этим проще, совсем уже полного идиота море само способно проглотить и не подавиться, не допустив таким образом до адмиральских чинов. Но ведь страшны не идиоты, страшны дослужившиеся до высоких чинов посредственности. И результат у них соответствующий: проигранные сражения, потопленные или тяжело поврежденные корабли, погибшие офицеры и матросы, которые своими жизнями заплатили за начальственную дурость. Так что тщательнее надо, Михаил Александрович, тщательнее, и чуть что, списывать таких деятелей с военного флота на флот торговый – кого капитаном прибрежного каботажника, а кого и капитаном дальнего плавания, в зависимости от компетенции…

Вот за такими разговорами о пользе всего хорошего против всего плохого мы и дошли до Дальнего. Что же касается капитана Рагуленко, то ни в какую отставку его отпускать не след. Не хочет человек расти в чинах сверх предела своей компетенции – и не надо. Должность батальонного командира в кадетском корпусе для него самое то, чтобы будущие офицеры с первых же шагов по службе имели перед собой образчик для подражания. А если учесть, что бригада полковника Новикова – это только первая ласточка в создании российских земноводных войск, то, может, стоит подумать о том, что будущих офицеров морской пехоты следует обучать в специальном морском стрелковом училище (к примеру, имени адмирала Ушакова), а будущих юнкеров для этого училища воспитывать в отдельном кадетском корпусе…

Впрочем, сейчас мне не до этих размышлений, ведь вон там, на берегу, аки голодный тигр в засаде, меня ожидает Наместник Дальнего Востока Алексеев. Не усидел в Порт-Артуре, примчался на встречу. Да и попробуй тут не примчись, если пришельцы с Эллиотов съехали, флот на Цусиму ушел, да так там и остался, ибо удобно оттуда грозить соседям; а вот Наместник Алексеев остался – причем, как бы ни при делах. Ни Макаров, ни Линевич, ни тем более Новиков с Одинцовым ни советов, ни разрешения у этого человека не спрашивают. И даже железнодорожные инженеры и топографы, по указанию князя Хилкова прибывшие размечать трассу новой дороги Мукден-Тюречен-Пхеньян-Сеул, на местное начальство поглядывают как на пустое место. Мол, у них приказ от самого государя, и они его выполняют. И я тоже могу не обратить на старика никакого внимания (ибо дело мое лежит в Питере), но я все же думаю, что от того, что я переговорю с этим человеком, ничего плохого не случится. Все же в течение всего времени, пока мы разбирались с Японией, со стороны господина Алексеева к нам был проявлен режим наибольшего благоприятствования, а посему за подобное стоило отплатить подобным, то есть остановиться на пару часов и уважить Наместника личной беседой. Чай, от меня не убудет.

Как и предполагалось, адмирал Алексеев встречал меня на причале. Пегая борода лопатой, насупленные седые брови, и вообще общий вид человека, испытывающего похмелье на чужом пиру. Тогда, в самом начале, когда японцы только собирались напасть на наш флот, этот человек предполагал, что он лично поведет в бой и флот, и армию, которые немедленно разгромят супостата и сделают его триумфатором. А получилось то, что получилось. Супостат разгромлен, но роль Наместника тут минимальна. И в пору неудач, и тогда, когда нашей армии и флоту сопутствовал успех, у руля событий находились совсем другие люди, а Наместник Дальнего Востока играл роль какого-то статиста, второстепенной фигуры, которая выходит и говорит, что «кушать подано».

Для начала я передал адмиралу Алексееву личное письмо Павла Павловича Одинцова, которое тот, не читая, сунул во внутренний карман мундира.

– Ну что, Михаил Александрович, – сказал он с некоторой обидой, – значит, все-таки уезжаете, оставляете старика одного…

– Ну какой же вы старик, Евгений Иванович, – ответил я, – в старики вам записываться рано, вы мужчина в самом расцвете сил, который немало еще послужит России. Часть войск мы отсюда, конечно, выведем, нечего им тут делать, ну так не в войсках же счастье? Дел тут у вас будет – начать и кончить, так что скучать окажется некогда. Одна прокладка железной дороги из Мукдена в Сеул и дальше до Фузана чего стоит. А программа переселения крестьян из малоземельных Центральных губерний на Дальний Восток? С Порт-Артуром и Дальним – признаю, с нашей стороны промашка вышла. Артур был нужен японцам как опорный пункт для дальнейшего продвижения в Китай, и забирали мы его у них только для того, чтобы пресечь эту экспансию, а база флота из него откровенно плохонькая. Единственные достоинства – Южноманьчжурская железная дорога, связывающая Порт-Артур с центральной Россией и незамерзающая гавань. А в остальном, как говорят наши моряки, лужа лужей. Зато видели бы вы Цусимский залив Асо – сразу бы обзавидовались. Огромный, глубоководный, тоже не замерзает. И ничего, что Цусима – это остров, расположен-то этот остров по отношению к российским портам всяко ближе, чем Сингапур к Британии, а Перл-Харбор к Североамериканским штатам. Если создать там соответствующую систему укреплений, подкрепить лояльным русским населением, а также натащить побольше запасов, то в разумно-вменяемые сроки захватить эту базу будет невозможно. И в то же время Цусима как пробкой затыкает собой Корейский пролив, одновременно открывая нашему флоту выход на просторы Тихого океана. Я признаю, что биться за господство над ним нам придется не завтра, и даже не послезавтра, сперва надо превратить Дальний Восток в густонаселенную и процветающую часть России. А вот тут Евгений Иванович, вам, как Наместнику, и карты в руки… Петр Первый твердой ногой встал на Балтике, князь Потемкин-Таврический присоединил к России Причерноморье, а вы будете тем, кто обеспечит нашей стране полноценный выход к Тихому океану. Ибо мало выиграть войну, значительно важнее суметь грамотно воспользоваться условиями наступившего мира…

Короче, приободрил я Наместника по полной программе, только вот говорить про намечающуюся в ближайшее время рокировку сестрицы Ольги с Николаем счел пока излишним. Сейчас в его понимании я – Наследник Престола, а завтра, в связи со слабостью моего брата, будущий Император, а потому и слушал меня Евгений Иванович очень внимательно. При этом у меня нет никаких сомнений, что сразу после свадьбы Ольга будет вполне способна начать производить здоровых и крепких потомков мужеска пола, которые и снимут с меня тяжкую обязанность быть пятым колесом в телеге и позволят жить своей собственной жизнью. Да мои потомки, скорее всего, никогда не взойдут на российский трон, но это меня ничуть не тяготит. Пусть. Зато они сами смогут решать свою судьбу, не сообразуясь с так называемыми государственными интересами, в соответствии с которыми невестами и женихами из монархических семей торгуют будто племенным скотом на рынке.

А толку? Даже «породнившиеся» между собой державы могут сцепиться между собой в такой ожесточенной войне, что только пух и перья полетят во все стороны. Ведь вопросы войны и мира решает не абстрактный «голос крови», а вопросы государственной безопасности и контроля над торговыми путями, рынками сбыта, а также источниками сырья. Еще я пока не стал говорить о том, что сразу после воцарении Ольги мы начинаем переговоры с Цынским правительством об аренде на сто лет всей Маньчжурии, а также об обретении полного протектората над Кореей. Такая информация преждевременна, но если все это удастся, то работы тут Евгению Ивановичу хватит буквально до конца жизни, и еще останется для его преемника.

* * *

12 июля 1904 года, утро. Владивосток, железнодорожный вокзал.

Командир особой отдельной Цусимской бригады морской пехоты полковник Новиков, Александр Владимирович.

Вот и заканчиваются мои славные холостые денечки. По прибытии во Владивосток нас (точнее, Ольгу) ожидало личное письмо от ее ненаглядного братца Ники, а вместе с ним – составленное по всем правилам признание ее предыдущего брака недействительным. Ее бывший благоверный в порыве раскаяния подписал такую страшную бумагу, что Николай просто не мог не дать разрешение на аннулирование брака сестры. Кстати, аннулирование – это не развод, так что теперь официально Ольга считается девушкой, которая никогда не была замужем… Также в письме было написано, чтобы мы скорее делали свои дела и прибывали в Петербург менять караул. А то Николай уже устал ждать, да и неспокойно что-то в Северной Пальмире…

Прочитав это письмо, Ольга тут же развила бурную деятельность, которая в основном заключалась в том, чтобы побудить меня еще до отъезда провести обряд нашего с ней обручения. Мол, иначе наша совместная поездка будет выглядеть просто неприлично. Ольгу поддержал Павел Павлович, сказав, что официальный жених Великой княгини – это статус, а уж жених будущей императрицы, то есть будущий принц-консорт, это статус в квадрате. А такие статусные штуки будут нам совсем не лишними, когда придется нагибать Петербург и в одних трусах строить на подоконниках высший свет Российской империи. Одной бригады моих головорезов для этого будет недостаточно, понадобятся еще факторы нематериального плана, и ни один из них не окажется лишним.

Итак, несмотря на всю мою нелюбовь к подобным мероприятиям, пришлось смириться и, натянув на морду маску показного благолепия, отправиться в Успенский собор Владивостока – исповедоваться и причащаться перед столь важным действием в моей жизни. Исповедь у нас с Ольгой принимал не кто-нибудь, а епископ Владивостокский Евсевий. Думаю, что в случае Ольги свою роль опять же сыграл ее статус, а вот я заинтересовал его преосвященство в силу своего происхождения и личных качеств. Вряд ли он ничего не слышал о пришельцах из будущего, которые сначала образовали временную колонию на островах Эллиота, а потом провозгласили вассальное России Великое Княжество Цусимское. А я, как-никак, и есть Великий князь Цусимский, собственной персоной. То есть опять же во главе всего тот же статус или все-таки интерес к людям, не укладывающимся в обычные рамки? Не знаю, не знаю…

Епископ Евсевий, архипастырь Владивостокский и Камчатский, оказался мужчиной средних лет с обильной, тщательно расчесанной бородой, а самое главное, живыми умными глазами, за которыми угадывалась весьма деятельная натура. Вообще-то, наверное, иного человека на такой пост бы и не назначили, потому что на территории, где располагалась Владивостокская и Камчатская епархии, с легкостью могли бы разместиться такие немаленькие европейские страны (все вместе) как Франция, Португалия, Испания и, пожалуй, хватило бы, еще места для Бенилюкса. К тому же в ближайшее время к Владивостокско-Камчатской епархии для церковного окормления добавятся территории Маньчжурии и Кореи, и после того под рукой епископа Евсевия окажется территория, равная половине всей Европы. Правда, населения (особенно православного) на этой территории пока еще немного – меньше, чем в том же Бенилюксе. Но лет через двадцать, которые еще может прожить этот человек, я могу дать вам гарантию, что после тех программ, которые мы собираемся предпринять, тут яблоку негде будет упасть; такая это благодатная и отзывчивая земля, особенно при грамотном управлении со стороны как светских, так и церковных властей.

Первым к владыке на исповедь зашла Ольга. В чем она там каялась, я не знаю, это вопрос сугубо личный. Но разговор с епископом занял у нее совсем немного времени, что говорит о том, что моя невеста – человек относительно безгрешный и на покаяние ей много времени не требуется. К тому же личной жизнью мы с ней еще не жили, честно решив отложить это дело до свадьбы. Она же у меня все-таки будущая императрица, которой неприлично идти под венец с уже оттопыренным животом. Ну ничего, пройдет еще совсем немного времени, и мы эту недоработку непременно наверстаем, только это будет уже после свадьбы.

Ольга вышла вся какая-то радостная и умиротворенная, и настала моя очередь…

– Здравствуйте, Преосвященнейший Владыко Евсевий, – вежливо поздоровался я, прикрыв за собой дверь.

– И тебе тоже здравствовать, сын мой, – ответив епископ, бросив на меня острый испытующий взгляд, – как я понимаю, передо мной стоит наш будущий царь?

– Спаси меня Боже, Владыко, от такой участи, – серьезно ответил я, – я все-таки Воин, а не Властитель, а это совсем разные ипостаси. Могу дать вам слово, что если задуманная нами рокировка на троне Российской империи успешно осуществится, то моя супруга будет полностью независимой самовластной властительницей. Самое большое, что может случиться с моей стороны, это совет по тем вопросам, в которых я понимаю. Но в ее распоряжении всегда будет все, что я добыл, а также мои кулаки, мой пистолет, преданность верных мне людей и мой талант командира. И если хоть кто-то посмеет обидеть или оскорбить – хоть мою жену в частности, хоть Россию в целом – то он об этом жестоко пожалеет, будь это хоть частные лица, хоть целые государства. Это я всем могу обещать сразу. А в остальном, Ваше Преосвящество, я обещаю быть вполне обычным мужем, разделять с женой ее заботы и минуты счастья, а также быть с ней в горе и радости…

– Хороший ответ, сын мой, – кивнул епископ, – и самое главное, я вижу, что ты действительно так думаешь, а не просто пытаешься произвести на меня благоприятное впечатление. Я ведь вижу, что ты и на самом деле из тех, кто способен сокрушать целые царства, так же, как в библейские времена Иисус Навин сокрушил стены Иерихона… Страшные времена наступают в этом подлунном мире, если в него приходят такие люди как вы… Вы думаете, я не знаю о событиях этой ужасной войны? О нет, мне вполне известно, что там, где появлялись вы с вашими товарищами, японцев ожидало внезапное и полное уничтожение. Вы обрушивались на врагов как языческая Немезида, всегда добиваясь полного и окончательного разгрома…

– Страшные времена, Преосвященнейший Евсевий, – ответил я, – наступят без всякого нашего участия. Грядет Великий и Ужасный двадцатый век, и я и мои товарищи – это единственное, что стоит между Россией и надвигающимся на нее кошмаром, ибо тот, кто предупрежден, тот вооружен. Мы все жизнь свою положим и глотки зубами рвать будем, лишь бы этот мир не пережил того, что пережила Россия в нашем прошлом. На войне как на войне. Единственное, что нас заботит в таком случае, это чтобы как можно больше русских воинов выжили и победителями вернулись к своим родителям, женам и детям. А за врагов мы не в ответе. У них на это свои генералы есть, и кто же виноват в их бедах, если они сами решили воевать с Россией.

– Да уж, молодой человек, – покачал головой епископ, – а можно немножко поподробнее рассказать об ожидающих Россию бедствиях?

– Можно и поподробнее, – ответил я, – но только вы уверены, что хотите знать всю эту мерзость? Заглянув в сии бездны, вы ужаснетесь увиденному. Даже сам ад с Сатаной и чертями покажется вам понятным и родным местом, ведь сатанинские силы творят зло в силу своей природы, а люди в силу алчности, зависти и ненависти к своему ближнему, а также неумению понимать и прощать тех, кто отличается от них цветом кожи, разрезом глаз, или символом веры…

– Я уверен в себе, молодой человек, – с некоторым раздражением ответил мне епископ Евсевий, – со мною Бог, и он поможет мне вынести все, что вы сможете мне сообщить.

– Хорошо, Ваше Преосвящество, – кивнул я, – можете считать, что вы сами напросились, потом не жалуйтесь. Помните, что во многих знаниях многие печали? Знания, которые несем мы, буквально отравлены ядом. А чтобы вы понимали, что все серьезно, дайте, пожалуйста, сюда библию. Поступим как в американском суде. Все время, пока я буду говорить моя рука будет лежать на священной книге, чтобы вы видели, что я говорю правду, одну только правду… Иначе как я смогу убедить вас в искренности всего сказанного?

– Хорошо, сын мой, – согласился Преосвященный, подавая мне толстую Библию в массивном переплете, – только будьте добры, начните с символа веры. Это для того, чтобы я был уверен, что мы с вами говорим на одном языке.

– Верую в единого Бога Отца, – начал я, положив руку на Библию. – Вседержителя, Творца неба и земли, всего видимого и невидимого. И в единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единородного, рожденного от Отца прежде всех веков: Света от Света, Бога истинного от Бога истинного, рожденного, не сотворенного, одного существа с Отцом, Им же все сотворено. Ради нас людей и ради нашего спасения сошедшего с небес, и принявшего плоть от Духа Святого и Марии Девы, и ставшего человеком. Распятого же за нас при Понтийском Пилате, и страдавшего, и погребенного. И воскресшего в третий день согласно Писаниям. И восшедшего на небеса, и сидящего по правую сторону Отца. И снова грядущего со славою, чтобы судить живых и мертвых, Его же Царству не будет конца. И в Духа Святого, Господа, дающего жизнь, от Отца исходящего, с Отцом и Сыном сопокланяемого и прославляемого, говорившего через пророков. В единую святую, соборную и апостольскую Церковь. Признаю одно крещение для прощения грехов. Ожидаю воскресения мертвых, и жизни будущего века. Аминь…

Закончив с Символом Веры, я перешел к своему основному повествованию, и вот что странно – едва я начал говорить, речь моя полилась легко и свободно, будто историю двадцатого века со всеми ее ужасными подробностями излагал не я сам, а кто-то другой, хладнокровный и отстраненный, печалящийся о всех тех ненужных жертвах, которые принесла Россия за истекшие сто лет, пока ее история выписывала кровавые зигзаги…

Но рано или поздно все кончается, подошел к концу и мой рассказ. И после того как я замолчал, в епископской келье наступила полная тишина.

– Да, сын мой, – через некоторое время нарушил молчание епископ, – вы были правы, ваше знание действительно отравлено ядом сомнения…

– Иногда из яда делают лекарство, Ваше Преосвященство, – ответил я, – а лекарство, примененное в чрезмерной дозе или несвоевременно, становится ядом. И вы может быть уверены, что мы будем взвешивать каждый шаг и принимать решение исходя из сложившихся обстоятельств, имея в виду исключительно пользу России, потому что так хочет Бог. Иначе бы нас здесь не было. Говоря «Мы», я имею в виду не только своих современников – пришельцев из будущего, но и уроженцев этого времени, которые разделили наши цели и задачи и, обнажив мечи, встали с нами в один строй.

– Да, это так, – кивнув каким-то своим мыслям, согласился со мной епископ Владивостокский, – скорее всего, вы во всем правы. Благословляю вас на этот подвиг. А сам я буду думать над сказанным вами и молиться. Авось Господь надоумит меня, как следует тут поступить… А вы ступайте, и да пребудет с вами Бог.

«Ступайте, – подумал я, вставая, – я-то уйду, но встречи с вами еще ждут Павел Павлович с Дарьей Михайловной, а это совершенно отдельная история…»

Но, к моему удивлению, ни Павел Павлович, ни Дарья Михайловна не потратили много времени на исповедь, и вышли от Епископа Владивостокского довольно быстро.

Дальше был сам обряд обручения[15], на котором в качестве почетных гостей присутствовали офицеры моей бригады Владивостокского отряда крейсеров, снова вернувшихся в свою базу, а также члены команд «Вилкова», «Трибуца» и «Быстрого». Вполне достойная, как тогда казалось, компания. Но об этом позже. Правда, никакой особой пышностью это мероприятие не отличалось. Мундиры на офицерах повседневные, платья на дамах дорожные, суточный ресторанный загул по столь славному случаю был сочтен нежелательным, артиллерийский салют, который предлагали местные моряки, тоже. И только Ольга дала короткую телеграмму брату: «Ники, я так счастлива. Жди. Скоро увидимся». Нас ждала грузящаяся в эшелоны моя бригада, ВИП поезд и дальний путь через всю Россию до Петербурга. Рыдали на вокзале «Прощаньем славянки» духовые оркестры, а эшелоны один за другим отходили от платформ, уходя на перегон. Нас ждала зеленая улица. То есть все встречные поезда будут отстаиваться на станциях или разъездах, пока наши составы не проследуют мимо. И в самой середине колбасы из четырех эшелонов бригады – состав с особо важными персонами.

Ну и, конечно же, не обошлось без того, что это событие попало на страницы местных газет. Во время самого обряда никого из посторонних в Успенском соборе, правда, не было, но кто-то слил достаточно подробную информацию писакам, которые разразились пространными статейками. Не каждый же день в их городе на самом краю русской земли заключают помолвку со своими избранниками следующие проездом Великие княгини. Знал бы это писака истинную подоплеку событий так вообще лопнул бы от гордости…

* * *

12 июля 1904 года, около полудня. Мукден, гауптвахта при штабе Маньчжурской армии.

Великий князь Кирилл Владимирович.

Больше трех месяцев мы с братцем Бобом протираем штаны на Мукденской гауптвахте. Содержание тут у нас вполне приличное, еду нам, как великим князьям, носят прямо из ресторана, постели мягкие; но нет ни вина, ни девок, ни приличествующей нам, великим князьям, компании. Правда, при всем при этом не возбраняется получать газеты и письма, а значит, при обилии свободного времени можно заняться таким непривычным для нас занятием, как думание. С непривычки это тяжело и больно, но надо; да и делать-то все равно больше нечего.

Но думай не думай, а по любому получается, что творится сейчас что-то страшненькое. Все будто с цепи сорвались, и первый из них Мишкин. Куда делся тот молодой шалопай, поручик синих кирасир, с которым, говорят, можно было вполне приятно подвыпить в офицерском собрании? Сам я, правда, с ним не пересекался, так как посещал Морское собрание, в которое армейским офицерам вход был закрыт (и наоборот), но при этом от общих знакомых был немало наслышан о похождениях юного Мишкина. А тут, когда я увидел его в Мукдене, это был уже, право слово, какой-то не человек, а настоящий цепной пес. Шерсть на загривке дыбом, зубы оскалены и все время рычит. Зря тогда Боб за револьвер схватился. Если бы не эта глупость, наше заточение долго бы не продлилось. Выпустили бы через неделю, как миленькие, и извинились. А так выходит «покушение на наследника престола».

А все наша маменька, которая тоже полная дура – прислала нам обоим телеграммы «Бросайте все и приезжайте». А она подумала, сколько людей эти телеграммы увидят и кому они при этом доложат? А ведь у нас в России, едва узнав новость, все тут же докладывают своему начальству или просто высоким покровителям. И здесь, в Маньчжурии, тоже. Кто-то докладывает Наместнику Алексееву, кто-то пишет всесильному Витте, кто-то по старой гвардейской привычке отчитывается перед папенькой, а кто-то строчит кляузы Ники. Такие сообщения следует отсылать с особо доверенными людьми, умеющими передать письмо из рук в руки, чтобы никто не заметил, а телеграмма – это способ прокричать о своих намерениях на весь свет, ведь с ней и никакой перлюстрации не надобно. Все и так прозвучало на весь свет, не хватает только публикации в газетах. Представьте себе, светская хроника: «Настоящим сообщаем, что Великий князь «К» решил побороться за корону Российской империи…». Вот в результате такого маменькиного недоумия мы тут и загораем.

Конечно, у нас, у Владимировичей, имеется определенное преимущество для того, чтобы претендовать на российский трон. Во-первых – в Петербурге каждая собака знает, что Мишкин не хочет быть следующим царем и бегает от это чести как от огня. Для закрепления этого его желания оставалось только организовать какую-нибудь историю с его тайной женитьбой на разведенной простолюдинке (желательно еврейке) – и вопрос решен. Даже если бы он и захотел передумать, то уже бы не смог. Во-вторых – в вопросах престолонаследия, когда случай не имеет однозначного трактования, очень много значит мнение гвардии, которой, между прочим, командует мой Папа, и большинство офицеров в которой – его креатуры. К тому же мой Родитель еще при воцарении предыдущего государя был назначен пожизненным Регентом Империи, а это было бы немаловажным в том случае, если бы решалась судьба трона, оставшегося без законного наследника мужеска пола.

Но теперь все это не имеет ровным счетом никакого значения. Папа писал, что все равно бы у нас ничего не выгорело. Во-первых – Ники поддерживает его Маман, а это та еще разъяренная мегера в гневе, во-вторых – после смерти Аликс в окружении императора завелись такие люди, по сравнению с которыми знаменитый Малюта Скуратов покажется добреньким старичком. Именно вокруг них собираются отличившиеся флотские и армейские офицеры, сперва добровольно отпросившиеся на войну, а теперь, по завершении кампании, возвращающиеся к местам постоянной службы. И это еще одно новшество, вне зависимости от того ведомства, по линии которого они проходят службу; эти люди сомкнулись в плотный кружок, который поддержит кого угодно, только не нас, Владимировичей. Истинного претендента на замещение вакантной должности царя еще не объявили, но предполагается, что это будет тот же Мишкин, который изменит свое предварительное решение не садиться на трон. Женить-то его на разведенной еврейке мы не успели.

При этом эти люди очень хорошо стакнулись с вдовствующей императрицей, в результате чего все они крутят бедным Ники как безвольной куклой сразу во всех направлениях, и пробиться к нему, чтобы вставить свое слово, почти невозможно. Папа писал, что когда стало известно о политических шашнях Маман с неким мистером Роджерсом из британского посольства, то их обоих вызвали в Царское село, где Вдовствующая императрица сурово, но добродушно отчитывала наших с Бобом предков, как нашкодивших гимназистов.

Поэтому теперь наше дело – сидеть здесь, вести себя прилежно и ждать, пока все утихнет, а то ведь, помимо мукденской гауптвахты, есть места куда как пострашнее – например, казематы Петропавловской крепости, откуда узники выходят только для того, чтобы с утра по холодку прогуляться до эшафота с виселицей. Лучше плохо сидеть, чем хорошо висеть, хи-хи-хи. К счастью, на лиц такого высокого звания, как мы с Бобом, смертная казнь не распространяется. Последний раз нечто подобное было двести лет назад, когда Петр Великий приказал отрубить голову своему сыну, и после этого больше не было ни одного случая. Даже когда императрица Елисавет Петровна заподозрила своего племянника, будущего императора Петра Третьего, в шпионаже в пользу Пруссии, то она всего лишь отстранила его от государственных дел. Но это сегодня мы находимся в безопасности, чтобы не натворили, а что будет завтра? Тем более, что времена-то действительно наступают страшные, не чета прежним, поэтому лучше прикинуться паиньками, мол, оно само так вышло, случайно.

И вот сидим мы с Бобом в камере, никого не трогаем, от нечего делать лениво играя в карты на интерес, как вдруг – трам-бамм-тарарам! – по всей гауптвахте начинается шум и беготня, какие обычно предшествуют визиту какого-нибудь особо важного лица. И точно! Лязгнул отодвигаемый засов, заскрипели чуть приржавевшие петли, и на пороге нашего узилища обрисовался шалопай Мишкин собственной персоной. Но, Боже! В каком он виде! Загорелый как негр, что только подчеркивает свирепый взгляд его чуть выкаченных светлых глаз, чуб, выгоревший на солнце до полной белизны, по-казачьи торчащий из-под козырька фуражки, и ухмылочка победителя на лице…

– Ну, двоюродные братцы, алкоголики-тунеядцы, – радостно возгласил он, едва увидев наши вытянувшиеся от изумления рожи, – давайте с вещами на выход. Тот, кто не успеет на поезд, до самого Питера будет бежать за нами по шпалам. Раз-два, раз-два, раз-два…

И, отсмеявшись, добавил уже вполне нормальным тоном:

– Вы, кузены, оба, конечно, большие балбесы, и впутались в очень грязное дело, но в ознаменование победы над японцем Ники повелел забыть и простить… тьфу ты, простить и забыть. В то же время ваш Папа прислал телеграмму, в которой попросил меня доставить вас обоих в Петербург в целости и сохранности и сдать ему с рук на руки – для производства отеческого внушения. А то если вас здесь оставить, вы еще во что-нибудь такое же вляпаетесь, да так, что отмыть вас от дерьма будет уже невозможно. Так что вперед бегом и шагом марш, ничего страшнее родительских розог и оплеух вас впереди не ждет.

И этот зверюга – Мишкин? Ни за что бы не поверил! Даже тогда, три месяца назад, он уже был на себя не похож, а сейчас и вовсе будто другой человек. Такой и на трон брата сядет, и врагов в бараний рог скрутит, а также покажет всем неприятелям, где зимует лютая русская кузькина мать. Да и нам лучше его не задевать, хоть мы и не желали ему ничего плохого… Выходим из камеры, и видим, что Мишкина сопровождают самые отъявленные головорезы, каких только можно придумать. Морды наглые, взгляд оценивающий, погоны прапорские, но у каждого короткий карабин на плече и по полному банту солдатских егориев… Встретишь такого ночью в переулке, так сам ему все отдашь – и наган, и кошелек, и саму жизнь. А старший среди них был в звании капитана – такой же, как его люди, если не хуже. А Мишкин и говорит этому капитану: «Вот, Слон, знакомься, Великий князь Кирилл Владимирович – какой ни есть, а все ж родня…». После тех слов капитан-Слон, как глянул на меня своим взглядом, будто прикидывал, как половчее будет меня расстрелять, так сердце в пятки и ушло. И ведь видно, что плевать ему и на великокняжеский титул, и на моего Папа, как наплевать на все это было бы какому-нибудь амурскому тигру, напялившему на себя человечью шкуру. Явно этому Слону про меня кто-то что-то плохое рассказывал, а вот портрет показать не догадался; и вот теперь, с подачи Мишкина, он меня знает.

* * *

Час спустя, вагон литерного поезда Великого князя Михаила Александровича.

Колеса поезда простучали по выходным стрелкам станции, паровоз где-то впереди гугукнул – и впереди открылся путь на Харбин. По всем расчетам, поезд будет там еще до полуночи, с гарантией опережая идущие от Владивостока эшелоны бригады морской пехоты. А сейчас за окнами вагона расстилались унылые пейзажи выжженной солнцем маньчжурской степи, в отдалении украшенной поросшими лесом сопками. Но два человека, сидевших в купе Великого князя Михаила, вели между собой беседу, лишь изредка поглядывая на местные, уже примелькавшиеся им пейзажи.

– И что, Михаил Александрович, – спрашивал у Великого князя капитан Рагуленко, – вы с братом думаете, что этот кадр возьмется за ум и прекратит свои интриги? Да черта с два.

– Я, честно говоря, не знаю, – отвечал Михаил, – о чем думает Ники, и думает ли он вообще. С одной стороны, семейство Владимировичей не способно на что-нибудь хорошее, так же, как кошка не способна гавкать, а с другой стороны, привлечение к ответственности кого-то из Великих князей по делу о государственной измене было бы настоящим нонсенсом. Такого, по-моему, вообще никогда не бывало.

– В том то и дело, что бывало, – хмыкнул Рагуленко, – и если Иван Грозный прибил своего сына действительно сгоряча, можно сказать, ни за что ни про что, то Петр Великий вполне осознанно устроил судилище над наследником престола, после чего приказал казнить его лютой смертью…

– Ну, так то отец над сыном, и к тому же целых двести лет назад, – не согласился с собеседником Михаил, – в те времена у отца над сыном была буквально абсолютная власть, а если этот отец еще и самовластный монарх… Нет, нет и еще раз нет. Наш случай под ту историю совсем не подходит, тем более что Кир – это совсем не организатор и руководитель заговора, а всего лишь кукла, удобная для манипуляций…

Некоторое время спустя его собеседник сидел молча, будто бы размышляя.

– А ведь и точно, – наконец сказал он, – живой Кирилл Владимирович значительно лучше мертвого, потому что так мы сможем проверить, у кого еще руки тянутся к ниточкам, чтобы за них немножечко подергать. Ну не поверю я, что Кирова мамаша отказалась от мысли продвинуть свое драгоценное чадо в императоры, а британская разведка признала несбыточным свой проект по заполучению на троне Российской империи удобного царя.

Немного помолчав, капитан Рагуленко продолжил:

– Я совершенно не хочу ничего плохого этому человеку, сам бы с удовольствием распил с ним пару бутылочек мадеры, но допускать это существо до трона Российской империи у меня нет никакого желания. Он же пропьет все, что можно и что нельзя, и сдохнет от цирроза, оставив страну, опутанную долгами и невыгодными договорами. Если Николая обманывали и облапошивали, играя на доверчивости к честному слову и честолюбии, то с Кирюхой и вовсе не будут церемониться, считая, что этот подпишет все что угодно. Видел я такое во времена бурной молодости, и больше смотреть не хочу. Если вы с братом хотите, чтобы после этой истории Кирилл выжил, необходимо позаботиться о том, чтобы эту жизнь он прожил как частное лицо. И никак иначе.

– Вот я и думаю, как этого добиться, – задумчиво произнес Михаил, – может, женить Кира на какой-нибудь разведенке?

– Вряд ли это поможет, – покачал головой его собеседник, – в нашей истории он был женат не просто на разведенке – она к тому же была неправославной и недопустимо близкой родственницей; но тем не менее твой брат его простил. Когда же все рухнуло и вы с Николаем были уже мертвы, это дерьмо всплыло и принялось вонять, что оно – Всероссийский император Кирилл Первый…

– Я об этом помню, – кивнул Михаил, – и приму меры, чтобы при любом развитии событий подобное не повторилось…

* * *

12 июля 1904 года, 20:35. Тихий океан, 44 с.ш. 147 в.д., Борт атомного подводного крейсера К-419 «Кузбасс», глубина 50 метров, крейсерский ход 18 узлов.

Командир АПЛ капитан 1-го ранга Александр Степанов, 40 лет.

Наша недолгая русско-японская война закончилась. Настроения не испортило даже то, что нас сначала направили с Цусимы отдыхать на Эллиоты, потом включили в операцию по уничтожению британской эскадры, потом, не успели мы ступить ногой на берег, сразу же вовлекли в перебазирование с Эллиотов обратно на Цусиму… Короче, типичный случай нашего российского бардака, когда мы сами не знаем, чего хотим. Но даже этот бардак – ничто на фоне того удовольствия, которое мы получили, участвуя в погроме британской эскадры, а пленный адмирал Ноэль у нас на борту – это вообще воспоминание на века. Правда, потом, после этой чехарды, было две недели полноценного отдыха на Цусиме, где нашей команде постарались создать полноценный комфорт. Только после этого нам объявили о перебазировании «Кузбасса» и «Иркутска» на Балтику. Ну да, правильно – Мурманска с Североморском еще не существует, и потому базировать лодки нашего класса на «северах» пока невозможно. В любом случае, следующий тайм Большой Игры пройдет именно на европейских полях, а значит, наше с «Иркутском» место тоже там, поближе к будущим событиям грядущей Первой мировой войны. Ну а западное побережье САСШ, Сан-Франциско и Лос-Анджелес для нас пока не предмет первой необходимости.

Перед отбытием мы основательно со всеми попрощались – в первую очередь с корейским обслуживающим персоналом нашей базы, который в полном составе прибыл на Цусиму с Эллиотов. Мы пользуемся их гостеприимством совсем недавно, но уже успели оценить его в полной мере. К сожалению, на Балтике ни в одном из пунктов базирования (две подводные лодки, пусть даже и атомные, на полноценную базу не тянут) подобного сервиса у нас не будет. Слишком уж там по-европейски «свободолюбивое» местное население. Быть рабами шведов, датчан или поляков им приятнее, чем являться подданными русского царя.

Император Александр Первый создал финскую государственность как голема на пустом месте из дерьма и грязи, вдохнул в это уродливое образование жизнь, даровал чухонским дикарям законы и парламент; и все это привело только к тому, что теперь вся эта шпана, получив независимость из рук англокаксов, гавкает на нас из-за забора и уже успела целых три раза повоевать против России в войнах разной интенсивности. К примеру, в восемнадцатом году озверевшие финские нацики из щюцкора с одинаковым энтузиазмом резали как пробольшевистски настроенных русских рабочих, так и пробелогвардейских офицеров и их семьи… Заинтересованные лица (я имею в виду будущую императрицу) об этом уже проинформированы, так что теперь не удивлюсь, если скоро в жизни обитателей Великого Княжества Финляндского наступят ба-а-альшие перемены, а само это княжество прикажет долго жить…

Хотя… уютная глубокая бухта где-нибудь в шхерах, отселенное поближе к Магадану местное население, лояльный персонал базы – это как раз то что доктор прописал. Чем, к примеру, в этом качестве плохи Аландские острова? На пункт Парижского договора от 1856 года, закрепляющий их «дефортифицированный» статус, можно забить большой и толстый болт – точно такой же, какой уже был забит на остальные пункты этого замшелого трактата, касающиеся ограничений, которые России пришлось взять на себя в Черном море. А что касается двадцати тысяч этнических шведов, которые пока обитают на этих стратегически важных островах, то их можно поставить перед выбором: либо добровольный переезд в Швецию, либо не совсем добровольный – в окрестности Магадана. В любом случае, если на Аландах разместится сверхсекретная военная база, то нелояльного России населения там не останется.

Но это в идеале; сначала нам с «Иркутском» надо дойти до Атлантики и демонстрацией своего присутствия прикрыть процесс смены власти в Петербурге от любителей вмешиваться в чужие внутренние дела. Из трех возможных маршрутов – с огибанием Южной Америки мимо мыса Горн, с огибанием Африки мимо мыса Доброй Надежды и самого короткого, через Северный Ледовитый океан с проходом над Северным Полюсом – мы выбрали последний. Не только потому, что это патриотично, но, в первую очередь, из-за того, что так мы будем на месте в два раза быстрее[16]. По предварительным расчетам, на весь путь в морских глубинах у нас всего уйдет шестнадцать суток, из которых два дня уже позади. При этом наш маршрут к северному Морскому Пути имеет весьма приблизительное отношение. Тот пролегает вдоль побережья Сибири, а мы, не связанные ничем, пойдем напрямую через полюс или его ближайшие окрестности. В советское время командиру за подобный переход давали Героя Советского Союза, как за полет в космос, а вот мы проделываем это не ради наград.

Помимо штатной команды, в качестве почетных гостей у нас на борту присутствуют два человека, каждый из которых по-своему связан с полярными исследованиями. Первый из них – это лейтенант Колчак, знаменитый не только безумной храбростью на этой войне, но и тем, что перед ее началом, в 1900–1903 годах, он участвовал в русской полярной экспедиции[17], по возвращении из которой в Якутске узнал о начавшейся русско-японской войне.

После известия о начале войны лейтенант Колчак немедленно подал начальству просьбу о переводе из штата Академии Наук в Морское ведомство, после чего сразу выехал в Порт-Артур. И по пути, в Иркутске (как говорится, не снимая лыж), буквально мимоходом он умудрился обвенчаться со своей невестой, которая бегала за ним целых четыре года. Все бы хорошо, да только отважный морской офицер и полярный исследователь в политике разбирался ничуть не лучше, чем свинья в апельсинах. И потому Павел Павлович Одинцов принял решение постараться держать этого человека поближе к «северам» и подальше от бурлящих столиц. Верховный правитель «в тот раз» из него получился откровенно никакой, что, собственно, признавали даже противники большевиков.

Кстати, узнав о возможности всплыть на полюсе и высадить исследовательскую партию (как описал Жюль Верн в романе «Двадцать тысяч лье под водой»), Колчак загорелся идеей организации дрейфующей экспедиции с собой в роли начальника экспедиции. Пришлось объяснять, что с бухты-барахты такие дела не делаются, и что, помимо жгучего желания, нужна тщательная подготовка. Но идею мы запомнили. Пока наши атомоходы на ходу, в гости на Северный полюс можно будет сходить не раз и не два. Но это будет потом, а пока мы заглянем на полюс с краткосрочным визитом.

Вторым нашим гостем был не менее знаменитый писатель, журналист и авантюрист Джек Лондон, который никак не мог пройти мимо такой возможности и как клещ вцепился в возможность подводного плавания через полюс. Да черт с ним, с полюсом; возможность хотя бы просто подводного плавания в семь тысяч морских миль буквально вскружила ему голову. Тут надо сказать, что личный писательский график знаменитого автора по сравнению с нашей историей претерпел существенные изменения. Если в нашем прошлом эта война не вызвала в Джеке Лондоне большого эмоционального отклика, то на этот раз он не уставал марать бумагу, занося на нее свои впечатления и главы нового романа, героями которого, как я понимаю, станем все мы, пришельцы из будущего.

Впрочем, пролив Екатерины (между Итурупом и Кунаширом) мы преодолели в надводном положении, обменявшись приветственными сигналами с крейсером «Диана», что дежурил здесь. Сонная богиня, почти бесполезная в линейном бою и малопригодная к крейсерским операциям (вот кого надо было ставить в Чемульпо, а не «Варяга»), в настоящий момент занималась освобождением Курильских островов от присутствия предыдущих хозяев, что, впрочем, не касалось миролюбивых и лояльных России айнов. Иногда операция по выдворению сопровождалась артиллерийской стрельбой и высадкой десантной роты, но чаше, едва завидев Андреевский флаг, японцы грузились на свои шхуны и улепетывали восвояси. Эта война была для них проиграна, так что незачем было и дальше ухудшать свою карму. Вот для этой дозорно-таможенной службы крейсера-богини подходили в самый раз. Сюда бы еще «Аврору» (чтоб не палила во что ни попадя) – и российские интересы в Охотском море будут под надежной защитой.

Едва «Диана» осталась за кормой, я отдал приказ на погружение. Теперь всплывать мы будем только в Беринговом проливе, на самом Северном Полюсе и в Датском проливе, отделяющем Исландию от Гренландии. А дальше, как говорится, по обстановке.

* * *

13 июля 1904 года, утро. Харбин, Железнодорожный вокзал.

Великий князь Михаил Александрович.

Стоя на перроне Харбинского вокзала, Великий князь Михаил вспоминал того Мишкина, который четыре месяца назад, 15 марта, отправлялся в путешествие с Николаевского вокзала славной столицы Российской Империи, иначе еще именуемой Северной Пальмирой. Ему, нынешнему, хотелось взять того беспутного шалопая да тряхнуть его хорошенько, чтобы скорее брался за ум. Но не протянешь же руку за четыре месяца назад и не достанешь того себя железной рукой… Главное, что ЭТОТ Великий князь Михаил Александрович совсем не тот, что раньше. Сейчас казалось, что ему не двадцать шесть лет, а вдвое больше. Эта война приняла его в свои объятья, закалила, превратила из избалованного мальчика во взрослого мужчину и теперь выплевывает обратно, на горе обсевшим российский престол жирным котам из нынешней элиты. Недаром же кузены Владимировичи, едва узрев этого нового Михаила, уставились на него как на внезапно явившегося им пришельца с Марса.

Сам он воспринимал это превращение как что-то должное, ибо все изменения, происходящие с его натурой, были постепенными и естественными, и заметить их можно было только сравнивая того «Мишкина» с этим «Михаилом Александровичем».

«А мог бы ты такой, – спрашивал он сам у себя, – принять трон вместо Ольги, впрячься в это ярмо и тащить Россию в будущее с тем же упрямым остервенением, с каким это дело делал покойный Папа?»

«Мог бы, – отвечал он сам себе, – но не как раб на галерах, как некоторые из рассказов господина Одинцова, а как викинг на драккаре, который в шторм гребет не потому, что его подгоняет бич надсмотрщика, а потому, что осознает необходимость напряжения всех сил ради общего спасения. И его товарищи рядом точно так же налегают на весло, выгребая против штормового ветра. Даже не становясь императором, я все равно впрягусь в эту упряжку и буду тащить, насколько есть сил. А если мне все-таки однажды придется занять трон (например, по причине безвременной смерти Ольги), то причастные к такому исходу об этом жестоко пожалеют. Я буду хранить свою сестру тем, что пообещаю в случае своего прихода к власти устроить всем причастным к ее гибели истинный ад на земле, и неважно кто это будет – прямые исполнители или же заказчики и выгодополучатели… Клянусь, что все это будет именно так, и не иначе, и что наши недруги еще будут сдувать с Ольги пылинки, лишь бы на их голову не обрушился я, Великий и Ужасный».

Такому взгляду на жизнь немало способствовали беседы в пути, которые Великий Князь заводил не только с капитаном Рагуленко, человеком весьма своеобразных взглядов, но и с его бойцами, бывшими контрактниками Федерации и нынешними прапорщиками Империи. Больших стратегических откровений из этих бесед едва ли можно было извлечь (по таким вопросам следовало обращаться к полковнику Новикову), но зато они показывали, какой ясный и незамутненный взгляд на жизнь исповедовали эти простые люди из будущего. Простые – это не значит глупые и необразованные; скорее они игнорировали нелепые условности и воспринимали вещи такими, какие они сесть на самом деле. Если враг не сдается, то его уничтожают, говорили они, а вор должен не гулять на свободе, а сидеть в тюрьме.

Именно поэтому, когда по приезду в Харбин навстречу Великому князю выскочил генерал-майор Хорват, главноуправляющий Китайской Восточной Железной Дороги, за которым водилось немало грешков по материальной части, Михаил обдал его таким холодом, что владыка путей и паровозов, ловкий гешефтмахер и опытный интриган моментально стушевался. Да, железнодорожный механизм КВЖД функционировал безупречно, поезда двигались строго по расписанию, а ни на самой железной дороге, ни на сопутствующих ей предприятиях никогда не случалось забастовок, так как рабочие и служащие были довольны своим начальством. Но слишком много материальных средств уходило на подмазку и притирку, благодаря чему КВЖД считалась образцом коррупционного предприятия, а о том, что Хорват и его присные воруют, не говорил только ленивый. Да Бог с ним, с Хорватом, в свою очередь СИБ доберется и до него, а пока никто не собирался, будучи в Харбине проездом, рубить сплеча топором по живому железнодорожному хозяйству. При этом никого не интересовало, что о генерале Хорвате думают два других человека, представляющих в этой компании семейство Романовых. Тут они поднадзорные, почти арестанты; и стоило кому-то из них обратиться в бегство – и сопровождающие великокняжескую компанию головорезы немедленно кинулись бы демонстрировать свою меткость.

Но вот на юге[18], показались дымы паровоза, тащащего первый эшелон, который только что прошел закругления и входные стрелки на станцию. Но это было еще немного не то, чего ждали Великие князья. В этом эшелоне находился всего лишь первый батальон бригады морской пехоты под командованием новопроизведенного подполковника Деникина. Поэтому он был направлен не на первый, а на второй путь, и после остановки поезда из вагонов (между прочем, обычных теплушек) вышли не изящные дамы и важные господа, а стали пружинисто выпрыгивать самые отъявленные головорезы, которых только можно придумать. Не обращая внимания на кучку великих князей, эта армия вооруженных монстров в черных беретах и камуфляжных мундирах, из-под которых проглядывали тельняшки, тут же разбежалась по своим делам. Одни составили оцепление дебаркадера, оттесняя в сторону толпу штатских, другие же с бачками, термосами и мешками метнулись по назначенным адресам за основными видами довольствия: кипятком, готовой кашей с питательного пункта, свежим хлебом, сахаром и табаком.

Михаил с усмешкой смотрел, как Владимировичи растерянно вертели головами, наблюдая за творящимся вокруг броуновским движением (которое только казалось таковым – на самом деле каждый солдат четко понимал свою задачу и шел к ней самым коротким путем). Каждый солдат должен знать свой маневр, говаривал генералиссимус Суворов; и эта истина остается верной не только в бою, но и в остальных случаях армейской жизни. Если солдат не понимает того, что делает, и вообще, для чего это надо – то тогда при любой попытке осмысленного действия начинается хаос, а командиры сбиваются с ног и хрипнут от крика.

Не успела улечься суета от первого эшелона, как на третий путь подошел следующий; и все повторилось сначала. И только третий поезд в колбасе составов, занявших перегон, оказался составленным из классных мягких вагонов, которые указывали, что именно тут путешествуют самые важные господа. Впрочем, солдат хватало и в этом эшелоне, а ВИП-пассажиры занимали только несколько вагонов в середине поезда. Да и было этих особо важных персон немного. Вот на перрон легко и грациозно, будто тигр из тайги, соскочил Великий князь Цусимский Александр Владимирович, вслед за тем он галантно подал руку своей теперь уже официальной невесте, которая, выйдя из вагона, сразу раскрыла над собой зонтик. Увидев Великого князя Михаила, полковник Новиков помахал ему рукой, после чего, с улыбающейся Ольгой под ручку, направился к нему навстречу – здороваться. На щеках у сестрицы горел румянец, и на ее лице застыло такое выражение, будто она хочет сказать «…смотри, какого мужика я смогла оторвать себе, Мишкин! Я так счастлива! Теперь он мой, и больше ничей!». При этом пальцы Великой княгини с такой силой вцепились в руку избранника, будто он мог вырваться и убежать. Она, видимо, тоже могла сравнивать себя прошлую и нынешнюю, и видеть благотворность произошедших изменений.

Следом за будущей императрицей и ее женихом на перроне собственной персоной появился Павел Павлович Одинцов со своей Дарьей Михайловной – сегодня та выглядела как настоящая светская дама. Впрочем, если сравнивать эту женщину с мамашей Владимировичей, так можно и задуматься, кто кого аристократичнее. Но Великий князь Михаил знал, что утонченная и воздушная внешность Дарьи Михайловны является весьма обманчивой. Эта женщина вооружена до зубов, очень опытна в убийствах ближних и дальних, а потому смертельно опасна – как плюющаяся ядом кобра. Впрочем, и эта пара, осмотревшись по сторонам, сочла необходимым присоединиться к компании Великого князя Михаила, Великой княгини Ольги и полковника Новикова.

– Доброе утро, Ваше императорское высочество, – приподняв шляпу, спросил Одинцов, – как прошел ваш автономный вояж?

– Утро доброе, Павел Павлович, – ответил Великий князь, – вояж прошел нормально. Вот они, два брата-акробата, Кирилл и Борис Владимировичи, собственными персонами, прошу любить и жаловать.

– Очень приятно, – сказал Одинцов, внимательным взглядом окидывая упомянутых, – надеюсь, на этот раз все прошло без эксцессов?

– Да нет, Павел Павлович, что вы, – отмахнулся Великий князь Михаил, – все прошло на высшем уровне. Кузены обещали быть паиньками и говорили, что они вообще больше никогда и ни за что так не будут…

Одинцов окинул обоих Владимировичей скептическим взглядом. Мол, обещала лиса, что не будет кур воровать, но верится ей с трудом. То есть, совсем не верится.

Великая княгиня Ольга заметила этот взгляд и тяжело вздохнула.

– Павел Павлович, – негромко произнесла она, – Кир и Боб действительно будут хорошими мальчиками и больше не будут позволять себе каких-нибудь нехороших штук. Это я вам обещаю. А если они будут плохо себя вести и впутаются еще в какую-нибудь грязную историю, то они жестоко об этом пожалеют, если, конечно, успеют…

– Ладно, сестренка, давай не будем о грустном, – сказал Великий князь Михаил, делая знак головорезам капитана Рауленко, чтобы те отвели своих подопечных в специальное купе – такое же, как у остальных ВИП-пассажиров, только с решетками на окнах и намертво запирающейся дверью.

– Ох и наплачемся мы еще с этими двумя… – со вздохом тихо произнесла Дарья Михайловна, глядя в спины уводимым Владимировича., – Они же ничего не поняли, ничему не научились, и еще не раз попробуют наверстать то, что, как им кажется, они упустили…

– Ерунда, Дашенька, – усмехнулся Одинцов, – из этих двоих получатся прекрасные липучки для мух. Ты только представь, с какой охотой будут слетаться на этих молодых людей разного рода любители мутных комбинаций, либеральные интеллигенты и фрондирующие аристократы…

– Тоже верно, Павел Павлович, – вполголоса согласился с Одинцовым полковник Новиков, – в любом случае, ликвидация этих двоих мне тоже кажется сейчас несколько несвоевременной. И хоть наши враги ни на секунду не задумаются перед тем, как уничтожить нас хоть поодиночке, хоть всех оптом, для нас такие методы неприемлемы. Так и до эскадронов смерти можно добалакаться.

Великий князь Михаил немного поморщился, но поддержал будущего зятя.

– Действительно, Александр Владимирович, – произнес он, – тут или требуется доказать участие моих двоюродных братцев в открытом заговоре, после чего вешать их прилюдно после открытого процесса, или же их смерть должна выглядеть максимально естественно, без всяких подозрений на ее насильственную природу. Впрочем, действительно, для начала их можно использовать для ловли на живца, а дальше действовать сообразно тому, что у нас там поймается. Быть может, выйдет так, что кузены и дальше продолжат жить своей никчемной жизнью: бочками будут глушить мадеру и волочиться за певичками; а быть может, с ними придется поступить по самому жесткому варианту…

* * *

13 июля 1904 года, утро. Санкт-Петербург, Петропавловская крепость.

Капитан СИБ Евгений Петрович Мартынов.

Вымытая, обстриженная наголо и одетая в грубое тюремное платье, Дора Бриллиант теперь напоминала мне уже не дикую бродячую кошку, а ощипанного цыпленка, испуганно вжимающего голову в худенькие плечи. Вот ведь свалилась на мою голову – и делай теперь с ней что хочешь… Жалко ведь дурочку. Живот на алтарь возложила, и сама не знает, зачем и для чего. Не за ради абстрактной свободы должна была пойти эта жертва, а ради дополнительных прибылей для международного банковского капитала, уже опутавшего своей паутиной весь мир. С тем же Азефом или даже с Савинковым, действующими вполне осознанно, мне гораздо проще – пулю в затылок, труп в крематорий, и дело в архив. Тоже мне – великий писатель Борис Савинков; на самом деле неискоренимый властолюбец и патологический убийца. Исчезновение такого персонажа со сцены человечество переживет с легкостью.

Тут у нас на днях сам Антон Павлович Чехов помер, царствие ему небесное. Сначала за всей суетой мы о нем немного подзабыли, потом курьер с лекарством из двадцать первого века (местный аналог еще не был испытан на людях) сломя голову мчал в Германию, где изволило лечиться светило русской литературы… А в итоге немецкий врач, пользовавший Антона Павловича, повелел выбросить «шаманское снадобье» в мусорное ведро, в результате чего великий русский писатель отдал Богу душу строго по расписанию. Конечно, этого мы так не оставим, и эскулап-убийца сам скончается от чего-нибудь вроде смертельной инъекции свинца в черепную коробку… но это желание у меня возникает больше от досады. Ведь сам по себе факт смерти германского врача-убийцы не воскресит покойного Чехова.

И вообще, лишние смерти – не наше амплуа. Если освободить мир от Азефа, Савинкова, Троцкого, Парвуса и их хозяев, то дышать в нем станет не в пример легче, но вот по поводу таких, как эта Дора Бриллиант, я подобного сказать не могу. Тут не с прыщами бороться надо (то бишь не с рядовыми исполнителями), которых руководство эсеровской боевки с легкостью вербует среди нищей еврейской молодежи, а с причинами появления всего этого безобразия. Нищета, господа – именно она толкает людей на революционные действия и уголовные преступления, и грань между этими двумя проявлениями протеста против действительности иллюзорна. Уголовники тут с легкостью идут на сотрудничество с революционерами, и наоборот. Недаром же после победы большевиков в течение длительного времени уголовников советская власть воспринимала как «классово близких», то есть почти своих.

Правда, если вспомнить наши времена, то там вполне сытенькие (и даже, можно сказать, зажравшиеся) потомки нынешних революционеров, точно так же протестовали за все хорошее против всего плохого, мечтали о разрушении страны и попутно участвовали в разных финансовых аферах, что трактуется уже с уголовной точки зрения. И при этом никакой черты оседлости, запретов на профессию и прочих ограничений там нет. Более того, любой желающий в любой момент может свалить на обетованную землю, и никто не будет его удерживать. Так в чем же разница?

А разница между тем же Азефом и Навальным – как между хищным тигром и холощеным домашним котом. Сытые мальчики и девочки ради каких-то идей не станут рисковать не то что жизнью, но и кошельком, и на акцию пойдут только будучи уверенными в собственной безнаказанности. Будь «режим» Путина действительно жестоким и кровавым, как об этом рассказывают – сидела бы вся эта публика по кухням и молчала в тряпочку. Там, в двадцать первом веке, вся эти «лутшие» люди сами по себе никого убить были не в состоянии, ибо у них духу не хватит выйти против государства один на один с оружием в руках. Они способны только гавкать из подворотни и мечтать об оккупации страны иноземным завоевателем (в двадцать первом веке – американцами) в надежде, что те по мелочи позволят им прислуживать победителям. Ну или не по мелочи – объем желаемого в таких мечтах зависит от пределов вменяемости мечтающего.

Вот смотрю я на эту Дору Бриллиант – и думаю о том, как она распорядится своей второй жизнью, которая досталась ей в силу изменившихся обстоятельств, и о том, как сделать, чтобы другие подобные ей (коих в Российской империи еще превеликое множество) не пошли по ее стопам. Революция сверху, задуманная и подготовленная Пал Палычем Одинцовым со товарищи – это, конечно, так хорошо, что просто замечательно; но не получится ли так, что со временем мы просто залечим эту язву, загнав проблему вглубь и делая вид, что ее вообще не существует? А потом, лет так через…сят, этот нарыв снова лопнет – и тогда мы (а точнее, те, кто будет находиться на наших местах к тому времени) окажемся перед лицом практически однородного с этнической точки зрения так называемого креативного класса, чрезвычайно размножившегося в тепличных условиях новой российской действительности. А то, что условия следующие полвека минимум тут будут тепличными – это я обещаю, свое дело мы делаем на совесть.

Но мы строим новое общество не ради разных бездельников и паразитов (коими этот креативный класс является в своем абсолютном большинстве), а ради тружеников: рабочих, крестьян, конструкторов, инженеров, врачей и учителей, которые своим физическим и умственным трудом будут увеличивать богатства Родины и крепить ее обороноспособность. Да, запланированная Павлом Павловичем Одинцовым общественная конструкция выглядит как капитализм, сочетающийся с абсолютной монархией, мощным госсектором и сильными социальными механизмами. Нечто вроде шведского социализма, но с российской имперской спецификой. Та самая сильная Россия, о которой мечтали Столыпин и Путин, и к которой через нагромождение марксистских догм не смог пробиться Сталин.

Но такая система, как вы понимаете, не предусматривает существования Абрамовичей, Березовских и прочих Гусинских, как и раздербана государственной собственности. Но чем богаче будет государство и его подданные, тем больше будет у креативных личностей желания раздербанить это богатство в свою пользу. При этом им будут безразличны сохранение существования государства и интересы государствообразующего этноса, потому что эти иаркие личности считают людьми только себя и себе подобных[19], остальное же человечество для них не более чем питательный субстрат. А вот тут, в битве за существование России, в качестве инструмента в ход как раз и пойдут бедные Доры Бриллиант, готовые отправиться с бомбой на теракт. И не обязательно это должны быть бедные еврейки. Уж нам-то известно, что представительницы горских народов взрываются ничуть не хуже, а даже лучше. И если Савинков совершенно случайно нашел одну смертницу, то при творческом развитии этого метода его последователи смогут найти достаточно большое количество женщин (вне зависимости от их национальности), которым в силу религиозного фанатизма и нищеты депрессивных местечек, из которых они родом, будет не дорога ни своя, ни чужая жизнь.

Понятно, что одними усилиями органов государственной безопасности эту самую государственную безопасность не защитить. Необходима согласованная работа всех государственных органов и, самое главное, чтобы проводимая ими политика была в интересах большей части нашего народа, а не только узкого слоя политической и экономической элиты. Каждому подданному русского царя следует понимать, что наша служба защищает не только этого царя вместе с узким слоем элиты, но и его самого, его родственников, друзей и соседей. При поддержке основной народной массы и сознательно-патриотической части общества наши возможности существенно расширятся, в противном же случае мы рискуем погрязнуть в рутине хватания и непущания, как старая охранка, которая в конце концов допустила, что царя свергли его же собственные министры и генералы.

Кроме того, терроризм – это только частный случай враждебного воздействия, помимо него в качестве основных угроз существует методика внедрения в ряды российской элиты агентов влияния (франколобби и англолобби). Экономические диверсии, в том числе и за счет инспирирования забастовочного движения. Надо очень четко различать моменты, когда рабочие борются за свои права и когда под видом этой борьбы некие лица, остающиеся за кадром, наносят удар по российской экономике или бизнесу конкурентов – а значит, опять же по российской экономике… Кроме того, не стоит забывать о борцах за свержение самодержавия, хоть с леворадикального, хоть с праволиберального фланга, а также защитников маленьких и гордых народов, которым на самом деле плевать на своих подзащитных. Для них главное, чтобы эта борьба как можно сильнее ослабила и обескровила их главного геополитического конкурента.

Но с любой из этих угроз легче и проще бороться при народной поддержке, чем при народном сопротивлении, а такие вот Доры Бриллиант это тоже часть нашего народа, несмотря на то, что они думают иначе. Они же не прилетели к нам с Венеры и не вылезли из-под земли подобно грибам после дождя. Безнадежных, как Азеф, Бронштейн-Троцкий или Парвус, требуется обнулять, за души остальных можно и побороться. По-настоящему так называемый еврейский вопрос еще две тысячи лет назад решил Иисус Христос, когда сказал, что для Бога нет ни эллина, ни иудея. Этой истины стоит придерживаться и нам. Каждого человека стоит судить только в меру его личных заслуг и прегрешений, и не иначе. А те, кто прежде был грешен, но не ведал, что творит, еще могут успеть осознать это, покаяться, загладить свою вину, и тем самым спастись – как в этой земной жизни, так и в будущей вечной жизни своей бессмертной души. Да, именно в таком духе и буду писать рапорт, посвященный этому вопросу и предназначенный лечь на стол будущей императрицы Ольги Александровны, которая прибудет в Петербург к концу месяца.

Приняв окончательное решение, я встал со стула, тут же подхваченного тюремным надзирателем, и уже было развернувшись, приготовился выйти из одиночной палаты тюремной больницы, своими габаритами больше напоминавшей гроб повышенной комфортности, но был неожиданно остановлен чуть хриплым голосом Доры Бриллиант, которая все время, что я размышлял, внимательно наблюдала за мной исподлобья.

– Господин Мартынов, – сказала она, – вы, кажется, пришли снять с меня допрос, но за все время не проронили ни слова. Почему так?

– Да нет, госпожа Бриллиант, – ответил я в тон ей, обернувшись от дверей, – у меня и в мыслях не было снимать с вас допрос, ведь следствие закончено, все соучастники задержаны и приговор вынесен. Так уж получилось, что я с самого начала знал об этом деле значительно больше, чем вы можете предположить, а потому допрашивать вас мне было без надобности. Я пришел сюда не для допроса, а чтобы подумать о том, что делать с вами и такими как вы, по результатам этого дела, да и вообще. А думать всегда проще, когда объект твоих размышлений сидит напротив, пялится черными, как перезрелые сливы, глазами и терпеливо молчит. Ненавижу болтливых женщин и, наверное, поэтому вы мне чем-то симпатичны.

– И до чего вы додумались, господин Мартынов? – с деланным равнодушием спросила Дора Бриллиант. – Неужели я представляю для вас хоть какой-то интерес, даже после того, как все уже закончилось и бумаги сданы в архив? Сказать честно, я тоже не люблю лишней болтовни, но это первое посещение за три дня, если не считать надзирательниц, которые через окошко подают мне подносы с едой. Но они не люди, а буквально какие-то механизмы, которые делают свою работу холодно и равнодушно. Вы хоть ответили на мой вопрос, а они молчали как глухонемые.

Дослушав эту тираду, концовка которой была приправлена изрядной дозой обиды, я пожал плечами и ответил:

– На самом деле, Дора, у вас есть два пути. Первый из них заключается в том, что вы продолжаете упорствовать в своих заблуждениях, и тогда в таком режиме полной изоляции вы находитесь в этой комнатке до самых родов. Потом ребенка у вас сразу забирают в приют, а вас отправляют по этапу на вечную каторгу, после чего вы можете забыть о том, что у вас были сын или дочь. Второй путь заключается в том, что вы раскаиваетесь и встаете на путь исправления – и после этого в вашей судьбе возможны благоприятные перемены. Например, пожизненная каторга будет заменена для вас ссылкой, которую вы будете проходить по месту исправления, и ребенок тоже останется с вами. А как только вы полностью искупите свою вину, то сможете зажить полноценной жизнью свободного человека… Не торопитесь давать ответ, я подожду день, два или три… если решение как следует не обдумано, его не стоит считать полноценным. До свиданья, Дора, я сам зайду к вам, когда пойму, что вы созрели для нового разговора.

С этими словами я развернулся на каблуках и при роковом молчании моей подопечной удалился прочь. За моей спиной лязгнул замок, и наступила тишина.

* * *

14 июля 1904 года, полдень. Литерный поезд Владивосток-Санкт-Петербург, станция Маньчжурия, граница Российской империи.

Великая Княгиня Ольга Александровна Романова.

Тудух-тудух-тудух – стучат колеса, отмеряя наш путь на запад. Каждый удар колеса по стыкам рельсов означает, что мы еще на четыре сажени стали ближе к Санкт-Петербургу, изнуренному ожиданием Ники, и к той великой ответственности, которую я собираюсь взвалить на свои слабые женские плечи. Еще две недели в пути – и все. Для меня это время не будет потрачено впустую. За эти дни я должна окончательно попрощаться с той прежней испуганной девочкой, которая ощутила себя совершенно беззащитной со смертью любимого Папа, и приготовиться к встрече с Ольгой-императрицей, будущей хозяйкой Земли Русской и Матерью Отечества. Время от времени та, будущая, Ольга оттесняет меня прежнюю, выходя на первый план, и тогда я начинаю опасаться, что это состояние преобладания целесообразности над человеческими чувствами во мне будет прогрессировать все больше и больше.

Павел Павлович говорит, что тут все правильно. Со всем пылом души я должна любить свою Страну и свой Народ, а к отдельным людям мне следует относиться исключительно исходя из соображений справедливости. Теперь мне необходимо помнить, что награда может быть только после подвига, и что с того, кому много дадено, и спрашивать надо по верхней планке. И самое главное, что воровать у государства, несмотря на титул и общественное положение, это так нехорошо, что приводит к летальному исходу. И тут же возникает вопрос, смогу ли я подписать смертный приговор за пару украденных миллионов кому-то вроде Сандро или у меня не поднимется рука на человека из моего круга? Лучше бы, конечно, чтобы поднялась, потому что с прощения высокопоставленных мерзавцев и начинается распад государства. Исключение в принципе справедливости можно делать только для слабых и убогих – например, по отношению к голодному сироте, укравшему булку хлеба; напротив, деткам повешенного коррупционера или казнокрада следует до дна испивать положенную чашу цикуты.

У Дарьи Михайловны взгляд на эти вещи похожий, но все же не совсем такой, как у Павла Павловича. Она во время своей прошлой военной карьеры много раз видела врагов России в перекрестье оптического прицела, была ранена и прошла все, что с этим связано. По ее мнению, кровь, пролитая за родину, смывает все грехи, или, по крайней мере, большую их часть, поэтому в военное время смертную казнь стоит заменять штрафными ротами, а в мирные дни я как императрица должна миловать тех, кто уже хотя бы один раз воевал и проливал кровь за отчизну. Исключение из этого правила может быть только одно – измена Родине, карать за которую следует по всей строгости, невзирая на прошлые заслуги. Нет и не может быть таких заслуг, которые бы оправдали предательство государственных интересов. И с этим я тоже согласна.

Несмотря на десятилетнюю разницу в возрасте, мы с Дарьей Михайловной все больше и больше становимся добрыми подругами. В истории России уже была такая женская пара на самых верхах, состоявшая из императрицы Екатерины Великой и ее приятельницы Воронцовой-Дашковой. Правда, там было немного другое. Екатерина Воронцова-Дашкова в своем альянсе с Екатериной больше преследовала меркантильные карьерные цели, чем истинно сдружилась с великой императрицей. У нас же с Дарьей Михайловной все совсем не так. Мы действительно испытываем друг к другу истинную симпатию, и я вижу, что в силу своего воспитания моя новая подруга не видит разницы между просто Ольгой и будущей государыней-императрицей Ольгой Александровной. Возможно, это и к лучшему, ведь должен же будет кто-то обдирать нарастающий на мне слой бронзовой патины и позолоты.

К тому же, в отличие от Екатерины Великой – женщины вдовой, а потому вдоволь развлекавшейся с куртизанами – я в самом ближайшем будущем собираюсь замуж, и моя подруга тоже. Ну а поскольку ее будущий муж будет играть в Империи не последнюю роль, то и Дарья Михайловна сможет вполне официально стать моей статс-дамой и одновременно наперсницей. В некоторых случаях поверять свои тайны и просить совета все же удобнее у такой же женщины как я, а не у Павла Павловича, будь он хоть в сто раз умнее, чем Дарья Михайловна. А если кто будет распускать о нас свой грязный язык, то для таких мерзавцев в Санкт-Петербурге есть Петропавловская крепость, а в ней – штаб-квартира СИБ. В подвалах места на всех болтунов хватит. Ну а пока мы делим одно купе на двоих и время незаметно течет в беседах.

Вот и сейчас мы разговариваем. Конечно же, все началось с обсуждения планов на ближайшее будущее. Вот приедем мы в Петербург, и что тогда? У Дарьи Михайловны и Павла Павловича там нет ни кола ни двора, вот я и предложила им поселиться на постоянной основе в том доме на Сергиевской улице[20], который Ники подарил мне после замужества. Это был мой и только мой дом, и после развода я имела полное право распоряжаться им по своему усмотрению, тем более что Ники, раздосадованный таким поворотом дел, повелел моему бывшему мужу покинуть пределы Российской империи и больше никогда тут не появляться.

Услышав это предложение, Дарья Михайловна даже замахала руками. Мол, нет, нет и еще раз нет. Для нас это слишком роскошно, и вообще, что мы будем делать с таким огромным доминой?

Скромные они, слов нет, привыкли ютиться по комнатушкам. И даже Павел Павлович, хоть у себя там он был немаленьким человеком, вкусы имеет скорее минималистские. В подобном здании он, скорее всего, разместил бы государственное учреждение или научный институт. Использовать подобный дворец для собственного жилья он считает слишком роскошным.

– Дорогая Дарья Михайловна, – с улыбочкой произнесла я, – ваш будущий муж, как канцлер империи, будет являться лицом первого класса табели о рангах, и должен будет проживать в соответствующих его статусу апартаментах, не ниже дворцового уровня. При этом не будет возбраняться, если он совместит приятное с полезным, превратив большую часть своего дворца в присутственное место… Ну а пока я могу просто пригласить друзей погостить в моем доме, даже если сама не буду жить под его крышей.

– Но это же ваш дом, Ольга, – возразила мне Дарья, – брат подарил его вам для того, чтобы вы могли создать собственную семью…

– Нет, Дарья, – отрицательно покачала я головой, – приводить в тот дом Александра Владимировича я не считаю возможным, да и он сам не согласится, потому что гордый. Тем более моим жильем в ближайшее время до конца жизни станут Зимний дворец и Гатчина. К тому же у меня не получилось свить под кровлей того дома уютное семейное гнездышко; надеюсь, что вы, Дарья в этом отношении будете счастливее меня. И торопитесь управиться со свадьбой до того, как Павлу Павловичу придется вступать в должность. Времени с того момента у него не будет даже на то, чтобы прилично выспаться…

И тут меня осенило. Решение было таким простым, а мне оно почему-то не приходила в голову. Шуба или шапка с царского плеча в качестве награды для Павла Павловича – это мелко, но вот царская свадьба будет моему Наставнику в самый раз. Да и Дарье Михайловне должно понравиться. К тому же господина Одинцова потребуется выводить «в свет», и такое мероприятие как свадьба будет тому лучшим поводом.

– Послушайте Дарья, – сказала я, – а почему бы нам не организовать двойную свадьбу? В любом случае, еще до того, как Ники оставит мне трон, я уже должна быть в законном браке, и вам тоже лучше пожениться до этого знаменательного момента. Только вот медового месяца, скорее всего, не будет: как говорит мой Александр Владимирович, в бой нам придется кидаться прямо с марша.

– Ничего страшного, Ольга, – кивнула Дарья Михайловна, – нам не привыкать идти после марша прямо в бой. На самом деле я вам очень благодарна за это предложение, ибо мой Павел Павлович относится к этой идее весьма прохладно. То он говорит, что боится умереть слишком рано и оставить меня вдовой, то у него на такие мелочи просто нет времени. Вот и живем во грехе все четыре месяца, пока мы здесь, в вашем мире…

– А до этого? – с естественным женским любопытством спросила я.

– Нет, – отрицательно покачала головой Дарья Михайловна, – я любила Павла Павловича, можно сказать, всегда, а он видел во мне только надежного сотрудника и верного боевого товарища. Если бы ТАМ мы расстались, он бы ушел к вам, а я осталась – я бы, наверное, сразу умерла, потому что мне больше незачем было бы жить, но Бог захотел сделать так, чтобы и я и он попали к вам и смогли начать все с чистого листа. Ведь ТАМ я даже не рассчитывала не то что на свадьбу, но даже на простую человеческую взаимность. Спецпредставитель президента – это рыцарь без страха и упрека, человек, лишенный обычных человеческих слабостей, герой, сердце которого надежно прикрыто бронежилетом. Ведь там по миру ходит много всякой погани, всегда готовой шантажировать свою жертву жизнями дорогих для него людей. Да и здесь. Помнишь, как совсем недавно англичане собирались захватить вас с Михаилом в плен и под угрозой вашим жизням требовать от императора Николая изменения политики Российской империи?

– Помню, – подтвердила я, – и никогда им этого не забуду. Эти мерзавцы собирались убить всех, кого бы посчитали мелкими сошками, а вас с Павлом Павловичем подвергнуть жестоким пыткам только для того, чтобы узнать некие «тайны». Теперь пусть они пеняют только на себя, ибо как аукнется, так и откликнется, а посеявший ветер обязательно пожнет бурю.

– Да, Ольга, – кивнула в ответ Дарья Михайловна, – только тут это была, так сказать, проба пера, а там, у нас, подобное безобразие вошло в норму вещей. Понятия о гуманизме, совести и чести в политике англосаксами надежно забыты, вместо них господствует голая целесообразность и беспринципность. Если им не за что зацепиться, то в ход идут грязные и кровавые провокации. Вот если самих британцев или американцев прихватывали на паленом – тогда поднимался хай до небес по поводу того, какие мы, русские, жестокие, нецивилизованные и негуманные. Причем больше будут кричать не сами янки и британцы, а их прикормленные либеральные общечеловеки. У вас тут, кстати, тоже такие имеются, и даже в большем количестве, чем это полезно для здоровья.

– Не беспокойтесь, Дарья, – ответила я, – этим вопросом мы тоже займемся. А сейчас давайте вернемся к нашим баранам. Так, значит, вы согласны на двойную свадьбу? Конечно, я понимаю, что, кроме вас, право голоса есть еще и у Павла Павловича, но с ним я поговорю отдельно. Если вы не будете против, то, думаю, он тоже согласится.

– Конечно же, я согласна, – сказала мне Дарья, – и буду очень-очень рада, что мы сделаем это вместе…

В это время наш поезд, не останавливаясь, проследовал через станцию Маньчжурия; вот за окном мелькнул пограничный столб с двуглавым орлом, и с этого момента чужая (пусть и арендованная) земля осталась позади и мы въехали на территорию Российской империи. Казалось оттого, что мы пересекли некую невидимую черту, небо над нами стало голубе, солнце ярче (хотя куда уже больше), а пожухлая от летней жары трава приобрела оттенок свежей зелени. И настроение у меня от этого стало соответствующим, праздничным и приподнятым.

– Знаешь, Дарья, – радостно воскликнула я, – я тоже очень рада – тому, что ты рада. Мы же все-таки с тобой подруги, причем настоящие, а не такие, которые объединились против третьей соперницы. Благодаря тебе я впервые почувствовала себя красивой женщиной, а то ведь раньше все считали меня ужасной уродиной и говорили, что единственное, что во мне есть красивого – это глаза. Теперь я нравлюсь моему Александру Владимировичу, а самое главное – нравлюсь себе. А еще ты даешь мне советы. Пусть не такие, как Павел Павлович, но тоже очень важные и нужные. Большое тебе за это спасибо, Дарья, и я хочу, чтобы у тебя действительно все было хорошо.

– Спасибо на добром слове, Ольга, – искренне ответила мне Дарья Михайловна, потом чуть помялась и добавила: – Но вот ведь какое дело – я хотела бы обсудить с тобой еще один вопрос, который считаю для себя первоочередным.

– Я тебя слушаю, Дарья, – сказала я, – и с радостью поговорю на любую интересующую тебя тему.

Дарья Михайловна на некоторое время сделала паузу, будто собираясь с мыслями, а потом заговорила официальным высоким штилем, медленно и весомо:

– Ваше Императорское Высочество, я хочу поговорить с вами о нас, о женщинах, точнее, о положении женщин в Российское империи, которое только едва лучше того, какое те имеют в магометанских странах, где они пока еще являются рабынями, принадлежащими отцу или мужу. В России, разумеется, такого нет, но все равно права женщин значительно отличаются от прав мужчин того же возраста или сословия. Во-первых – женщина практически лишена права на получение высшего образование. Бестужевские курсы не в счет, потому что это единственное подобное заведение на всю Россию, к тому же неполноценное, без права сдачи экзаменов[21], а значит, вместо нормального диплома выдающее филькину грамоту о «прослушивании курсов». Во-вторых – если даже российская женщина получила высшее образование за границей и имеет полноценный университетский диплом, она не имеет права трудоустроиться в соответствии с полученной специальностью, а значит, хочешь не хочешь, уделом работающих женщин остается низкооплачиваемый неквалифицированный труд. В-третьих – даже в случае с этим низкооплачиваемым трудом работающей женщине платят едва ли половину того, что зарабатывают ее коллеги мужского пола. Огромнейшая выгода для так называемых предпринимателей иметь за воротами своих фабрик огромную армию работниц, готовых трудиться по шестнадцать часов в день за сущие гроши. Если вы, Ольга, не сможете исправить эти три больших изъяна в российской действительности, Россия никогда не преодолеет отставание от развитых стран, ибо мы, женщины, это половина российского народа.

Ну что тут можно сказать? Права Дарья Михайловна по всем статьям. Ведь мы, женщины ничуть не глупее мужчин, и при этом превосходим их в терпении и внимании. А сила, которой у них больше – еще не самое главное, ведь недаром же говорят: «сила есть – ума не надо». Что касается заданных ею вопросов по существу, то проще всего решить вопрос женского высшего образования. Для этого достаточно разрешить «бестужевкам» сдавать экзамены за университетский курс, а в обычных «мужских» университетах открывать женские группы. А дальше все сделает так называемая «прогрессивная» профессура – в деле развития высшего женского образования ее еще придется придерживать, а не пришпоривать. Пока этого хватит, а дальше будет видно. Сейчас, когда в России неграмотны восемьдесят процентов женщин и шестьдесят процентов мужчин, нужно сначала решить эту задачу, и только потом двигаться дальше. Но без женского высшего образования тут все-таки не обойтись, потому что по опыту будущего мне уже известно, что лучшие школьные учителя – это женщины.

Правда, при этом мне предстоит выдержать небольшую войну с господином Победоносцевым и прочими сторонниками «подмораживания»[22] России, но это уж я как-нибудь переживу. Дедушка старенький и все равно скоро помрет, а кроме этого, должен же он понимать, что бесконечно подмораживать Россию не получится, и рано или поздно все замороженное расплывется противной липкой грязью. Победоносцеву хорошо – он помрет раньше и не увидит, как все тонет в липкой трясине тотального неверия, а я-то знаю, что правильная государственная политика в этом плане, как между Сциллой и Харибдой, должна проскочить между консерватизмом, сохраняющим устои общества, и реформами, обеспечивающими возможность его развития.

Но дать женщинам высшее образование это только полдела. Гораздо сложнее сделать так, чтобы эти образованные женщины были востребованы в учреждениях и ведомствах. Начальники, от которых зависит, кого принимать на службу – все больше люди старшего возраста, консервативно настроенные и не желающие никаких перемен, а потому при прочих равных (или даже не равных) будут отдавать предпочтение соискателям мужского пола. А то женщины существа ненадежные – выходят замуж, беременеют и так далее. Одним словом, сегодня работник есть, а завтра нет. Исправить ситуацию быстро тут невозможно, разве что вводить квоту – например, на женщин-делопроизводительниц или женщин-адвокатов, но это путь в никуда. Позитивная дискриминация – это та же дискриминация, вне зависимости от уровня позитивности. Единственный способ при создании всеобщего образования и всеобщего медицинского обеспечения – создать такой дефицит учителей, фельдшеров и врачей, чтобы на вакантные должности брали всех подряд, невзирая на пол и возраст. А ведь так оно и выйдет, разве что этот процесс придется дополнительно регулировать: открывать, например, учительские и фельдшерские курсы, которые будут готовить из вчерашних гимназисток недостающие кадры, которые уже потом, заочно, можно будет доучивать до высшего образования.

Но самая тяжелая задача – это добиться для женщин хотя бы примерно равной оплаты за труд по сравнению с мужчинами. Тут мало будет одного моего повеления, потребуется каждодневный мелочный контроль за положение дел, и в первую очередь со стороны министерства труда. А оно, это министерство, укомплектовано сейчас таким рабочим персоналом, что его инспекторы прямо у себя под носом не замечают тяжелейших нарушений закона, лишь бы им заносили небольшую мзду. Как они при таких условиях будут защищать права работающих женщин, я совершенно не представляю. Скорее всего, никак. Единственным выходом будет переукомплектование министерства труда теми людьми, которые будут «гореть» на своей работе. А это всякого рода «друзья рабочего класса» – они будут выискивать тех, кто творит несправедливость в охране труда, и выводить их на чистую воду. А это значит, что на эту службу придется привлекать вчерашних революционеров и борцов за справедливость. Пусть делают то же самое, но на благо государства. Впрочем, это тяжелый, долгий и нудный путь, который, впрочем, мы неизбежно должны пройти, потому что, как Дарья сказала, иначе никак. Если мы в ближайшие десять-пятнадцать лет не догоним Европу по всем основным показателям, нас просто сожрут в очередной мировой войне. Похоже, что именно мне придется принимать у Ники страну, где две трети населения живут натуральным хозяйством, жгут лучину и пашут сохой, чтобы лет через пятьдесят сдать своему внуку-правнуку одну из двух мировых сверхдержав. Я в это верю – и буду делать все, чтобы так оно и случилось.

* * *

17 июля 1904 года, 14:20. Берингов пролив, Борт атомного подводного крейсера К-419 «Кузбасс», положение надводное, крейсерский ход 12 узлов.

Писатель и журналист, Джон Гриффит Чейни, он же Джек Лондон.

Подводный корабль русских из будущего форсирует Берингов пролив в надводном положении. Сразу после всплытия командир корабля мистер Степанов предложил мне подняться наверх, на рубку. А тут красота – небо высокое, бледное до прозрачности, только кое-где изляпанное легкими перистыми облаками, температура воздуха для этих мест самая летняя, где-то пятьдесят пять градусов по Фаренгейту (плюс четырнадцать по Цельсию). Вода на удивление лазурно-голубая, а не серо-стального цвета, как это бывает в северных морях, когда погода портится. По левому борту у нас лежит зеленая, с проплешинами снега в распадках, тундра Чукотки, по правому борту – такая же тундра Аляски; прямо по курсу – идущий мателотом подводный корабль «Иркутск», а за ним маячит его Полярное Величество Северный Ледовитый океан. Первая часть маршрута позади, впереди две тысячи миль под арктическими льдами, которые в настоящий момент маячат впереди.

Я уже четыре месяца наблюдаю за этими русскими из будущего, вижу, как они живут, воюют, а также делают другие дела. Кроме того, я стараюсь понять, что они ценят как истинно важное, а что отбрасывают в сторону, как не имеющее большого значения. Получилось, что ценят они такие человеческие качества, как честность, совесть и ум, а за ненадобностью отбрасывают деньги. Нет, они не из тех сумасшедших, которые отрицают деньги вообще и хотят снова ввергнуть мир в эпоху натурального обмена. Совсем нет. Они их ценят только как мерило произведенного труда, но, например, никогда не будут рисковать за них жизнью. Зачем? Ведь для этого есть более серьезные поводы, чем шуршащие бумажки с портретами мертвых президентов. Например, защита своей страны от напавшего на нее врага.

Моим читателям, наверное, трудно будет это понять, потому что на Америку за всю историю ее существования никто не нападал. Это мы сами, когда нашим плантаторам была нужна земля, начинали войны с индейцами, без всякого успеха пытались отобрать у англичан Канаду и вдвое уменьшили территорию Мексики. Даже там, на далекой английской прародине, попытки вторжений на острова носили единичный характер. Успешно на британской земле высаживались римляне, англы и саксы, а также покончивший с их владычеством Вильгельм Завоеватель – его высадка была последней и произошла тысячу лет назад, и с тех пор все закончилось. Отразив вторжение Великой армады, наши английские предки сами стали агрессорами, захватив по всему миру огромное количество земель.

А русские, наоборот, всю свою историю, которая вдесятеро длиннее американской, были вынуждены отбиваться от наседающих со всех сторон жестоких врагов, по сравнению с которыми самые дикие индейцы кажутся добрыми христианами. Их история начинается во мгле веков, примерно тогда же, когда семь англосаксонских королевств отбивались от натиска норманнов. Тысяча лет жестоких войн, когда каждый следующий враг оказывался хуже предыдущего, создала совершенно особенный русский национальный характер. Способ расширения государства у русских тоже не такой, как у других стран. Сначала следует нашествие, а потом русские начинают с напавшими долгую и изнурительную войну, которая может продолжаться несколько сотен лет, но непременно заканчивается полным разгромом врага и включением его территории с состав великой российской державы.

Русские терпеливы и умны. Кусочек за кусочком они будут отбирать у врага его территории – до тех пор, пока тот не ослабеет и сам не падет к их ногам. Так было с блистательной Польшей, некогда соперничавшей с Московским царством за контроль над просторами Восточной Европы. Польши больше нет, она расчленена между Россией, Австро-Венгрией и Пруссией, ныне Германией. Так было со Швецией, которая потеряла все свои земли на восточном берегу Балтийского моря и сохранилась как государство только ценой отказа от активной политики. На пути к подобному исходу находится и Турция, некогда самый страшный враг русской державы. Расчленить это государство и поглотить его территорию русские могут уже во время следующей войны, если только за несчастного Больного человека Европы не вступится коалиция сильных европейских держав. Теперь на русских рискнул напасть молодой азиатский хищник, видимо, посчитавший, что может безнаказанно вырвать пару кусков мяса из боков огрузневшего монстра. Итог закономерен. Японский флот на дне, армия разгромлена, а правители подписывают унизительный для них Цусимский договор. У русских на этот счет есть даже особая поговорка «пошел по шерсть, а вернулся стриженным».

По обрывкам разговоров и той скудной, тщательно отмеренной информации, которую мне сообщают официально, я понимаю, что японцам еще повезло. После попытки нападения британской эскадры на острова Эллиота русские торопятся развернуться лицом к европейским делам, и поэтому не стали высаживать на Японских островах десанты и требовать капитуляции от Японского императора на пепелище его сгоревшей столицы. А ведь они могли бы – будь у них лишний год, чтобы закончить войну подобным образом. Я спрашивал у мистера Одинцова, почему японцы не заупрямились и не вынудили русских завершить войну подобным образом, и он ответил, что не в обычаях японцев вести войну со стихийными бедствиями неодолимой силы, вроде тайфунов, землетрясений, цунами и извержений вулканов. Бороться с такими напастями бесполезно, считают они, их надо просто избегать, а если это невозможно, то постараться переждать. Вмешательство русских из будущего они восприняли как раз как такое стихийное бедствие, которое невозможно победить. То есть сначала, пока у них еще было чем воевать, они пытались оказывать сопротивление, а потом, когда возможности воевать оказались исчерпаны, согласились на первое же разумное мирное предложение русских.

И вот теперь, стоя на палубе русского подводного корабля, я задаю сам себе вопрос – какая держава следующей рискнет испытать на себе и русское терпение, и русскую ярость, которая проявляется в тот момент, когда терпение заканчивается? Естественным врагом русских являются англичане, но они после уничтожения их эскадры у островов Эллиота пока притихли, а все остальные находятся в раздумьях. Я задавал этот вопрос мистеру Одинцову, и он ответил буквально следующее:

«Понимаешь, Джек, мир сейчас подошел к такому состоянию, когда ничейных территорий на планете Земля не осталось. Все земли, которые хоть чего-нибудь стоят, поделены между ведущими мировыми игроками и теми, кто был таковыми в прошлом. Теперь для того, чтобы увеличить норму прибыли, европейским капиталистам нужны новые источники дешевого сырья и новые рынки сбыта. Но свободных земель, как я уже говорил, в мире не осталось. В двадцатом веке новые территории уже нельзя просто застолбить, как это делалось в прежние века; теперь за них требуется воевать с другими такими же европейскими державами.

Первой на этот путь встала именно ваша страна, под шумок с легкостью разгромившая Испанию и захватившая контроль над Кубой и Филиппинами. Быстро развивающейся американской промышленности требовалось дешевое колониальное сырье, и она его получила. При этом у ваших правителей не возникло даже мысли о том, чтобы высаживать десант в Испании и захватывать Мадрид. Зачем такие сложности, если цель войны уже достигнута и от поверженной жертвы можно даже не ждать попытки реванша. Мозги европейских стратегов устроены совершенно по-другому. С тех пор как распалась империя Карла Великого, европейские страны ощущают себя крысами, запертыми внутри канатного ящика, и ведут себя соответственно. Девяносто процентов всех войн эти страны вели между собой, и исключения только подтверждали правила. Зачем где-то на другом краю земли воевать за колонии, когда можно сокрушить находящуюся поблизости европейскую державу и получить ее колонии в виде контрибуции при заключении мирного договора? Поэтому следующая война будет общеевропейской, и на кону будет стоять не больше и не меньше как мировое господство. Последний раз подобную попытку захватить гегемонию в Европе совершал Наполеон, и кончилась она для него и для Франции весьма печально… Сейчас, когда память о тех событиях уже подвыветрилась, европейские страны присматриваются друг к другу и определяют, кого назначить наиболее удобной жертвой, а кого самой вероятной угрозой… Во второй номинации сейчас, безусловно, лидирует Германия, являющаяся естественным врагом Франции и Британии, а что касается жертвы, за счет которой будет осуществлен новый виток капиталистического развития… – Немного помолчав, мистер Одинцов добавил: – В любом случае, после победы над Японией Россия из категории возможных жертв уже вышла, к тому же нам не нужны чужие колонии, и таскать каштаны из огня для любой из европейских стран мы тоже не собираемся. Союз с Францией будет расторгнут. Нам не нужны такие союзники, которые бросают нас в самый трудный момент. Пусть французы, немцы, британцы, австрийцы, итальянцы и прочие воюют между собой, если им так нравится, а мы останемся нейтральными и будем стоять над схваткой, которая нам совсем неинтересна. Но пусть поберегутся те, кто примет наше миролюбие за мнимую слабость. Те, кто совершат такую ошибку, жестоко об этом пожалеют. Можете так об этом и написать – в будущем Россия намерена соблюдать строжайший вооруженный нейтралитет, но любая страна, которая попробует затронуть ее интересы, жестоко об этом пожалеет…»

Вот я и подумал, что если кто и способен принять миролюбие за слабость, так это наши американские правящие круги, которые уже не раз сами развязывали войны со странами, не сделавшими им ничего плохого. Случиться это может в тот момент, когда жадность наших банкиров станет больше осторожности наших политиков и военных. Да и с чего им быть осторожными, ведь последнее поражение от англичан наши войска потерпели как раз в то время, когда в Европе гремели наполеоновские войны? В случае если жертвой нападения будет избрана Россия – Боже, спаси нашу Америку, ибо больше никто спасти ее окажется не в состоянии.

Часть 19. Возвращение в Санкт-Петербург

19 июля 1904 года, вечер. Великобритания, Лондон, Даунинг-стрит 10.

Генри Кэмпбелл-Баннерман, лидер либеральной партии в Парламенте и свежеиспеченный премьер-министр Его Величества.

Еще утром Генри Кэмпбелл-Баннерман был лидером парламентской оппозиции, борцом за все хорошее против всего плохого и главным критиком правящего премьера Артура Бальфура и его кабинета, а вечером он уже сам получил в руки вожжи и стал премьер-министром Его Величества. Нельзя сказать, что это случилось совсем неожиданно. Признаки того, что недовольство предыдущим правительством перехлестывает через край, были видны невооруженным взглядом. Газеты шипели и плевались ядом, парламентарии глухо роптали, члены правительства один за другим отказывали в поддержке своему премьеру, и только народ безмолвствовал. На то он и народ, о своей роли в управлении Британии он вспоминает только тогда, когда в британских портах перестают швартоваться корабли с хлебом и колониальными товарами, а в окрестные моря начинают просто кишеть вражескими каперами.

Правда, что-то такое робко вякнули родственники военных моряков, служивших на кораблях китайской станции, потребовавшие расследования и компенсаций. Но их голоса утонули в громком газетном гвалте, когда все издания, независимо от их направленности требовали расследовать инцидент при Эллиотах, но только исходя не из шкурных желаний маленьких людей, а из интересов Великой Британской Империи. К тому же это весьма неоднозначное деяние британского флота вызвало резкую реакцию сопредельных держав, опасавшихся за свои заморские владения. Казалось, возвращаются времена Френсиса Дрейка и Джона Хокинса, когда Британия силой оружия на морях брала все, что ей понравится. Теперь по всей Европе слышится лязг передергиваемых затворов и наблюдается тревожная суета на военно-морских базах. Наибольшее беспокойство проявило одно мощное европейское государство с очень маленькими заморскими территориями, но при этом о с очень большими амбициями.

Узнав об инциденте при Эллиотах и его итогах, кайзер Вильгельм произнес в рейхстаге энергичную речь, потребовав дополнительных инвестиций – то есть, простите, ассигнований на военно-морской флот. Кроме того, он заявил, что приказал адмиралу Тирпицу запланировать на конец июля большие морские маневры, и не где-нибудь на Балтике, подальше от английских глаз, а прямо в Северном море, под носом у британского флота. На эти маневры были также приглашены корабли русского Балтийского флота: эскадренный броненосец «Император Александр III», эскадренный броненосец «Ослябя», а также крейсера «Аврора», «Олег» и «Светлана» – то есть те современные корабли, которые к лету 1904 года были уже полностью достроены и находились в боеготовом состоянии.

Но в самом двусмысленном положении оказались французы, не знающие, куда им податься. То ли к Британии, договор с которой обеспечивает безопасность африканских колоний, но в тоже время не защитит от германских гренадер, уже горланящих воинственные песни за Рейном. То ли к России, которая способна гарантировать ненападение германцев, но тогда, в свою очередь, плакали французские колонии. К тому же неизвестно – после отказа Франции поддержать их в войне против Японии примут ли русские обратно к себе блудного попугая. Император Николай (вот пготивный) по этому вопросу упорно отмалчивается, из-за чего на набережной Кэ д'Орсе[23] уже готовы впасть в истерику[24]. Британии же еще предстояло решить, какой из двух вариантов ей более выгоден. Без приданого в виде франко-русского союза Франция была Британии неинтересна. И в то же время британскому Форин Офису пока было непонятно, как далеко пойдут французы в замаливании своих грехов перед русскими. Не получится ли так, что об англо-французском «Сердечном Согласии»[25] можно будет забыть не на несколько лет, а уже навечно, ибо французы, напуганные грохотом прусских военных барабанов за Рейном, сделаются послушными любому повелительному окрику из Петербурга.

К тому же новый премьер не знал, какую политику теперь должна проводить сама Великобритания. Его предшественник, уходя в отставку под депутатское топанье ногами и крики «Позор!» и «Долой!», оставил на своем месте большую кучу дерьма, разгребать которую теперь придется ему, Генри Кэмпбеллу-Баннерману. Виданное ли дело – отставленный премьер (как это обычно бывает) даже не стал лидером оппозиции, а под газетные вопли о расследовании и расправе покинув пост, вылетел из общественной жизни и политики отсиживаться в своем загородном имении. А все из-за того, что русские недолго думая вывалили перед газетчиками (в первую очередь германскими) все грязные подробности историй с подготовкой покушения на царя Николая и попыткой нападения британского флота на острова Эллиотов.

Живой британский адмирал, попавший в плен во время разбойного налета и теперь направо и налево дающий то показания следствию, то интервью журналистам – это вам не хухры-мухры. Бывший первый лорд адмиралтейства после такой истории уже застрелился, а его преемником выбрали человека, не имевшего к той истории никакого отношения. Аналогичное бурление говен происходило сейчас и в Форин Офисе, ибо инициатива об устранении русского самодержца исходила именно оттуда. Там, правда, пока никто не застрелился, но король Эдуард при назначении нового премьера уже выразил свое неудовольствие качеством британской дипломатии, не говоря уже о том, что покушение на любого из монархов, даже турецкого султана, это так плохо, что об этом нельзя даже думать. А ну как русским в качестве ответной любезности придет в голову поощрить ирландских фениев взорвать уже его, британского короля? Жизнь любого монарха священна и неприкосновенна, а иначе в мире наступит такой разгул терроризма, что хоть святых выноси.

В любом случае анонима Джона Доу при обнаружении ожидала хорошо намыленная веревка, а Кит Петти-Фицморис маркиз Лэнсдаун в качестве британского министра иностранных дел доживал последние дни, несмотря на то, что некогда тоже принадлежал к либеральной фракции. Поэтому теперь новому премьер-министру в первую очередь требовалось решить, кого следует назначить на ставшее вакантным место. Пока Кэмпбелл-Баннерман склонялся к кандидатуре своего старого соратника по либеральной партии Эдуарда Грея, десять лет назад, во времена четвертого премьерства Гладстона, исполнявшего обязанности заместителя министра иностранных дел. На настоящий момент этот весьма перспективный молодой (42 года) политик либеральной направленности депутатствовал в палате общин и являлся сторонником активной внешней политики и колониальной экспансии. В силу того, что Эдуард Грей никак не был запачкан действиями предыдущего кабинета, он сразу после назначения мог приступить к улаживанию ситуации в духе вечных британских интересов. Если у кого и может получиться загладить у русских послевкусие от действий предыдущего британского кабинета и постараться не допустить создания русско-германского союза, так это только у него.

А это была главная задача, стоявшая перед новым правительством. В настоящий момент Британия не имела ни искренних союзников, ни подчиненных младших партнеров, и была не готова сражаться с любым из своих соперников по отдельности, не говоря уже о противостоянии с гипотетическим Континентальным Альянсом, который мог возникнуть из русско-германского союза путем присоединения к нему… Франции. Ели британские дипломаты могли задумать и почти довести до воплощения французскую свадьбу с русским приданым, так почему германцам не может прийти в голову аналогичная идея, потребовать от русских, чтобы те привели французскую кобылу в их немецкую конюшню… В случае осуществления такого прогноза Великобританию неизбежно постигнет катастрофа. К такому альянсу немедленно присоединятся все те, кто имеет к просвещенным мореплавателям свои счеты.

Конечно, Британия обладает самым сильным военным флотом в мире, но большая часть боевых кораблей размазана по удаленным морям и служит для охраны самых протяженных морских коммуникаций в мире. В то же время ее основные противники (Германия и Россия), не имеющие жизненно значимых заморских территорий, будут способны сжать свои флоты в один кулак и ударить напрямую по британской Метрополии. На отсутствие сильных сухопутных армий эти две континентальные державы тоже не жалуются, так что следующим шагом после захвата господства в Северном море и Британском Канале (Ламанше) последуют десанты на побережье самих Британских островов. Сценарий в случае своего воплощения для Британии получается воистину апокалипсический.

К тому же, исходя из данных британской разведки, захват Цусимы был всего лишь репетицией гораздо более серьезных десантных операций на европейском театре военных действий. Именно поэтому созданную для этой операции бригаду морской пехоты после завершения войны с Японией не расформировали, а, напротив, спешно перебрасывают на Балтику, скорее всего, для того, чтобы по ее образцу наштамповать новых похожих десантных частей. Народа в русских селениях вполне хватит, а вот Британии отражать вторжение полуголых размалеванных боевой раскраской головорезов будет нечем. Предотвратить такое развитие событий требуется любой ценой, даже если понадобится отдать на флот последние пенсы и затянуть пояса. Новый первый морской лорд адмирал Фишер говорил, что у него в адмиралтействе лежит проект сверхброненосца, который даже в одиночку сможет противостоять целой вражеской эскадре. Да каждый такой корабль влетит в круглую сумму; но разве можно говорить о деньгах, когда на кону безопасность Империи?

* * *

20 июля 1904 года, 20:05. Северный полюс, Борт атомного подводного крейсера К-419 «Кузбасс», положение надводное.

Полярный исследователь и морской офицер Александр Васильевич Колчак.

Стоя на палубе подводного корабля, заваленной крошевом битого льда, я ошарашено осматривался по сторонам и не верил своим глазам. Северный Полюс – мечта всех российских, британских, американских и прочих полярников – лежал вокруг меня как на ладони. Бескрайние белые пространства во все стороны до горизонта, неяркое низкое солнце в белесоватом небе – и тишина, нарушаемая только свистом ветра. Чуть поодаль, в соседней полынье, надо льдом торчит черная рубка второго подводного корабля. Короткая остановка, чтобы осмотреться и понять, что Северный полюс теперь вполне достижим. Об этом мы с господином Степановым уже разговаривали, и не раз. Подводный корабль доставит экспедицию со всем ее имуществом, запасом продуктов, теплыми вещами, приборами и инструментами прямо в точку высадки на Полюсе, после чего начнется ее ледовый дрейф в сторону Гренландии. А там только успевай делать наблюдения…

Я вообще-то подобной идеей загорелся еще на Цусиме, когда впервые услышал о подводном походе подо льдами в стиле «Двадцати тысяч лье под водой». Тогда я сразу предложил по-быстрому собрать такую экспедицию из имеющихся под рукой храбрецов и фанатиков полярных путешествий (коих немало на русском императорском флоте) и вместе с ними отправиться в дрейфующее плавания во льдах. Но Александр Викторович (каперанг Степанов) на корню пресек мой неуместный энтузиазм. Мол, такую самодельную экспедицию он на Северный полюс, разумеется, доставит – пятьдесят процентов проблем долой, с этим он согласен. А дальше что? Ни найти нормальное полярное снаряжение (а это главное), ни провести специальные тренировки будущих участников по выживанию в арктических условиях тут не получится. Нет уж, отпевать нас как без вести пропавших он не хочет, а посему экспедицию целесообразнее отложить этак на год, и использовать это время для тщательной подготовки всего, что может понадобиться при подобном дрейфе. А тренироваться можно будет грядущей зимой на льду какого-нибудь из российских озер, каких немало в нашем Приполярье. Морозы и все прочее где-нибудь под Архангельском бывают ничуть не хуже, чем на полюсе. Если какой-то предмет экипировки и окажется непригодным, то в паре верст от ближайшего жилья это будет не так страшно, как посреди Ледовитого океана. И баста! Разговор окончен. Потренируйтесь сперва на кошках, Александр Васильевич, а потом посмотрим.

И хоть я считал себя уже опытным полярником, но все же не нашел, что на это возразить, ибо на полюс, собственно, ни я, ни кто-то из моих товарищей еще не замахивался. Так что сейчас у нас всего лишь ознакомительный визит на самую макушку планеты, с обещанием через год вернуться туда уже по-настоящему. Александр Викторович говорит, что кроме подводного корабля, сюда можно проникнуть на мощном ледоколе, способном ломать многолетние паковые льды, и по воздуху (после достаточного развития авиации). При этом он добавил, что на дирижабли он бы не полагался, ибо дующие над полярным океаном сильные ветры будут играть надувной сигарой как ребенок игрушкой. Аэропланы и только аэропланы, которые со временем превратятся в серьезные летательные машины, смогут относительно безопасно доставлять на Северный Полюс полярные экспедиции.

А сейчас… думаю, что затею с аэропланами лучше отложить лет на двадцать-тридцать; а вот построить сверхмощный ледокол теоретически возможно, хоть и стоить он будет как три перворанговых эскадренных броненосца. Но вот просто путешествовать на полюс на эдаком дорогущем корабле – это все равно что использовать тот же броненосец для рыбалки. Имея подобный корабль или лучше два, во весь рост можно поднимать задачу круглогодичной навигации по Северному морскому пути. С того же Дальнего востока в европейские моря общий путь можно сократить примерно вдвое, если идти через Суэцкий канал, и втрое, если огибать мыс Доброй Надежды. А это экономия времени, экономия топлива, а еще независимость от сующих нос во все щели британцев…

Британцы в частности, и вообще англосаксы – это тут, среди русских из будущего, такая больная тема, которой лучше не касаться. Мол, это великобританское государство изначально враждебно России и видит в ней только конкурента в борьбе за мировое господство, что на самом деле есть невероятная дурь. Зачем России, уже контролирующей одну пятую часть суши, еще и такая головная боль, как мировое господство? Хотя правда и то, что пока она существует, больше ни у кого такого господства не выйдет. Наполеон, уже придавивший своим сапогом всю Европу, именно в России потерпел свое главное поражение, после чего начал проигрывать одно сражение за другим.

Но наши потомки говорят, что англичанам бесполезно объяснять такие вещи. Их банкиры и промышленники жаждут новых прибылей. Во-первых – они боятся, что наш Великий Сибирский Путь в будущем отберет у морских перевозок, которые сейчас контролируются англичанами, значительную долю грузов, ибо из Берлина в Токио по железной дороге, даже с перевалкой грузов на корабли в Дальнем или Владивостоке, значительно ближе и быстрее, чем через Суэц. Во-вторых – англичане сами были не прочь контролировать наши транспортные пути, владеть нашими полями, лесами и месторождениями всего того, что скрывают наши недра. Еще со времен до Петра Великого они неплохо запустили свою лапу в наши лесные богатства, и теперь вывоз леса через Архангельск контролируется именно британскими компаниями. Мол, тамошние наши жители, от богатеньких купцов до мужиков, готовы плюнуть в рожу любому, кто скажет про англичан хоть что-нибудь хорошее, ибо от них там просто не продохнуть. Что ж, вполне возможно, что это и правда, хотя я лично не стал бы сгущать краски.

Хотя… состоялась ту у меня на днях беседа с местным корабельным «жандармом». Оказывается, на кораблях из будущего имеется и такой человек, должность которого называется «начальник особого отдела», и в его обязанности вменяется не столько отыскивать крамолу в умах сослуживцев, сколько беречь безопасность государства во всех ее проявлениях. Например, именно он хранит в сейфе секретные документы и самолично уничтожает их, если наступает такая необходимость. И без его санкции невозможно выстрелить самым страшным оружием подводного корабля – особой самоходной миной, которая на дальности до пятисот кабельтовых способна уничтожить целую вражескую эскадру, идущую походным ордером. При этом прочие господа офицеры из будущего руку своему «жандарму» все же пожимают, не в пример тем порядкам, что заведены на нашем флоте. Сначала мне было дико, а потом привык. Ведь в чужой монастырь со своим уставом не ходят. К тому все, кто погружается под воду в стальном гробу, одинаково ходят под Богом – вне зависимости от своей должности, звания и положения в обществе.

Кстати, зовут этого чрезвычайно неудобного для некоторых господина Константином Андреевичем Ивантеевым. Если отбросить разницу в сто с небольшим лет между нашими временами, то мы с ним оказываемся погодками. Вечно хмурый и неулыбчивый, он носит среди команды прозвище «Кот Наоборот». Это такой тонкий юмор в сторону Льюиса Кэрролла и его Чеширского кота. Мол, Кот, то есть Константин, здесь, а улыбка где-то потерялась. У Чеширского кота все было как раз наоборот. Еще господина Ивантеева называют котом за бесшумную походку. Нет, он не крадется, как об этом любят писать в авантюрных романах, а идет обычным шагом, только делать это у него получается совершенно без звука. По сравнению с ним все остальные – это просто носороги, ломящиеся через джунгли. Сам он говорит, что тех, кто, как и он, ступил на госбезопасную стезю, специально учат подобным вещам, чтобы в случае необходимости они могли беззвучно подкрасться к какому-нибудь злоумышленнику. И вот с этим человеком у меня состоялась примечательная беседа.

– Я хоть и не цыганка и ничего не понимаю в хиромантии, – сказал мне Кот Наоборот, – но даже не глядя на линии вашей руки, исходя исключительно из моих профессиональных знаний, могу сказать, что все у вас будет хорошо только в том случае, если вы будете держаться подальше от политики и поближе к северным морям. Позвольте дать вам совет – избегайте дел с англичанами и разными там иностранцами, какими бы правильными на тот момент вам ни казались их предложения. В политике, вы, мон шер, разбираетесь не больше чем свинья в апельсинах, и если вам не повезет вляпаться в это грязное дело, то мы обязательно с вами снова пересечемся, правда, уже не по столь приятному поводу, как познавательная прогулка по полярным водам…

Немного помолчав, мой собеседник добавил:

– Нырок в прорубь на Ангаре, с пулей от «нагана» в череп – это совсем не тот конец жизни, который можно назвать счастливым. И хоть здесь уже все изменилось, но кто его знает – не получим ли мы, в результате какого-либо вашего глупого решения, и на этот раз те же самые яйца, но только в профиль… В Арктике же вы, напротив, как у себя дома. Если все будете делать правильно, то лет так через…цать быть вам там командующим Северным Ледовитым флотом и начальником Севморпути – одним словом, царем, Богом и высшим воинским начальником. И вот тогда я могу вам гарантировать, что помрете вы очень нескоро, в своей собственной постели, в окружении внуков-правнуков. Или, быть может, вашу жизнь унесет какая-нибудь лихая экспедиция, вроде той, какую вы пытались предложить Александру Викторовичу в самом начале. Но даже тогда вы помрете мучеником науки и Героем России, а не проклятым всеми персонажем, имя которого даже нельзя вспомнить в приличном обществе. Так что, Александр Васильевич, задумайтесь над тем, что я вам сказал, ибо в нашем ведомстве никого не предупреждают по два раза…

Вот – как хочешь, так и понимай. Неужели меня в будущем ждало что-то ужасное, в результате чего меня должны были просто пристрелить и спустить тело под воду, или Константин Андреевич сгустил краски? Вообще-то последнее вряд ли. Обычно господа из будущего болезненно честны в своих словах и говорят одну только правду, да только не всю. Я уже заметил, что разговоров о том будущем, которое я прожил в их мире, избегает не только господин «жандарм» но и остальные господа офицеры. С одной стороны, я могу пойти наперекор их желанию, и разными путями все же добыть информацию о своем будущем, которое от меня скрывают… Что касается политики, то с этой дамой я вообще незнаком. Мы с ней ходим по разным улицам и даже не собираемся встречаться. Быть может, впереди у меня еще будет жаркая любовь, и моя возлюбленная окажется какой-нибудь бомбисткой-террористкой, из-за чего я окажусь замешанным, к примеру, в покушение на Государя императора… С другой стороны – к чему мне это знать? Ведь все уже изменилось; и то, что было ТАМ, уже не повторится ЗДЕСЬ. Не лучше ли просто жить и следовать данному мне совету, ведь все, что я могу узнать о своей жизни в ином мире, не возымеет никакой практической ценности. Задача стать величайшим исследователем Арктики и адмиралом Полярного флота, как мне кажется, значительно важнее и интереснее… вот и Джек Лондон, который сейчас строчит карандашом в своем блокноте, тоже согласен с утверждением, что для тех, кто вдохнул воздух Севера, политика – это просто нудная преснятина…

* * *

21 июля 1904 года, утро. Царское Село, Александровский дворец.

Капитан СИБ Евгений Петрович Мартынов.

Последнюю неделю мы метались как савраски, высунув языки, разрабатывая непосредственное окружение Великого князя Владимира Александровича, а если точнее, то его супруги Великой княгини Марии Павловны по прозвищу Михень. Это дело пахло совсем не керосином, а гораздо хуже… По сравнению с тем, что вызревало в этом болоте, стояние на Сенатской площади могло показаться веселым детским утренником. Тут пахло настоящим активным вооруженным мятежом, в котором были задействованы в основном офицеры Преображенского полка. Заговорщики планировали захват Николаевского вокзала с целью взять литерный ВИП-поезд в круговую засаду и, захватив врасплох охрану, истребить всех пассажиров, оставив в живых только обоих Владимировичей… Но так как местная аристократия конспирации нихрена не обучена (не восемнадцатый век на дворе), то «потекло» у заговорщиков сразу и изо всех щелей. Самовлюбленный болтун – это находка не только для шпиона, но и для сотрудника госбезопасности.

Единственное, чего мы не собирались допускать, так это стрельбы одних русских солдат по другим русским солдатам – такая дурь, как подавление уже созревшего заговора картечными залпами, совсем не в нашем стиле. Ведь мы же помним, как господа офицеры (особенно гвардейские) относятся к серой солдатской массе. По их мнению, это замученное шагистикой быдло обязано слепо выполнять приказы командиров и не задавать лишних вопросов… Превентивный арест главных фигурантов – это, конечно, дело нужное, но не менее важно было продемонстрировать наличие на нашей стороне превосходящей силы, чтобы удержать ситуацию на грани применения вооруженного насилия.

Единственной такой силой, которую можно было противопоставить Гвардии, были моряки. Поскольку командующий Балтийским флотом вице-адмирал Бирилев (на самом деле ни рыба ни мясо) несколько дней назад отбыл на броненосце «Император Александр III» для участия в совместных российско-германских учениях, то сейчас старшим военно-морским начальником в Петербурге и окрестностях являлся начальник Морского Технического Комитета вице-адмирал Федор Васильевич Дубасов. В настоящий момент в его распоряжении находились команды достраивающихся и ремонтируемых на питерских верфях боевых кораблей, которые в нашем прошлом составили вторую Тихоокеанскую эскадру, а теперь им предстояло радикально усилить Балтийский флот. Но поскольку местные снобы адмиралы просто так общаться с сотрудниками госбезопасности (а тем более получать от них указания) категорически не желали, то вводную встречу пришлось устраивать в Царском Селе, куда адмирал Дубасова вызвал царь по поводу соблюдения графика достройки эскадренных броненосцев «Орел», «Князь Суворов» и «Бородино»…

Напуганный информацией о созревшем заговоре, Николай согласился, что адмирал Дубасов, решительный до свирепости – тот единственный, который сможет удержать ситуацию под контролем и не допустить гнойного прорыва. И вот мизансцена в одной из гостиных Александровского дворца: самодержец, его нынешнее второе Я (товарищ Иванов), ваш покорный слуга и несколько опешивший от неожиданности вице-адмирал, не ожидавший столь внезапной встречи с двумя людьми, ставшими уже притчей во языцех по всему Санкт-Петербургу.

Михаил Васильевич Иванов был известен как человек, прибывший неизвестно откуда, за появлением которого в царском Селе последовала смерть императрицы Александры Федоровны. После смерти жены император заперся в Царском Селе как улитка в раковине, поверяя свои мысли все тому же таинственному капитану первого ранга Иванову и не принимая никого из тех, кто бывали его собеседниками в прежние времена. Государь в трауре – заявлялось для всех желающих пробиться к Николаю на прием. Второй посетительницей, имевшей беспрепятственный доступ в Царское Село, была вдовствующая государыня Мария Федоровна, регулярно навещающая сына. В связи с этим некоторые особо умные сплетники даже заподозрили между господином Ивановым и вдовствующей императрицей сердечный комплот, что, конечно же, было неправдой, но зато давало нам возможность брать кое-кого за язык и шить дело. Ведь статью «за оскорбление величеств» никто не отменял.

Что же касается вашего покорного слуги, то ему даже представляться не требовалось. Кто в Санкт-Петербурге не знает самого главного душителя свободы – держиморду, Цербера и Аргуса в одной экономичной упаковке, арестовавшего уже, кстати, за казнокрадство и шашни с террористами целую кучу самой высокопоставленной дряни? Сейчас наши люди, которых мы позаимствовали в министерстве финансов (правда, без согласия министра Коковцева) копали в Новом Адмиралтействе и на верфи Галерного острова, подводя под каторжные работы погрязшее в казнокрадстве и приписках руководство этих двух предприятий. За то время, пока Балтийский завод построил два броненосца серии «Бородино», Галерная верфь и Новое Адмиралтейство смогли сдать только по одному. На верфи Нового Адмиралтейства был построен и печально знаменитый броненосец «Ослябя», строительство которого обошлось дороже, чем его двух систершипов «Победы» и «Пересвета», построенных на Балтийском заводе. И опять та же картина. За то время, пока «Новое Адмиралтейство» строило один броненосец, Балтийский завод успел сдать два, да к тому же со значительно лучшим качеством. Но это я так, к слову, на тему того, что заочно мы с адмиралом Дубасовым были уже знакомы – через некоторых его подчиненных, по которым плакали то ли каторга, то ли виселица.

Но разговор начал не адмирал, который пока не понимал, чего он него хотят, а император Николай.

– Федор Васильевич, – просто сказал он, – я позвал вас совсем не для того, чтобы спросить отчета о строительстве броненосцев. Война окончена, и вместе с ней закончились причины для спешки. Дело, видите ли, в другом. Как нам стало известно, в Санкт-Петербурге назревает маленький такой государственный переворот в интересах семейства Владимировичей. Не думаю, что мой дядя в курсе всего происходящего; по данным имперской безопасности, во главе заговора стоит его супруга, Великая княгиня Мария Павловна, поставившая целью протолкнуть на императорский трон своего сына Кирилла Владимировича…

При этих словах адмирал Дубасов непроизвольно скривился, будто отведал чего-то несвежего. Было видно, что ТАКАЯ кандидатура в императоры ему не была приемлема ни с какой стороны, не говоря уже о том, что сам по себе силовой переворот – это не тот метод, которыми он предпочел бы решать подобные вопросы. У нас уже были данные, что этот человек относился к кругу высших государственных сановников, которые в свое время предпочли бы видеть на троне покойного ныне Великого князя Георгия Александровича, а после его смерти переключили свои симпатии на Великого князя Михаила. Николай тоже заметил это выражение лица, но воспринял его несколько по-своему.

– Знаете, Федор Васильевич, – тихо сказал он, – после смерти моей любезной Аликс мне собственная жизнь была не дорога, но я помню свой долг перед подданными. А значит, во избежание расшатывания государственных устоев, смуты, брожения умов и прочих последствий попыток узурпации власти попрошу вас в критический момент принять на себя обязанности генерал-губернатора и начальника военного гарнизона Санкт-Петербурга, и в сотрудничестве с имперской службой безопасности, не дожидаясь начала событий, навести в городе железный порядок. Но только попрошу вас о том, чтобы мухи были отделены от котлет, истинные мятежники – от подневольных им людей и случайных очевидцев. Впрочем, всем этим займутся люди Евгения Петровича, а вы, используя в качестве вооруженной силы матросов из подчиненных вам команд строящихся кораблей, обеспечите им возможность беспрепятственной работы. Помните, что долю насилия следует отмерять по силе сопротивления: не стоит стрелять в того, кто и сам уже сдается на милость правосудия. Мы не хотим, чтобы на улицах нашей столицы русские матросы стреляли в русских солдат только из-за того, что кучка великосветских бездельников, никогда не слышавших свиста пуль и взрывов гранат, решила поиграть в делателей королей…

После последних слов императора Дубасов приосанился. В отличие от некоторых чисто паркетных адмиралов и генералов, в далекой молодости ему доводилось участвовать в настоящих боях и, более того, он вышел из них победителем[26].

– Ваше Императорское Величество, – с некоторой обидой сказал он, покосившись в мою сторону, – ваше повеление будет выполнено. Но только скажите – чем таким особенен стоящий передо мной господин, что это я должен быть у него на посылках, а не он у меня?

– Евгений Петрович Мартынов, – несколько занудно ответил император Николай, – несмотря на свой внешне незначительный чин, особенен тем, что пользуется нашим монаршим доверием, и все, что он делает, делает по нашему приказу и на благо Российской империи. И, кроме того, он знает, что требуется делать в подобных случаях, а вы нет. Так что, Федор Васильевич, делайте, пожалуйста, то, что вам сказали. Вы обеспечиваете порядок в городе, чтобы отдельные выступления мятежников не переросли в общий бунт, а господин Мартынов изымает заговорщиков и устраивает для них в подвалах Петропавловки персональную преисподнюю, после чего передает в распоряжение военно-полевого суда. Но это вас уже касаться не будет; ваша задача – сделать так, чтобы во время всей этой комбинации никто не успел ничего понять. Сделайте так, и вам будет наше монаршее благоволение.

– Будет исполнено, ваше Императорское Величество, – еще раз покосившись в мою сторону, сказал Дубасов, и на этом аудиенция была закончена.

Император Николай вместе с хранящим молчание каперангом Ивановым вышли через одну дверь, а нас с адмиралом Дубасовым дворцовый лакей попросил пройти через другой выход.

– Ну-с, господин Мартынов, – сказал адмирал, выйдя на крыльцо, – давайте, объясняйтесь. Полностью: кто вы, что вы, откуда взялись и зачем все это нужно… И извольте дать мне настоящие объяснения, а не ту сахарную водичку, которой вы пользуете остальных. В противном случае – это я вам обещаю – я по вашим просьбам не пошевелю и пальцем, ибо втемную участвовать ни в чьих интригах не собираюсь.

– И вы, Федор Васильевич, – с профессиональным интересом спросил я, – готовы оставить без выполнения прямое распоряжение самодержца всероссийского? Не ожидал от вас, не ожидал… Хотя там, в Артуре, даже получив приказ на боевой выход, многие моряки забивали на него толстый болт и, отговариваясь то нехваткой угля, то неисправностью машин, продолжали жрать мадеру и волочиться за дешевыми девками.

– Вы были в Артуре? – с интересом спросил Дубасов[27].

– Да был, – ответил я, – но после уничтожения эскадры адмирала Того был вынужден срочно выехать в Санкт-Петербург. Однако общее впечатления у меня тогда сложились преотвратительные. Одним словом, это можно описать как разброд и шатания. Адмирал Макаров, на что уж жесткий и волевой командир, и то сбивался с ног. Публичный дом на гастролях, а не боевая эскадра.

Неожиданно Дубасов сдавленно хихикнул.

– Эка вы как, господин Мартынов, наших разгильдяев! – просмеявшись сказал он, – признаюсь, расслабились мы в мирное-то время. Думали, не посмеет япошка, а оно вот как вышло. А тут еще этот вооруженный резерв имени господина Витте, будь он неладен…

– Что же касается Артура, – кивнул я, – то сейчас там все нормально. Стоило только помочь Макарову чуть прикрутить гайки, и публичный дом снова превратился в боевую эскадру. И даже вешать на рее никого не пришлось. Иначе ни побоище у Цинампо, ни штурм Цусимы не прошли бы как по нотам. Раз, два – и в дамках. А что касается господина Витте, то с ним мы побеседуем отдельно. Сдается мне, что его длинные уши в нынешнем заговоре тоже торчат из-за занавески.

И вот тут до Дубасова наконец дошло. Медленно, конечно, но лучше поздно, чем никогда.

– Постойте, господин Мартынов, – сказал он, – вы сказали, что прибыли в Артур сразу после уничтожения эскадры адмирала Того?

– Можно сказать, – ответил я, – что я сам был одним из участников той операции, правда, несколько опосредованным, потому что корабль, на котором я имел честь служить, не принимал участия в атаке на японский флот. Вот Михаил Васильевич Иванов, которого вы только что видели рядом с государем, это совсем другое дело. Он лично командовал «Быстрым», который влепил реактивную «рыбку» под мостик японскому флагману «Микасе» и вознес на небеси так много попившего русской крови адмирала Того. Читали, наверное, в газетах, как это было… Так что на вопрос «откуда» я вам, надеюсь, уже ответил. А из этого вопроса проистекают ответы и на все остальные.

– Постойте, господин Мартынов, – недоверчиво произнес Дубасов, – но это не ответ, а только его половина. Ведь никто так достоверно и не знает, откуда взялся этот ваш отряд кораблей и что он из себя представляет. А то, знаете ли, когда тебе объясняют, что два вспомогательных крейсера с легкостью утопили четыре бронепалубника, два броненосных крейсера и шесть броненосцев, то голова начинает идти кругом, ибо в нормальной системе вещей таковое попросту невозможно, как невозможна кошка, охотящаяся на слонов…

– Федор Васильевич, – устало сказал тогда я, – а вы точно уверены, что вам нужны эти знания и что вы готовы поклясться спасением души, что никогда и ни перед кем не разгласите того, что вам тут будет сказано? Не одни вы ломаете голову над этим вопросом. Тем же самым озадачены и те, кто ни при каких обстоятельствах не будет желать России добра. К тому же это страшная информация, которая может вас сильно огорчить и опечалить. Во многих знаниях многие печали, и это вам, как православному человеку, должно быть известно не хуже чем мне.

– Я точно уверен, – отчеканил Дубасов, – что выполнение поручения, данного мне государем-императором, возможно только на условиях полной откровенности. В противном случае я сейчас возвращаюсь во дворец и заявляю, что по причине своей полной неосведомленности об истинной подоплеке дела отказываюсь от данного мне поручения, и если это потребуется, попрошу принять мою отставку.

– Даже так, Федор Васильевич?! – хмыкнул я. – Ну что же, вы, можно сказать, сами напросились…

С этими словами я протянул адмиралу Дубасову свое служебное удостоверение. Не нынешнее, из 1904 года, где я был замначальником СИБ, а то, из прошлой жизни, в две тысячи семнадцатом году выданное мне при назначении на «Николай Вилков» начальником особого отдела. С минуту адмирал ошарашено пялился в корочки, потом поднял на меня очумелый взгляд.

– Так, значит, вы… – только и смог вымолвить он.

– Да, Федор Васильевич, – подтвердил я, – вы все правильно поняли – все мы, выигравшие для вас войну с японцами, родом из двадцать первого века. Уж больно противно было наблюдать, как вы, русские, с треском проигрываете войну каким-то японцам, которые только что вылезли из феодализма. Отсюда и наше знание того, «что, куда и сколько», а также мощь оружия, позволившая двум крейсерам пустить на дно целую японскую эскадру. И учтите – обратившись к вам по вопросу подавления возможного мятежа, государь-император проявил определенное доверие, ибо репутация ваша до самой смерти осталась незапятнанной. Цените, не каждый может похвастаться подобным фактом своей биографии, многие, сейчас еще совсем безгрешные, в будущем так извалялись в дерьме с ног до головы, что буквально клейма ставить негде.

– Да уж, – сказал Дубасов, – даже голова кругом идет. Умеете вы, господин Мартынов, ошарашить человека. Присесть бы сейчас…

Тут я, честно сказать, слегка струхнул. А ну как адмирал, который, несмотря на свой бравый вид, далеко уже не молод, преставится сейчас от волнения – и все тогда, пишите письма…

– Да вон, Федор Васильевич, – сказал я, – беседочка со скамеечками. Пойдемте, присядем, а то ведь в народе говорят, что в ногах правды нет.

До беседки адмирал дошел почти сам, там присел на скамейку и первым делом уставился на меня проницательным взглядом светлых глаз.

– Простите, господин Мартынов, – сказал он, – запамятовал, как вас там государь-император представлял по имени-отчеству?

– Евгений Петрович, – подсказал я.

– Так вот, Евгений Петрович, – вздохнул Дубасов, – обратил я внимание на одну вещь. Печать у вас в документах русская, с двуглавым орлом, и это факт. Да только что это за государство такое – Российская Федерация, почему не империя, и почему вы там в погонах поручика, а тут уже капитан?

– На второй вопрос ответить проще, – сказал я, – капитаном меня поздравил уже здесь государь-император Николай Александрович, за верную службу Империи и умелую борьбу с бомбистами-террористами. Перед ответом на первый вопрос должен напомнить, что во многих знаниях многие печали, и что вы сами должны решить, нужен вам на самом деле ответ на этот вопрос или вы предпочтете оставить все так как есть, пребывая в неведении…

– Да нет уж, – сказал Дубасов, – говорите. Я уж и сам догадываюсь – в чем дело, да только хочу услышать ответ от вас.

– Да, – сказал я, – вы совершенно правы – там, в двадцать первом веке, Российской Империи больше нет. Она умерла еще за сто лет до нашего отбытия сюда, и одной из причин ее гибели была проигранная война с Японией. Другая причина ее гибели самоликвидировалась при первом нашем появлении в Царском селе…

– Евгений Петрович, – прервал меня Дубасов, – говоря так, вы имеете в виду покойную императрицу Александру Федоровну?

– В общем да, – ответил я, – хотя, если говорить по большому счету, не только ее. Она была всего лишь узловой точкой, концентратором напряжений, с которого началось разрушение государственного механизма.

– А что такое концентратор напряжений, – с интересом спросил Дубасов, – впервые слышу такое выражение.

– Зато вы его много раз видели, – ответил я, – концентратор напряжений – это такая точка конструкции, где, как в точке, собираются все нагрузки и откуда по конструкции начинают расходиться трещины. Вы думаете, почему на кораблях иллюминаторы круглые, а не прямоугольные? Все дело в том, что каждый прямой угол является таким концентратором напряжений, в котором собираются колебания, передающиеся ударами о корпус волн и вибрациями машины. Нет углов – нет и проблем. Так вот – Александра Федоровна в силу своих особенностей была таким углом. Подробностей не просите, это личное семейное дело его Императорского Величества и его покойной супруги. Когда мы сюда ехали, то долго думали, как будем нейтрализовать разбегающиеся во все стороны трещины, и что предпринимать для ликвидации самых тяжелых последствий. Но Господь без всякого нашего участия предложил нам свой вариант, в котором этих проблем не будет вовсе. Теперь Государь Император потерял всякое желание править, которое в нем подстегивала покойная супруга, собирается уйти на покой в частную жизнь, уступив трон своей сестре Ольге Александровне, из-за чего вся эта гвардейская камарилья так и разволновалась…

– Кстати, – опять прервал меня Дубасов, – почему на трон должна вступить Ольга, а не Великий князь Михаил? Женщин на престоле Российской империи не было уже так давно, что это даже можно счесть неправдой…

– А потому, Федор Васильевич – ответил я, – что если вы предложите трон Великому князю Михаилу, то услышите в ответ весьма определенные выражения, и это не будут слова благодарности. Он категорически не хочет садиться на место своего брата, но при этом поклялся, что будет полностью поддерживать сестру. Вот вам и вся подоплека событий, как вы этого хотели. В дополнение могу вам пообещать, что скоро за первыми двумя последуют и остальные причины гибели Империи, случившейся в нашем прошлом. Дайте только срок. Мы, собственно, тут работаем как пожарная команда по предотвращению отнюдь не светлого будущего, и только в таком качестве нас и надо воспринимать. Все, что мы делаем – это пытаемся дать России возможность избежать ужасных катаклизмов и спасти множество жизней, которые иначе бы погибли в мясорубке грядущих войн и революций. Надеюсь, этого вам достаточно?

– Да, Евгений Петрович, – сказал адмирал Дубасов, поднимаясь со скамейки, – если дело обстоит действительно так, как вы описали, то можете рассчитывать на мое полное содействие. А теперь извините, я должен удалиться и немного подумать над тем, что вы мне сказали.

* * *

21 июля 1904 года, четыре часа пополудни. Санкт-Петербург, Петропавловская крепость.

Капитан СИБ Евгений Петрович Мартынов.

Едва я вернулся из Царского Села, как получил записку дежурного надзирателя о том, что подследственная Дора Б. просила меня о встрече. Сказать честно, разговор с адмиралом Дубасовым ужасно меня вымотал, но… а что собственно, но? Почему я, не отдохнув и не перекусив, должен бежать к этой цыпе, которую от знакомства с пеньковым галстуком избавила только неуместная доброта императора Николая и неожиданная беременность? Ведь если бы не эти внешние обстоятельства, я, быть может, и пожалел бы ее, так сказать, в уме, но не ударил бы и палец о палец ради того, чтобы спасти ее шею от петли. И только тогда, когда Николай помиловал своих несостоявшихся убийц, я быстренько запихал Азефа вкупе с Савинковым туда, откуда они никогда уже не смогут вырваться, и только после этого принял участие в судьбе Доры Бриллиант, по принципу, что нет отбросов, есть кадры…

Попросив принести прямо себе в кабинет то ли поздний обед, то ли ранний ужин, я задумался над тем, а какие у меня, собственно, вообще планы по поводу этой девицы? Ну вот согласится она сотрудничать, а дальше? В боевке такие, как она, это одноразовый расходный материал на одну акцию – одной террористкой больше, одной меньше; много их еще маются по местечкам. Ну, внедрим мы ее в группу, готовящую, например покушение на московского генерал-губернатора, так ее же в первую очередь и обнулят. Была мыслишка подсунуть эту еврейскую красотку месье Парвусу, который еще тот бабник, падкий на таких вот роковых девиц, но из-за своей беременности и ее последствий девушка еще год будет оставаться вне игры. Проживет ли этот самый Парвус еще год, или мы ликвидируем его раньше без всяких хитростей. Мы же ведь не старая охранка, которая ходила вокруг цели по принципу «видит око, да зуб неймет». Пока в России взрываются бомбы и гремят выстрелы, мы ровно теми же средствами будем бороться с террористами прямо в их европейском логове; и пусть тамошние власти это терпят, если сами не хотят участвовать в отлове тех, кто решил, что им можно все.

Хотя вряд ли война с гидрой терроризма закончится за год или даже за десять лет. И Парвус, с прочими деятелями так называемого революционного движения – это только ширма, а не настоящие генералы террора. Настоящие генералы там, где концентрируются большие деньги, где делят мир, где продают и покупают политиков, где алчность смешивается с патологической ненавистью, где люди, как осел за подвешенной перед носом морковкой, бегут за ускользающим призраком мирового господства. С этими господами можно воевать только их оружием, которым являются биржевые спекуляции, мировые финансовые кризисы, инсайдерская информация о грядущих политических пертурбациях, военных вторжениях и прочих событиях, так или иначе заставляющих волноваться биржи. Когда курсы стабильны, то никто ничего не зарабатывает, или эти заработки совершенно ничтожны с точки зрения акул капитала. А вот когда биржи лихорадит, когда ажиотаж сменяется паникой и все напоминает американские горки – вот тогда-то лопоухие простаки теряют свои деньги, а «знающие люди» невиданно обогащаются за их счет.

Возможность поиграть в эти игры на японской войне мы уже упустили. Слишком все было тогда скоротечно, а у нас банально не было ни специалистов, ни денег, ни серьезного опыта. Зато теперь мы готовы. Мы – это пришельцы из будущего, вооруженные знанием закономерностей исторического и экономического развития на сто лет вперед и ставящие целью изменить развитие человечества в лучшую сторону. Союзников в этой войне у нас нет, ибо никто еще не понимает, куда ведут мир наши враги, имя которым легион, и на их стороне такие свойства человеческого характера, как лень, подлость, алчность, похоть, ненависть и желание объяснить неудачи не собственными ошибками, а происками врагов… Нет, когда каждый день ловишь настоящих, засланных из-за бугра, террористов, подрывных элементов и вредителей, сомнения в существовании врагов как-то отпадают. Зато каков соблазн свалить на их счет еще и плоды собственного недомыслия, лени, нераспорядительности и воровства. Когда начинаешь разбираться досконально, то понимаешь, что именно казнокрадство во всех его видах и спайка казнокрадов между собой (рука руку моет) являются главной угрозой существованию Российской империи, по сравнению с которой бледнеют и терроризм, и революционные движения, и сепаратизм окраин. С самыми высокопоставленными особами из этой кодлы мы поквитаемся при подавлении заговора Владимировичей, а вот со всеми остальными придется разбираться уже в рабочем порядке.

Быть может, Дора Бриллиант пригодится нам на этом поприще, как эдакая роковая красавица-брюнетка, разъезжающая по российским губернским городам, после визита которой с местным бомондом начинают происходить различные неприятности – вроде отставок, посадок и скоропостижных смертей. Придать ей для связи какого-нибудь «влюбленного поклонника» из наших рядов, который, к примеру, будет изображать контуженного офицера-ветерана японской войны, и пусть таскается за ней следом как привязанный. Такая преданность роковой красавице должна наверняка возбудит в потенциальных поклонниках дополнительный интерес и желание доказать, что такие шикарные женщины отнюдь не для «серой армейской скотинки», а как раз для таких всем довольных и обеспеченных господ, у которых все схвачено и за все заплачено.

Думаю, это наиболее рациональный вариант, да и сама Дора сможет подвести под этот процесс идеологическую базу. Мол, не против революционеров она борется (и без нее есть кому), а против богатеньких буратин, прожигателей жизни и казнокрадов, швыряющих миллионы на устриц с шампанским, в то время как беднота (в том числе и еврейская) живет впроголодь. Но это если не брать мужиков, для которых вероятность умереть от голода бывает весьма велика, а уж крестьянские детишки в голодающих губерниях и вовсе мрут как мухи. Все это еще во времена прошлого царствования стыдливо велено именовать недородами, в то время как недородом такие неурожаи могли считаться во времена царя Алексея Михайловича (агрономическая техника с тех пор ничуть не изменилась) в то время как на одну пахотную десятину в тогда приходилось вдесятеро меньше едоков. Да и хлебный экспорт в то время находился в зачаточном состоянии.

Средств на борьбу с этим безобразием выделяется совершенно недостаточно, а то, что выделяется, либо разворовывается чиновниками и ушлыми гешефтмахерами, либо гноится по нераспорядительности. И с этим нам тоже придется бороться радикальными способами, иначе государственная хлебная монополия, которую Павел Павлович вставил в программу действий будущей императрице, рискует обернуться своей прямой противоположностью. Этого требует не только хлебная монополия, но и любое созидательное действие на благо России. А потому уничтожение коррупции (по возможности полное) является необходимым условием успеха нашей миссии в целом…

Быстро прикончив совсем недурственный, правда, немного остывший, обед, я вызвал служителя, чтобы тот забрал поднос, после чего направился в тюремную больничку. По дороге мне пришла в голову мысль, что, быть может, я зря беспокоился, и мне сейчас сообщат, что девушка Дора, несмотря ни на что, решила сложить голову на алтаре борьбы с «кговавым самодегжавием», и что никакого сотрудничества между ней и таким царским сатрапом как я, нет и быть не может. Однако встретили меня вполне радушно, даже пару раз приветственно хлопнули ресницами. Это в наше время такие пышные и густые ресницы – признак чистейшей синтетики, а тут каждый (или каждая) носит то, что ему или ей досталось от природы, неважно, что это: бицепсы, грудь или ресницы.

* * *

Тогда же и там же.

Дора Бриллиант, революционерка, террористка, еврейка и жертва режима.

Так, значит, все это действительно работает… Я сказала служительнице, которая принесла мне обед, что хочу видеть своего мучителя, и, хоть та даже не подала виду, что услышала меня, но вот он стоит передо мной в дверях моей больничной камеры, чуть покачиваясь с носка на каблук своих до блеска надраенных штиблет. Несмотря на весь этот его блестящий, отглаженный и начищенный вид, призванный демонстрировать свежесть и работоспособность, видно, что мой палач очень устал и держится на ногах только усилием воли. Очевидно, борьба с революционерами – совсем не легкое занятие, способное свалить с ног даже человека, который прежде казался сделанным из стали.

– Я вас слушаю, Дора… – низким глухим голосом говорит он. – Вы действительно хотите сообщить что-то важное или это просто проверка связи?

Ах, он еще и пытается шутить, пусть даже его юмор неуклюж и солдафонски прямолинеен. Я пару раз хлопаю ресницами и опускаю голову, как будто ужасно смущаюсь. На самом деле я действительно испытываю сильное неудобство, потому что собираюсь сообщить этому человеку о том, что ради будущего своего ребенка, который вот-вот должен зашевелиться у меня в чреве, я готова сделать все что угодно, в том числе и предать своих товарищей.

Но то, что я действительно ощущаю, и то, что изображаю – это два разных чувства, и я надеюсь, что мой мучитель не будет настолько проницательным, что поймет существующую между ними разницу. Ведь если моего ребенка отберут после рождения, то его отдадут в сиротский приют или в семью к каким-нибудь гоям; он вырастет среди гоев и сам станет гоем, а это значит, что лучше бы он умер, ибо для любого представителя моего гонимого народа нет участи худшей, чем эта. Я иду на предательство только ради того, чтобы воспитать моего ребенка как истинного представителя богоизбранного народа, чтобы он вырос и продолжил мое дело борьбы с фараоном и его слугами.

Но ни в коем случае нельзя допустить, чтобы мой мучитель хотя бы в самом малом смог догадаться о том, что я его обманываю, потому что тогда наш договор окажется недействительным, а я отправлюсь на вечную каторгу, и мой ребенок навсегда будет потерян для нашего народа. Поэтому, склонив голову как можно ниже, я как бы с большим трудом выдавливаю из себя слова, которые поставят меня по другую сторону Добра и Зла.

– Господин Мартынов, – говорю я низким грудным голосом, – должна вам сообщить, что ради своего ребенка я согласна на любое ваше предложение…

Произнеся это, я опустила голову еще ниже и даже немного втянула ее в плечи, как будто ожидая удара. Сейчас главное – не смотреть ему в глаза, потому что тогда он сразу пронзит меня своим взглядом голодного василиска, и тогда все тайное станет явным. Я трепещу перед этим взглядом. Каждый раз, когда он на меня смотрит таким образом, мне кажется, что я стою перед ним совершенно голая, а он при этом ведает о самых тайных моих мыслях и побуждениях. Поэтому сейчас лучше изобразить стыдливость – она неплохо получалась у меня прежде, получится и сейчас.

Мой мучитель чего-то ждет некоторое время, потом хмыкает и говорит вполне будничным голосом:

– Я очень рад за вас, Дора, и надеюсь, что вы никогда не пожалеете о принятом вами решении. Со своей стороны могу обещать, что вам не придется работать против бывших ваших товарищей. Так что совесть ваша останется чиста. У вас будет совсем другая стезя, это я вам обещаю. В скором времени вас переведут в другое место, где с вами начнут работать всерьез. А сейчас до свидания, у меня много дел. Мы еще с вами увидимся, но не сегодня.

Итак, он ушел, а я осталась, и на сердце у меня отчего-то было гадливо. Никогда прежде я не испытывала этого грызущего чувства, и даже не знала, что это такое. Быть может, я заболела и нужно позвать доктора?

* * *

22 июля 1904 года, 20:35. Гренландское море, 78 с.ш. 3 в.д., Борт атомного подводного крейсера К-419 «Кузбасс», положение надводное, крейсерский ход 12 узлов.

Командир АПЛ капитан 1-го ранга Александр Степанов, 40 лет.

Наш поход под арктическими льдами закончился, и теперь вокруг нас открытые воды Гренландского моря – того самого, что находится между Шпицбергеном и Гренландией. Основная масса плавучих льдов концентрируется западнее нашего местонахождения, у побережья Гренландии. Есть, конечно, отдельные льдины и даже айсберги и вокруг нас, но их так немного, что море можно назвать чистым. Даже местные утлые парусные суденышки в полярный день, когда видимость миллион на миллион, чувствуют себя тут в безопасности. Причем настолько в безопасности, что к началу двадцатого века именно с таких парусных шхун европейские китобои почти полностью истребили поголовье гренландского кита. Бывали годы, когда британские, голландские, норвежские и американские китобои добывали в европейских полярных водах по две с половиной тысячи китов в год. Доход одних только американских китобоев от этого промысла за девятнадцатый век составил около миллиарда долларов, то есть примерно по десять миллионов в год, по тем временам просто астрономическая сумма. И сейчас с рубки кое-где видны китовые фонтаны; правда, о несметных стадах, о которых писали путешественники еще в шестнадцатом-семнадцатом веках, речи не идет.

Помимо китов, эти воды чрезвычайно богаты рыбой. Мы хоть и не рыбацкий сейнер, но стада трески на ГАКе (гидроакустический комплекс) виды прекрасно. Если удастся наложить лапу на Шпицберген (о, простите, Грумант), пока он еще ничейный и объявить окрестные воды своей исключительной экономической зоной, то продовольственная безопасность России будет обеспечена в значительной степени. Базы рыболовецкого флота и крейсеров пограничной охраны на Шпицбергене, база Северного Ледовитого флота и крупный торговый и рыболовецкий порт в Кольской губе на Мурмане, железная дорога от Мурмана на Питер и страна обеспечена рыбой и прочими морепродуктами. К тому же на Шпицбергене, то есть Груманте, имеются месторождения каменного угля. На первом этапе, когда базирующиеся на острова флотилии будут состоять из старых кораблей с паровыми машинами тройного расширения и котлами на угольном отоплении, топливо для них можно будет поставлять напрямую с местных шахт. А после появление новых кораблей с дизельными и турбинными двигателями снабжение жидким топливом можно будет обеспечить при помощи установки гидрогенизации угля, смонтированной прямо при базе…

Тут вопрос даже не технический (все условия для выполнения изложенной программы имеются в наличии), а в том, хватит ли у новой российской государыни «тяму» заявить: «это мое!» и стукнуть кулаком по столу. Флот, готовый подкрепить эти претензии, у России (по причине отсутствия Цусимы), теперь имеется, политический авторитет тоже. Есть чем внушать супостату уважение. Да и мы тоже не просто так погулять вышли; нас боятся, а значит, уважают. Я, кажется, понял идею Павла Павловича. Вот выпустит Джек Лондон книгу о путешествии через Арктику на русской подводной лодке – и все поймут, что с нами лучше не ссориться, ибо выйдет себе дороже. Теперь от руководства страной требуется понимание того, что Арктика – это наш задний двор, и нам там рулить. Заранее отбросить вероятного противника от наших рубежей, обеспечить продовольственную и военную безопасность, а также условия для опережающего развития. Русский медведь просыпается, и если кто не спрятался – он не виноват.

Стоящий рядом лейтенант Колчак полностью согласен со всеми моими предложениями. Западная Арктика – Баренцево, Норвежское и Гренландское моря – почти круглогодично свободна ото льда. С одной стороны, для освоения и охраны этой акватории не потребуется строить судов специального ледового класса, как для «внутренней» Арктики, и ледокол тут только средство страховки, а не повседневная необходимость. С другой стороны, эти моря являются как бы дверью к богатствам Сибири, и надежный контроль за ними позволит избежать многих неприятностей. Как только мир узнает о кимберлитовых трубках в Западной Якутии (а особенно в Архангельской губернии), у некоторых европейских «партнеров» от жадности может сорвать крышу. Как это бывает, современное на этот момент человечество уже наблюдало во времена англо-бурской войны, когда просвещенные мореплаватели решили, что золотые и алмазные россыпи на территории бурских республик Трансвааль и Оранжевая им нужнее, чем законным владельцам. Если ты слабый и нищий, у которого ничего нет на продажу, то это только твои проблемы, никто о тебе и не вспомнит. Но если вдруг у слабого завелось что-то ценное, то он почти покойник, потому что тут же найдутся желающие «отнять и поделить», и будут это отнюдь не последователи бородатых классиков марксизма. Одним словом: хочешь мира – готовься к войне, и чем раньше, тем лучше.

В принципе мы могли тут и не всплывать, сеансы радиосвязи можно проводить и с перископной глубины, лишь едва выставляя антенну над поверхностью воды. И вообще, в глубинах атомаринам и привычней, и безопасней. Единственное, чего стоит там опасаться, так это айсбергов, которые под водой раз в десять больше, чем над водой. В шельфовой зоне они, бывает скребут «килем» по дну, и тогда в донных отложениях образуются канавы глубиной двадцать и шириной в двести метров, которые могут тянуться на несколько километров. Но айсберги под водой опасны только местным подводным лодкам, которые в подводном положении пока еще слепые и глухие, мы же этот айсберг заметим еще издалека и обойдем на безопасном расстоянии. Просто это всплытие, с одной стороны, необходимо нам из чисто психологических соображений, с другой стороны, пусть на нас посмотрят еще попадающиеся в этих водах китобои и рыбаки. Если мы все же взялись пугать здешний народ, то делать это следует основательно, по всем правилам.

Представляю, что подумала команда голландской паровой китобойной шхуны, когда в непосредственной близости от места их охоты в строе кильватера из воды выскочили еще два «кита», движущиеся по меридиану точно на юг. Чтобы ни у кого не возникло сомнений в том, «что это было», сразу после всплытия и «Кузбасс» и «Иркутск» распустили над рубками Андреевские флаги. О русских подводных кораблях, делавших с японцами (и англичанами) все что захочется, в Европах уже наслышаны, так что шхуна тут же сворачивает свою охоту и, отчаянно коптя единственной трубой, удирает на восток под прямым углом к нашему курсу. Счастливого пути, сегодня вы нам не интересны.

Одно только плохо. Радио на торговых, а тем более на рыболовецко-китобойных судах еще не распространено (радиостанции ставят только на фешенебельных трансатлантиках). Из этого следует, что о своем испуге голландцы смогут сообщить миру не раньше, чем зайдут в ближайший порт, откуда эту новость передадут по телеграфу. К тому времени мы успеем отметиться в значительно более обитаемых местах, так что если это сообщение и не станет причиной паники, то керосину в огонь плеснет основательно.

Идем дальше на юг, ровно по меридиану; и как только голландцы пропадут из виду, опять уйдем на глубину. Попугали бедных – и хватит. Теперь наш курс ведет на юг вдоль побережья Норвегии в Северное море до широты пятьдесят шесть градусов. Общее время в пути – семьдесят пять часов. Судоходство в тех водах очень интенсивное, так что на маршруте мы еще не раз продемонстрируем наличие своего присутствия. Там же, в конечной точке, нас будет ждать встреча с крейсером «Аврора», из состава объединенной германо-российской группировки, проводящей учения в Северном море. «Аврора» передаст нам некоторое количество свежих продуктов, почту, а также примет на борт двух пассажиров… Лейтенант Колчак отправится в Петербург делать доклад в Географическом обществе о путешествии подо льдами, а Джек Лондон продолжит знакомиться с русским национальным характером, только на кораблях русского императорского флота.

Случится рандеву с «Авророй» примерно в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое июля. К тому времени эшелон с будущей императрицей, полковником Новиковым, Павлом Павловичем и прочими участниками операции «Рокировка» будет находиться на полпути между Москвой и Санкт-Петербургом. В настоящий момент они уже миновали Челябинск и приближаются к Уфе. Самое главное – так синхронизировать обе операции, чтобы тогда, когда в Зимнем дворце будет проходить смена караула, все внимание европейцев обратилось на Атлантику и примыкающие к ней моря. Пусть лежат и боятся, потому что так задумано. Пугать так пугать.

* * *

25 июля 1904 года, полдень. Москва, Николаевский вокзал.

Полковник морской пехоты Александр Владимирович Новиков.

За две недели пути надоедливое тудуханье колес окончательно въелось мне в печенки и даже длительные, около часа, остановки на станциях в крупных городах не спасали положение. Но все это ерунда; раньше, до постройки железной дороги, на перекладных из Владивостока в Москву можно было добираться не меньше полугода, и быстрее было доплыть на пароходе вокруг всей Азии через Суэцкий канал, Дарданеллы, Босфор и Одессу, чем проехать напрямую через Россию. А еще раньше, во времена матушки Екатерины, когда не было вообще никаких дорог, с Камчатки в Петербург гонцы могли ехать по два-три года. Вот так-то… А сейчас, значит, еще ничего – не восемь часов на аэробусе Аэрофлота в двадцать первом веке, но тоже вполне терпимо. К тому же когда еще довелось бы повидать Россию из края в край, пересечь Байкал на железнодорожном пароме и поглядеть на красоты сибирских гор… А также на то, чего глаза бы мои не видели – то есть на нищету трудового народа и лизоблюдство и подхалимаж власть имущего класса перед теми, кто стоит в пищевой цепочке на более высокой ступени, чем они. В Сибири бедность все же не так бросается в глаза, разве что среди новопоселенцев, ведь там нет главной причины бедности – дефицита пахотной земли, но после того как поезд пересек Уральский хребет, на станциях и полустанках, которые поезд миновал без остановки, представали такие вопиющие картины, что не хотелось смотреть в окно.

Одно дело – слушать рассказы солдатика своей бригады, призванного на службу из нищей деревеньки, где годами народ перебивается с лебеды на крапиву, а сам он впервые мясо попробовал уже в армии. Слышать, но не воспринимать этот рассказ сердцем, потому что тот солдатик уже откормлен, доволен жизнью, подтянут и молодцеват, и для него самого жизнь в родной деревне вспоминается как страшный сон.

Совсем другое дело – видеть в окно просящих подаяние истощенных детей в рубище, и понимать, что будь ты хоть богат как Крез, всем не подашь. И тем противнее становятся сальные лыбящиеся рожи губернаторов, полицмейстеров да градоначальников на Челябинском, Уфимском, Казанском или Нижегородском вокзалах. А тусующиеся возле местных начальников «лутшие» люди – купцы, скототорговцы и хлебные спекулянты – и вовсе вызывали у меня рвотный рефлекс. Ну вот, честное слово, рука сама тянулась к табельному браунингу, чтобы расстегнуть кобуру с размаху со всей пролетарской ненавистью влепить рукоятью меж заплывших поросячьих глаз… Но тоже надо понимать, что всех голодных самолично не накормишь, всех кровососов-вампиров рукоятью пистолета не перебьешь. Рукоять измочалится, а им как классу хоть бы хны.

Нет, тут государственный подход нужен. И Ольга Александровна, невеста моя, со мной в этом согласна. Ей тоже рвут сердце голодающие крестьянские дети и разжиревшие на их крови гешефтмахеры. Тут надо учесть и то, что на станцию просить хлеба посылают самых маленьких, от которых еще нет пользы «в хозяйстве», отчего это зрелище выглядит еще страшнее. Зато людишки, облепившие представителей власти как клещи собаку, делают свое малые и большие гешефты из близости к губернатору, градоначальнику или полицмейстеру. Любые средства, выделенные хоть на борьбу с голодом, хоть на всеобщее образование и медицинское обеспечение, хоть на повышение обороноспособности, будут восприняты ими как корм, и тут же на девять десятых распилены по собственным карманам в соответствии с иерархией. И мало написать хорошие законы (это мы тоже проходили); нужны еще люди без страха и упрека, которые при общенародной поддержке стояли бы на страже этих законов и карали нарушителей невзирая на лица.

Неужто мы не видели эту плесень в двадцать первом веке? Видели, и не раз! Там с такими гешефтмахерами и их «высокими» покровителями хотя бы борются; правда, нерешительно, бессистемно, боясь повредить так называемому бизнесу. Как правило, под раздачу попадают те гешефтмахеры, что зарвались настолько, что не ставят ни во что не только закон, но и президента с его «вертикалью», а значит, начинают колоть глаза, и за них берется «тяжелая артиллерия». Но этого совершенно недостаточно. Для того, чтобы поднять страну на дыбы и заставить ее совершить рывок вперед, этот класс коррупционеров-спекулянтов-ростовщиков должен подвергнуться полному уничтожению, до основания, как будто его и не было. Если частный капитал в производстве и сфере услуг терпеть еще можно, и, более того, он там прямо необходим (ну не государственное это дело – гостиницы с ресторанами), то коррупционеры-спекулянты, пытающиеся срастись с властью, есть первейшие враги хоть «социалистического отечества», хоть «Империи», хоть нашей родимой «демократии», будь она неладна.

Было дело, посоветовался я по этому вопросу с Павлом Павловичем, и тот мне сказал, чтобы я не волновался. Соответствующий орган с широчайшими полномочиями уже существует и даже приступил к работе. Короче, каждому свое. Нам – защищать страну от внешнего врага, а бойцам невидимого фронта бороться с врагами внутренними, в которых уже числятся и так нелюбимые мною гешефтмахеры, коррупционеры и их покровители. Дайте только срок. Потому что для того, чтобы зачать и родить ребенка, требуется десять месяцев, а чтобы воспитать и обучить его – не меньше двадцати лет. Быстро только кошки множатся, а дела, результат которых рассчитан на века, должны определяться на длительный срок, а не на краткосрочные кампании. Иногда стоит двадцать лет готовить армию, чтобы потом все решить за один день. Так, кажется, говорил одноглазый македонский царь Филипп, папа моего тезки, покорителя персов Александра.

Разумеется, за один день сейчас ничего не решишь – на дворе не четвертый век до нашей эры; но мысль, в общем, правильная. Грядущий перелом мировой истории необходимо готовить загодя, шаг за шагом укрепляя свои позиции и выигрывая один конфликт за другим. При этом не стоит рассчитывать на достижение такой вершины, на которой можно расслабиться и перевести дух; борьба за будущее России будет вечной. Выше, дальше, быстрее, сильнее, только вперед и вперед, чтобы, оглядываясь назад, мы видели пройденный путь, от которого кружится голова, а сияющие вершины, к которым надо стремиться, всегда оставались бы впереди. Не перманентная революция, как у господина Троцкого, который еще станет клиентом наших СБистов, а перманентная эволюция, которой и в живой природе нет ни конца, ни края. И то, что мы не наблюдаем ее вокруг себя, значит, что мы еще слишком мало живем.

Вот так, набираясь по пути и здоровой пролетарской ненависти (как раз призванной определять наши дальнейшие действия), и терпения (которое позволит нам не наломать дров), мы добрались до столицы нашей Родины Москвы. В эти времена она является так называемой «второй столицей»; правда, никаких министерств или ведомств тут не размещается, просто подразумевается, что царь может приехать и, сколько захочет, жить в Кремле, а некоторые обязательные официальные мероприятия (например, коронации) могут проходить только в Москве. В связи со своим столичным статусом, а еще с тем, что Москва все же оставалась главным городом русского государства, которое органично развивалось вокруг нее начиная с четырнадцатого века, управляет второй столицей не какой-нибудь городничий, а дядя нынешнего царя, московский генерал-губернатор и командующий войсками московского военного округа Великий князь Сергей Александрович. Его супруга, принцесса Гессен-Дармштадская Элла, старшая сестра покойной императрицы, в православии Великая княгиня Елизавета Федоровна, в возрасте вполне сознательного детства воочию наблюдала, как от вызванного случайным ушибом кровотечения умирает ее любимый брат Людвиг, страдавший гемофилией. Ольга говорит, что это зрелище произвело на нее настолько глубокое впечатление, что она поклялась навсегда остаться бездетной. Мол, именно это обстоятельство и стало причиной многочисленных слухов о нетрадиционной сексуальной ориентации ее супруга. Не знаю, я там свечку не держал, и не верить своей будущей супруге оснований не имею. Кому как не ей, знать, что такое педик в семье.

В Москву поезд пришел в два часа ночи. Обычно местные города (не то что буйные столицы нашего времени) в это время уже крепко спят. Поэтому на Казанском вокзале, куда пришел поезд из Нижнего Новгорода, нас встречали только дюжие городовые, да великокняжеская чета и никто более. Ни хищно-алчной бизнес-братии, ни корреспондентов московских газет, ни прочих представителей политического бомонда Первопрестольной на перроне вокзала не наблюдалось. Как мне показалось на первый взгляд, несмотря на двадцать лет брака и сорокалетний возраст (по местным временам почти старуха), Великая княгиня до сих пор влюблена в своего мужа, хотя тот держится с ней достаточно холодно и отстраненно. Впрочем, эта встреча была весьма мимолетной и заняла лишь то короткое время, в течение которого мы рассаживались по экипажам, чтобы отправиться в выделенные нам кремлевские квартиры.

В Кремле, куда мы приехали к трем часам ночи, выяснилось, что помещения для женской половины нашей команды выделены в противоположном крыле дворца, чем те, что предназначались для нас, мужчин. И правильно: ведь ни одна из наших пар, включая Дарью Михайловну и Павла Павловича, еще не была венчана, а, следовательно, размещение нас не то чтобы в одном, но хотя бы в близкорасположенных помещениях считалось бы глубоко безнравственным. При этом, когда мы расставались, Дарья Михайловна шепнула мне на ухо, что она проследит за тем, чтобы с моей драгоценной невестой не случилось ничего страшного. И в самом деле, лучшей охраны для будущей императрицы и не придумаешь. При Дарье Михайловне постоянно находятся пистолет «Гюрза» из нашего времени, два браунинга, образца 1903 года, а также все ее умения лишать негодяев жизни на всех дистанциях – от рукопашного боя до дальности в сотню метров. С одной стороны моя комната одной стеной соседствовала с апартаментами Павла Павловича, а с другой – с комнатами Великого князя Михаила. Еще дальше располагались апартаменты Великого Князя Александра Михайловича, которого в семействе московского генерал-губернатора не любили, а только терпели. Так уж получилось, что Павел Павлович отошел ко сну сразу, а Великий князь Михаил напросился ко мне с бутылочкой коньяка немного перетереть за жизнь. А почему бы и нет? Сам я был слишком сильно возбужден для того чтобы уснуть сразу, и тоже решил расставить некоторые точки над «и». Ведь Михаил в самом ближайшем времени станет одним из самых близких наших с Ольгой родственников, и от его позиции будет зависеть очень многое.

– Ну что, зятек, – сказал он, разбулькивая коньяк по бокалам, – как дальше-то жить будем?

– Обыкновенно, – ответил я, принимая бокал из его рук и вдыхая острый, чуть смолистый аромат, – война закончилась победой, теперь нам надо выиграть мир.

– В смысле? – спросил Ольгин брательник, чокаясь со мной.

– В самом прямом, – ответил я, – одерживать победы в войнах у России еще с грехом пополам получается. Петр Великий унасекомил шведов, Елисавет Петровна – прусскаков, Екатерина Великая – турок, Александр Павлович – французов… А что было после этих войн, не напомните? Петр Первый закрепил за Россией половину Прибалтики, хотя если бы не распылялся, мог бы добиться гораздо большего, вплоть до ликвидации шведского королевства. При этом он еще ЗАПЛАТИЛ побежденным за отвоеванные у них земли. Вы представляете себе такой афронт – платить побежденным? Елисавет Петровна до конца войны с пруссаками банально не дожила, а ее преемник взял – и, как у нас говорят, слил результаты победоносной семилетней войны королю Фридриху. И все; в следующий раз Кенигсберг и Берлин мы брали уже в сорок пятом году двадцатого века. Единственная императрица, которая, кроме военных побед, добивалась политических успехов, была Екатерина Великая и то только потому, что воевали за нее генералы и адмиралы, которые разбирались в этом деле гораздо лучше своей императрицы, а она закрепляла их успех дипломатическими демаршами…

– Так значит, – после маленького глотка, сказал Михаил, – мы с тобой должны воевать, а сестрица – добиваться наилучших результатов от наших побед? Тоже скажу тебе, Александр Владимирович, вполне недурственная идея…

Я тоже пригубил коньяку и ответил:

– Ну почему только мы вдвоем, Миша? Есть еще на Руси таланты, определенно есть. Из готовых генералов-адмиралов на данный момент это Кондратенко, Брусилов, Макаров, Иессен и известный вам уже безумный храбрец генерал Келлер. Во втором эшелоне, в чинах от полковника до капитана у нас еще один Келлер, двоюродный брат первого, Маннергейм, Деникин, фон Эссен, Эбергард… и это только верхушка айсберга. Сколько их еще в нашей истории: погибших на полях Манчжурии, спившихся после поражения, сгинувших безвестно в круговерти первой русской революции, с нашей легкой руки по-прежнему продолжают стоять в строю… А вот задача найти среди этих неизвестных нам с тобой людей еще никому неизвестные таланты, будет посложнее, чем открыть зеленую улицу тем, которые и так, безо всякой нашей помощи, сумели выбиться в дамки…

– И это тоже верно, – подтвердил Михаил, – в этой войне из целой кучи генералов дельных оказалось всего ничего. Старики Штакельберг и Линевич, Кондратенко и Келлер. И все. И если из Куропаткина еще можно было сделать начальника тыла, то остальные годились только для мирного времени, а как началась война, так сразу выяснилось, что генералов в России много, а воевать-то и некому. Насколько я понимаю, в начале следующей войны с германцами было то же самое.

– Как и в начале послеследующей, – подтвердил я, – той самой, которую у нас называли Великой Отечественной. Генералов много; девяносто процентов из них перезрелые поручики, которым в лучшем случае командовать ротой, если не взводом. В этом у нас, однако, между различными войнами имеется общая закономерность.

– Э нет, – покачал головой Михаил, – я ведь вашу историю не только по приключенческим книжкам изучал. У вашей Великой Отечественной с другими войнами есть одна большая и толстая разница. Не прошло там и полутора лет, как поручики в генеральских чинах оказались пристроены по назначению, кто на тыловые должности, а кто и в могилу. Тех, кто был получше, но у кого банально не хватало опыта и знаний, доучили прямо на поле боя, а на первый план выдвинулись гении маневренной войны и мастера таранного удара. Эти люди железной суворовской когорты были способны по указанию Верховного Главнокомандующего вертеть земной шар в любом направлении – хоть с востока на запад, хоть с севера на юг…

– Да, – кивнул я, – были. Но, по большому счету, все решали не они, поэтому-то и Победа в нашей истории осталась мимолетным светлым эпизодом, оплаченным четырьмя годами жесточайшей войны и целыми реками русской крови. Все это – и жертвы, и героизм, и победы – десятилетием спустя оказались мимоходом слиты в сортир в беспощадной схватке партийных кланов за власть… Но не побеждать в той войне нашим предкам было нельзя, потому что тогда наш народ и вовсе перестал бы существовать. В наше время поговаривали, что Советский Союз победил в Великой Отечественной войне, а Вторую Мировую выиграли американцы. Тонкую смысловую разницу между словами «победили» и «выиграли» объяснять надо?

– Да нет, пожалуй, – покачал головой Михаил, – и так понятно. Победа, она ведь бывает и пирровой, а выигрыш – это всегда выигрыш, забирай и пользуйся.

– Примерно так, – согласился я, – но это не отменяет нашей главной задачи. Кстати, Миша, ты профессора Менделеева знаешь?

– Видал, – кивнул Михаил, – он у сестрицы Ксении часто бывает, которая привечает разную ученую братию. Смешной такой старикан с длинной седой бородой…

– Этот старикан, – сказал я, – настоящая глыба мысли и человечище. Он, кстати, не только изобрел пироколлодийный порох, равно пригодный к снаряжению выстрелов для двенадцатидюймовок и ружейных патронов, но еще является специалистом во многих науках, считая демографию. Так, он предсказывал, что к концу двадцатого века на территории Российской империи будет проживать больше миллиарда человек народу, из которых восемьсот миллионов будут русскими…

– Насколько я понимаю по вашей интонации, – хмыкнул Михаил, – эти прогнозы не оправдались.

– Даже более чем не оправдались, – ответил я. – Сто сорок миллионов всего, из них восемьдесят миллионов русских в «узком смысле». Вполне достаточно для какой-нибудь европейской страны размером с Францию, но совершенно недостаточно для огромных российских просторов. При этом сомневаться в компетентности Дмитрия Ивановича у меня нет оснований. Виноваты не неточности в расчетах, а политические пертурбации, которые потрясали мир и Россию в двадцатом веке, а также откровенная халтура некоторых наших вождей, включая и вашего брата. Россия как объект недвижимости только тогда чего-нибудь стоит, когда населена многочисленным процветающим народом, способным отстоять ее от различных внешних поползновений. Чем больше у вас людей, чем лучше они накормлены, оснащены и вооружены, тем меньше будет в мире желающих покуситься на вашу собственность. А то, что у нас есть сейчас, ничего, кроме стыда и злости, не вызывает. Зажравшаяся, ожиревшая верхушка, сидящая на шее изголодавшегося народа. И не надо не говорить про то, что народ ленив и глуп. Ведь у меня в бригаде служат парни, набранные в тех же русских деревнях, и они не являются ни лентяями, ни тупицами. Зато многих из них перед началом настоящей службы пришлось откормить и обучить, но тем интереснее получается результат.

– Туше, – воскликнул Михаил, – я тоже с тобой согласен, что русский народ умен, предприимчив, способен к учению и в то же время не злобен и, главное, не злопамятен. Но там, у нас в верхах, некоторые очарованные так называемой просвещенной Европой, считают русского мужика за белого дикаря, с которым можно говорить только языком кнутов и топоров…

– А потом, – сказал я, – когда мужик разок поговорит с ними о том же самом и на том же языке, они будут орать «А нас за что?» и тонкими, скользкими от собственной крови пальцами будут пытаться выдернуть из живота вонзившийся туда солдатский штык. Но впрочем, это уже крайний случай, который имел место в нашей реальности.

– Но это уже не наш метод, – строго сказал Михаил.

– Действительно, не наш, – согласился я, – ведь на обучение каждого заносчивого «благородия» хоть в Морском Корпусе, хоть в Павловском училище, хоть где бы то ни было, были затрачены, в конечном счете, народные деньги, по копейкам податями собранные с мужиков. Тут тщательнее надо, чтобы благородия были благородными не только по названию, но и по сути, и чтобы они были авангардом русского народа на пути в Великое светлое будущее, а не погонщиками по дороге в ад.

– А вот тут, – Михаил назидательно поднял вверх палец, – нам поможет собранная на войне лейб-кампания. Офицеры, лично преданные тебе и мне, единомышленники, подобно нам с тобой считающие сложившееся положение нетерпимым, а еще те, кто думает, что затхлые старики слишком уж засиделись на своих постах и что их пора бы подвинуть в отставку…

– А вот с последними, Миша, надо бы поосторожнее, – сказал я, – чистых карьеристов, конечно, можно использовать как таран, но потом их сразу требуется выводить за скобки. По-другому никак, потому что такой карьерист опаснее пригретой за пазухой ядовитой змеи. И ведь никогда не угадаешь, когда он посчитает выгодным тебя укусить и переметнуться к новому покровителю.

Михаил хмыкнул и снова разлил в бокалы коньяк.

– Один из этих, по твоему выражению, чистых карьеристов, – сказал он, – моя дядя Ник Ник младший, который явно что-то пронюхал и сейчас находится в Москве. Я получил от него записку с просьбой о встрече. В Царское Село к Ники у него пробиться не получилось, и он решил попытать счастья со мной. Должен сразу сказать, что тебя он, скорее всего, воспринимает не более чем деталь интерьера, случайное увлечение сестры, которое вскоре будет забыто.

– Однозначно, – сказал я, – резать тут надо, не дожидаясь перитонита. Если я верно помню историю первой мировой, то именно этот твой дядя Ник Ник в угоду французам слил кампанию четырнадцатого года, сняв войска с австрийского направления и бросив их на лобовой штурм силезских укрепрайонов. Безнадежный штурм, надо сказать, ибо вскрывать долговременные укрепрайоны иначе, как завалив их трупами своих солдат, тогда еще не умели. А ведь в тот момент, когда он свернул первую галицийскую операцию и начал наступление в Силезии, австрийская армия была фактически разгромлена, путь на Будапешт открыт, а Австро-Венгрия оказывалась на грани выхода из войны… Только вот французам совсем не хотелось заканчивать войну в такой конфигурации, когда у них оккупирован весь север, враг стоит в семидесяти верстах от Парижа и вдруг русские заявляют, что война окончена их победой. Чем все это закончилось в окончательном итоге, ты помнишь…

– Да уж, – произнес Михаил, почесав затылок, – весело. Нас с тобой он предаст с той же легкостью, как Ники, ибо иного определения, чем предательство, я такому поступку не нахожу.

– Некоторые, – сказал я, – называют это верностью союзническому долгу. Но это неважно. Такие люди, как твой дядя Николай Николаевич, только себя воспринимают в качестве пупа земли, а все остальные для них как бы и не существуют. Так что он и не подумает, что кого-то там предал, просто принял наиболее выгодное решение, а бесцельно погибшие при этом русские солдаты для него меньше чем ничто, серая скотина, которая должна безропотно идти в бой по приказу таких небожителей как он.

– И что ты посоветуешь? – озабоченно спросил Михаил, – ведь я не могу бесконечно избегать этой встречи. К тому же он напросится в наш поезд, и мы не сможем ему отказать.

– А не надо, Миша, ничего избегать, – сказал я, – просто прикинься собой прежним, лопоушистым поручиком гвардейских синих кирасир, который славно поразвлекся на войне. И смело вали все гениальные решения на Наместника Алексеева, главнокомандующего Линевича и генерала Кондратенко. И вообще ты тут ни при чем и никаких планов не вынашиваешь, кроме того, чтобы, добравшись до Питера, снова удариться в запой и загул со своими старыми собутыльниками по гвардейским пирушкам. Но только смотри не переиграй. Все должно быть в меру, чтобы твой дядюшка не обнаружил, что над ним нагло надсмехаются. Сделать тебе он, конечно, все равно ничего не сможет, но поймет, что подозрения его были оправданы и дело тут нечисто. А это может привести к весьма неприятным последствиям.

– Понятно, – сказал Михаил, вставая, – должен тебе сказать, что Ник Ник увивается за Анастасией Николаевной, женой герцога Георгия Лейхтенбергского и дочерью Николы Черногорского. Она да ее сестрица Милица (жена его брата, великого князя Петра Николаевича) раньше были первыми подружками Никиной супруги Аликс и были замечательны тем, что умели разговаривать не делая пауз, подобно пулемету Хайрема Максима выдавая очереди по шестьсот слов в минуту. Таким образом, через Аликс они оказывали влияние и на Ники, но теперь, когда ее больше нет, эта лавочка закрылась и поезд дальше не идет…

– Если я не ошибаюсь, – сказал я, – но твой дядя Ник Ник некоторое время спустя женится на одой из черногорок, скорее всего на той самой Анастасии. Что перед этим случится с ее мужем, я банально не помню – то ли он даст ей развод, то ли просто помрет… То есть эта компания до самого конца держала руку на пульсе семьи твоего брата, оставив ее лишь накануне катастрофы. Среди перечня телеграмм, требовавших от твоего брата отречения, была и телеграмма за подписью командующего Кавказским фронтом великого князя Николая Николаевича.

– Вот дерьмо! – эмоционально воскликнул Михаил и тут же на полтона ниже добавил, – а я думал, что мы хоть как-то сможем использовать его в своих замыслах…

– Конечно, сможем, – пожал я плечами, – например, натравим на другого твоего дядю Владимира Александровича, а потом по результатам скандала спишем их обоих в отставку. Но только делать это должны не мы с тобой (потому как в таких вопросах дилетанты), а Павел Павлович, потому как ему по должности положено и квалификация позволяет. Так что, прошу тебя, прикинься на данном этапе простаком. А вдруг этот твой дядя Ник Ник вообще не по своей инициативе к тебе подход ищет, а по просьбе любезной герцогини Станы? И вообще, черт его в таком случае, знает, кто у этой операции конечный бенефициар…

– Чего-чего? – переспросил Михаил.

– Ну то есть тот человек, – пояснил я, – который эту интригу изначально замыслил и кто надеется получить от нее наибольший профит. Мы же сейчас не знаем, куда тянутся ниточки от герцогини Лейхтенбергской – то ли в Париж, а то ли прямо в Лондон.

– Тогда понятно, – кивнул мой собеседник и снова опустился в кресло, – теперь скажи, а что ты думаешь о дяде Сергее?

– Ну, – ответил я, сделав небольшой глоток коньяка, – твой дядя не педик, как этого хотели бы некоторые, и далеко не дурак, хотя гением его тоже не назовешь. На этом список его достоинств исчерпывается и начинаются сплошные недостатки… Насчет недостатков шучу. Не зря же эсеры из всех Романовых грохнули только его одного. С одной стороны он полностью предан твоему брату, а с другой стороны, я хочу, чтобы Ольгины коронационные торжества организовывал кто-нибудь другой, потому что второй Ходынки нам не надо. Думаю, что ум, честь и совесть твоего дяди Сергея ходит с ним рядом и иногда влюблено заглядывает ему в глаза… Наверняка всеми своими планами он делится со своей женой и внимательно выслушивает ее мнение.

– Из твоих слов я понимаю, – вздохнул Михаил, – что с дядей Сергеем тоже откровенничать особо не стоит?

– Особо откровенничать нам с тобой не стоит ни с кем, – назидательно сказал я, – контакты с такими персонажами – это дело Ольги (зря, что ли, она тренировалась на Александре Михайловиче) и Павла Павловича, если она сочтет нужным привлечь его к разработке. А наше дело сейчас – идти спать; время позднее, а завтрашний, точнее уже сегодняшний, день будет полон забот.

– Ну, – сказал Михаил, аккуратно разбулькивая остатки коньяка, – тогда давай по последней, и все. За нас с вами и за хрен с ними!

Утро началось бодренько, как раз в стиле местного дворянского бомонда, который ложится спать перед рассветом и дрыхнет до обеда. Встали в девять, завтрак в десять, собрались на вокзал. И, кстати, еще один сюрприз для местных «небожителей» – ночью, когда никто не видел, моя бригада взяла под охрану центр Москвы и Кремль. Ну а что – кремлевского полка тут еще нет, а те солдатики, которые стояли на часах у входа в Кремль, просто не посмели оказать сопротивление прославленным ветеранам сражения у Тюречена и высадки на Цусиму.

Так и представляю себе… Вот стоит такой воин Вася из деревни Нижние Задрищенки с винтовкой у входа в Спасскую башню и тихо себе кемарит с открытыми глазами. Но осторожно. Ночь кругом и никого, но ротный может проверить, а тогда, если заловит спящим, греха не оберешься. По морде настучит – это как пить дать, а еще часов на восемь под винтовку, днем по самой жаре. Это вам не ночной прохладой на посту стоять. Там и не такие орлы падали без чувств; но водой отольют, и снова стой. Стоит, значит, солдатик, с ноги на ногу переминается, а на него вдруг откуда ни возьмись колонной по четыре, в ночной тиши, в тельняшках и странных пятнистых мундирах в ногу идет рота не то солдат, не то матросов. Идут тихо, будто кошки, звук от шагов такой невнятный и амуниция пригнана так, что ничего не стукнет и не брякнет; а у каждого на груди «егорий» – у кого один, а у кого и два… И ахвицер с ними – морда лютая, глаза выкачены, пенсне блестит, стек в руке, даром что всего лишь поручик. Анненский темляк на шашке, а также два орденка («Владимир с мечами» и «Георгий») говорят, что офицер тоже не прост, под стать своим солдатам.

– Стой, кто идет? – сдавленно пищит очнувшийся от ночной дремы часовой.

– Рота тихоокеанской бригады морской пехоты, – звучит ответ офицера, – личная охрана ея Императорского высочества Великой княгини Ольги Александровны…

Попробуй таких останови! Дрозды-с! То есть командиром первой роты в батальоне у Деникина служит у нас небезызвестный Михаил Гордеевич Дроздовский, пребывающий пока в звании поручика, который ради отправки на фронт прервал свое обучение в Академии Генштаба. Я к нему присмотрелся. Никакой излишней строгости, или там рукоприкладства нет и в помине. Нормальный командир и солдатами своими любим. А то с чего бы они с гордостью стали называть себя «дроздами»… А что с интеллигентской плесенью был чрезмерно резок, так я и сам такой…

Представьте себе проспект Сахарова в январе две тысячи двенадцатого, до краев забитый офисным планктоном, и тут же – поздний Дроздовский и его «дрозды» из жаркого девятнадцатого года. Жаркая ненависть в глазах и команда «коротким коли!». Это я о том, какого зверя из бездны каждый раз там, дома, пытались разбудить наши доморощенные «борцы с коммунизмом», когда взывали к призракам прошлого. Но сейчас поручик Дроздовский еще не такой злой и, кроме того, прекрасно усвоил наш постулат «не надо делать их мертвыми, просто сделайте их смешными». Поэтому Дроздовский нашей выучки не стал бы колоть толпу на Сахарова штыками, а просто напугал бы ее так, чтобы планктон просто разбежался куда попало, оскальзываясь на поворотах и по пути заполняя штаны остатками своей жизнедеятельности. Сие гораздо гуманнее и делает из «врагов режима» клоунов, а не мучеников.

Здесь «планктон» тоже имеется, и еще какой откормленный, дает о себе знать экология и дешевизна натуральных продуктов. Некоторые представители этого вида достигают тут веса хорошего хряка. Только вот без «фейсбуков» и кураторства ЦРУ («Радио Свобода») эти самые «представители» все не так организованы и наглы. Сами они на улицы не выходят, все больше подгавкивает из подворотни, то есть из разного рода либеральных газетенок. Все дело в том, что санкционированных митингов тут еще не бывает, а на несанкционированных манифестациях казаки, бывает, бьют нагайкой прямо по холеной морде, а это больно. Но, одним словом, ну его к черту, этот «планктон», не о нем сейчас речь.

За завтраком и после оного мы имели честь снова видеть «дядю Сережу» и его половину. В то время как Великий князь Сергей Александрович надулся на нас как мышь на крупу за то, что мы этой ночью нагло узурпировали власть в центре Москвы и даже в самом Кремле установили свои порядки, его супруга Елизавета Федоровна показалась мне женщиной вменяемой. И вот, когда завтрак закончился, я попросил Ольгу вызвать ее на тет-а-тет. Мол, другого пути обеспечить безопасность сразу двух представителей царствующей фамилии я не видел и не вижу. И вообще, все это временно; вот уедем мы в Питер, и ждите тогда своего разлюбезного Каляева, пусть взрывает вас бомбой и оптом и в розницу… Вы уж потерпите, а потом как-нибудь…

Кстати, о Каляеве мне шепнул Павел Павлович – мол, этот тип состоял у Азефа в группе подстраховки, о которой не знал Савинков, но его все равно взяли. После того как с Каляевым закончат в Питере, его обязательно свозят в Москву, чтобы «дядя Сережа» воочию смог взглянуть на свою смерть, после чего борец за прибыли международных финансовых спекулянтов будет повешен за шею и упокоится в братской безымянной могиле, предназначенной для разных моральных уродов. С борцами за счастье рабочего класса мы будем разбираться позже и в индивидуальном порядке (кого-то накажем, кого-то помилуем, а кого-то и привлечем к работе), а вот такие, как Каляев, не вызывают у нас ни сочувствия, ни понимания, ни жалости. Виселица для таких, по моему мнению, это еще слишком гуманно.

Одним словом, после того как Ольга немного пошепталась с «тетей Эллой», использовав какие-то особые «женские» аргументы, та уже не смотрела в мою сторону как, простите, Ленин на буржуазию… Вместо того Елизавета Федоровна подошла и поговорила со своим супругом, который по ходу того разговора бросал на меня и Ольгу пристальные взгляды, полные пронизывающего любопытства. Но мы чо, мы ничо… Едем в Питер, чтоб там пожениться и обрести нормальное семейное счастье. Что касается Ольги, то та цветет и пахнет. Куда делась несчастная забитая дурнушка? Не знаю. Сейчас она просто королева. В то время, пока шла война и наше «жениховство» было абстрактным проектом по скрещиванию твердого с квадратным, у Ольги оставались определенные сомнения – стоит ли все это затевать? Ну детский сад, право слово: мальчик с девочкой решили дружить и парой ходят под ручку. Правда, между ними не без симпатии, но все равно… Но потом, после Цусимы, когда у меня стало побольше времени на то, чтобы заняться своей невестой, мы оба поняли, что я действительно ее, а она моя, и вот тогда-то все у нас запахло и расцвело. Особенно это проявилось в поезде, когда целых две недели мы могли тратить это время только друг на друга. Ну чем вам не предсвадебное путешествие? Михаил видит эту переглядку и, в свою очередь, подмигивает нам с Ольгой. Так что, дядя Ник Ник, ошибся ты – возможно, фатально, потому что грядут такие перемены, что тот, кто не с нами, будет против нас… Кстати, тебя на этот междусобойчик почему-то не пустили. Странно…

В этот момент Великий князь Сергей Александрович оставляет свою супругу и, изображая надменную решимость, идет в нашу сторону. Именно «изображая» – сковывающий великого князя страх виден сразу и невооруженным глазом. Так дилетанты входят в клетку с тиграми; и те, ощущая исходящие от них острые волны адреналина, понимают, что перед ними жертва, и рвут их на куски. Вот и сейчас, чем ближе ко мне подходит московский «хозяин», тем сильнее заметны его колебания. Ага, мой ученик – то есть Великий князь Михаил – прекращает беседовать с Павлом Павловичем и быстрым скользящим шагом занимает позицию справа от меня, будто готовясь поддержать огнем с фланга.

– Господин Новиков? – спрашивает Сергей Александрович, оглядывая меня с ног до головы.

– С вашего позволения, – отвечаю я, – полковник морской пехоты Александр Владимирович Новиков, Великий князь Цусимский, кавалер орденов Святого Георгия и Святого Владимира с мечами и бантом.

– И еще, – добавляет подошедший Михаил, – Александр Владимирович – герой сражения при Тюречене и десанта на Цусиму, а также официальный жених моей сестры Ольги и мой лучший друг и учитель.

– Мы тут ненадолго, – говорю я, – отправление нашего поезда назначено на полдень, так что всякие ваши беспокойства по поводу нашего пребывания считайте излишними. Мы не собираемся каким-то образом узурпировать вашу власть, но в связи с тем, что здесь, в Кремле, находятся сразу двое членов Царствующего Дома, особо интересующих иностранную разведку, мы с Великим князем Михаилом Александровичем сочли необходимым на время нашего пребывания предпринять экстренные меры безопасности. Мимо моих людей муха не пролетит, а не то что пройдет террорист с бомбой. И вам тоже об этом стоило бы задуматься. По странному совпадению, вы – единственный Великий князь, который интересует террористов в качестве мишени. Упавшая прямо на колени бомба, которая в мгновенье разорвет вас на куски, это совсем не то, что я назвал бы приятным подарком. Так что вы подумайте…

– Да, дядя Сергей, – добавил Михаил, – именно так. Подумайте. Как нам сказали, Каляева, который должен был бросить ту бомбу, уже арестовали, но он не один там такой храбрый и безжалостный. Найдутся и еще желающие выполнить приказ руководства партии социалистов-революционеров и бросить бомбу в Великого князя.

– Вы, Сергей, – сказала Ольга, не по-женски прямо глядя на своего дядюшку, – всегда поддерживали моего брата Ники, в то время как остальные Великие князья были в оппозиции. Именно по этой причине про вас распускают самые гадкие слухи, и именно поэтому вас приговорили к смерти бомбисты-террористы и их покровители.

– Ох, и вы тоже об этом, любезная Ольга, – вздохнул Великий князь.

– Да, именно об этом, – упрямо повторила Ольга, – вы, дядя Сергей, неплохой человек, но способны понаделать таких глупостей, что их потом слон с разбегу не перепрыгнет.

– Оля, – сказал я, – да что ты его уговариваешь, как маленького. Твой дядя уже взрослый мальчик и должен понимать меру ответственности за свои поступки. Дай ему время подумать, и он сам примет наилучшее для себя решение. А сейчас не забывай, что нас на Николаевском вокзале ждет поезд. К московским вопросам ты еще вернешься, а сейчас у тебя впереди Санкт-Петербург и брат Николай Александрович.

– Да, именно так, – сказал Михаил, – а если террористы успеют раньше, чем дядя Сергей до чего-нибудь додумается, то, значит, именно такова была Воля Божья. Кисмет.

После этих слов мы все развернулись и вслед за Павлом Павловичем с Дарьей Михайловной направились на выход. А там, то есть во дворе, где мы должны были сесть в коляски, чтобы отправиться на вокзал (ибо с местными автомобилями проще застрелиться, чем ехать), разворачивалась своя мизансцена. Пока мы там, наверху, сверяли свои отношения с Сергеем Александровичем и его супругой, тут, внизу… Короче, увидев происходящее, я понял, почему «дядя Ник Ник» так и не сумел добраться до Великого князя Михаила. Его, как не имеющего особого пропуска, банально не пропустили во дворец солдаты поручика Дроздовского. Действо сопровождалось криками: «сгною, растопчу, уничтожу, запорю!», которые перемежались довольно лексически бледными и однообразными, на мой взгляд, матерными конструкциями. Примерно таким языком в двадцать первом веке разговаривали со своими оппонентами в тырнете разного рода либеральные личности повышенной одухотворенности, которые при первом же возражении переходили на самую грязную и неразборчивую брань. Но уж кого-кого, а «дроздов» и самого поручика Дроздовского бранью не удивить. Вот он стоит, поигрывая стеком, и на лице у него – выражение глубочайшей скуки. Да, Михаил Гордеевич у нас самый преданный монархист, но при этом его монархический пиетет распространяется только на действующего государя, в чуть меньшей степени – на его мать, вдовствующую императрицу, а так же на родных братьев и сестер императора Николая. И все. При этом Великого князя Михаила Дроздовский дополнительно еще уважает как храброго человека и понимающего военачальника и кое в чем старается его копировать. Вот и кавалерийский стек, который он сейчас вертит в руках, тут тоже как лыко в строку. А остальных Романовых, включая того же «дядю Сандро», «дядю Сергея» и «дядю Ник Ника» полковник Дроздовский уже воспринимает как простых смертных, в его глазах не имеющих особых преимуществ перед прочими подданными Империи. Потому-то все великокняжеские вопли для него пустой звук. Нет пропуска – гуляй в сторонку.

Но вот Николай Николаевич, только что набравший воздуха в грудь перед очередной тирадой, вдруг увидел спускающуюся с крыльца нашу компанию – и осекся, будто из него выпустили воздух. По-моему, в первый момент он банально не узнал Михаила, а когда узнал, то не поверил своим глазам, насколько сильно тот изменился.

– Поручик Дроздовский, – негромко сказал я, – доложите, что тут происходит.

– Господин полковник, – так же негромко ответил Дроздовский, – ну вы же сами все видите и слышите. Вот этот персонаж, назвавшийся Великим князем Николаем Николаевичем, пытался пройти на охраняемую территорию, не имея соответствующего пропуска. В результате он был остановлен солдатами под угрозой применения оружия и принялся угрожать им только за то, что они несли службу в соответствии с уставами и вашими указаниями. После моего появления, когда я подтвердил, что не стану пропускать этого человека без пропуска и уж тем более не буду наказывать своих солдат за исполнение ими служебных обязанностей, брань и угрозы обрушились уже на мою голову.

– Но, Мишкин… – обиженным боровом взревел Великий князь Николай Николаевич, при этом почему-то косясь на поручика Дроздовского и его стек.

– Нет больше поручика Мишкина, дядя Ник Ник, – в ответ жестко сказал Михаил, – был, да весь кончился. Теперь есть Великий князь Михаил Александрович, наследник престола, генерал-лейтенант и бывший специальный представитель государя-императора на Дальнем Востоке. Бывший – это потому, что враг разбит и война закончилась на наших условиях. Должен сказать, что я слышал, о чем вы тут орали, и сразу скажу, что никого наказывать не буду. Не хватало еще наказывать солдат за образцовое несение службы. И вообще у меня нет желания с вами разговаривать, так что вы можете идти, чтобы не отравлять уши наших дам образчиками своего сквернословия.

Николай Николаевич хотел было что-то сказать, потом махнул рукой и, резко развернувшись, зашагал в другую сторону, туда, где в тени деревьев был припаркован его собственный экипаж. Вот и все… И только спускавшийся вслед за нами Сергей Александрович укоризненно вздохнул и покачал головой. Происходящее ему активно не нравилось, но, как и все безвольные люди, он ничего не мог поделать с окружающей действительностью.

Конечно, после такой выходки этого Николай Николаевича было бы невредно задержать и допросить, кто надоумил его ломиться к Михаилу с такой энергией, что даже скрещенные штыки винтовок не казались бы достойным препятствием? Но время нынче еще не то, и даже вежливая беседа с Ник Ником в соответствующем ведомстве могла бы вызвать большой скандал. Поэтому – улыбаемся и машем… Впрочем, это было наше последнее приключение в Москве, если не считать того, что сопровождая наши пролетки на вокзал, бойцы Михаила Гордеевича конфисковали для своих нужд трамвай, который, переполненный будто бочка сельдями, и довез их от Красной Площади с шиком, треском и звоном, до самого Николаевского вокзала. А потом поручик Дроздовский сунул вагоновожатому мятую пятерку – за проезд, скажем так, ста солдатских рыл сразу.

И все – под паровозный гудок и прощальный звон сорока сороков ровно в полдень наш поезд отошел от перрона Николаевского вокзала, чтобы меньше чем через сутки финишировать на Николаевском вокзале в Санкт-Петербурге. Последний завершающий рывок нашей эпопеи – если где и есть риск непредсказуемого развития событий, то это здесь, вблизи от столицы. Правда, как сказал Павел Павлович, наша новообразованная госбезопасность обещала взять ситуацию с нашим прибытием под свой контроль. Мол, никаких особых неприятностей не ожидайте. Все будет в лучшем виде и враг не пройдет…

* * *

25 июля 1904 года, 23:30. Пролив Скагеррак, 58 сш. 10 вд. крейсер «Аврора».

Капитан первого ранга Евгений Романович Егорьев[28].

Задача выйти в определенную точку в проливе Скагеррак и произвести рандеву с подводным крейсером «Кузбасс» звучала бы для меня абсолютной галиматьей, если бы в силу некоторых обстоятельств я не был заранее осведомлен о том, что собой представляет этот «Кузбасс». Но давайте по порядку.

Последние несколько лет перед войной с Японией я командовал учебными судами… Сначала, до 1901 года это был старый учебный корабль «Воин», предназначенный для морской практики гардемаринов, потом я сменил его на современный, только что построенный учебный транспорт «Океан», на котором для нашего флота обучали кочегаров и прочих нижних механических чинов. Перед самой войной «Океан» под моей командой даже успел совершить учебный поход из Кронштадта в Порт-Артур, имея на борту пятьсот учеников машинной школы, которых тут же распределили по кораблям Первой Тихоокеанской эскадры. Потом, когда японцы напали на Порт-Артур, «Океан» начали переоборудовать в транспорт снабжения для сопровождения отправляемых на Дальний Восток подкреплений. Но в марте война с Японией стала складываться в нашу пользу, зато возможные осложнения наметились со стороны Европы, в результате чего идея с отправкой подкреплений в Порт-Артур забуксовала, а потом ее (то есть отправку) и вовсе отменили. А зачем туда что-то отправлять, если японский флот на дне, а наши ходят по всему Желтому морю гоголем и делают что хотят.

Газеты писали о тех событиях довольно смутно. Единственное, что сначала было известно точно, это что героями разгрома японской эскадры стали два быстроходных вспомогательных крейсера, поразивших японские броненосцы особыми скоростными дальноходными минами… Мы, балтийцы, все никак не могли взять в толк, как такое вообще могло получиться и какая дальность и, главное, точность должна быть у самодвижущихся мин, чтобы одним залпом удалось потопить всю японскую эскадру? Правда, некоторые допускали, что эти самые вспомогательные крейсера оснащены несколькими десятками, если не сотней, минных аппаратов каждый, установленных рядами, как пушки на старинных парусных линкорах. Дали залп одним бортом, заложили циркуляцию на шестнадцать румбов и отстрелялись снова. От веера из нескольких десятков мин не увернется ни один броненосец, хватило бы дальности.

Не буду пересказывать все домыслы и вымыслы, связанные с этим известием, но примерно месяц спустя после разгрома японского флота я получил письмо от своего единственного сына Всеволода[29], которое несколько приоткрыло завесу тайны. Дело в том, что он еще в 1902 году закончил Морской корпус, был произведен в мичманы, и вместе с крейсером «Богатырь» отправился на Дальний Восток для прохождения службы. В Порт-Артуре его сначала назначили флаг-офицером[30] в штаб командующего Тихоокеанской эскадрой вице-адмирала Старка, а с началом войны перевели на ту же должность в штаб командующего Владивостокским отрядом крейсеров контр-адмирала Карла Иессена…

Не следует путать значение этого выражение с английской калькой, flag officer, эквивалентной русскоязычному термину «флагман».

Именно находясь на борту крейсера «Россия» в составе свиты адмирала Иессена, 18 марта сего года мой сын, сопровождая своего начальника, впервые ступил на палубу подводного крейсера «Кузбасс», блокировавшего укрывшуюся в заливе Асо эскадру адмирала Камимуры. В этом письме, написанном уже после возвращения «России» во Владивосток, мой сын вполне подробно расписывал как сам «Кузбасс», так и царящие на нем порядки.

«Странное ощущение, папа, – писал он, – попасть на корабль, где нет нижних чинов, одни лишь господа офицеры, потому что даже тамошние кондуктора (старшины) имеют такой высокий образовательный и культурный уровень, что их сразу было решено произвести в прапорщики по Адмиралтейству. В общем же подводный крейсер «Кузбасс» производит одновременно впечатление и уютного дома, и идеальной боевой машины, и японцам проще совершить массовое самоубийство-харакири, чем выходить с ним на бой. Мог ли я, который мальчишкой читал о приключениях профессора Аронакса и гарпунера Неда Лэнда на корабле капитана Нэмо, хотя бы вообразить, что однажды сам окажусь в подобной ситуации?»

Так что с господином Степановым, командиром этого подводного корабля, я уже заочно знаком, хотя тоже, подобно моему сыну, даже не воображал, что нам когда-нибудь доведется свидеться. Потом (перед самым выходом на совместные учения с немецким флотом) произошли неожиданные изменения и в моей собственной судьбе. Видимо «Под Шпицем» (в Адмиралтействе) решили, что я уже достаточно покомандовал учебными судами и что мне пора на мостик боевого крейсера, в результате чего меня «рокировали» с капитаном первого ранга Иваном Владимировичем Сухотиным, до того момента командовавшим крейсером «Аврора». Его назначили на мое место на «Океан», а меня, соответственно, вознесли на мостик «Авроры». Мол, нате вам, Евгений Романович, командирствуйте, только не опозорьтесь, завтра поход и учения с германцами, на которые наши корабли пригласил лично сам кайзер Вильгельм. И вообще, многие говорят, что все это «шу-шу-шу» неспроста. Как только Россия выиграла войну, так стала видной невестой, и за ней тут же начали увиваться самые выгодные женихи. Так что не на учения мы идем, хе-хе, а, так сказать, на смотрины.

До выхода из Кронштадта, где «Аврору» ремонтировали после неудачного похода в составе отряда Вирениуса, оставалось всего несколько дней, так что пришлось немало побегать; но мы успели. До отхода из Кронштадта мы даже успели слегка отпраздновать прелиминарный мирный договор и соответственно нашу победу. Все было трезво и вполне прилично. Матросы представили свою самодеятельность, попели народных и морских песен, сплясали, а в конце показали сценку – как ихний микадо просит у нашего государя Николая Александровича прощения. И за старое, и за новое, и еще на три года вперед. Смеялись до слез. В общем, мое новое командирство началось вполне удачно, тем более что Иван Владимирович Сухотин не был плохим командиром, и хозяйство на крейсере находилось во вполне приличном состоянии. Просто после неудачного похода с разворотом на полпути он несколько устал, в силу чего «Под Шпицем» решили, что ему нужен отдых и поправление расшатанных нервов, желательно в спокойной обстановке. Но кто-то что-то недоучел, и «Океан» так же отправился с нашим отрядом в качестве транспорта снабжения.

Уже в Копенгагене, когда мы готовились к переходу в Вильгельмсхафен, наша «Аврора» получила отдельное задание – встретить в проливе Скагеррак подводный крейсер «Кузбасс», передать на него почту и принять на борт нескольких человек. Вот и выдался случай свидеться со своим заочным знакомцем[31], и своими глазами увидеть все чудеса, о которых так восторженно писал мой сын.

И вот настала светлая[32] июльская ночь. На небе, скорее темно-синем, чем черном, горели только самые яркие звезды, пролитым молоком над головами растекся Млечный Путь, в котором не рассмотреть было отдельных звезд, а в южной стороне неба, почти над самым горизонтом, висела сияющая как боевой прожектор полная луна. При таком хорошем освещении вполне отчетливо видны и очертания береговой линии, и торговые суда, движущиеся по проливу в обоих направлениях. Впрочем, как раз ярко освещенные каботажные пароходы можно было разглядеть без всяких проблем. Скагеррак – одна из самых оживленных морских торговых артерий в мире, и движение тут такое же интенсивное, как в праздничный день по Невскому проспекту. Не самое подходящее место для тайной встречи с подводным кораблем из будущего… Секретность, хе-хе, которую так любят потомки, тут не соблюсти, поскольку через пролив шляется кто попало и куда попало.

А может, так и задумано, чтобы встречу «Кузбасса» и «Авроры» видела каждая пробегающая по проливу собака? Например, в том случае, если паника на берегах одного не столь далекого острова не просто желательна, но и обязательна. Капитаны трампов, оказавшихся у нас в пределах видимости, а особенно матросы-рулевые, которые стоят ночную вахту, непременно поделятся своими впечатлениями с собутыльниками в портовых тавернах, а потом и с газетчиками. Все должны знать, что Ужас Токийского Залива уже здесь, в этих водах, и что ему ничего не стоит точно так же разнести Портсмут, Лондон и Ливерпуль… Не знаю, не знаю; хотя любая другая причина такой нарочитой беспечности происходящего говорили бы о том, что господин Степанов и его начальник господин Одинцов – полные дураки, а это явно не так. Вот и мы им слегка подыграем. Прикажу-ка я помимо ходовых огней, необходимых для навигации, зажечь на лежащем в дрейфе крейсере полное электрическое освещение, чтобы нас было видно издалека.

И вот, минута в минуту, как и говорилось в имеющемся у меня предписании, чуть покрытые легкой рябью воды пролива расступились – и на поверхность во всей своей смертоносной красе, рассекая волны, появился китообразный силуэт, блестящий мокрыми черными боками. В этот момент нас наблюдали не меньше чем с пяти пароходов, причем один из них был пассажирским. Так как этого визита мы ждали, то паровой катер, спущенный на воду, уже стоял у тапа с разведенными парами. На кораблях американской, германской или французской постройки катера уже давно бензиновые, а у нас по старинке паровые… Едва подводный корабль «Кузбасс» лег в дрейф в паре кабельтовых от нас, тоже зажег освещение и поднял флаг, я торопливо спустился по трапу в катер (тюки с почтой уже находились на месте), и мы отчалили.

На «Кузбассе» нас уже ждали. Сверху на катер сбросили швартовы и шторм-трап. Немного непривычно было лезть по покатому, едва выступающему из воды борту, но я справился. При этом поверхность обшивки подводного корабля показалась мне действительно похожей на кожу живого существа – очевидно, она была сделана из материала, похожего на толстую резину. Капитан первого ранга Степанов ожидал меня на палубе прямо у трапа в окружении своих офицеров, и, на первый взгляд, он не показался мне человеком, который смог с легкостью разворотить Токийскую бухту – так, что в ней не осталось живого места. Правда, большую часть разрушений сами японцы относят на счет взрыва парохода, груженого мелинитом, но все равно первопричиной того взрыва стал стоящий передо мной человек.

– Здравствуйте, Евгений Романович, – поприветствовал он меня, – премного рад вас видеть.

– И я, Александр Викторович, – ответил я, – тоже рад вас видеть. Мой сын писал мне о вас много хорошего…

– Сын? – переспросил каперанг Степанов.

– Да, – подтвердил я, – сын. Мичман Всеволод Егорьев, состоящий в настоящий момент флаг-офицером при контр-адмирале Карле Петровиче Иессене.

– А, вспомнил, – сказал Степанов, – конечно же, мичманец Сева. Весьма любознательный молодой человек. Наш особист даже заподозрил в нем японского или британского агента. Насилу удалось его убедить, что любознательность вашего сына связана только с его весьма юным возрастом и тем неподдельным интересом, который тот проявляет к морскому делу… Впрочем, хорошо все, что хорошо кончается…

При этом я обратил внимание на очень неприятный взгляд, который на меня бросил невысокий, коротко стриженый хмурый офицер крепкого телосложения. Наверное, это и был тот самый «особист», который заподозрил моего сына в таком непотребстве как сговор с врагами России. Но это чувство было мимолетным, потому что, глядя на то, как из катера извлекают тюки с почтой (в основном там были только газеты, российские и иностранные), господин Степанов переменил тему, спросив о здоровье государя-императора. Тогда я ответил, что на здоровье Николай Александрович не жалуется, правда, с момента кончины супруги находится в печали, из-за чего совсем не окидает своего Царскосельского дворца.

– Это хорошо, что государь на здоровье не жалуется, – коротко и непонятно ответил каперанг Степанов, который вдруг, приложив руку к уху, снова переменил тему. – Вы уж, Евгений Романович, не обессудьте, что в низы вас не зову, чаи в капитанской каюте погонять. Времени нет совсем. На все дела на поверхности нам отведено не более четверти часа, и они почти истекли. Вот, будьте знакомы – американский газетчик и писатель Джек Лондон, а также ваш коллега русский морской офицер Александр Васильевич Колчак, который в связи с окончанием войны желает снова послужить России по научной части. Пока не вернетесь в Кронштадт, можете временно включить его в команду. Весьма грамотный и храбрый офицер, хотя последнее его качество вам вряд ли понадобится. Берите этих двоих и немедленно отправляйтесь к себе на «Аврору», а у нас появились срочные дела…

Не успел наш катер пройти и половины расстояния между нашими кораблями, как «Кузбасс» на палубе которого больше не было ни единого человека, снова стал погружаться под воду. Вот последний раз плеснула волна над рубкой – и снова рядом с нами нет, как не было, никакого подводного корабля; и только два человека, которые сошли с его борта, напоминают о том, что он не был банальным бредом воображения. Как-то все скомкано и почти неприлично. И только когда мы уже поднялись на «Аврору», старший офицер крейсера Аркадий Константинович Небольсин сообщил, что с юга в нашем направлении быстро движется неизвестный военный корабль без огней, невыясненной национальной принадлежности.

Наверное, такая экстренная торопливость каперанга Степанова, стремившегося как можно скорее покинуть поверхность вод, объяснялась именно с приближением этого корабля. Флага незнакомец не показывал и огней не зажигал, но благодаря достаточно светлой ночи в его обводах все же удалось опознать бронепалубный крейсер британской постройки. Убедившись, что цель его гонки ускользнула, британец заложил крутую циркуляцию и направился в том же направлении, откуда прибыл. Вот такая вот история.

* * *

26 июля 1904 года, 01:30. Малая Вишера, литерный ВИП-поезд, салон-вагон.

Полковник морской пехоты Александр Владимирович Новиков.

Мы должны были следовать без остановок до самого Петербурга, но перед станцией Малая Вишера, когда до цели оставалось уже всего ничего, наш поезд стал замедлять ход. Поскольку четыре эшелона моей бригады и ВИП поезд занимали весь перегон, то несоблюдение интервала между движущимися в одном направлении поездами могло привести к крайне неприятным последствиям, а проще говоря – к крушению.

– Не извольте беспокоиться, господин полковник, – склонился передо мной вызванный в салон-вагон начальник поезда, – все предусмотрено. В Малой Вишере мы примем дополнительного пассажира, а чтобы не случилось помехи движению, пропустим вперед один воинский эшелон.

Вот те на. Всю дорогу от Владивостока до этой самой Малой Вишеры, располагающейся в ста шестидесяти верстах от Петербурга, мы двигались неизменным порядком. Впереди – два эшелона с первым и вторым батальонами моей бригады, потом наш ВИП-поезд, а уже за нами – эшелоны с третьим и четвертым батальонами. Было у меня предчувствие, что если нам без особых проблем удалось преодолеть девяносто девять процентов пути, то на оставшемся одном проценте что-нибудь непременно произойдет. Ведь если наши противники пронюхали о планах «рокировки», ибо у аборигенов по части секретности вода в попе абсолютно не держится, то предпринимать против нас что-то вредное они будут уже в непосредственных окрестностях столицы Российской империи – то есть там, где они наиболее сильны.

Так уж получилось, что перед тем как стало известно об этой внеплановой остановке и желающем подсесть таинственном пассажире, мы с Михаилом сидели в салон-вагоне и под поздний чаек вели «душеспасительные» разговоры на разные темы. Причем в чайнике был именно крепкий духовитый цейлонский чай, а не перелитый туда для маскировки коньяк, как это иногда делают некоторые алкоголики. Женщины давно спят и вообще, а нам просто захотелось поговорить – ибо мандраж перед прибытием к цели, и вообще… В конце пути нам предстоит встреча с Николаем Вторым, а я до сих пор не знаю, как к нему относиться. Для Михаила и Ольги он любимый старший брат, а кто он для меня? Богом данный нам Император Всероссийский, легитимный глава Российского государства, или просто человек, который за четверть века своего правления просрал все, но так ничего не понял и не раскаялся? Две проигранных войны там, в нашем прошлом, и три русских революции лежат и на его совести. Когда я вел своих орлов в атаку на японские позиции, то делал это во исполнение присяги России, которая началась не в девяносто первом году и не в семнадцатом, и закончится тоже не с нашей смертью.

Помимо этого, тема нашей беседы касалась будущего самого Михаила. Не мальчик ведь, а уже взрослый муж, показавший себя в огне сражений; давно пора бы взяться за ум и жениться. И не на ком попало, а в соответствии со статусом, ибо если не он сам, так хотя бы его дети будут заполнять собой скамейку запасных в наследовании на престол. На первых порах певички и актриски были бы вполне допустимы в качестве постельных партнерш, главное, не подхватить от них никакой венерической дряни и не наплодить бастардов. Быстрый перепихон по взаимному согласию для молодых людей – дело житейское и при соблюдении двух указанных выше простых правил не влечет негативных последствий. Но вот ухлестывать за женами своих подчиненных, спать с ними и уводить их из семьи – это так плохо, что не укладывается вообще не в какие рамки. Не спи там, где работаешь и не работай с той, с кем спишь. Даже от большой любви. Ферштейн?

И вот на этой оптимистической ноте нас и настигло известие о внезапной остановке в Малой Вишере. Тотчас же об этом был проинформирован Павел Павлович, а Дарью Михайловну попросили на всякий случай побыть вместе с Ольгой. Следующим о грядущей остановке проинформировали поручика Дроздовского, чья рота следовала вместе с нашим поездом и составляла как бы внутреннюю лейб-гвардию. Последовал приказ усилить бдительность и в случае длительной остановки выставить караул на перроне. В случае каких либо враждебных действий со стороны неустановленных лиц огонь из всех видов оружия открывать без предупреждения…

Таким образом, мы, можно сказать, изготовились к наихудшему варианту, но все обошлось без особых эксцессов. Когда наш поезд почти остановился у перрона станции «Малая Вишера», а по второму пути, по ту сторону вокзала, грохотал по рельсам обгоняющий нас эшелон номер три, на подножку нашего вагона вскочил молодой человек, затянутый в мундир черного цвета. На беглый взгляд, его обмундирование показалось мне чем-то средним между экипировкой гестаповцев и нормальным морским мундиром. Едва повиснув на подножке вагона и уцепившись за поручень, этот человек махнул рукой машинисту, и наш поезд снова начал набирать ход, стремясь встроиться в интервал между третьим и четвертым эшелонами. Как оказалось, это к нам пожаловала недавно образованная служба имперской безопасности во главе с заместителем начальника, хорошо знакомым мне по «Николаю Вилкову», капитаном Мартыновым. Правда, тогда он был лишь старшим лейтенантом, но в ходе командировки в местный Петербург мальчик изрядно заматерел и приобрел повадки эдакого маленького Малюты Скуратова. Короткая стрижка, леденящий взгляд, негромкий, но уверенный голос. Представляю, как жидко срались оказавшиеся в его кабинете разные революционно-либеральные личности. Но, впрочем, на этот раз дело было не в них. Не тот масштаб.

Пройдя в салон-вагон, капитан Мартынов быстро, по-свойски, поздоровался с Павлом Павловичем, со мной и с Великим князем Михаилом. С последним он был знаком по исторической встрече на Байкале, когда Великие князья ехали на Дальний Восток посмотреть на нас, таких собой хороших, а наши посланцы мчались в Санкт-Петербург, чтобы врезать правду-матку в глаза императору Всероссийскому.

– Итак, товарищи, и вы, ваше Императорское высочество… – начал было говорить капитан Мартынов, но я его перебил.

– Высочество у нас тоже «товарищ», – сказал я, – так что, товарищ капитан госбезопасности, давай по-простому и без преамбул с политесами. Время, как понимаешь, позднее…

– Для нас время никогда не позднее, – хмыкнул Мартынов, – тут такое дело, товарищи: к вашему приезду в Питере созрел заговор, во главе которого стоит мамаша Великого князя Кирилла Владимировича, в узких кругах больше известная под именем «тетка Михень». До невозможности упрямая, властолюбивая, и в тоже время недалекая особа. Уж мы ее пугали-пугали, и все без толку. Император лично, насколько смог, устраивал ей выволочку за неуместные амбиции, а она, едва вернувшись из Царского села, снова за старое… Типа что вы меня пугаете, все равно ничего не сделаете…

– Да, – кивнул Михаил, – Михень, она такая. И дядей Владимиром вертит как захочет…

– Про Великого князя Владимира Александровича, – сказал Мартынов, – сказ особый, но его мнения никто не спрашивает, потому что всем из-за кулис рулят англичане. В заговоре почти весь офицерский состав Преображенского полка, притом, что остальная гвардия придерживается как бы нейтралитета. Но можете радоваться. За нас – моряки, которых возглавляет адмирал Дубасов. В Питере, у достроечных стенок заводов, стоят три броненосца и два крейсера. Их команды – наш чистый актив. Есть еще гвардейский флотский экипаж и гарнизон Кронштадта. Добавляем сюда вашу бригаду – и получаем чистый перевес в силах. Но это так, гипотетически. На самом деле никто из нас не хочет, чтобы заговор перерос в открытый мятеж со стрельбой и уличными боями. Такой исход, чтобы русские стреляли в русских, устроит только наших неприятелей британцев.

– Все это верно, молодой человек, – кивнул Павел Павлович, – но все же что конкретно вы нам предлагаете?

– Целью заговора, – тихо сказал капитан госбезопасности Мартынов, – является освобождение Кирилла и Бориса Владимировичей и одновременно уничтожение законных претендентов на трон из старшей ветви, ради чего на Николаевском вокзале будет устроена засада из нескольких рот преображенцев, на сто процентов верных заговорщикам. В то же время британцам известно, что вы следуете в Петербург не одни, а в сопровождении таких головорезов, что вырежут засаду и даже не вспотеют, поэтому эшелоны с морпехами, следующие до и после вашего поезда, решено отправить по кольцевой ветке на Варшавский вокзал. Пока командиры батальонов, оставшиеся без начальства, спохватятся, пока разберутся в обстановке, на Николаевском вокзале все уже будет кончено.

– Понятно, – сказал я, – вместо нас в мясорубку попадет наш третий батальон…

– Да нет, – мотнул головой Мартынов, – никто никуда не попадет. Мы тоже шампанское «Вдова Клико» не лаптем хлебаем. На стрелке кольцевой линии сидят наши люди, поэтому все пять ваших поездов последуют на Варшавский вокзал, который уже контролируют караулы, составленные из моряков «Князя Суворова» и «Бородина». В то же время на Николаевский вокзал прибудет поезд-пустышка, уже сформированный на запасном пути механического судостроительного завода. И из живых душ на том поезде, один в один похожем на императорский литерный, будут присутствовать только ничего не знающая паровозная бригада, машинист, его помощник и кочегар. Хотел бы я посмотреть на рожи господ заговорщиков в тот момент, когда они поймут, что упустили свои жертвы и проиграли партию вчистую…

– Неплохой план, молодой человек, – кивнул Павел Павлович, – но, насколько я понимаю, на этом ничего не закончится. Просто ситуация перейдет в патовую фазу и заговорщикам не останется ничего иного, как перевести ситуацию в состояние открытого мятежа – по крайней мере, на этом будут настаивать их британские кураторы. А там как карта ляжет.

– Ничего у них, Павел Павлович, уже не ляжет, – покачал головой Мартынов, – в тот момент, когда вы все прибудете на Варшавский вокзал и, соединившись с нашими моряками, окажетесь в безопасности, мы начнем вторую фазу операции… Государь император уже подписал секретный указ, назначающий вице-адмирала Дубасова петербургским генерал-губернатором и гарнизонным начальником с воистину диктаторскими полномочиями, и действовать этот указ начнет с момента его опубликования в завтрашних утренних газетах. А дальше все по дедушке Ленину. Мосты, почта, телеграф, телефон, вокзалы, и, самое главное – занять гнездо заговорщиков, Владимирский дворец, и наглухо блокировать британское посольство, тем более что они у нас под боком. Все должно произойти синхронно. На Николаевский вокзал прибывает поезд-пустышка, в то время как вы оказываетесь на Варшавском вокзале, а по Санкт-Петербургским улицам бегут мальчишки-газетчики, выкрикивающие сразу несколько сенсаций кряду, а также шагают отряды вооруженных моряков, занимающих один стратегический объект за другим…

– Постойте-постойте, господин Мартынов, – заинтересованно произнес Михаил, – какие такие сенсации? Вы вроде говорили о том, что новость будет только одна – о назначении адмирала Дубасова петербургским генерал-губернатором…

– А теперь, товарищи, сядьте, – сказал Мартынов снимая фуражку, – такие новости стоя не слушают. Как вы понимаете, пытаясь устранить Ольгу Александровну и Михаила Александровича, заговорщики никак не могли забыть о действующем государе императоре, который, несмотря на всю свою апатию, даже в случае успеха заговора, вполне способен был доставить им хлопот. Так вот – два дня назад мы взяли киллера, сиречь наемного убийцу, который, будучи одет в мундир гвардейского офицера, собирался проникнуть на территорию Царского села и во время утренней прогулки ликвидировать императора Николая. Что самое интересное – ни к каким эсерам и вообще революционерам этот персонаж отношения не имеет и работает не за идею, а за деньги. Американец российского происхождения, промышляющий подобными делами на границе Североамериканских штатов с Мексикой, где закон – понятие еще достаточно условное…

После этих слов капитан госбезопасности сделал паузу и обвел присутствующих внимательным взглядом.

– Так вот, – продолжил он, – мы посоветовались с пациентом, то есть с нынешним государем-императором, и вместе с ним решили, что лучшего повода для передачи власти не придумать. Пусть несостоявшийся убийца клянется и божится, что он никогда и не за что не стал бы исполнять подобного заказа, но пусть будет посему. Приехав в Петербург за легкими деньгами, он сам выбрал свою судьбу. Запланированное британцами покушение состоится точно в срок, и на месте преступления останется убийца с двумя револьверами, убитый выстрелом из винтовки в сердце, и тяжелораненый император. Потом, узнав о начавшемся мятеже и не надеясь выжить, Николай Александрович подпишет немедленное отречение в пользу своего брата Михаила, а уже тот без промедления отречется в пользу сестры Ольги. И известия обо всем этом должны быть одновременно во всех утренних газетах, вместе с указом о назначении вице-адмирала Дубасова генерал-губернатором. Сразу должен сказать для Михаила Александровича: на самом деле его брат не будет подвержен никакому риску и все его «ранения» будут чистой воды имитацией. И вообще, вся эта операция – его собственное желание…

– Понятно, – кивнул Павел Павлович, – подавление гвардейского мятежа – это, конечно, не Кровавое воскресенье, но император Николай все равно не хочет иметь с этим ничего общего. Мол, он тут ни при чем и лежал в это время раненый, при смерти. Что ж, желание понятное, хотя и не оставляющее нам возможности для маневра. А вы что скажете, товарищи?

И ведь что самое характерное – посмотрел после этих слов товарищ Одинцов именно в мою сторону, будто я тут главный.

– А я чего, – сказал я, – я ничего; и когда потребуется – выполню свой долг до конца. Это у присутствующего тут Михаила надо спрашивать, не передумал ли он уступать власть своей сестре. Но если даже если он и передумал, то, думаю, ни я, ни Ольга особо против не будем, ибо высшая власть для нас совсем не самоцель, а только средство сделать Россию могучей, богатой и процветающей…

– Да, нет уж, друг мой, – нервно засмеялся Михаил, – давайте не будем ничего менять. Раз уж вы с сестрицей вдвоем взялись за этот гуж, так не ныряйте теперь в кусты. А я буду вашим верным другом и надежным помощником. Я лишь беспокоюсь о Ники, ведь этот американец, по словам господина Мартынова, действительно опасный человек.

– Да что вы, Ваше Императорское Высочество, – махнул рукой Мартынов, – никто живого убийцу близко к вашему брату не подпустит. Как вы вообще могли подумать о таком! Бег по плохо натянутому канату – это совсем не в нашем стиле. На место преступления принесут уже готовый труп и обставят все так, будто, защищаясь от нападения неизвестного, одетого в мундир гвардейского офицера, ваш брат застрелил его из винтовки, хотя и сам получил в ответ пулевое ранение. Доктор, который подтвердит эту историю, уже подготовлен, охрана также проинструктирована соответствующим образом.

– Ну, тогда ладно, – согласился Михаил, – я не возражаю и считаю необходимым проинформировать о происходящем сестру. Прямо сейчас и немедленно. У Ольги должно быть время на то, чтобы свыкнуться с мыслью, что уже несколько часов спустя на ее плечи ляжет груз ответственности за будущее России…

– Да, – сказал Павел Павлович, – вы тут оставайтесь, а я пройду и лично скажу Дарье, чтобы она разбудила Ольгиных горничных и поднимала саму нашу будущую императрицу. И еще – кто-нибудь, не сочтите за труд позвонить в вагон-ресторан и заказать нам всем побольше кофе. Думаю, что спать нам в эту ночь уже не придется…

* * *

Полчаса спустя, там же. Великая Княгиня Ольга Александровна Романова.

Дарья Михайловна разбудила меня около двух часов ночи. Поезд был на ходу, колеса мерно стучали по стыкам, а я спросонья все никак не могла понять, что говорит мне моя нынешняя подружка-наперсница и будущая первая статс-дама Российской Империи.

– Проснитесь, Ваше Императорское Высочество, – говорила мне она раз за разом, а позади нее, с одеждой наготове стояли уже мои верные Ася и У Тян.

– Что, что, что случилось, Дарья? – спросонья бормочу я, еще не понимая, на каком свете сейчас нахожусь.

Ведь только что во сне я мирно пила чай в кругу семьи. За круглым столом сидели Папа, маман, Ники, Алики, со своими девочками, Жорж, Мишкин и Ксения. Мы ждали моего Александра Владимировича, который задерживался по служебным делам. Я хотела показать своей семье, самым дорогим для меня людям, какой у меня красивый, умный и замечательный жених. При этом я понимала, что сплю, а также что папа умер еще до свадьбы Ники, и поэтому никак не может сидеть за одним столом с его дочками, а также что Жорж и Алики сейчас тоже взирают на нас из горних чертогов, но мне было все равно. Я была в кругу своих. Ах, Жорж, Жорж, какая жалость, что тебя сейчас с нами нет! Ты же был самым разумным, внимательным и рассудительным из всех нас. Если бы ты был жив, то Павел Павлович именно из тебя лепил бы идеального государя, спасителя династии и Империи, а я смогла бы строить свое простое женское счастье. Но тебя нет, Ники оказался непригоден к роли государя, на переломе эпох твердой рукой вздымающего Россию на дыбы, Михаил просто боится, а Ксения больше похожа на курицу, хлопочущую над своими цыплятами. Значит, мне, как простой русской бабе, на которую, говорят, я очень похожа, придется входить в горящие избы, останавливать скачущих коней и таскать за бороды зажравшихся бояр, отправляя их прямиком на плаху (хотя у нынешних бояр и бород, считай, что и нет…)

И вот из такого, казалось бы, мирного и пасторального сна, при этом наполненного тревожными ожиданиями и бесполезными сожалениями, меня и вырвал голос Дарьи Михайловны. Просто так, из-за какого-либо пустяка будить бы меня она не стала.

– Павел Павлович, – наконец, сказала Дарья Михайловна, когда увидела, что я уже полностью проснулась, – просит Ваше Императорское Высочество немедленно привести себя в порядок и пройти в салон-вагон, где вас уже ожидают ваш брат Михаил, жених Александр Владимирович, сам Павел Павлович и человек, прибывший из Петербурга со срочным сообщением. Павел Павлович говорит, что дело очень серьезное…

Дело действительно, наверное, очень серьезное и именно поэтому Дарья вдруг начала выражаться совсем не свойственным ей высоким штилем. Я думала, что это начнется чуть позже, когда мы приедем и немного поживем на свободе – в доме, который оказался полностью в моем распоряжении, после того как бывший муж, бросив все, торопливо отъехал за границу. Я думала, что смогу спокойно показать своим новым друзьям Петербург начала двадцатого века, и мы вчетвером, никем не узнанные, побродим по его проспектам и набережным, посмотрим на могучую Неву, несущую свои воды в Финский залив, полюбуемся на памятник Петру Великому, вздымающему на дыбы пришпоренную Россию…

Но мы еще не в Санкт-Петербурге, а дела уже наваливаются такие, что от них никуда не деться даже в два часа ночи, а не то чтобы просто погулять на столичных улицах. И даже любезная подруга Дарья так официальна, будто находится на службе. Надо вставать, отдаваться в умелые руки горничных, а потом идти туда, куда зовет долг… Видимо, есть серьезные дела, которые за меня не сделает ни Павел Павлович, ни Александр Владимирович, ни братец Мишкин, ни кто-либо иной.

Когда я, умытая, причесанная и одетая в дорожное платье, в сопровождении Дарьи Михайловны, шедшей на шаг позади, пришла в салон-вагон, то там присутствовали не только все перечисленные, но и еще один смутно знакомый мне офицер в черной форме. С большим трудом, но я все же смогла вспомнить, где и когда я могла его видеть. Это был господин Мартынов, с которым мы встретились по пути в Порт-Артур, казалось, целую вечность назад. В то время как мои старые спутники смотрели на меня спокойно, с уверенностью, что я готова ко всем испытаниям, взгляд этого человека был испытующе-пронизывающим, как будто он сомневался в моей способности справиться с возложенной задачей.

– Ваше Императорское Высочество, – также официально обратился ко мне Павел Павлович, – это заместитель начальника службы имперской безопасности капитан Евгений Петрович Мартынов, прибывший из Петербурга в малую Вишеру, чтобы перехватить наш поезд и предупредить о творящихся в Столице делах. Одним словом, насколько я понял из его слов, в должность всероссийской императрицы и правительницы Империи вам придется вступать сразу после прибытия в Санкт-Петербург…

– Павел Павлович, – встревожено перебила я моего наставника, – скажите, пожалуйста, что-то случилось с Ники?

– Нет, что ты, Ольга, успокойся, – вместо Павла Павловича ответил мне Мишкин, – с Ники все нормально, он жив и здоров. Все обошлось…

– Что обошлось? – взмолилась я. – Павел Павлович, Мишкин, Сашка, да скажите те же, наконец, что случилось или должно было случиться?

Сказав это, я осеклась. Дело в том, что уже давно, еще до нашего переселения на Цусиму, я мысленно называла моего Александра Владимировича Сашкой, так же, как маман называла моего дорогого папа, но вслух это слово у меня вырвалось впервые, наверное, от слишком большого волнения.

– На государя-императора готовилось покушение, – как бы не заметив моей неловкости, сказал господин Мартынов, – но нам удалось предупредить враждебный замысел и взять террориста живьем еще до того, как он смог приблизиться к вашему брату. Но это только часть всей правды…

– Вся правда, Ваше Императорское Высочество, – сказал Павел Павлович, – состоит в том, что в Санкт-Петербурге созрел и готов прорваться заговор высокопоставленных особ, тоже желающих изменения политики Российской Империи, но в направлении прямо противоположном тому, что было задумано нами. Вывеской, можно сказать ширмой, заговорщиков выступает семейство Владимировичей, возглавляемое Великой княгиней Марией Павловной, просто одержимой идеей посадить на трон одного из своих сыновей. Но это только первый слой, так сказать, для профанов, в то время как за кулисами, у приводных ремней, шестеренок и прочих машин стоят настоящие заказчики этого представления из британского посольства. Для них добиться успеха в этом выступлении и усадить на трон своего кандидата в цари – это последняя возможность оправдаться перед своим Парламентом за все, что они уже успели натворить в русско-английских отношениях. Заговорщики, Ваше Императорское Высочество, посчитали, что наше прибытие в Петербург является наиболее удобным моментом для их выступления. В основном такое мнение сложилось у них из-за того, что с нами прибывают Кирилл и Борис Владимировичи, которых, как они думают, сразу после прибытия должны засадить в Петропавловскую крепость… Поэтому на Николаевском вокзале нас ждет засада из подчиняющихся заговорщикам подразделений Преображенского полка. Владимировичей планируется освободить, а прочих уничтожить… На случай, если мы не сдадимся и будет бой, в котором погибнут оба Владимировича, у англичан еще есть третий претендент из Владимировичей – Великий князь Андрей…

– А еще, – сказал господин Мартынов, – наша Алла Викторовна, я имею в виду госпожу Лисовую, делая наш маленький бизнес, успела оттоптать уже столько ног, что местные миллионщики за бесцеремонность и смертельную хватку иначе как рыжей акулою ее и не называют… И сделать с ней тоже ничего невозможно, потому что крышей этой весьма ушлой дамочки является государь-император Николай Александрович, с которым она умудрилась закрутить роман.

– У Ники роман с Аллой Викторовной? – удивилась я.

– Так точно, Ваше Императорское Высочество, – кивнул господин Мартынов, – у Лисовой тот же типаж, что и у покойной императрицы, вот император Николай на нее и запал. Они не афишируют свои отношения, но скрыть этот секрет Полишинеля невозможно. По крайней мере, тот режим наибольшего благоприятствования, который государственная власть по прямому императорскому указанию оказывает госпоже Лисовой, циркулирующие в деловой среде слухи относят именно на счет связи Лисовой с императором. Поэтому очень многие представители отечественной и иностранной буржуазии видят в этом перевороте возможность уничтожить опасного конкурента…

– К черту буржуазию, – сказал Павел Павлович, – с ней мы будем разбираться потом. Сейчас важно то, что заговорщики сами дают нам в руки повод разом отрубить все нужные головы, а также возможность провести ускоренную рокировку между вами и вашим братом Николаем…

– В каком смысле ускоренную, Павел Павлович? – не поняла я.

– Ники, – сказал Мишкин, – хочет инсценировать покушение на свою священную персону и свое тяжелое ранение, после чего, якобы на смертном одре, он пишет отречение в мою пользу. А я, в свою очередь, как только мы вместо Николаевского вокзала прибудем на Варшавский, тут же отрекаюсь, сестренка, в твою пользу. И все это в условиях чрезвычайного положения и генерал-губернаторских полномочий у адмирала Дубасова, который не осведомлен об этой маленькой хитрости и примет все за чистую монету. Раз-два – и в дамках. Так что с момента прибытия в Петербург можешь считать себя императрицей, и я первый принесу тебе присягу на верность. Единственное, о чем надо позаботиться в таком случае, так это о том, чтобы мера ярости нашего адмирал-диктатора не превысила определенную планку. Не стоит вдребезги разносить британское посольство и дворец Владимировичей корабельной артиллерией, и вешать пойманных мятежников на фонарях без суда и следствия. Во всем есть мера, в том числе и в подавлении мятежа, и превышать ее ни в коем случае не нужно.

– Понятно, Мишкин, – кивнула я, прикусив губу.

Мне еще что-то говорили, а я в ответ только механически кивала. То, что еще совсем недавно казалось хотя и близкой, но все же несколько отдаленной перспективой вдруг встало передо мной во весь рост. От будущего императорства меня отделяли всего несколько часов, необходимых, чтобы наш поезд прибыл на Варшавский вокзал столицы. Еще немного – и я перестану принадлежать самой себе. Жизнь моя круто изменится; из нее исчезнут слова «хочу» и «не хочу», зато вместо них появятся «надо» и «не надо», «выгодно» и «невыгодно». Можно сказать, что именно сейчас я окончательно становлюсь взрослой, самостоятельно отвечающей за свои поступки. Ведь я, наблюдая за нашим дорогим папа, поняла то, чего так и не понял Ники. Не только страна целиком и полностью принадлежит своему монарху, но и монарх точно так же принадлежит своей стране, а иначе дело может кончиться плохо.

– Да, – сказала я, – я все поняла и сделаю все как надо, не поколебавшись ни на мгновенье. А сейчас позвольте остаться мне одной, чтобы привести мысли в порядок. Извините!

С этими словами я развернулась и направилась обратно в свое купе. В моем распоряжении было еще три часа времени, после чего Великая княгиня Ольга исчезнет, и появится императрица Всероссийская Ольга Александровна. Дарья Михайловна пошла следом за мной, но я ее не прогоняла. Мне было страшно и хотелось выговориться, но перед Павлом Павловичем так открыть свою душу я не могла, Дарья мне все же была ближе и роднее.

Часть 20. День перемен

26 июля 1904 года, 08:05. Санкт-Петербург, Варшавский вокзал.

Полковник морской пехоты Александр Владимирович Новиков.

Все произошло именно так, как обещал капитан Мартынов. На подъезде к Петербургу, сразу за песчаным карьером, наш поезд свернул на стрелке налево в сторону Путиловского завода, а также Балтийского и Варшавского вокзалов, при этом на повороте, когда поезд чуть замедлил ход, капитан Мартынов сиганул с подножки как заправский железнодорожник. Два раза перекувыркнулся через голову, потом поднялся на ноги и, чуть прихрамывая, пошел к людям, собравшимся неподалеку от стрелки. Как он объяснил сам, ради чистоты эксперимента на Варшавском вокзале вплоть до нашего появления никто (а в особенности адмирал Дубасов) не должен был видеть его в нашей компании. Такова тактика и стратегия тайных операций.

Но это была только одна сторона вопроса. Другая заключалась в том, что за час до прибытия я вызвал к себе в купе поручика Дроздовского и приказал ему привести роту в полную боевую готовность. Раздать бойцам норму патронов как при боевом десантировании, снарядить магазины к пулеметам Мадсена и быть готовыми при поступлении приказа вести бой в полном окружении до того момента, когда к нам на выручку прорвутся остальные силы бригады. Не знаю, как прочие, а я до конца так и не поверил в то, что план капитана Мартынова удастся осуществить в полном объеме, ведь на море случаются разные неожиданности, компенсировать которые возможно только полной боевой готовностью.

– А в чем, собственно, дело, Александр Владимирович? – невозмутимо спросил меня Дроздовский, поблескивая стеклышками очков. – С каким таким врагом мы должны будем вести бой в самой столице Российской империи?

– С самым опасным врагом, Михаил Гордеевич, с внутренним. – ответил я. – Господин поручик, ставлю вас в известность о том, что у нас есть сведения о том, что в Санкт-Петербурге среди части гвардии созрел заговор вроде декабристского, который ставит своей целью низвержение ныне правящей ветви дома Романовых и возведение на императорский трон одного из сыновей Великого князя Владимира Александровича. Якобы новый монарх должен даровать России некие «свободы», которые на самом деле превратят нынешнее российское государство в подобие семибоярщины при сохранении на троне слабого царя. Чтобы такой, с позволения сказать, монарх смог усидеть на троне больше трех дней, заговорщикам требуется не только убить ныне правящего царя, но и уничтожить всех его братьев, сестер и племянников. Наша задача в таких условиях носит прямо противоположный характер – сохранить жизнь Ольге Александровне и Михаилу Александровичу и доставить их в безопасное место. Надеюсь, вы представляете себе сложность и ответственность стоящей перед вами задачи?

Поручик Дроздовский внимательно посмотрел на меня и с серьезным видом кивнул. Таким, как он, категорически отвратительны как революционная анархия, и до предела лживая, построенная на демагогии демократия, так и безудержно жадная олигархия, поедающая страну на корню. При этом совершенно неважно, какой класс лежит в основе олигархического строя – старая аристократия или же банковский капитал. Семибоярщина ничуть не лучше семибанкирщины. Михаил Гордеевич благоговеет перед монархией и для спасения ближайших родственников монарха готов выполнить любой приказ, а не только в преддверии различных неожиданностей находиться в полной боевой готовности…

– Да, Александр Владимирович, – негромко отвечает он, смерив меня взглядом, – вы можете быть уверены во мне и моих людях, мы не подведем.

Сказав это, он уходит, чтобы отдать своим людям соответствующие приказания, а я понимаю, что этот человек будет с нами до конца, не важно, одержим мы победу или потерпим поражение. Именно на таких, как Дроздовский, должен держаться трон, а не на краснобаях, подхалимах и нечистых на руку лжецах, как это было в царствование Николая Второго, которое уже идет к концу. Когда наш поезд уже подходил к Варшавскому вокзалу, в отдалении послышалась ружейная стрельба залпами. Неужто, подумал я, поезд-обманка пришел на Николаевский вокзал, мятежники обнаружили подставу и теперь вымещают свою злобу на ни в чем не повинных вагонах? Но, как говорят, поздно пить сироп, когда печень отвалилась, и злобой проигранному делу уже не поможешь…

Еще вчера Павел Павлович объяснил мне, что Варшавский вокзал в дореволюционном Петербурге – это все равно что Шереметьево-два в советское и в наше время. Именно с Варшавского вокзала уходили поезда до станции Вержболово в Польше, являвшейся главными воротами Империи в Европу. Именно отсюда богатенькие нувориши, знатные аристократы и даже бедные студенты отправлялись в Берлин, Париж и Лондон: одни – чтобы прожигать жизнь, другие – чтобы обретать драгоценные знания, недоступные им в университетах Российской империи. Но сейчас весь аристократический лоск и шик Варшавского вокзала как-то померк. Внутреннее оцепление вокзала, вагонного двора и крытого дебаркадера составляют ранее прибывшие тремя предыдущими эшелонами морские пехотинцы моей бригады. Их спокойный и уверенный вид с первого взгляда сказал мне, что все под контролем и непосредственной угрозы нет и в помине. Три батальона морской пехоты в полной боевой готовности при пулеметах Мадсена в каждом отделении – это страшная сила, и, если что, их одних хватило бы на совершение переворота.

Но они были там не одни. Во внешнем оцеплении на подступах и вокруг вокзала стоят вооруженные винтовками Мосина матросы с достраивающихся и ремонтируемых кораблей. Порядку там было гораздо меньше, у каждой роты[33] был свой командир, а общего руководства не наблюдалось даже в зачатке. Адмирал Дубасов указал ротным командирам, кому какой участок занимать, и на этом счел свою функцию исчерпанной. Пока его люди просто контролируют территорию от сих до сих, все еще терпимо, но если дело дойдет до боестолкновений, то получится сплошная партизанщина и раздрай.

Поезд въехал под своды дебаркадера – и я вижу самого вице-адмирала. Он стоит в парадном мундире, взирая на приближающийся поезд с траурным видом голодного василиска. Чуть поодаль от него застыл командир первого батальона капитан Деникин, который как мой заместитель до прибытия нашего эшелона нес всю полноту командования над уже разгрузившимися подразделениями бригады. Вот поезд притормаживает у перрона и останавливается, причем выход из нашего вагона оказался прямо напротив уже расстеленной красной дорожки, в конце которой стоит адмирал. Все, как полагается при встрече особо важных персон. Говорят, раньше от машиниста требовалось особое искусство, чтобы уметь остановить ВИП поезд так, чтобы подножка выхода из вагона с официальными лицами ровно совпадала с обрезом такой вот красной дорожки. Это вам, блин, не пригородную электричку водить, где пассажиры вроде дров, и не лимузин-членовоз, который и весит значительно меньше, чем поезд и управлять им тоже легче.

Я спрыгиваю на перрон первым и галантно подаю руку великой княгине Ольге Александровне. Она, аккуратно причесанная и затянутая в свой официальный дорожный костюм темных тонов, подчеркнуто спокойна. Следом за Ольгой на перроне появляются ее горничные: Ася, с которой она приехала из Петербурга на Дальний Восток, и, как экзотический цветок, кореянка У Тян. А уже за ними – Михаил, суровый как судья при зачитывании смертного приговора, а затем и Павел Павлович с Дарьей Михайловной. А уже в самом конце на свет божий показался как бы выпавший из общей обоймы Великий князь Александр Михайлович со своим адъютантом господином Лендстремом. Вот и весь наш бомонд в сборе, остальные уже не в счет.

Едва завидев Великого князя Михаила, адмирал Дубасов со всей решительностью направился в его сторону.

– Ваше Императорское Величество, – сказал он, – я крайне рад, что вы избежали всех опасностей и благополучно прибыли в столицу…

– Вы сказали Величество, Федор Васильевич? – с деланным удивлением переспросил Михаил, – Вы не оговорились?

– Нет, Ваше Императорское Величество, не оговорился, – ответил Дубасов, – сегодня на рассвете, во время ранней прогулки по парку, выстрелом из револьвера, произведенным человеком, одетым в офицерский мундир лейб-гвардии Преображенского полка, был тяжело ранен Ваш брат, император Всероссийский Николай Второй. Согласно бюллетеню лейб-медика, ранение пришлось в левое плечо. Но ваш брат правой рукой успел скинуть с плеча свою винтовку и произвести в покушавшегося ответный выстрел прямо в сердце, коим тот оказался убит наповал. В связи с тем, что ранение государя было очень тяжелым, а одновременно с покушением из Петербурга пришло сообщение о начавшемся мятеже, все еще находясь в сознании, дабы управление государством ни на минуту не прерывалось в столь ответственный момент, ваш брат написал манифест о своем отречении от престола в вашу пользу. Поэтому теперь вы – государь-император Михаил Второй…

Михаил переглянулся с Ольгой и та чуть заметно кивнула.

– Знаете, Федор Васильевич, – заявил Михаил, – я никогда не желал и сейчас не желаю становиться всероссийским императором, поэтому сам по доброй воле уступаю этот пост моей родной сестре Ольге, которой и присягаю как первый из ее подданных.

Михаил опустился на одно колено и размеренным речитативом начал произносить:

– Я, Великий князь Михаил Александрович Романов, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, пред святым его Евангелием, в том, что хощу и должен Ее Императорскому Величеству, своей истинной и природной Всемилостивейшей Великой Государыне Императрице Ольге Александровне, Самодержице Всероссийской верно и нелицемерно служить и во всем повиноваться, не щадя живота своего, до последней капли крови, и все к высокому ее Императорского Величества Самодержавству, силе и власти принадлежащие права и преимущества, узаконенные и впредь узаконяемые, по крайнему разумению, силе и возможности предостерегать и оборонять, и при том по крайней мере стараться споспешествовать все, что к Ее Императорского Величества верной службе и пользе государственной во всяких случаях касаться может; о ущербе же Его Величества интереса, вреде и убытке, как скоро о том уведаю, не токмо благовременно объявлять, но и всякими мерами отвращать и не допущать тщатися, и всякую вверенную тайность крепко хранить буду, и поверенный и положенный на мне чин, как по сей (генеральной), так и по особливой, определенной и от времени до времени Его Императорского Величества именем от предоставленных надо мною начальников определяемым инструкциям и регламентам и указам, надлежащим образом по совести своей исправлять, и для своей корысти, свойства, дружбы и вражды противно должности своей и присяги не поступать, и таким образом весть и поступать, как верному Его Императорского Величества подданному благопристойно есть и надлежит, и как я пред Богом и Судом Его страшным в том всегда ответ дать могу; как сущее мне Господь Бог душевно и телесно да поможет. В заключение же сей моей клятвы целую Слова (т. е. Евангелие) и Крест Спасителя моего. Аминь.

Тут же, как из-под земли, возле Михаила Александровича возник наш бригадный батюшка Серафим, подставивший первому верноподданному новой императрицы для поцелуя Евангелие и крест. Поцеловав их, Михаил добавил:

– Также я клянусь быть ее правой рукой и надежной опорой, и прошу всех тех, кто верны мне, быть верными также и моей сестре, как Императрице Всероссийской и матери Отечества. Да здравствует императрица Ольга Первая!

– Я принимаю твою службу, брат, – сказала в ответ Ольга, – и верю, что ты будешь мне хорошим помощником в делах и верным другом. Так же я возлагаю на тебя обязанности Регента Империи, и не забывай, что ты не только мой подданный, но и любимый брат, поэтому, прошу, встать со мною рядом…

После Михаила такую же присягу принес я, потом Павел Павлович и Дарья Михайловна, потом (как бы нехотя) к нам присоединился Великий князь Александр Михайлович, за ним каперанг Лендстрем, после которого (так как дело грозило затянуться) я попросил Антона Ивановича Деникина, чтобы моя бригада приносила присягу поротно. Первыми, присягать императрице Ольге к отцу Серафиму подошли верные «дрозды», за ними подтянулись и остальные роты. В принципе, с этого момента процесс принятия присяги уже не требовал нашего внимания и машина крутилась как бы сама по себе. Роты подходили, обнажали головы; под сводами дебаркадера гулко звучали хором произносимые слова присяги.

Ольгу в нашей бригаде любили и считали неофициальным шефом части, а также крестной матерью и даже талисманом соединения. Она появилась на островах Эллиота почти одновременно с присланными на укомплектование морскими ротами и сборными пехотными командами, и все это время была на виду и бойцов и офицеров, которые с восторгом восприняли ее будущее императорство. Кстати, оба Владимировича, извлеченные из своей комфортной тюрьмы, в которой они провели чуть больше двух недель, наотрез отказались присягать Ольге, что было фактически равносильно признанию в соучастии в заговоре. Этот акт самообвинения автоматически превращал их в клиентов капитана Мартынова и постояльцев Петропавловской крепости. Интересно, там есть ВИП-камеры или Великие князья будут сидеть в каменных мешках на общих основаниях?

Все время, пока раскручивался этот торнадо, адмирал Дубасов только с ошарашенным видом качал головой, наблюдая за четким кругооборотом подразделений, одно за другим прибегавших и выстраивающихся перед отцом Серафимом…

– Ну и звери у вас, а не нижние чины, прости Господи, господин полковник, – с некоторой, кажется, даже завистью сказал он мне, – смотрят, как целятся, даже смотреть страшно, и летают как орлы. Наши матросики рядом с ними ну точно увальни, а ведь не первый год служат, тертые уже.

– Знаете что, господин адмирал, – ответил я, – или через десять лет вся армия России станет такой, как моя бригада, или нас банально сожрут. Грядет большое европейское побоище, в сравнении с которым только что окончившаяся японская война покажется всем не страшнее Царскосельских маневров. Именно в ходе той войны на заваленных трупами европейских полях будет решаться, какие государства погибнут, а какие выживут и будут пировать на их трупах.

– Вы можете предсказывать будущее, господин полковник? – с легкой насмешкой спросил Дубасов.

– Нет, господин адмирал, – ответил я, – я его просто знаю. Не буду вдаваться в подробности, но война за мировое господство, первая со времен Наполеона Бонапарта, с каждым днем становится все более вероятной. К ней толкает сам ход технического прогресса, делающего Землю маленькой, а политиков жадными. В мире уже не осталось свободных территорий, которые европейские державы могли бы объявить своими колониями. Кто не успел, то опоздал. Испанское наследство уже фактически разделено, Филиппины и Куба пару лет назад достались американцам. Теперь грабить можно только англичан и французов, имеющих самые большие заморские территории, а также русских, у которых все свое, но уж слишком огромное. И это в то время как население Германии разбухает будто пачка дрожжей, брошенных в сортир, но колоний, куда можно сплавить лишнее население у немцев нет и не предвидится, а это говорит о том, что рано или поздно они попытаются что-нибудь завоевать, и, скорее всего, на этот раз их жертвой станут страны, у которых много территорий, лишних, с их точки зрения.

– Господин полковник, вы поклонник господина Мальтуса? – спросил Дубасов.

– Нет, – ответил я, – Мальтус не учитывает прогресс в технике и агрономии, а также рост производительности труда. Но я знаю, что если заклепать на паровом котле клапана, при этом продолжая подбрасывать в топку уголь, то рано или поздно эту халабуду обязательно разнесет вдребезги и пополам.

– Да, – кивнул Дубасов, – хорошая аналогия. Но в таком случае весь балаган, который творится сейчас вокруг нас, он тоже есть результат ваших расчетов и планирования лучшего будущего?

– Увы, нет, – сказал я, в этом балагане мы на общих основаниях вынуждены жонглировать кинжалами, глотать огонь и бегать туда-сюда по плохо натянутому канату. Все это следствие того, что мы очень быстро и радикально исправили исход русско-японской войны, сменив его на противоположный. То, что вы сейчас наблюдаете, это попытка реванша британцев за проигрыш их сателлитов в тщетном желании вернуть хотя бы исходные позиции. Государь-император Николай Александрович в данном случае пал жертвой вражеской атаки, как солдат, защищавший самую важную часть обороняемой позиции. Ведь стоило им сменить царя на свою креатуру, и многие, если не все, наши победы разом оборотились бы в ничто. Вам напомнить, какие тяжкие последствия для российской государственности имело весьма краткосрочное правление императора Петра Третьего?

– Да уж, господин полковник, – проворчал Дубасов, – ну и примерчики у вас…

– Федор Васильевич, – спросила подошедшая к нам Ольга, – я очень беспокоюсь за моего брата, поэтому можно как-то выяснить, как обстоят дела в Царском селе?

– Простите, Ваше Величество, – поклонился Дубасов, не далее как час назад на трехвагонном спецпоезде под охраной сильного караула я уже отправил в Царское Село целый сонм медицинских светил, в том числе и вашего профессора Шкловского, и теперь только осталось дождаться, что они будут нам телеграфировать. Так что терпение, и только терпение.

– Тогда, – сказала Ольга, – я хочу знать, что делается с целью скорейшего подавления мятежа. Ведь вы же Санкт-Петербургский генерал-губернатор, вот вам и карты в руки.

– Гм, – пожал плечами несколько озадаченный Дубасов, – первоначально я планировал разгромить мятежников в прямом бою, повесив на фонарных столбах всех, кто живым попадется в руки моих матросов. Но господин Зубатов сказал мне, что не наш метод, когда одни подданные русского царя стреляют в других подданных того же царя, которые сами по большей части и не бунтовщики, а только выполняют приказы взбунтовавшихся офицеров. Мне было посоветовано оттеснить мятежников в сторону от правительственных зданий и попробовать убедить их сдаться, в то же время постоянно наращивая наши силы… Думаю, в чем-то господин Зубатов был прав, и ваше благополучное прибытие несколько поубавит количество сторонников мятежа. Известие о том, что у нас теперь есть законная императрица и такая боевая сила, как ваша бригада, заставит призадуматься многие горячие головы. Кроме того, по совету господина Мартынова нашими патрулями заняты все вокзалы, кроме Николаевского, почта, центральный телеграф и телефонная станция. Последнее оказалось самым эффективным, и теперь мятежники вынуждены отправлять друг к другу гонцов с записочками.

– Понятно, – сказал я, – но думаю, что это полумеры. Сейчас, когда мы уже здесь, пришло время ударить по самому гнезду мятежа – Владимирскому дворцу и Британскому посольству. Брать посольство штурмом мы не будем, мы же не дикари, но зато отключим там электричество, телефон, телеграф и холодную воду, после чего оцепим здание так, что и мышь не проскочит. Что же касается Дворца Владимировичей, то в отношении него указание может отдать только государыня-императрица Ольга Александровна. Если понадобится, то я лично поведу своих солдат на штурм…

– Не надо штурма, Александр Владимирович, не надо ненужных потерь, – сказала Ольга, – Если мой дядя Владимир и тетя Михень будут кочевряжиться, то я разрешаю вам, Федор Васильевич, ввести в Неву боевые корабли и разнести это гнездо разврата их артиллерией. Доведите это до них. Самое главное – заставить их сдаться, а там будет видно.

* * *

Тогда же, там же. Императрица Всероссийская Ольга Александровна Романова.

Вот и свершилось… Мои первые подданные, в числе которых был мой брат Михаил, принесли мне присягу. Потом их становилось все больше и больше, и было уже невозможно попросить остановить эту карусель, потому что мне страшно и кружится голова. И только тверда рука Александра Владимировича, который сразу же после принесения мне присяги взял меня за локоть, готовый поддержать, если я грохнусь в обморок; с другой же стороны меня подхватила Дарья Михайловна, но все обошлось. Зато я сразу поняла, насколько тяжела шапка Мономаха (хотя никакой шапки на мне и не было, а только легкая летняя дорожная шляпка с вуалью[34]).

Вот так я стала всероссийской императрицей под гулкими сводами дебаркадера Варшавского вокзала, в окружении солдат, которые сразу начали называть меня матушкой, хотя я им годилась, по меньшей мере, в сестры[35]. И еще одно я заметила в людях, которые меня окружали. Они приносили мне присягу не по обязанности и не для того, чтобы быть как все, а искренне, в полном убеждении нужности и важности этого дела. И эта убежденность касалась не только моего брата Мишкина, Александра Владимировича и Павла Павловича, но и солдат бригады моего будущего мужа, хотя им никто не читал лекций по поводу того, что будет, если наше предприятие не удастся. Они были горды тем, что их княгиня-матушка стала императрицей всероссийской, и теперь по всей России настанет прекрасная, сытая и украсно украшенная жизнь.

Эти солдаты пойдут по моему приказу в огонь и в воду (что им привычно), достанут с неба луну и, если понадобится, будут штурмовать врата самого ада. Мой Александр Владимирович говорит, что вся эта преданность из-за того, что и я и он отнеслись к этим солдатам по-человечески, может, впервые за всю их жизнь, и видим мы в них не нижних чинов и серую скотинку, и не винтики в государственном механизме, а таких же людей, как мы сами. Он считает, что если мы распространим это удачный опыт на всю Россию, то вызовем к жизни силы, способные сотрясать Вселенную и изменять ход мирового развития, и все это без слома российской государственности, войны, глада и мора.

Пока я ничего не могу сказать на этот счет. Мой Папа тоже считал себя народным императором, но выходило у него что-то не совсем то… Народ, как объяснил Павел Павлович, это не нечто застывшее и окаменевшее, а живой развивающийся организм, и остановка этого развития подобна смерти, чего не понял мой дорогой Папа и некоторые его сановники вроде Победоносцева. С одной стороны, я должна продолжить политику своего любимого родителя, которому претило купаться в роскоши. Папа любил вещи простые и практичные, отчего народ имел возможность лицезреть своего царя то в потертом на локтях мундире и солдатских сапогах, а то и в простонародной косоворотке, удящего рыбу с мальчишками на берегу пруда.

Я тоже, как и он, должна являть собой пример бережливости и хозяйственности, государыни, сберегающей каждую народную копеечку, и в то же время я не должна, как папа, по страусиному прятать голову в песок, стыдливо именуя голод недородом, а также ограничивать тягу народа к образованию. Циркуляр «о кухаркиных детях», ставший истинным позором царствования моего родителя, следует отменить как можно скорее. Напротив, необходимо поощрять таланты из народа к образованию и достижению ими высоких постов, соответствующих их способностям. И только тогда Россия превратится в державу, развивающуюся опережающими темпами и стремящуюся к новым вершинам… Если нечто подобное получилось у узкоглазых японцев, которые на протяжении жизни всего одного поколения смогли вырваться из дикости феодализма и построить современное просвещенно-монархическое государство, то почему получится у русских, которые уже двести лет на полных правах входят в семью европейских народов. Вот только парламентов нам не надо (по крайней мере, пока), обойдемся и без этой бесполезной во всех смыслах говорильни.

Но это будет потом, а сейчас я что-то слишком замечталась. Ведь мятеж Владимировичей еще далеко не подавлен, да и присягнули мне только самые ближние, и Бог его знает, признают ли мою власть во всероссийском масштабе. Чем быстрее и бескровнее мы разрешим первую проблему, тем легче решится и вторая. Кстати, когда я сказала адмиралу Дубасову, что в случае необходимости он может ввести в Неву боевые корабли и расстрелять дворец Владимировичей из их пушек, мой будущий муж только скептически хмыкнул. Когда же я у него тихонько спросила, к чему все эти звуки, он ответил, что «Аврора», которая «по плану» своим выстрелом должна возвестить наступление новой эры, сейчас находится в плавании, а, следовательно, не будет иметь возможности принять участие в сегодняшнем мероприятии.

– Ерунда, – ответила я, Александру Владимировичу, – любой другой корабль подойдет ничуть не хуже. Не обязательно чтобы он был совсем новым, нам же не укрепленный форт бомбардировать надо, а лишь перепугать до полусмерти кучку заговорщиков, засевших во дворце на берегу Невы-реки.

Тогда хищно усмехнувшийся адмирал Дубасов сказал, что для этой цели прекрасно подойдет дедушка русского флота броненосец «Петр Великий», превращенный в учебно-артиллерийский корабль. Он сейчас как раз находится у стенки Балтийского завода, куда пришел для замены артиллерии на более современную. Машины у старика на ходу. и достаточно одной команды, чтобы через полтора-два часа он бросил якорь на Неве прямо напротив гнезда заговорщиков. А что, вид у него внушительный и, несмотря на свою седую древность, семейство Владимира Александровича со всеми их подельниками напугать он еще вполне способен.

– Очень хорошо Федор Васильевич, – сказала я тогда, – но для начала нам нужен парламентер, человек, который доставит во дворец к Владимировичам наш ультиматум и объявит им нашу волю. Во-первых – если сдадутся без сопротивления и принесут нам покаяние за все свои вины, то мы обещаем отнестись к ним милостиво и сурово не наказывать. Единственное условие – устранение от политической и светской жизни. Ссылка в Туруханск и жизнь за государственный счет все же лучше безымянной могилы. Во-вторых – если дядя Володя и тетя Михень доведут дело до первого выстрела, то все их семейство пойдет на вечную каторгу. Миндальничать я не буду. В-третьих – если, не дай Бог, дело дойдет до артиллерийской бомбардировки дворца и штурма, то не сносить голов никому из того злокозненного семейства и всех причастных к этому делу.

– Есть такой человек, – хмыкнул Федор Васильевич.

И вот перед нами предстал молоденький подпоручик Пребраженского полка Евгений фон Мекк, схваченный морскими патрулями на Невском с запиской к Великой княгине Марии Павловне от находящегося на Николаевском вокзале командующего первым гвардейским корпусом генерал-адъютанта князя Сергея Илларионовича Васильчикова[36]. Белобрысый долговязый юноша близоруко щурился в мою сторону, бестолково переминаясь при этом с ноги на ногу. При аресте он пытался оказать сопротивление, но по счастью, из своего нагана ни в кого не попал. Ни в патрульных, которым он показался подозрительным, ни в кого-то из случайной праздношатающейся публики, которой даже в ранний утренний час на Невском проспекте оказалось предостаточно.

– Ну-с, молодой человек, – сказала я, – рассказывайте, как вы дошли до жизни такой? Или, впрочем, не надо. Святой Петр с удовольствием сам примет у вас исповедь. А мне от вас надо, чтобы вы пошли по тому же адресу, что вам дал Сергей Илларионович (Васильчиков) и отдали Великой Княгине Марии Павловне уже мое послание. Пусть они там сдаются, пока я еще добрая, а то по Неве подойдут корабли и разнесут их сарай по кирпичикам. Как вы видите, флот на моей стороне, да и с Гвардией, как я понимаю, тоже не все так однозначно. Так что идите и делайте то, что вам сказали, и, может быть, мы тогда проявим к вам милость и забудем о ваших прегрешениях.

С гвардией действительно было не все так однозначно. Безоговорочно под контролем заговорщиков находился только Преображенский полк, чьи казармы находились по соседству с Владимирским дворцом, а остальные полки придерживались «нейтралитета» или обещали поддержать заговор только в случае его безоговорочного успеха. К тому же и я и Мишкин уже послали людей из нашего бывшего конвоя с посланиями в гусарский Ахтырский и синий кирасирский гвардейский полки, шефами которых мы с ним были до отъезда на Дальний Восток, так что в скором времени нами ожидался ответ, который не мог не быть положительным. В тот момент, когда мы ускользнули из засады на Николаевском вокзале, заговорщики проиграли свою главную ставку, и теперь их влияние съеживалось как шагреневая кожа. Уже к нашему прибытию моряки адмирала Дубасова контролировали две трети столицы, а настоящему моменту мятежники занимали только дворец моего дяди Владимира, казармы Преображенского полка, Британское посольство да отрезанный от них Николаевский вокзал, который преображенцы пока еще непонятно зачем продолжали удерживать, ведь никакого смысла в этом уже не было.

* * *

26 июля 1904 года, 10:15. Санкт-Петербург, Владимирский дворец, кабинет ВК Владимира Александровича.

Главнокомандующий гвардией и пожизненный регент Российской империи Великий князь Владимир Александрович.

Великий князь с мрачным видом взирал на переминающуюся с ноги на ногу супружницу и на стоящего чуть поодаль с отсутствующим видом подпоручика фон Мекка. Выражением лица и позой молодой остзейский дворянин как бы показывал, что он уже свое отбоялся и сейчас ему сам черт не брат. Но самые неприятные ощущения в данный момент испытывал все же не он, а Великий князь Владимир Александрович, перед которым на письменном столе лежал ультиматум племянницы Ольги, а за окном, густо дымя единственной трубой, против течения по направлению к дворцу по Неве поднимался броненосец «Петр Великий». Великому князю так и слышалось астматическое пыхтение его машин, а также издевательский голос Ольги: «На вас, дядя Владимир и этого старика хватит. Не британская вы, чай, эскадра и не японский флот…»

А мысли «дяди» были уже далеко от броненосца, перекинувшись на стоящую перед ним супругу. А то как же – ведь до сего утра он считал окончательно улаженной ту историю с секретарем британского посольства мистером Роджерсом, в которую по недоумию впуталась его супружница, желая возвести на трон Империи своего ненаглядного сыночка Кира. Вроде съездили к Ники и как следует покаялись, а тот в ответ пообещал, что всех простит без всяких последствий… И вдруг сегодня утром он просыпается и узнает, что в Санкт-Петербурге творится мятеж, и во главе стоит его подчиненный князь Васильчиков, а за кулисами, как кукловод и организатор, его собственная супруга Мария Павловна, и что весь гвардейский заговор от начала и до конца творился от его, Великого князя Владимира Александровича, имени…

Поверят ли сатрапы Ники, Зубатов и Мартынов (эти новые опричники, о которых в петербургских гостиных если и говорят, то только шепотом) что заговор творился без его ведома? И самое главное: ведь Ники-то отрекся, будучи тяжело ранен злодеем – поверит ли в это новая императрица Ольга, послание которой просто сочится ядом, а также люди, дающие советы этой юной девчонке, в одночасье ставшей госпожой-повелительницей одной пятой части суши? Поверил бы он сам в подобную сказку, случись ему оказаться на их месте? Нет, не поверил бы, потому что звучит эта история донельзя неправдоподобно! И вот что ему теперь делать – бежать сдаваться на Варшавский вокзал, где Ольга и ее люди оборудовали временный штаб по подавлению мятежа, или гордо, с высоко поднятой головой, идти на дно вместе с людьми, которые также были введены в заблуждение его жадной до власти супругой.

– Ну что, кор-рова… – прошипел он, с ненавистью глядя на нервно переминающуюся с ноги на ногу супружищу, – допрыгалась? Сейчас нас будут расстреливать из морских пушек аки каких-нибудь японцев, а потом на штурм развалин пойдут головорезы этого самого полковника Новикова, которые добьют выживших штыками, чтобы те не отнимали времени у военно-полевых судов. Или ты думаешь, что моряки на броненосце не будут по нам стрелять? Будут, еще как будут, и даже с радостью, ведь мы же мятежники и цареубийцы. Ну, почти цареубийцы; Ники хоть еще жив, но эскулапы говорят, что ранение тяжелое и долго он не протянет. Вот и отрекся заранее в пользу Михаила, чтобы у того были все права давить нас с тобой, а тот уже скинул корону на Ольгу, ибо царствовать он желает не более чем жениться… А Ники у моряков в чести. Ведь как же – он царь-победитель и вообще почти святой. Так что бахнут по нам, Мария, бахнут, со всей ненавистью как по врагам Государя и русского народа… А этот Новиков, жених Ольги, которого его люди провозгласили самовластным Цусимским князем? Ты понимаешь, что такого не бывало уже с тысячу лет, если не более? Ты думаешь, что это обычный полковник, сумевший удачно подкатиться к царской дочке? Не-е-е-ет!!! Это дикий конунг викингов, сбривший бороду и напяливший на себя полковничий мундир, храбрый до безумия, свирепый и безжалостный. Ради победы он готов на все, на любые жертвы, на кровь, на ярость и огонь, и его люди души в нем не чают, причем все – от подчиненных прямо ему командиров батальонов до нижних чинов, которые уважительно зовут его батей. Да и не армейская бригада это вовсе, а дружина, в которой даже нижние чины готовы отдать за своего князя жизнь и саму душу. И как только этой страшненькой дурочке[37] повезло найти такого мужа, который ради нее разнесет любые преграды? И детки у них пойдут не то что у нас с тобой – злые, да зубастые… Не так ли, пока еще господин подпоручик гвардии, вы же сами все видели своими глазами?

– Так точно, Ваше императорское высочество, – ответил фон Мекк, – видел. И скажу вам, что врагу не пожелаю встретиться с этими дьяволами на поле брани. Но страшнее всего сам их этот Цусимский князь – смотрит, будто как гниду раздавить хочет… А быдлу он, должно быть, нравится: обликом светел, суров, но справедлив. Извините, ваше императорское высочество, но я пас, лучше взводом на Кушке командовать, чем быть истыканным штыками…

– Слышала, Мария? – с сарказмом произнес Великий князь Владимир, – дело проиграно, и крысы уже бегут с корабля. Никто не хочет класть голову за твои неуместные амбиции. Думаю, пройдет совсем немного времени – и от сторонников устроенного тобой заговора останутся лишь воспоминания. А нас с тобой – того, на вечную каторгу, и Кира с Бобом тоже. Надеюсь, хоть Андрей спрячется под юбкой у любезной Малечки, тем более что сегодня с утра я его здесь во дворце не наблюдаю. Зато твой любезный мистер Роджерс, как и его начальник мистер Гардинг, точно останутся в стороне от этого разгрома и палец о палец не ударят, когда нас с тобой повезут на каторгу или потащат на плаху. Ты что, не знала, что у британцев нет и не может быть друзей, к которым они испытывают чувства сердечной привязанности, а есть только меркантильные интересы и расчет? Если расчет не оправдался, то они спишут провалившихся статистов в отбросы и чуть погодя попробуют повторить все то же самое, но с новыми людьми. Нет, лучше сдаться, и сдаться сразу, пока Ольга добрая. Тогда мы сумеем сохранить хоть что-то из того, что имеем. Это, право дело, лучше, чем ничего. А то, когда броненосец начнет свою бомбардировку, мы и каторгу сможем счесть за счастье.

– Но, Вольдемар, что же ты говоришь?! – воскликнула Великая княгиня Мария Павловна, в очередной раз переступив с ноги на ногу. – Как можно отступить в такой момент и предать наших мальчиков, оставив их в руках этих жестоких людей? Отдай приказ гвардии, ведь ты же ее командующий, пусть гвардейские полки, наконец, выйдут из своих казарм и покажут этим противным морякам, кто хозяин в Петербурге…

– Дура! – с чувством рявкнул на свою супругу Великий князь. – Я могу отдать тысячу приказов, но меня никто не послушает. Еще несколько дней назад, зная о готовящемся мятеже, Ники назначил адмирала Дубасова генерал-губернатором Петербурга с драконовскими полномочиями. Ты понимаешь, там, в Петропавловке, – Великий князь потыкал рукой за окно, – заранее знали о вашей крысиной возне и доложили об этом Ники. И ведь он их не прогнал, как это у него иногда бывает, а, напротив, вполне серьезно отнесся к их предупреждениям и принял меры. Только про убийцу с револьвером не подумал, но нам от этого сейчас ни холодно, ни жарко. В результате я могу тут хоть исприказываться, но толку от моих приказов не будет никакого. И даже те, кого вы с мистером Рождерсом умудрились соблазнить, сейчас кинутся сдаваться Ольге в надежде вымолить прощение и спасти свои шеи за наш с тобой, между прочим, счет. А вот хрен им. Я сдамся первым! Запомните, молодой человек, – Великий князь посмотрел на поручика фон Мекка, – будете выбирать себе жену, ищите не богатую и знатную, а умную, а то дура с амбициями вас и на ровном месте подведет под монастырь.

После этих слов Великий князь встал и с решительным видом подошел к стене, на которой висела массивная коробка телефона.

– Алло, Центральная, – сказал он в микрофон, приложив к уху трубку с динамиком, – будьте добры, дайте императорский зал Варшавского вокзала. Да, говорит Великий князь Владимир Александрович, который хочет побеседовать с великой государыней Ольгой Александровной. Да, признаю государыню Ольгу Александровну Романову императрицей и хочу сдаться на милость Ее Величества…

Видимо, услышав ответ телефонистки, Великий князь застыл в напряженном ожидании, вдавив микрофон в ухо, а его супруга стояла на месте, побледнев и до боли сжав кулаки, но больше ничего не осмеливалась возразить, потому что когда Владимир Александрович становился таким решительным, то перечить ему было просто опасно. В конце концов, это именно она, поддавшись обаянию этого самого мистера Роджерса, не только подкосила благополучие их семьи, но и поставила под сомнение само ее существование.

– Алло! – наконец сказал Великий князь в микрофон, – Ольга, это твой дядя Владимир. Во имя человеколюбия и для того, чтобы избежать ненужного кровопролития, я сдаюсь тебе со всеми своими чадами и домочадцами, признаю твое право занимать императорский трон и надеюсь, что ты не будешь на нас особенно злиться… Да, сдаюсь на милость победителя, но при этом все же не забывай, что мы с тобой ближайшие родственники, а Боб и Кир твои кузены… Да, еду, до встречи…

Повесив на аппарат обе трубки, Великий князь обернулся к супруге. Теперь во взгбляде его появилось явное облегчение.

– Ольга заверила меня, что обстрела не будет, – сказал он. – Прикажи закладывать коляску, мы едем на Варшавский, сдаваться. И найди способ дать Андрею знать, чтобы он перестал прятаться. Все равно не поможет. Лучше прийти к Ольге и во всем повиниться, она добрая и все простит. И молитесь за то, чтобы выжил Ники. Если он умрет, Ольга обещала сгноить нас всех в такой глуши, по сравнению с которой и Туруханский край покажется столицей. Предупреждал же я тебя, Мария… – Он поджал губы и покачал головой, холодно глядя в лицо супруги. – Ладно, иди уже, распоряжайся…

* * *

26 июля 1904 года, 10:45. Санкт-Петербург, Марсово поле (по соседству с британским посольством).

Капитан СИБ Евгений Петрович Мартынов.

Прыжок с поезда у меня прошел на пять с плюсом, как у каскадера, снимающегося в приключенческом боевике. Риск, конечно, был, не без того, но жить вообще опасно. Просто проходя по улице, можно получить на голову цветочный горшок с геранью, уроненный с пятого этажа доходного дома нерадивой хозяйкой. Ну и для снижения степени риска при таких предварительно запланированных операциях, существуют заранее надеваемые налокотники и наголенники, а также перчатки из толстой кожи, чтобы уберечь ладони. А все остальное – вопрос физической формы и тренировок, которыми, смею заверить, я не пренебрегал даже здесь, в Петербурге начала двадцатого века.

Встав на ноги и отряхнувшись от всякой дряни (офицер СИБ всегда должен выглядеть образцово), я принял рапорт от моих людей о том, что операция по перехвату стрелки прошла почти успешно и стрелочник даже не брыкался. Вон он лежит, спеленутый и с заткнутым ртом, в углу своей будки и таращит ничего не понимающие глаза. Вид офицера СИБ при полном параде и ордене (мои люди одеты в штатское, как теперь и положено на нашей службе), кажется, приводит его в состояние исступления.

– Это тебе за беспокойство, – говорю я и сую в нагрудный карман его замасленной тужурки сложенный вчетверо сторублевый кредитный билет (на местном жаргоне «катеньку») что составляет жалование этого железнодорожника за полгода, если не поболее.

– Так ведь, Евгений Петрович, – говорит мне старший группы, – отберут у него эту «катеньку», как пить дать отберут. Такой крупной купюры у простого человека просто быть не может. Придет он менять ее к лавочнику, а тот возьмет и кликнет городового. А у того один вопрос: «где украл?». Пока будут разбираться, «катенька» и потеряется. И концов не найдешь…

Старшим этой группы у меня был бывший ротмистр пограничной стражи Петр Иванович Алексеев – в свое время он ушел со службы, насмерть рассорившись с начальством, по причине того, что это начальство за изрядную мзду покрывало контрабандистов. Большего капитала, как герой некоего романа[38], за время службы не скопил, а следовательно, в отставке с хлеба на квас перебивался, живя случайными заработками. А такие Дон-Кихоты и бессребреники нам требуются в первую очередь. Поэтому мы в числе иных прочих разыскали ротмистра в отставке, взяли на службу, поселили на казенной квартире, восстановили в чине, положили оклад вдвое от прежнего и зачислили в группу Специальных Операций. Одним словом, хороший он человек, честный и надежный, но обломанный местной системой и оттого немного пессимист. Но ничего, будет и на его улице праздник. Мы еще всех чиновных жуликов и их покровителей выведем на чистую воду и вздернем плясать в петле высоко и коротко.

– Вы, Петр Иванович, – сказал я, – неправильно понимаете суть вопроса. Ведь если все и произойдет, как вы сказали, то нам будет до этого первейшее дело. Ведь если полиция вместо охраны порядка и защиты честных людей занимается подобным лихоимством и хватает людей по голому подозрению, то нашей службе до этого есть первейшее дело, так как сие тоже представляет собой угрозу государственной безопасности. А чтобы мы не смогли найти концов – да быть того не может…

В этот момент мимо нас прогрохотал последний, четвертый, воинский эшелон. Все, наше дело тут полностью сделано, и оставаться дальше на этой стрелке нет никакой причины. Нас ждали другие дела, но сначала тут требовалось расставить все точки и запятые. Дождавшись, пока вдали стихнет грохотание колес, я посмотрел на скорчившегося в углу железнодорожника и сказал:

– Да и то верно, дядя – если вдруг тебя спросят, откуда деньги, скажешь, что дал их тебе капитан службы имперской безопасности Мартынов Евгений Петрович, то есть я, за выполнение важного государственного задания. А если все же не поверят и возьмут в околоток, то скажи жене или кому-то из мальцов, чтобы немедля бежали в Петропавловку и спрашивали там меня или, если я буду в отъезде, его благородие господина ротмистра Алексеева. А уж мы разберемся. Работа у нас такая – разбираться… А сейчас мы пошли, так что счастливо оставаться. Эй, парни, развяжите его кто-нибудь, нам пора.

Выбраться из этой глуши было не так просто, прежде чем удалось вырулить на Забалканский проспект, нашим двум пролеткам пришлось изрядно попетлять по улицам предместий и дачных поселков. Можно было, конечно, поехать напрямую вдоль путей через Николаевский вокзал, но нам туда не надо было. Желания оказываться в руках у мятежников я не испытывал, тем более что во второй пролетке в багажном ящике, сложенный вдвое, покоился некий господин в штатском, который пытался заставить стрелочника выполнять указания заговорщиков. Но появление моих людей в тот момент, когда по стрелкам в направлении Варшавского вокзала грохотал первый воинский эшелон, оказалось для этого типа неожиданностью, и, получив рукоятью нагана промеж ушей, он ушел в глубокий рауш. Теперь ему предстояла встреча со следователями в глубоких подвалах Петропавловки, чистосердечное раскаяние и недолгая пляска в петле перед встречей со Святым Петром. Государственная измена – это дело серьезное.

Одним словом, к Марсову полю я прибыл тогда, когда разбор полетов уже подходил к концу. Что еще плохо в этом времени – нет никакой оперативной связи. О новостях узнаешь только тогда, когда до тебя добирается посыльный с запиской или поступает звонок по телефону. При этом, поскольку автоматические телефонные станции еще не изобретены, как и аппаратура ЗАС, ты точно знаешь, что твои разговоры неизбежно слушает барышня-телефонистка на Центральной станции, что накладывает дополнительные требования на уровень их секретности. Поэтому о том, что все идет как надо, ВИП-поезд благополучно прибыл на Варшавский вокзал и процесс принесения присяги новой императрице раскручивается по нарастающей, я узнал только от старшего патруля морских пехотинцев, которые сменили матросов в оцеплении у британского посольства.

Подчиненные полковника Новикова были на высоте: они плотно оцепили Британское посольство и дворец принца Ольденбургского, представлявшие собой единый комплекс, и задерживали всех, кто пытался войти или выйти из этих двух зданий. А то кто его знает – вдруг из посольства во дворец имеются внутренние переходы, и господа британские дипломаты, желая избегнуть нашего внимания, смогут просочиться наружу через соседний дом. А вот не выйдет, здесь вам не тут. Конечно же, это не могло не вызвать разногласий с их обитателями. И если британские дипломаты предпочитали предъявлять свои протесты морским пехотинцам через раскрытые окна (так сказать, не покидая британской территории, каковой считалось здание посольства), то генерал от инфантерии Александр Петрович Ольденбургский, лично вышел разбираться с командиром роты, которому было поручено блокировать посольство и прилегающие к нему здания. Пришлось присоединиться, ибо в одиночку штабс-капитан Александр фон Геринг (есть в России и такая фамилия[39]), несмотря на всю свою немецкую обстоятельность, не смог бы противостоять натиску старого генерала. Принц Ольденбургский, еще будучи генерал-майором, водил в атаку полки еще во времена русско-турецкой войны и получил за те дела, помимо других орденов и медалей, Золотое оружие за храбрость, орден Святого Георгия 4-й степени, орден Святого Владимира второй степени с мечами и Высочайшее монаршее благоволение еще от Александра II. Короче, уважаемый и заслуженный дед, который сейчас лезет в дела государственной важности исключительно от непонимания сути вопроса.

Но черная СИБовская форма и служебное удостоверение отнюдь не напугали старого генерала, а, напротив, раззадорили. А может быть, роль сыграла та история, когда мы с господином Зубатовым под дулом пистолета заставили его сыночка Петра Ольденбургского подписать бумаги, необходимые для расторжения его брака с Ольгой Александровной. Быть может, старый пень думает, что если бы не мы, то его сыночек-содомит стал бы принцем-консортом. А вот хрен! То ночное путешествие для него вполне могло закончиться «ограблением неизвестными со смертельным исходом» со всеми вытекающими последствиями. Такой план «Б» у нас тоже был, ведь, в самом деле, было немыслимо отдать под суд мужа великой княгини и будущей императрицы, такие дела решались келейно в узком семейном кругу. Единственная жертва подобных семейных разборок среди Романовых[40] уже тридцать лет чалится в ташкентской ссылке – то ли с диагнозом «сумасшествие», то ли по статье «кража в особо крупных размерах». А в случае с Петром Ольденбургским требовалось сделать так, чтобы тот ушел без скандала, тихо и не прощаясь, не портя при этом реноме своей бывшей жены и нашей будущей императрицы.

Но способ привести старого служаку во вменяемое состояние все же нашелся, и я подумал – хорошо, однако, что старый генерал не поддался магии черных мундиров и трехбуквенных аббревиатур.

– Послушайте, Александр Петрович, – сказал я, – и у штабс-капитана Геринга и у меня есть приказы вышестоящего начальства, которые мы выполняем. Вы сами военный человек, и понимаете, что это значит. Я имею приказ старого государя Николая Александровича, сейчас злодейски раненного пулей преступника и лежащего при смерти, а штабс-капитан выполняет приказ новой императрицы Ольги Александровны, к которой власть перешла пару часов назад в результате двойного отречения. Но смею вас заверить, что эти приказы совпадают до последней запятой. В городе имеет место противоправительственный мятеж, ставящий своей целью свержение старшей ветви династии Романовых и установление власти угодного англичанам семейства Великого князя Владимира Александровича. Неужели вы хотите допустить, чтобы на русском троне сидел царь-пьяница, не выходящий из запоев, а настоящим правителем России был британский посол, напрямую отдающий указания министрам? Вы знаете, я такое видел (только посол был американский), и с меня этого было довольно. К сожалению, мы не можем взять британское посольство штурмом, так как это противно сложившимся дипломатическим обычаям, но мы должны и обязаны изолировать его так плотно, чтобы измученные голодом и жаждой британцы вышли к нам с поднятыми руками. Не стоит забывать, что организация государственных переворотов в странах пребывания также несовместима со статусом дипломатических работников. Одним словом, мы как можем обеспечиваем государственную безопасность, и найти на нас управу вы можете только у Ее Императорского Величества. Других инстанций просто нет.

Когда я закончил свою тираду, принц Ольденбургский сначала задумался, потом тяжело вздохнул.

– Я вас понял, молодой человек, – сказал он, – но скажите и вы, что делать нам, ведь в нашем доме отключено телефон, электричество, газ[41] и вода, а ваши солдаты задерживают всех, кто пытается войти или выйти наружу?

– Все просто, – ответил я, – поскольку вас лично мы ни в чем не подозреваем, то вы и ваша супруга беспрепятственно можете покинуть дворец вместе с теми слугами, которые вам известны в лицо. Вы можете взять с собой любое имущество, какое посчитаете нужным, и все ценности, главное, чтобы после того, как вы отъедете, ваш дворец стоял пустой и опечатанный, чтобы никто не мог войти внутрь и выйти наружу. Все дело в том, что я не поверю, чтобы между двумя столь близко стоящими зданиями не найдется какой-нибудь хитрой дверцы, хотя бы в подвале или на чердаке…

– Хорошо, господин капитан, – согласился принц Ольденбургский, – если мы с супругой покинем наш дворец, где вы прикажете нам преклонить голову в ближайшую ночь?

– А разве в столице Российской Империи мало первоклассных гостиниц, которые сдают номера, достойные царствующих особ? – вопросом на вопрос ответил я, – Считайте, что у нас имеет место эпидемия чумы, и мы занимаемся карантинными мероприятиями. Да что я вас тут уговариваю! Хотите, через час вам доставят именной рескрипт новой государыни Ольги Александровны, который повелит вам покинуть свое жилище и поселиться в любом месте по вашему выбору на то время, которое необходимо для полного подавления мятежа?

– Нет, – с усмешкой произнес мой собеседник, – не хочу, ибо верю вам, что организовать такой рескрипт для вас не проблема. Уж слишком хорошо все у вас организовано, ваши оппоненты не имели против вас ни малейшего шанса.

– Тогда что же вы упрямитесь? – спросил я.

– Дело в том, – ответил принц Ольденбургский, – что я не всех своих слуг помню в лицо и не хотел бы, чтобы кто-нибудь пострадал из-за моей забывчивости…

– Тех ваших слуг, – сказал я, – чью личность вы не сможете подтвердить лично, мы доставим в Петропавловскую крепость, где займемся с ними таким нудным и противным делом, как выяснение личности. В итоге тем, кто действительно окажется вашим слугой, абсолютно ничего не грозит, они будут отпущены с извинениями, а вот те, чью личность установить не удастся, попадут под следствие, а там, бывает, живые завидуют мертвым.

– Гм, господин капитан, – задумчиво произнес принц Ольденбургский, – вы как будто бравируете тем ужасом, который наводите на людей…

– Во-первых, – сказал я, – я не просто капитан, а капитан госбезопасности, а это разница не только в чинах на два ранга с обычным капитаном, но и в том, что моя обязанность – в любое время, невзирая, мир на дворе или война, бороться с врагами Отечества и Государыни. Любой, кто злоумышляет против Государя, вредит Отечеству; нельзя любить Россию и бороться за свержение самодержавия, и все те, кто целится в Царицу, попадает при этом в Россию. Каждый, кто встал на этот скользкий путь, должен знать, что его неизбежно ждет ад еще при жизни на этом свете. А если против России злоумыслит иностранный подданный, так ему же хуже, ибо его мы будем воспринимать как врага вдвойне, ибо делает он это не по недомыслию или по идейным соображениям, желая России мнимого добра, а в интересах своей державы. И вообще, если смотреть шире, наша цель – выявлять любые неустройства, мешающие благополучному развитию России, неважно чем они вызваны. Надеюсь, я вам понятно объяснил цель существования нашей организации, или объяснить поподробнее?

– Да нет, – ответил принц Ольденбургский, – вполне понятно. Не могу сказать, что я с вами полностью согласен, но в то же время признаю важность ваших аргументов. Поэтому позвольте откланяться, господин капитан госбезопасности, пойду отдам указания управляющему, чтобы слуги начинали грузить вещи…

Ну, вот и все, убедил деда, аж семь потов сошло. Сыночек при виде пистолета был гораздо сговорчивее. Ну что же, теперь осталось только ждать. Так или иначе, но человек, именующий себя мистер Роджерс, должен выйти либо с территории посольства вместе с дипломатами, либо из ворот дворца принца Ольденбургского, стремясь затеряться среди слуг. То, что он там, нам известно точно. В эти горячие часы мои люди и армейские патрули арестовали немало людей, имевших непосредственное отношение к заговору и мятежу, но все это в основном была мелкая сошка: посыльные, мечущиеся между исполнителем и заказчиком, а также сами исполнители низшего звена, вдруг начавшие разбегаться во все стороны, будто тараканы при включенном свете. Но мистер Роджерс должен стать бриллиантом в этой куче навоза – именно к нему сходились все нити не только от Владимировичей, но и от других высокопоставленных участников заговора, о которых Владимировичи даже не догадывались.

Нынешний британский посол мистер Гардинг – это типичный политический назначенец, которого стремятся продвинуть на самый верх (вице-король Индии), официальная вывеска, передающая официальную позицию своего правительства и в случае чего строчащая такие же официальные протесты. Да и назначен он совсем недавно, и поэтому никак не может быть организатором заговора, на создание которого мог уйти не один месяц. Но кроме официальной политики, у британского кабинета есть еще и тайная, и вот тут выясняется, что вывеска – еще далеко не все, и что, кроме посла, который всегда вне подозрений (по крайней мере, в начале двадцатого века), имеется еще некоторое количество ушлых личностей, которые и творят все грязные дела в то время, пока посол блистает на официальных приемах и говорит красивые речи о добрых намерениях, дружбе и добрососедстве. Так вот, этот пресловутый мистер Роджерс и был одним из тех грязных мальчиков, которые крутили приводные ремни британской политики во благо вечных британских интересов, и мне оставалось только ждать, попадется ли он в расставленные мною сети или сумеет ускользнуть.

Вытащив из кармана ярко-красную коробку папирос «Суворовъ» (10 штук – 5 копеек, по этим временам жутко дорогая вещь), я сунул мундштук одной из них в рот и, высекая огонь, щелкнул пьезозажигалкой из двадцать первого века. Я знаю, что курение вредно, но пока ничего не могу с собою поделать, по крайней мере, пока не могу. Слишком велики нервные нагрузки, а курение в моем молодом возрасте – это хотя бы одно из наименьших зол. Может быть, годам к сорока я и попытаюсь завязать, а пока именно хорошая порция никотина позволяет мне мыслить раскованно и ясно. Сейчас, когда мы уже практически выиграли партию и Ольга уже провозглашена императрицей, осталось только постараться не испортить игру с острыми предметами какой-нибудь глупостью. Заговорщики, которые пошли на обострение, сами того не ведая, помогли нам разрешить этот кризис в свою пользу с наибольшей скоростью и наименьшими потерями, и финал этой истории уже близко, осталось его дождаться. А ждать я умею так же хорошо, как и догонять.

* * *

26 июля 1904 года, 11:40. Санкт-Петербург, Варшавский вокзал, Императорский зал.

Императрица Всероссийская Ольга Александровна Романова.

Временный штаб по подавлению мятежа я приказала оборудовать прямо здесь, на Варшавском вокзале, куда прибыл наш поезд. Временным этот штаб был по определению, потому что мятежники начали разбегаться, едва поняли, что захватить меня и Мишкина врасплох у них не получилось. Причем каждый вел себя в меру собственного достоинства. Некоторые просто стрелялись. То ли у них имелось обостренное представление о собственной чести, то ли живое и развитое воображение, которое подсказывало им картины того, что с ними могут сделать палачи в подвалах Петропавловской крепости (впрочем, разобраться в мотивах самоубийц после их смерти сможет только сам Святой Петр). Другие, замешанные в мятеже минимальным образом, шли сдаваться на милость победителя. Третьи, у кого рыло было в пуху по самые уши, ударялись в бега, и за ними по следу уже шли агенты СИБ.

Параллельно с подавлением мятежа шел процесс принятия присяги на верность. Первыми на Варшавский вокзал прискакали Ахтырские гусары, всего на несколько минут опередившие синих кирасир Мишкина. Честное слово, оцепленная патрулями из моряков привокзальная площадь стала напоминать уже какой-то военный лагерь. Одни части приходили, чтобы принять присягу и засвидетельствовать мне свою верность, другие возвращались в места своего постоянного расположения. Засвидетельствовать мне свое почтение и принести присягу приехали и мой бывший свекр со свекровью. Мои люди попросили их на некоторое время оставить свое обиталище, чтобы с наибольшей гарантией додавить находящее по соседству британское посольство. Посмотрел между делом старый служака на моего нынешнего жениха, и только тяжело вздохнул. Ни в какое сравнение его сыночек рядом с моим Александром Владимировичем не идет. Это все равно что сравнивать домашнюю болонку и дикого лесного волка, у которого под шкурой перекатываются тугие мышцы. Так что ж ты, Александр Петрович, помимо служебных дел не озаботился тем, чтобы сына вырастить стоящим человеком, а не какой-то бледной глистой, и к тому же с противоестественными наклонностями?

С одной стороны, мне приятно, что люди признают меня императрицей, но в то же время меж лопаток пробегает неприятный холодок, оттого, что для этого мне пришлось предъявить им солидную вооруженную силу, как это делалось в позапрошлом веке, когда на престол всходили предыдущие императрицы: Елисавет Петровна да Екатерина Алексеевна. И первое, что мне придется сделать – это назначить вместо опозорившего свое имя мятежом дяди Владимира нового командующего Гвардией, а уже ему придется чистить этот гадюшник до белых костей. Да что там два часа думать; вот рядом стоит Мишкин, его и назначу. И никаких «не хочу», потому что надо. А мой будущий муж будет формировать корпус морской пехоты, статус которого будет приравнен к лейб-гвардии. Но это будет потом, а пока мы давим мятеж, стараясь пролить при этом как можно меньше крови.

Кстати, о дяде Владимире, будь он неладен. Час назад он позвонил мне и сказал, что сдается на милость победителя вместе с тетей Михень. Просил помнить о нашем родстве и говорил, что сдается во имя человеколюбия. Фактически это означало полный разгром заговора, ибо британские кураторы действовали исключительно через тетю Михень и от имени дяди Владимира, и самостоятельного влияния в гвардейских частях не имели. Сопроводить эту сладкую парочку ко мне на суд и расправу я отправила эскадрон ахтырских гусар, которые с радостью взялись выполнить это поручение. Вслед за дворцом Владимировичей капитулировали находящиеся по соседству казармы Преображенского полка. Командир сего полка, старейшего в русской армии, генерал-майор Свиты Сергей Сергеевич Озеров устрашился наведенных на него двенадцатидюймовых орудий древнего броненосца и предпочел выкинуть белый флаг. Вслед за казармами Преображенского полка сложили оружие и караулы Зимнего дворца, которые тут же были сменены морскими пехотинцами моего будущего мужа, что открывало мне дорогу к переезду в главную императорскую резиденцию Российской империи, но я пока медлила. Еще не все дела были сделаны здесь, на Варшавском вокзале.

В Зимний дворец я въеду не раньше, чем сдадутся последние мятежники и процесс смены власти станет необратимым. К тому же, несмотря на то, что господин Мартынов уверял, что все под контролем, меня продолжает грызть беспокойство за судьбу Ники. Я понимаю, что телеграмма: «состояние тяжелое, прогноз стабильный», вполне может быть частью заранее задуманной игры, но меня не отпускает мысль, что что-то могло пойти не так и Ники действительно могли ранить из револьвера. Никто из нас не идеален, и агенты СИБ тоже. Быть может, там был еще один убийца, который сумел подкрасться незамеченным, или случилась еще какая-нибудь накладка; так что сразу, как все закончится, я отправлюсь в Царское село, и паровоз для этого постоянно стоит под парами. Каким бы он ни был, Ники остается моим братом, и после потери Жоржа я не хочу потерять еще и его.

Единственным сохраняющимся очагом сопротивления оставался Николаевский вокзал, занятый остатком преображенцев и примкнувших к ним одиночных мятежников. Брать его штурмом грозило большим кровопролитием, а сдаваться по доброй воле мятежники пока отказывались. Главным там был бывший командующий гвардейским корпусом, бывший генерал-адъютант и пока что князь Сергей Илларионович Васильчиков. Известие о том, что люди, которые и подбили его на мятеж, уже побежали за прощением к новой императрице (то есть ко мне), произвело на него самое удручающее впечатление, но сдаваться он пока отказывался. Одна только организация покушения на членов высочайшей фамилии тянула если не на виселицу, то на вечную каторгу. Мы тоже пока не торопимся. Вокзал с прилегающей территорией был плотно обложен по периметру верными нам частями, и кольцо оцепления неумолимо сжималось. Одновременно Александр Владимирович готовил ударный кулак в виде батальона своей морской пехоты, который в случае необходимости после артиллерийского обстрела ворвется внутрь и решит все дело, ибо, как он говорит, тянуть с этим до бесконечности просто невозможно.

Я понимаю его нетерпение, но не буду предпринимать ничего подобного до тех пор, пока сохраняется шанс решить этот вопрос без особого кровопролития, ибо мятежники, кто по одному, кто мелкими группами, стремятся без оружия покинуть территорию вокзала, чтобы затеряться на просторах столицы. Их, конечно, сразу же ловят и, опросив, отправляют под арест, но желающие сбежать не переводятся. Именно по результатам этих допросов и стала ясна картина уныния и разброда, царящая среди мятежников. А недавно мне доложили, что с территории вокзала раздаются ружейные залпы. Капитан Деникин, сообщивший мне об этом по телефону, высказал предположение, что это мятежники расстреливают тех своих товарищей, которые выказали малодушие и пытались дезертировать, дабы спасти свою жизнь.

Александр Владимирович при этом сообщении резко выругался, а я подумала, что нечто подобное было неизбежно. Любой заговор – неважно, победил он или проиграл – неизбежно заканчивается расправами среди «своих». В первом случае делят уже завоеванную власть, во втором – выясняют, кто виноват в провале. Следовательно, если руководители мятежа уже додумались до расстрелов потенциальных перебежчиков, нам следует, не предпринимая активных действий, ждать, пока заговорщики сами окончательно не разложатся и не сдадут нам своих предводителей, перевязанными розовыми подарочными тесемочками.

Кстати, о предводителях… В окно прекрасно видно, что ко входу в вокзал подъехала коляска, в которой восседают мой дядя Владимир и тетка Михень. Ну и противная у нее же у нее рожа – точно как у базарной торговки, что сидит на одесском Привозе и орет: «Бычки, бычки, камбала, камбала!». (Ну вот сразу вспомнился этот эпизод из книги Валентина Катаева, что оказалась в библиотеке потомков и, конечно же, была мной взахлеб прочитана. Ярко, доходчиво описал все писатель, и воспринимаю я все это не как художественный вымысел, а как зарисовку с натуры. Такой натуры, которую следует вывести под корень, чтобы ее не было в Российской империи.)

Кучер останавливает коляску – и дядя Владимир сам, без помощи лакея, вынужден вылезать наружу, обходить коляску по кругу и помогать выбраться своей супружнице, которая, кажется, вообще сама не своя. Она выглядит так, словно резко постарела и вот-вот рассыплется на куски. Движения ее дерганы и суетливы, и чем больше она пытается скрыть свою нервозность, досаду и злость, тем хуже у нее это получается. Глаза ее бегают, губы кривятся, нос будто заострился и нижняя челюсть как-то нехорошо двигается, словно она пытается совладать с непроизвольными конвульсиями. Но при этом она еще как-то хорохорится и надувает щеки, но все это выглядит нелепо и жалко, ведь ее партия безнадежно проиграна. Рядом с теткой Михень дядя Володя выглядит каким-то потертым и помятым, с него уже слетел весь его напускной лоск сибарита и гурмана; создается впечатление, что он мысленно уже примерил себе на плечи арестантский халат с бубновым тузом на спине… Увы, судьба этого семейства предрешена, и я знаю, что сделаю с ними за сношения с врагами отчизны, заговор и попытку узурпации трона. Суровый приговор в этом случае неизбежен: все должны знать, что если дело доходит до государственных преступлений, неприкосновенных тут не будет.

Выходить к ним навстречу нет никакой необходимости – чай, не дорогие гости, которых положено встречать на крыльце; поэтому я жду своих «родственничков» в императорском зале в окружении своих приближенных: Александра Владимировича, Мишкина, Павла Павловича и Дарьи Михайловны. Чуть поодаль стоит адмирал Дубасов, но я знаю, что он тоже мой верный слуга. Эти люди стоят рядом со мной при начале моего царствования, и надеюсь, что они навсегда останутся моими друзьями. На мне мой плотный серый дорожный костюм, который Ася и У Тян на скорую руку дополнили траурным черным бантом на левой стороне груди. Это траур по всем невинно убиенным жертвам сегодняшнего мятежа, но дядя Владимир понимает эти черную ленту по-своему. Даже в лице переменился, бедняга, побледнел, сжался. Ну да, он знает, что в случае, если умрет Ники, я сотру эту парочку в порошок вместе со всем их потомством.

Потом его взгляд падает на мою ближнюю свиту: на Мишкина, Александра Владимировича, Павла Павловича и адмирала Дубасова.

На последнем его взгляд задерживается особенно долго. Ведь остальные присутствующие здесь выступали на моей стороне в силу «порядка вещей», так как изначально входили в мой комплот, а он единственный выступил на борьбу с заговором исключительно по своей собственной воле, как верноподданный, обязанный бороться с смутой во всех ее проявлениях. Про приказ Ники, который Дубасов получил в преддверии мятежа, мы промолчим. Слишком много разных приказов за сегодняшний день было отдано и тут же проигнорировано. Шутка ли – впервые за восемьдесят лет в России возникла ситуация, когда высшая государственная власть подвисла в состоянии неопределенности между старым умирающим монархом, которого уже никто не слушает, и новой императрицей, еще не взявшей рычаги управления в свои твердые руки. А в том, что руки у меня твердые, дядя Владимир и тетя Михень, надеюсь, уже убедились.

– Итак, – торжественно произнесла я, до конца насладившись сложившейся мизансценой, – за заговор против своего Государя и вооруженный мятеж, за попытку узурпации трона и сношения с врагами Отечества бывший Великий князь Владимир Александрович Романов и бывшая Великая княгиня Мария Павловна приговариваются к лишению всех прав состояния и права носить фамилию «Романовы». За все ими содеянное повелеваю отныне именоваться им мещанами Иудушкиными и местом своего жительства отныне и до самой смерти иметь… город Пишпек. Все вышесказанное касается и их сыновей: Кирилла, Бориса и Андрея. Гнилую ветвь с древнего семейного древа рода Романовых требуется срезать под корень. Слишком уж велика тяжесть содеянного, и прощать преступников, когда мой брат лежит при смерти, у меня нет никакого желания. Все, господа Иудушкины, приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Я сделала паузу, чтобы до осужденных дошел смысл моих слов. В это время любезная тетушка Михень, уставившись мутным неморгающим взором в одну точку где-то чуть выше моего правого плеча, ловит ртом воздух, точно выброшенная на берег рыба, ее губы дергаются и целая гамма цветов сменяется на ее лице – от багрового до зеленовато-бледного. Кажется, будто ее сейчас хватит апоплексический удар; однако ничего: она только судорожно сглатывает и вот уже сверлит глазами своего супруга, и во взгляде ее хорошо слышится немой вопль: «Да что ж это, а?! Да неужели ж это с нами происходит?! Неужели ничего нельзя сделать?!».

Уже более обыденным тоном я продолжила:

– Вы, наверное, удивлены, что приговор вам вынесен вот так, с ходу, без суда присяжных, без прений адвоката и прокурора, и тем более без длительного и нудного следствия и прочего, что составляет уголовный процесс. Так вот – все это для простых смертных, но вы таковыми не являетесь, поскольку вы не крестьяне, не мещане, не дворяне – титулованные или нетитулованные. Как преступников, на момент совершения преступления принадлежавших к дому Романовых, вас имеет право судить лично монарх и никто иной. Но в этом ваше преимущество. Если бы вас судили обычным образом, то сначала вы несколько месяцев посидели бы в сырых каменных мешках Петропавловки, при этом вас долго и нудно допрашивали бы следователи, время от времени переходя к рукоприкладству. Потом бы вас судили, и по совокупности содеянного приговорили бы к виселице. И только после этого вы могли бы написать прошение о помиловании и получить замену смертной казни вечной каторгой…

– Но, Ольга! – вскричал пораженный в самое сердце дядя Владимир, – ты слишком жестока, не забывай, что мы тебе ближайшая родня…

– Я об этом не забываю, – ответила я, – как не забываю о том, что Ники один раз вас уже простил и это не пошло вам впрок. Вам же внятно сказали, что вся ваша возня – как на ладони, и что лучше всего для вас будет прекратить всякие закулисные шашни и вести себя прилично, но вы не поняли доброты моего брата, в результате чего случилось то, что случилось. Сколько раз еще можно было вас прощать, прежде чем чаша терпения переполнится? Нет уж, одного раза было довольно; теперь же вся моя милость заключается только в том, что вас живыми и здоровыми отправят в Пишпек, а не вздернут на веревке во дворе Петропавловской крепости.

Стук-брякс! Тетя Михень все-таки брякнулась в обморок: это до нее окончательно дошло, до чего она доигралась, желая возвести на трон своего сыночка Кирилла. Да уж, великий русский поэт Александр Сергеевич Пушкин свою сказку о рыбаке и рыбке писал как раз о таких ненасытных в своей жадности дурах, которым все идет не в прок. Дядя Владимир выглядит тут лицом страдающим, но у меня нет жалости и к нему. Держал бы свою половину в узде, да воспитывал своих сыновей так, чтобы выросли они полезными людьми, а не пьяницами, бонвиванами и бездельниками – и не попали бы сейчас они в чужие интриги, как кур в ощип. Единственное, чего я не хочу для семейства моего дяди, это публичного позора, поэтому не будет прилюдного ломания шпаг и срывания мундиров. Преступников тихо переоденут в мещанское и в сопровождении конвоя в отдельном вагоне отправят в Оренбург, а уже оттуда на перекладных, опять же в сопровождении конвоя, довезут до Пишпека. Осталось только поймать Андрея (который пока где-то прячется) – и можно отправлять господ Иудушкиных на место вечного поселения. Вот и все об этих людях, как бывало, говаривала сама Шахерезада.

* * *

26 июля 1904 года, 18:15. Санкт-Петербург, Зимний дворец.

Канцлер Российской Империи, действительный тайный советник Павел Павлович Одинцов.

Вот и подходит к концу этот бесконечно суматошный день, решивший будущее не только России, но и всего мира. Моя ученица Ольга сегодня была великолепна, особенно в тот момент, когда объясняла бывшему Великому князю Владимиру Александровичу, какую большую какашку он из себя представляет. Видела бы она его моими глазами, вообще, наверное, прибила бы на месте, не отправляя в Пишпек. Дело в том, что запредельная роскошь, в которой живет высшее сословие российской империи, может проистекать только из крайней нищеты двух третей российского населения. Других источников сверхбогатства в аграрной стране с неразвитой промышленностью просто нет. А промышленность или та же торговля совершенно не развиты, потому что люди не покупают даже предметов первой необходимости, отчего живут почти натуральным хозяйством, будто в каменном веке. Так вот, сверхбогатство все же не так раздражает, когда владеющий им человек выполняет какую-то очень важную социальную функцию; и наоборот, когда им владеет человек с нулевой (или даже отрицательной) полезностью для общества, это богатство вызывает особо острую реакцию.

Кому много дано, с того много и спросится. Такой девиз должен быть у нового царствования. В противном случае мы прямиком прикатываемся к октябрю семнадцатого года и товарищу Ленину на броневике. Народ (в первую очередь, те самые его две трети, которые не живут, а выживают) отныне должен каждый день и час видеть улучшение своего благосостояния. А иначе мы опять приходим к дилемме «белые-красные» и жгучей пролетарской ненависти бесправных обездоленных людей к заплывшим жиром хозяевам жизни. При этом стоит помнить, что если размазать состояние тех же Владимировичей на сто сорок миллионов населения Российской империи, то получится… да нихрена не получится, не хватит даже выпить за упокой Великих князей Романовых, а потом за здравие господ Иудушкиных. Семейство Романовых и потомственная аристократия – это только обсыпанные сахарной пудрой вишенки на торте, которые настоящие хозяева жизни пока только терпят. Это не значит, что их сверкающая роскошь на фоне ужасающей нищеты становится менее отвратительной, это значит только, что копать надо глубже, значительно глубже.

То, что произошло сегодня, еще не победа, это, как говорит полковник Новиков, просто выигрыш боя в завязке сражения, который дал нам возможность высадить на берег авангард и захватить стратегический плацдарм. Именно с той точки зрения и стоит воспринимать столицу Российской империи и Зимний дворец, куда мы перебрались с Варшавского вокзала после того, как на Николаевском вокзале капитулировали последние мятежники. Когда полковник Новиков приказал выкатывать на прямую наводку пушки, я было воспротивился, но тот объяснил, что не собирается открывать артиллерийский огонь, а хочет банально показать окопавшимся на вокзале преображенцам, что их участь может быть решена легко и просто. И были это даже не современные на начало двадцатого века трехдюймовки, а старые, времен еще русско-турецкой войны, четырехфунтовки Круппа. Но все равно вид готовых к стрельбе пушек, стоявших часто, колесо к колесу, внушил обороняющимся некоторое почтение, и когда им был предъявлен «последний» ультиматум, нервы у некоторых из них не выдержали.

В результате завязавшейся бучи верх взяли сторонники благоразумия, которые попросту застрелили князя Васильчикова и еще несколько особо упорных мятежников, после чего дружной толпой двинули сдаваться на милость новой императрице. Что бы там не понаписали завтра либеральные газеты, никакой идеи, кроме улучшения личного благосостояния путем подъема по карьерной лестнице, эти господа не исповедовали, и не собирались проливать свою кровь ни за либерализм, парламентаризм и демократию, ни за справедливое социальное устройство. Идейные борцы гораздо опаснее, потому что в защите своих идей всегда идут до конца.

И ведь что самое интересное – среди сдавшихся мятежников обнаружился и пытавшийся затеряться в толпе британский куратор всего этого безобразия, известный в местном политическом бомонде под погонялом «мистер Роджерс». Скорее всего, у себя в Британии этот джентльмен носил совсем другую фамилию, но выяснение параметров его настоящей личности у нас еще впереди. Сейчас нашим госбезопасникам были важнее «адреса, пароли, явки», и они вцепились в беднягу как голодная собака в брошенную кость. Крик души: «Я есть британский дипломат!!!» – и короткий, почти без замаха, удар в печень, после которого клиент бесформенным мешком осел на землю.

«Умаялся, болезный, – прокомментировал происходящее дюжий фельдфебель-морпех, потирая тяжелый кулак, – а ну, босота, взяли господинчика за руки за ноги и понесли до начальства. Агличанин, иттить его в печенку. Их благородия из госбезопасности таких любят…»

Его, понимаешь, караулили у посольства, а он вот где вынырнул. С другой стороны, если подумать, то все верно. Скорее всего, именно там, на вокзале, мистер Роджерс планировал допросить меня, Дарью, Новикова, Ольгу и Михаила, ибо никуда дальше нас везти не планировалось, по крайней мере, живыми. Ну что же, пусть теперь не обижается, когда его объявят пропавшим без вести в ходе беспорядков, после чего, не спеша, до самого дна «выпотрошат» в застенках Петропавловки. И даже безымянного захоронения, как прочим мятежникам, мистеру Роджерсу не достанется. Когда в нем отпадет надобность, этого британца тихо придушат, а труп утилизируют путем сжигания в крематории. И все об этом человеке. Как говаривала императрица Елисавет Петровна: «то, что содеяно тайно, караться тоже должно тайным образом».

Императрица Ольга, когда капитан Мартынов доложил ей об аресте пресловутого мистера Роджерса и его предполагаемой судьбе, немного подумала и сказала (в моем присутствии):

– Евгений Петрович, на дипломатическую неприкосновенность этого мистера Роджерса наплевать и забыть. Как он аукнул, так ему и откликнется. Но тайну о сем хранить строго. Сделайте так, чтобы никто и никогда не узнал, куда делся этот человек. Не было его никогда, и все тут. Понятно?

– Так точно, Ваше императорское Величество, – ответил новоявленный Малюта Скуратов и ушел делать из мистера Роджерса современную железную маску.

Вот и все; теперь откровения этого человека станут основанием для новых арестов тех замешанных в подготовке мятежа и тайных разработок тех, кто просто попадет под подозрение. А знакомства у этого мистера Роджерса были чрезвычайно обширные: через так называемый «малый двор»[42] бывшей Великой княгини Марии Павловны он контачил почти со всем местным политическим бомондом… И вот теперь все эти люди, встревоженные наступившими переменами, даже оставшись без руководства Марии Павловны и британского окормления, примутся интриговать и строить заговоры, ибо дальнейшее укрепление власти Императрицы Ольги не сулит им в будущем ничего хорошего. Но имперская безопасность работает, так что неприятность эту, я надеюсь, мы переживем. Евгению Петровичу Мартынову (не зря его поставили на «Вилков» перед самым началом эксперимента) удалось, опираясь исключительно на местные кадры, на пустом месте создать работающую структуру госбезопасности, с первых дней существования внушающую ужас врагам России.

И еще одним событием, предшествовавшим нашему переезду с Варшавского вокзала в Зимний дворец, стало явление народу на Варшавском всем известной балеринки Малечки Кшесинской. Тридцатидвухлетняя дива балета, до которой уже донесли известие об опале, постигшей семью ее двадцатипятилетнего любовника (Андрея Владимировича), с размаху бухнулась в ноги[43] императрице Ольге, прося о пощаде и милости по отношению к отцу ее сына Владимира (прижитого, в общем-то, непонятно от кого). Какая, понимаешь, трепетная любовь, и какая, понимаешь, роскошная женщина – один бюст чего стоит… В наше время (в двадцать первом веке) таких не делали, в наше время балерины были плоскими как гладильные доски, к которым приделали ножки-палочки (Волочкову не вспоминать, эта трехдюймовочка не правило, а исключение).

Но не будем о бюсте и ножках, тут другое интересно. Когда в сопровождении двух морпехов перед императрицей выскочила и тут же бросилась оземь известная всему Петербургу фигуристая дива балета, в первый момент Ольга на несколько секунд оцепенела. И я ее понимаю, так и заикой остаться недолго.

– Милосердия, – с театральным таким надрывом низким грудным голосом завопила Матильда, – прошу милосердия ее Императорского Величества, смилуйтесь, государыня-матушка…

Морпехи при этом, стоя над лежащей ниц Матильдой, контролировали ситуацию и как бы спрашивали у императрицы: «пристрелить эту дурную бабу сразу или погодить?».

Ольга же, как только прошел первый шок, покачала головой, скептически посмотрела сверху вниз на валяющуюся на брусчатке Матильду и с деланным участием спросила:

– Кто ж тебя обидел, Малечка, что ты просишь у меня милосердия? Неужто у кого-то поднялась рука на солнце нашего русского балета?

Матильда приподнялась на руках, отчего сделалась похожей на собачонку, выпрашивающую у прохожего косточку, и взвыла:

– Не для себя прошу милосердия, Ваше Императорское Величество, а для отца своего ребенка, Великого князя Андрея Владимировича. Пощадите его, умоляю вас, ведь он ни в чем не виноват…

– А разве, Маля, – спросила Ольга, – отцом твоего ребенка является не Великий князь Сергей Михайлович? Или ты и сама не знаешь, от кого из них двоих понесла? Хорошо, что у твоего маленького Вовы только двое «отцов», а то ведь могло сложиться так, что их оказалось бы пятеро или семеро.

– Ваше Императорское Величество… – вместо ответа снова взмолилась Матильда, – пощадите моего Андрюшеньку, я вас умоляю, он ни в чем не виноват.

Ольга вздохнула и тихо, вполголоса спросила:

– Павел Павлович, а вы как думаете, можно действительно пощадить этого самого Андрея Владимировича, если у них такая жгучая любовь, или оставить все как есть? Ведь должны же и у меня быть какие-то «души прекрасные порывы», и не стоит начинать царствование с одних свирепств, кого-то же надо и помиловать…

– С политической точки зрения, Ваше Императорское Величество, – так же тихо ответил я, – бывший Великий князь Андрей Владимирович полностью импотентен и не представляет собой вообще никакой самостоятельной фигуры. Это как раз есть то самое «ни рыба ни мясо». Поэтому пощадить его можно, но частично. Если Матильда Кшесинская прямо здесь и сейчас согласится выйти замуж за мещанина Андрея Иудушкина и тем самым возьмет его на поруки, то можно позволить Андрею Владимировичу взять себе фамилию Кшесинский, как мужчине, который позволил себе спрятаться от неприятностей под бабьей юбкой.

– О, Павел Павлович, это очень хорошая идея! – вполголоса сказала Ольга, сверкнув глазами, – такое мне в голову как-то не приходило.

Затем она строго посмотрела на распростертую на брусчатке Матильду (та разве что ушами не шевелила, стараясь расслышать о чем мы там шепчемся).

– Итак, – торжественно произнесла будущая Великая Императрица, – мой приговор будет таков. Готова ли ты, Матильда Феликсовна Кшесинская, взять себе в законные мужья перед богом и людьми бывшего Великого князя Андрея Владимировича, а ныне мещанина Иудушкина, дать ему свою фамилию Кшесинский и тем самым поручиться за его благонравное поведение?

– Да-да-да-да, – подобно китайскому болванчику закивала Матильда, – разумеется, готова, Ваше Императорское Величество, в любой момент, когда вам будет угодно…

– Мне будет угодно прямо сейчас, Маля, – сказала Ольга. – Во-первых – поднимись с земли, нечего валяться передо мной будто я какая-то китайская богдыханша Цыся, а во-вторых – иди, бери своего возлюбленного, а потом ступай с ним в первый попавшийся православный храм и попроси батюшку обвенчать вас немедленно. В-третьих – те добрые люди, которые стоят сейчас за твоей спиной, пойдут вместе с тобой и вежливо объяснят священнику, что твою просьбу следует выполнить тут же, не откладывая ни на минуту. Поняла?

Матильда, в мгновение ока вскочившая на ноги и по балетной привычке даже, кажется, чуть привставшая на цыпочки, тут же рассыпалась в благодарностях.

– Погоди, – прервала ее Ольга, – это еще не все. Если с вашей стороны – хоть с твоей, хоть со стороны Андрея – до меня донесется хоть малейший слух, что вы оказались замешаны в политику, я отменю свое позволение вам оставаться в Санкт-Петербурге и прикажу препроводить вас всех троих в ссылку по месту проживания родителей вашего мужа мещан Идушкиных в городе Пишпеке. А там, вы, моя дорогая, сможете сколько угодно танцевать ваш балет перед дикими киргизами, пока они за разврат не побьют ваше прекрасное тело камнями. Впрочем, в том случае если обо всех попытках втянуть вас в политические движения вы тут же будете сообщать в службу имперской безопасности, ничего вам за это не будет. Поняла?

Перепуганная Матильда тут же сложила руки на груди и глубоко кивнула. Ох уж эти театральные жесты, которые въелись у этой женщины и в плоть и в кровь… Ольга, по-моему, даже залюбовалась.

– А теперь иди, – повелительно сказала она, – и будь готова, в ближайшие дни тебя снова позовут во дворец. Надо поговорить.

Матильда, ступая стремительным и легким шагом, удалилась прочь в сопровождении двух морских пехотинцев, к которым через пару мгновений присоединились еще восемь их товарищей из того же отделения. Ну да, в условиях потенциально враждебной обстановки морпехи по одному или по два на задания не ходят; вот и сейчас поручик Дроздовский выделил для выполнения императорского поручения все отделение.

Так закончилась эта история с Матильдой Кшесинской и бывшим Великим князем Андреем Владимировичем. И хоть вы меня убейте, я не могу представить, о чем императрица собралась разговаривать с этой сексапильной штучкой, у которой гормоны разве что не капают из ушей, но при этом совершенно нет мозга. Впрочем, если Ольга захочет, то расскажет мне сама, а если не захочет, значит, это что-то личное.

В некоторых вопросах Ольга скорее доверяет Дарье, чем мне, поэтому сразу после прибытия в Зимний дворец назначила ее своей первой статс-дамой[44], то есть сердечной личной подругой. Других статс-дам в свите Ольги пока не имеется, потому что новый кабинет еще не сформирован, а следовательно, кандидатуры на должность статс-дам пока отсутствуют. Не заполнен и штат фрейлин, которые должны обслуживать императрицу, и эта забота опять ляжет на плечи бедной Дарьи.

Кстати, одновременно Ольга назначила меня Канцлером Российской империи (и произвела в действительные тайные советники, что является второй ступенью табели о рангах), а своего брата Михаила – Верховным главнокомандующим всех сухопутных и морских сил. Таким образом, комплот, который сложился вокруг Ольги еще на островах Эллиота, теперь окончательно обрел официальный статус. Сегодня прежние чиновники еще останутся на своих местах, а уже завтра мы с Михаилом приступим к перетряхиванию этого гадюшника – он по своей части, я по своей.

* * *

26 июля 1904 года, 20:05. Царское Село, Александровский дворец.

Капитан первого ранга Иванов Михаил Васильевич.

Николай Второй, теперь уже экс-император, лежит в постели. Ранение, на самом деле бутафорское, тут ни при чем. Пару дней назад он жестоко простудился, и теперь лежит в постели с температурой под сорок, а Алла Лисовая все это время хлопочет вокруг него как заправская жена. Инсценировка с покушением, собственно, прошла без его участия. В деле был задействован один из агентов СИБ, одетый и загримированный под Николая, а также спецгруппа, которая доставила к месту «преступления» будущий труп и эвакуировала ненужные улики. Сдвоенный револьверно-ружейный выстрел рано утром, шум, топот, крики дворцовой охраны, которую Николай полностью сменил два дня назад. Теперь императора и его близких охраняет не Дворцовая полиция, а 9-е управление СИБ, или попросту «девятка».

Император отправил в отставку генерала Ширинкина, после чего того без огласки сразу арестовали и поместили в Петропавловскую крепость. И поделом. Еще месяц назад люди Мартынова добыли неопровержимые сведения о принадлежности этого человека к группировке франкобанкиров (то есть к комплоту Витте) и доложили об этом Николаю. Окончательно император принял решение об отставке и тайном аресте своего бывшего главного охранника после того, как СИБ взяла исполнителя планируемого заговорщиками покушения на царя. Предполагалось, что как раз люди Ширинкина выведут стрелка на позицию, а потом пристрелят его на отходе, чтобы много не болтал. При этом трупы императора и его убийцы органично дополняли друг друга, после чего расследование смерти императора, если таковое вообще начнется, должно было заглохнуть по формальным обстоятельствам.

Но эти планы пошли дымом после того, как СИБ самостоятельно, без наводки со стороны, сумела вычислить и взять киллера, специально прибывшего для исполнения этого заказа из Америки. Мартынов говорит, что он даже ни на минуту не сомневался, что, продвигая план «А» с Савинковым в главной роли, англичане на забудут и о плане «Б», который будет прямой противоположностью первому варианту по всем пунктам, кроме одного: «русский царь должен умереть». Арест Савинкова и возвращение с Дальнего востока Ольги и Михаила ввело «джентльменов» в состояние цейтнота, что заставило их натворить ошибок. Как я предполагаю, на киллера СИБовцев вывел один из сотрудников посольства, уже засвеченный в ходе подготовки заговора.

Сначала в номере гостиницы «Англетер» после встречи с британцем сотрудники СИБ взяли прибывшего из САСШ иностранца, оказавшегося наемным убийцей, за малую толику избавлявшего сильных мира сего от неприятных им людей. Потом в том же номере они захватили явившегося на встречу с убийцей агента дворцовой полиции, которому было поручено организовать убийце «коридор» к месту преступления. И только после этого император утвердительно решил вопрос с отставкой и арестом генерала Ширинкина, а также заменой охраны на людей Мартынова. Как я уже говорил, Николай в тот момент как раз приболел, так что в ответ на все вопросы он только махал рукой: мол, делайте что хотите, только меня не троньте, не видите – вашему императору плохо.

Немалую роль в этом деле сыграла Алла Лисовая, которая успокаивала императора и советовала ему все делать так, как это советуем мы с Мартыновым. Мол, дорогой Николай, если хочешь сделать что-то хорошо, то доверься тем, кто умеет – то есть специалистам. А специалисты – это капитан Мартынов по своей госбезопасной части, а также братья Сергей и Евгений Боткины по медицинской. Этих двоих по нашему совету пригласили на должности лейб-медиков, после того как Николай дал отставку «добрейшему» доктору Гиршу. «Слишком много смертей вокруг вас, милейший доктор, – сказал он напоследок насмерть перепуганному старику, – если у других докторов на кладбищах покоятся одни только простолюдины, то вы можете гордиться, что на вашем имеются один император и одна императрица».

Первым, еще в начале июня, в царском селе появился Сергей Боткин, а недели две назад из Манчжурии приехал вызванный в Петербург царской телеграммой его младший брат Евгений. В отличие от старика Гирша, вполне вменяемые, на мой взгляд, врачи. Я бы у Боткиных от той же простуды лечиться не побоялся. Также с обоими Боткиными поработали и наши медицинские специалисты, приехавшие с Дальнего Востока вместе с Лисовой – они провели с ними беседы на тему повышения квалификации. Разумеется, пришлось приоткрыть перед ними и нашу главную тайну, ответив на вопрос: «…что это за люди, появившиеся неизвестно откуда, которые берутся рулить Россией по своему усмотрению?» Не могу сказать, что они оба были в восторге от этой информации, но никаких особых эмоций при этом не наблюдалось. Не те это люди, чтобы прятать голову в песок, скрываясь от реальности.

Также обоих Боткиных посвятили и в операцию «Рокировка», от самого ее начала и до конца. Беседу на эту тему с новоиспеченными лейб-медиками за чашкой чая проводил сам их «главный пациент». Первым. Так сказать, чтобы не было никаких кривотолков. И только потом, ради уточнения ролей, с ними уже побеседовали капитан Мартынов и ваш покорный слуга. Особого восторга по поводу смены «первого лица» они оба не выказали, но возражать императору, который сам захотел отойти от дел, не стали. Правда, императоров «в отставке» в Российской империи еще не бывало. Предки Николая в свое время уходили с трона только ногами вперед. Но все в жизни однажды случается впервые, и, возможно, такой обычай, позволяющий уставшему от правления монарху уйти на пенсию, оставив дело (то есть Империю) сыну или внуку, будет совсем не лишним. Мало ли кто, почувствовав тяжесть государственной ноши на плечах невыносимой, скажет: «я устал, я ухожу» и передаст власть одному из законных преемников.

Это только со стороны кажется, что власть – один из самых сильных наркотиков, а на самом деле это тяжкий труд, который один из политиков начала двадцать первого века сравнил с работой гребца на галерах. В основном с власти самой по себе кейфуют исключительно политические проходимцы, временщики, калифы на час и прочие политические проститутки, категорически не способные ничего созидать, а только разрушающие все, что досталось им от предшественников. И это я не только о господах троцкистах-большевиках, время которых еще впереди. Их политические антиподы из наших девяностых оказались ничуть не лучше: быстренько раздуванили созданную не их трудами государственную собственность, а потом принялись лихорадочно вывозить богатства за границу. От одного такого деятеля, готового править, не выходя из алкогольного угара, Россия только что отбилась, но не факт, что подобные попытки в дальнейшем не прекратятся. Я не знаю, правильно ли делает Павел Павлович, ведя дело к укреплению и без того абсолютной монархии, но уверен, что все альтернативы в лице буржуазной, якобы демократической, республики или революционной диктатуры пролетариата еще хуже того, что мы имеем на данный момент.

Первый путь означает встраивание России в западный мир на второстепенных ролях поставщика продовольствия (которого не хватает самим), сырьевых ресурсов и пушечного мяса. При этом Россию будет ожидать осознание своей глубокой вторичности по отношению к Граду на Холме (которым может оказаться и Берлин и Париж, и Лондон, и Вашингтон), долгое гниение внутренней политической и общественной жизни, а потом постепенное развоплощение и гибель. Второй путь означает быстрый пожар Мировой Революции, в котором Россия сгорит как охапка хвороста. Ведь теоретикам, которые жаждут проверить свои умозаключения на практике, совсем не жалко страны, над которой будет проводиться эксперимент. Надо понимать, что по большому счету сталинизм, который создал и Красную Империю СССР – это не плод исторической закономерности, а всего лишь железная воля, ум и змеиная изворотливость одного-единственного человека, выживание которого в горниле революции и Гражданской войны не более чем случайность. Не стань Сталина, и страна досталась бы Троцким, Каменевым, Зиновьевым, Бухариным и прочей мразоте, жертвам тридцать седьмого года. О том, что они готовили России, можно судить по годам правления последнего троцкиста Хрущева, который, прикидываясь безобидным дураком, пережил и репрессии тридцатых, и послевоенные чистки «аппарата».

Ну уж нет, в этом мире мы успели раньше прочих, и поэтому вместо борьбы за «демократию» и «мировую революцию» будем гнуть свою линию на просвещенное и патриотичное самодержавие, славное делами, а не громкими словами (хотя без слов, конечно, тоже не обойтись). Абсолютная монархия, быть может, это и не самая современная, зато самая ответственная и управляемая форма правления. И в советский, и в постсоветский период Россия достигала наибольших результатов, когда форма правления максимально приближалась к абсолютной монархии. Впрочем, и у монархии тоже есть родимые пятна, заключающиеся в пренебрежительном отношении к собственному народу и его нуждам. И уходящий в отставку император страдал этой болезнью в полной мере. До руководителя оккупационной администрации ему, конечно, далеко, но и на царя-батюшку, который понимает, что народ – это его главное богатство, он тоже не тянет. Но при этом надо сказать, что в точности таким же недугом страдают и буржуазные демократы, и разного рода строители социализма. Последние, бывает, страдают этой болезнью в особо извращенной форме. Например, такой венец человеколюбивой мысли борцов за счастье всего человечества: «Пусть умрут девять из десяти, лишь бы этот десятый и его потомки жили в совершенном обществе полной справедливости…» Знаем, плавали.

И вот сейчас передо мной на кровати лежит человек, который целых десять лет был сакральным воплощением высшей власти, своего рода идолом, изображения которого висели в каждом присутственном месте. С сегодняшнего дня он снова превращается в обычного человека, в такого же простого смертного, как и сто сорок миллионов жителей Российской империи, а его прежнюю ношу понесет дальше та, которая еще полгода назад и помыслить не могла ни о чем подобном. Даже мы, когда ехали сюда, не собирались свергать этого человека с трона, стремясь только улучшить и чуть подправить его политику, играя на слабых нотах его души. Но человек предполагает, а Господь располагает; и вот уже эпоха Николая Второго ушла в прошлое, а с сегодняшнего дня началось правление императрицы Ольги Первой.

Николай поднимает голову с подушки и смотрит в мою сторону.

– Вот и все, господин Иванов, – тихо говорит он, – теперь вам больше не нужно тратить время на общение с бывшим императором. Кончилось мое время и закончились наши с вами разговоры, из которых я, признаться, почерпнул для себя много полезного.

– Ну почему же, Ваше Императорское Величество… – ответил я, – наши с вами разговоры совсем не закончились, если вы, конечно, не откажете мне от дома.

– Не откажу, – кивнул бывший император. – Только должен заметить, что я теперь уже далеко не Величество. Когда колонна падает оземь, любой дурак может измерить ее шагами и высказать свое мнение. Впрочем, об этом я ничуть не жалею. Сначала я скорбел по Аликс и думал, что, покончив с прошлым, мне будет лучше удалиться от мира (уйти в монастырь), а теперь думаю, что это совсем не обязательно. Ведь я же мог бы научиться хоть чему-нибудь полезному; и только одной работы я не захочу себе больше никогда – быть Хозяином Земли Русской.

– Я думаю, что вы умный человек, – ответил я, – а значит, обязательно найдете себе применение, пусть это случится не завтра и не послезавтра. И, кроме того, у вас есть дочери и вы им нужны больше всех остальных людей на свете. Запомните, конец старого есть начало нового, и жизнь – это не прямая линия, и не круг, по которому надо бегать до бесконечности, а спираль, восходящая из прошлого в будущее.

* * *

Тогда же и там же.

Коммерческий директор АОЗТ «Белый Медведь» д.т.н. Лисовая Алла Викторовна.

Пока товарищ Одинцов, полковник Новиков и прочие наши попаданцы вершат историю, я, как пошло выразились бы в нашем времени, «устраиваю свою личную жизнь». Николай сделал мне официальное предложение, и уже ни для кого не секрет, что мы собираемся пожениться, как только настанет для этого благоприятный момент. Словом, я – невеста Николая Романова, бывшего Императора Всея Руси. Это ж надо, куда меня занесло… Как задумаюсь обо всем этом – неизменно голова кругом идет. Но я счастлива. Очень, очень счастлива. Я знаю, что мой избранник – это именно тот мужчина, который мне необходим. И он тоже не сомневается, что, когда он потерял свою ненаглядную Аликс, Господь послал ему меня в качестве равноценной замены.

Поначалу, признаться, меня несколько смущало мое сходство с его покойной супругой, поскольку психологи утверждают, что в подобных случаях человек начинает невольно копировать прошлые отношения и не в состоянии оценить личность партнера, видя в нем совершенно другого человека. Имея достаточно неплохое представление о личности Александры Федоровны, первое время я была настороже. Но однажды я услышала из уст своего кавалера:

«Алла, вы одновременно и похожи и не похожи на мою покойную жену… Имея все достоинства, что были свойственны ей, вы в то же время лишены того, что мешало ей существовать свободно и легко. Признаюсь, поначалу, когда еще велика была моя скорбь, я часто пытался увидеть в вас некое новое воплощение моей любимой Аликс, но потом это прошло. Раз за разом я открывал для себя вашу личность – бесконечно интересную и привлекательную для меня. Теперь ваше сходство с моей почившей супругой уже не является для меня значимым фактором, это уже не волнует меня столь сильно, как было ранее; напротив, я нахожу в вашей внешности все больше прелести и очарования, которые свойственны именно вам… Собственно, глядя на вас, Алла, я уже не пытаюсь найти в вас черты другой… Я просто любуюсь вами, как прекрасной, неповторимой, дорогой моему сердцу женщиной, с которой я хотел бы провести отпущенные мне годы. Да, любуюсь, и всякий раз преклоняюсь перед милостью Господней, что привела вас ко мне, словно долгожданную награду и утешение… Я понимаю теперь, что это внешнее сходство должно было привлечь мое внимание к вам. В противном случае я и не заметил бы вас, ведь я был уверен, что прелести светской жизни для меня остались в прошлом, и собирался уйти в монастырь».

После того как я ответила на предложение руки и сердца согласием, Николай стал со мной еще более нежным и внимательным. Очень часто мы проводили время все вместе – я, он и его дочери. Я уже не мыслила своей жизни без них, своих самых дорогих людей, а особенно привязалась к маленькой, плотной как колобок, трехлетней Анастасии. Это были дети, которые только что потеряли свою мать, и я отдавала им весь нерастраченный жар моего сердца, предназначенный природой для еще не рожденных мною детей, и девочки отвечали мне взаимностью. Видя такое согласие в дорогих ему людях, радовался и сам Николай, который в тот момент был не царем-императором и не хозяином земли русской, а любящим отцом и галантным кавалером…

Тем временем подходил срок осуществления спланированной Одинцовым и прочими нашими ребятами операции «Рокировка» по замене Николая на троне его сестрой Ольгой. По мере приближения этого дня он становился чуть более нервным, чем прежде, и я понимала его волнение. Еще бы – ведь он должен был стать первым российским императором, уходящим «со сцены» в расцвете лет, вполне живым и здоровым. С другой стороны он уже хотел избавиться от этого царского бремени и, как мне кажется, уже считал дни до того момента, когда это произойдет и он почувствует себя свободным. Впрочем, какие-то там вспышки нервозности, при его меланхолическом темпераменте, были ему несвойственны. Просто он стал более рассеянным, задумчивым, более ранимым. В это время я особенно сильно ощущала, что ему нужна моя поддержка, доброе слово, похвала и одобрительный взгляд.

Николай прислушивался к моим советам. Точнее даже будет сказать – он слушался меня. Честно говоря, не знаю, стал бы он выполнять рекомендации наших ребят относительно рокировки, если бы не я. Но так было лучше и для него самого, и для России, и я прилагала все свои усилия, чтобы облегчить ему это решение. Мне кажется, что он способен быть очень упрямым, хотя я никогда и не сталкивалась с проявлением этого качества с его стороны. Вообще, у него был идеальный характер для того, чтобы стать прекрасным главой семейства. Ну а уж под моим чутким руководством всем его замечательным качествам непременно предстоит расцвести буйным цветом…

Честно говоря, получив предложение о браке, я едва ли не впервые задумалась о нашей с Николаем разнице в возрасте. Ну, то, что я старше его на шесть лет, это не два-три года, но и не десять. Вроде бы нормальная разница. Он выглядит несколько старше, чем мужчины его возраста в наше время, ну а я, соответственно, выгляжу моложе моих сверстниц в начале двадцатого века. Его, кажется, это совсем не смущает, хотя… быть может, он просто не догадывается, сколько мне лет на самом деле? Наверное, ему никто об этом не сказал… И вот эта беспокойная мысль засела в моей голове и никак не хотела оттуда улетучиваться. Да, я выгляжу достаточно молодо в глазах людей этого мира, но факт остается фактом – мне уже, страшно подумать, сорок два года! Уже после того как я согласилась выйти за него замуж, меня вдруг просто замучили мысли о возрасте. А что если он захочет еще детей, а я уже не смогу родить? И вообще… Надо признаться. А то вроде как обман получается.

Николай долго подсмеивался надо мной, когда я сделала это «страшное» признание. Он сказал, что это не имеет никакого значения, как и то, смогу ли я произвести на свет потомство. Кажется, он был искренен… Он меня, конечно, успокоил, но вот только после того разговора у меня у самой появилась внутри какая-то непонятная тяга или жажда… Жажда материнства… Самой пройти через все это – беременность, роды, вскармливание… Произвести на свет своего малыша от любимого мужа…

И вот с тех пор, как этот зов впервые возник во мне, он уже не утихал. Порой на меня находила мечтательность – я воображала себе наше с Николаем будущее дитя… Наверное, у нас будет мальчик – в моем возрасте шанс на это достаточно высок. Было бы просто чудесно! Когда я грезила на эту тему, на моем лице блуждала блаженная улыбка, и, наверное, вид у меня был довольно глупый и при этом счастливый. Впрочем, мне совершенно не было дела до того, что обо мне подумают окружающие. И вскоре в моем сердце поселилась уверенность, что все будет именно так, как мне мечтается. В конце концов, имею же и я право на свое женское счастье?

Все это будет. Так я говорила себе, пока ожидала того дня, когда Николай перестанет быть императором и к браку между нами исчезнут последние препятствия. Последние дни в Александровском дворце царило какое-то напряжение, связанное с атмосферой секретности. Все стали крайне молчаливыми, ходили на цыпочках и разговаривали шепотом. Однако я продолжала общаться с девочками, играть с ними. Игры наши, правда, были довольно тихими и относились преимущественно к разряду интеллектуальных. Дочери Николая не были обделены умом, и, наверное, могли бы получить блестящее образование.

Накануне «покушения» Николай вдруг заболел. Мне кажется, что из-за переживаний на нервной почве у него дал сбой иммунитет, и потому его организм поддался простуде. И теперь я, отодвинув в сторону прислугу, ухаживаю за своим мужчиной, делаю уколы, ставлю банки, даю микстуры и порошки. Доктор Боткин (не тот, имени которого Боткинская больница, а его сын) сказал, ничего страшного нет, обычное воспаление легких, причем не из самых сильных, и уж с нашими лекарствами опасности никакой нет. Да, предполагаю, что если бы не неомицин из наших запасов, который я колю ему два раза в день, дело могло обернуться гораздо хуже. Ведь именно от такой болезни умер его дядя и полный тезка (тоже Николай Александрович Романов), первоначальный жених его матери, который и должен был стать настоящим Николаем Вторым. Тут это серьезно даже для царей. По-настоящему сильных лекарств еще нет, и если твой организм не способен побороть болезнь самостоятельно, то тебя непременно запишут на аудиенцию к Святому Петру.

Вот я смотрю на спящего Николая и невольно задумываюсь: а если бы его и в самом деле убили или он умер бы от той же простуды? Если бы его вдруг не стало? Что было бы со мной? Мне трудно это вообразить, да и не нужно, пожалуй. Просто, думая об этом, я понимаю, что он стал мне очень дорог, и потерять его было бы для меня все равно что умереть.

Когда он не спит, мы строим планы и обсуждаем наше будущее – в основном то, как мы обустроим наш быт… Я стараюсь шутить, чтобы подбодрить его. О вещах большего масштаба мы сейчас не разговариваем, так как он начинает волноваться (хоть и старается этого не показать). На него часто нападает задумчивость – тогда он смотрит словно бы сквозь меня и глаза его подергиваются поволокой. И при этом едва заметно вздыхает. Что-то мне подсказывает, что не стоит приставать к нему с разговорами в такие моменты. Ему необходимо пережить это все наедине с собой… Поскольку мы близкие души, мне нетрудно догадаться, что за думы одолевают его. Он анализирует свой пройденный путь и подводит итоги. Есть и мучительные моменты в этом занятии, но они тоже полезны – личность человека кристаллизуется через них.

Когда он бодрствует, то всегда замечает, что я на него как-то по-особенному смотрю. От этого он испытывает некоторую неловкость. Даже как-то сказал мне: «Алла, дорогая, вы, уделяете мне слишком много вашего внимания… Не стоит так беспокоиться о бывшем императоре… Я всего лишь немного простужен; право, со мной все в порядке… Жив останусь, даже не сомневайтесь…» И улыбается, но улыбка выходит такая грустная…

Не знаю, догадывается ли он, почему я так на него смотрю. А вот мне передается его внутреннее состояние. Есть нечто жутковатое в том, чтобы заставить всех считать себя находящимся при смерти. Вся эта инсценировка покушения… Конечно же, нелегкий это период для экс-императора. Но ничего. Когда-нибудь это закончится. И останутся позади смуты и угрозы, и заживем мы мирно да славно в своем имении с нашими девочками, как обычные, рядовые граждане, в то время как руководство Россией будет в надежных руках сестрицы Ольги и такого зубра от политики, как товарищ Одинцов… А о том, насколько эта парочка умудрилась между собой спеться, я пока помолчу, чтобы не нервировать больного. Одним словом, нас ждет, как говорил поэт, много удивительных и чудных открытий…

* * *

27 июля 1904 года, утро. Великобритания, Лондон, Даунинг-стрит 10, резиденция Генри Кэмпбелл-Баннермана, лидера либеральной партии в Парламенте и премьер-министра Его Величества.

Весь вчерашний вечер и всю ночь телеграф в сумасшедшем темпе разносил новости о произошедших в России покушении на императора, мятеже и смене власти. И вот прямо с утра эта информационная волна, разошедшаяся по миру, вызвала кричащие газетные заголовки, жестокий шторм на биржах, а также волнения в правящих политических кругах. И Британская империя тоже не была исключением, хотя нельзя сказать, что ее правительство пребывало в панике. Совсем нет. Скорее это было ощущение тревоги и неопределенности, пока лишь приятно щекочущей джентльменам нервы. Самое интересное в этом смысле начнется чуть позже, когда газеты по ту и эту сторону Канала напечатают известия о виденных тот тут, то там огромных черных подводных кораблях, которые то всплывают на поверхность, чтобы оглядеться и вдохнуть воздуха, то снова погружаются в мрачные глубины вод.

Рабочий день премьер-министра начался рано, когда от новостей из Санкт-Петербурга все британское начальство вскочило как по военной тревоге. Первым к премьеру зашел адмирал Фишер, явившийся туда прямиком из Букингемского дворца. Выглядел Первый Лорд Адмиралтейства так, будто шагнул в кабинет премьера прямо с просвистанной всеми штормовыми ветрами палубы крейсера флота Его Величества.

– Дядюшка Берти (король Эдуард VII), – сказал он, отставив в сторону свою трость, – велел вам передать, что он высказывает крайне неудовольствие тем, что (вымарано цензурой) британские дипломаты в очередной раз впутали его имя в грязную историю с цареубийствами и государственными переворотами. Королева Александра плакала всю ночь, потому что вчера вечером сестра (вдовствующая императрица Мария Федоровна) прислала ей телеграмму с таким ядовитым содержанием, что ею (телеграммой) без всяких добавок можно было травить крыс и мышей. Его Королевское Величество просил вам передать, что он понимает, что случившееся в Петербурге является отрыжкой весьма неумных действий предыдущего кабинета, который (вымарано цензурой) целиком и полностью следовал ошибочной политике его матери, нацеленной на вражду с Россией. При этом, сэр Генри, его Величество особо указывает, что вам стоит помнить, что когда скандалят Лондон и Санкт-Петербург, этому радуются в Берлине. Кайзер Вилли давно мечтает переманить русских на свою сторону, что будет иметь для британской политики катастрофические последствия. Русские в одном строю с гуннами – большего кошмара Европа не видела со времен Атиллы и корсиканца Бонапарта. Флот Его Величества, разумеется, будет сражаться, но наши возможности не беспредельны. Крейсера и броненосцы королевского флота ничего не смогут сделать армиям, марширующим по суше за пределами дальности стрельбы их орудий. Надеюсь, сэр Генри, вам понятна мера ответственности вашего правительства за то, чтобы этот противоестественный союз никогда не состоялся?

– Да, сэр Джон, – кивнул британский премьер, – я сделаю все для того, чтобы исправить ошибки, совершенные прежним кабинетом, но его Величество должен понимать, что прежнюю политику невозможно изменить за несколько дней и даже недель. Пока мы постараемся больше не дразнить русского медведя. Смена власти в Петербурге явилась для нас полной неожиданностью, и нам еще предстоит определить, какую политику по отношению к своим соседям будет строить новое правительство России.

Ответ адмирала Фишера был жестким.

– Насколько мне известно, – сказал он, – пришельцы, работающие советниками у новой русской Императрицы, настроены крайне антибритански, и никакого особо доброго отношения с их стороны вам ждать не стоит. Теперь, когда они продвинули в новые императрицы собственную креатуру и сами заняли при ней самые высокие посты, развитие событий может пойти по самому неблагоприятному сценарию. С другой стороны, это разумные люди, которые не будут обострять ситуацию без особой нужды.

Немного помолчав, адмирал Фишер веско добавил:

– И еще, сэр Генри, запомните – в грядущем веке миром будет править нефть, нефть и только нефть. Тот, кто будет владеть нефтью, тот будет владеть миром. На территории Российской империи есть Кавказ, который буквально пропитан нефтью, вследствие чего русские самостоятельно способны обеспечить себя этим видом стратегического сырья, не нуждаясь ни в каких поставках со стороны. Кроме того, на их территории находится большое количество других нефтяных месторождений, о которых пока никому неизвестно. И, могу вас заверить, пришельцы в полном объеме владеют всей информацией о нефтяных и прочих месторождениях России, пока не известных в наше время. Нам нужно везти нефть в Метрополию из дальних стран, расположенных на другой стороне мира: Персии, Голландской Ост-Индии или Североамериканских Штатов, а у русских она имеется на собственной территории и в неограниченных количествах. Когда-то, во времена парусных флотов, Британия покупала в России корабельный лес, пеньку на канаты и лен на паруса, а теперь, боюсь, в таких же больших количествах будет вынуждена покупать у русских нефть. Имейте это в виду. А сейчас, с вашего позволения, я вас оставлю, ибо у меня есть срочные дела.

Сказав это, адмирал развернулся и вышел, оставив премьер-министра в состоянии, далеком от душевного равновесия. У сэра Джона Арбенотта Фишера были свои причины призывать к осторожности и беспокойству. В последние дни в водах. омывающих Метрополию, несколько раз был замечен всплывающий подводный корабль-левиафан (Британское Адмиралтейство получило эту информацию раньше газетчиков) – вроде того, что совершил погром в Токийском заливе, а потом держал на замке японскую крейсерскую эскадру в заливе Асо на Цусимских островах. Также имелись отрывочные сведения о том, что после захвата Цусимы такие же подводные корабли участвовали в разгроме эскадры адмирала Ноэля. И никому, кроме самих пришельцев, не было известно, сколько всего таких подводных кораблей было задействовано в той операции: один, два или три. Сопоставления мест, где разные случайные наблюдатели видели эти корабли, и времени, когда это случилось, говорили о том, что, будь это всего один корабль, то значит, он перемещается под водой с чудовищной скоростью превышающей сорок узлов. Именно с этой новостью адмирал ни свет, ни заря поспешил к королю Эдуарду VII в Букингемский дворец, в результате чего имел с ним весьма обстоятельную беседу, как принято выражаться, по широкому спектру вопросов.

Британский королевский флот, конечно, сильнейший флот в мире, но адмирал Фишер понимал, что, если Пришельцы сочтут, что им объявили война, последствия этого могут быть самыми тяжелыми. От разъяренных подводных левиафанов не спасут даже береговые укрепления и закрытые якорные стоянки, ибо события в Токийском заливе уже доказали способность этих подводных чудовищ проникать внутрь укрепленных военно-морских баз и наносить находящимся там кораблям и сооружениям тяжелейший урон. С этого момента практическая боевая ценность всех существующих и перспективных боевых кораблей ставилась под сомнение, и адмирал Фишер мучительно соображал, каким же образом он мог бы исправить существующее положение.

Любимое детище адмирала Фишера, проект суперброненосца, вооруженного сразу десятью двенадцатидюймовыми орудиями, тоже находился под угрозой уничтожения со стороны этих подводных монстров даже до своего воплощения в металле, ибо в деле противостояния внезапному удару самоходными минами из-под воды он будет ничуть не лучше своих предшественников классической, так сказать конструкции. Даже более того, сверхмощные и при этом сверхдорогие[45] корабли становились самыми вероятными жертвами внезапных подводных атак и могли им противостоять не лучше своих предшественников. Адмирал понимал, что и во время стоянки в базе и во время похода флот должен находиться под защитой особых кораблей, задача которых – охотиться на подводных левиафананов. Должны же существовать и методы обнаружения подводных кораблей, а также оружие, способное их уничтожить. Разумеется, информацией о конструкции такого оружия должны владеть Пришельцы, но они никогда и ни за что не будут делиться ею с предполагаемым противником. Это значит, что британской разведке придется сосредотачиваться не на свержении русских монархов, а на добыче тщательно утаиваемых секретов; и в то же время, если у шпионов ничего не получится, британским инженерам придется самостоятельно разрабатывать необходимые конструкции. В противном случае морское могущество Британии находится под угрозой, ибо, сколько самых совершенных и мощных кораблей ни построили бы британские верфи, в случае войны все они могут подвергнуться уничтожению внезапным ударом из-под воды.

Впрочем, у премьер-министра сэра Генри в тот момент голова болела совсем о другом. Человек совершенно не злой и настроенный значительно более миролюбиво, чем его предшественник в этом кабинете, он только неделю назад вступил в эту должность и еще не успел по-настоящему войти в курс дел. То же касалось нового министра иностранных дел в его правительстве сэра Эдварда Грея, который находился в своей должности всего лишь два дня и тоже еще ни в чем не успел разобраться. И тут такая внезапная катастрофа, подобная взрыву пороховой бочки прямо под ногами. Случившееся было настолько неожиданным, как если бы в один день лето превратилось в зиму.

При мысли о том, что произошло в Петербурге, британского премьера просто переполняли вопросы: «Кто вы, Ваше Императорское Величество Ольга Первая, и что от вас ждать сегодня, завтра и в более отдаленном будущем? Вы самостоятельная фигура, способная проводить в жизнь свои собственные решения, или безвольная марионетка в руках людей в черном[46], что стоят за вашим троном? Вы бабочка-однодневка, которая мелькнет в воздухе, порадовав взмахами ярких крыльев, и навсегда исчезнет в тумане забвения, или вы уселись на трон надолго, лет на шестьдесят, как наша недавно почившая в бозе королева Виктория?» И было таких вопросов еще много, и ни на один из них не имелось готового ответа. В конце концов, произошло экстраординарное: впервые за две тысячи лет со времен Диоклетиана правящий монарх, находясь в здравом уме и ясной памяти, подал в отставку, при этом имея все шансы благополучно оправиться после ранения, полученного при покушении, и дальше продолжить управлять своей страной…

Вторым посетителем премьерского кабинета за этот день был как раз сэр Эдвард Грей[47]. Новоиспеченный министр иностранных дел явно пребывал в расстроенных чувствах и испытывал возмущение. Возмущен он был тем, что британское посольство в Санкт-Петербурге взяли в полную осаду местные власти, а расстроен тем, что у тех были все основания к столь жестким действиям. Нота русского МИДа, подписанная новым министром иностранных дел Петром Дурново, звучала до предела сурово. Организация заговоров и переворотов в стране пребывания – совсем не та деятельность, которая совместима с дипломатическим статусом. Русские власти предупреждали, что, пока британцы не выдадут скрывающихся в посольстве организаторов мятежа, британская дипломатическая миссия не будет разблокирована, даже если британские дипломаты начнут умирать от голода и жажды. Точка. Вот и министр иностранных дел хотел узнать, какие меры давления на российское посольство в Лондоне он мог бы предпринять для того, чтобы подвигнуть русских на более конструктивную позицию.

– Нет, нет и нет, сэр Эдвард, – сказал премьер-министр, – никаких обычных в таких случаях шагов на взаимной основе быть не должно. Потому что тогда на взаимной основе русские должны будут устроить в Лондоне мятеж ирландских фениев, а этого нам не надо. Ваша задача – погасить конфликт и загладить произведенную неловкость, а не раздувать его до грохота военных барабанов.

– Я с вами согласен, сэр Генри, – ответил Эдвард Грей, – и если бы не произошло той дурацкой истории с мятежом и покушением на царя Николая, в котором, по утверждению русских, тоже оказались замешаны наши дипломаты, нам постепенно удалось бы вернуть доверие между нашими странами. Мы смогли бы справиться с этим даже в случае смены императора Николая на императрицу Ольгу, которая ровно в той же степени родственница нашей королевской семье, что и прежний монарх. Самое главное в таком случае, чтобы смена власти произошла без особых потрясений и без участия в этих потрясениях наших дипломатов. Но сейчас… Как восстанавливать мир, если обе стороны зашли очень далеко? Наши, гм, сотрудники словом и делом участвовали в заговоре против законного государя, а русские осадили наше дипломатическое учреждение, не впуская и не выпуская людей и не разрешая доставить внутрь хотя бы каплю чистой воды и крошку продовольствия…

– Ответ ваш должен быть двояким, – сказал Генри Кэмпбелл-Баннерман. – По официальным каналам вы выскажете всяческое возмущение сложившейся ситуацией и потребуете срочного разблокирования нашего посольства, а по неофициальным каналам дадите понять и русским, и нашим дипломатам, что лучше подчиниться требованиям русских властей и, проявив добрую волю, сотрудничать с ними по поводу раскрытия заговора. Дипломатический иммунитет есть дипломатический иммунитет, и самое большое наказание, которое может постичь провинившихся – это объявление их персонами нон-грата. Остальные же наши дипломаты продолжат работу и займутся тем самым выправлением ситуации, о котором вы говорили. Одним словом, я жду от вас как минимум нормализации отношений с русскими, и сделать это необходимо быстро, потому что германцы могут не упустить такой хороший шанс перетянуть Россию на свою сторону. Русско-германский альянс, буде он случится в обозримом будущем, станет для нас фактически равносилен поражению в борьбе за выживание.

– Я с вами полностью согласен, сэр Генри, – согласился министр иностранных дел Его Величества, – сейчас уже, конечно, сложно что-то сделать, но возможный русско-германский альянс может иметь под собой только антибританскую направленность, и если мы допустим до такого, нам не будет никакого прощения. Я убежден, что требуется постараться наладить прямой контакт с так называемыми Пришельцами и убедить их во взаимовыгодности сотрудничества с Британской империей. Насколько я понимаю, прежде их воспринимали как исключительно враждебную силу и стремились либо пленить, либо убить. С учетом влияния, которое Пришельцы оказывают на русскую правящую семью, такому подходу просто нет прощения. Поэтому договариваться, договариваться и еще раз договариваться.

На несколько секунд наступила тишина, прерываемая только громким тиканьем больших напольных часов да жужжанием одинокой заблудившейся под потолком мухи.

– Насчет Пришельцев вы совершенно правы сэр Эдвард, – наконец сказал британский премьер, – от них зависит многое, если не все, а их Воин, он же Принц, собирается стать консортом при новой императрице. И самое главное, по вашему министерству необходимо издать циркуляр о том, что впредь категорически запрещается заниматься подобными острыми акциями под дипломатическим прикрытием. Для подобной работы следует иметь отдельную службу, чтобы рыцари плаща и кинжала ходили по одним тропам, а дипломаты по другим. Если кто-то хочет убить русского царя, или, как в нынешнем случае, царицу, то пусть пытается делать это без ваших людей, которые должны быть, как жена Цезаря, вне подозрений. Максимум, что может дозволяться дипломатам, это аккуратная работа по влиянию в нужном ключе на местных аристократов, высших чиновников и деловых людей. То есть то, в чем при всем желании нельзя отыскать криминала. Только так, и никак иначе, потому что наступают тяжелые времена, в которые наши британские интересы надо будет продвигать с особой осторожностью.

* * *

28 июля 1904 года, 10:15. Санкт-Петербург, Зимний дворец, рабочий кабинет государыни-императрицы Всероссийской Ольги Первой.

Императрица Всероссийская Ольга Александровна Романова.

Вот уже два дня я – это не я, а Ее Императорское Величество Ольга Первая. Будто чужой человек надел на себя мое тело как неудобный костюм и носит его не снимая. Повернитесь, Ольга Александровна; присядьте, Ольга Александровна; улыбнитесь, Ольга Александровна… Одним словом, я понемногу привыкаю к своему новому положению, вживаюсь в него как актер, вживается в роль. Пока хозяином в Зимнем дворце является прежний любимец Ники министр двора барон Фредерикс. С появлением в Царском селе господина Иванова мой брат отослал его подальше с глаз, в Санкт-Петербург и, кажется, его эта ссылка весьма обидела. Этот недалекий человек даже свои верноподданнейшие доклады Ники (подготовленные подчиненными), заучивал наизусть, как гимназист таблицу умножения. Его пышные усы под начищенной каской командира лейб-гвардии Конного полка больше походили на крылья чайки: взмахни и полетит…

А еще барон имел весьма недоумевающий вид по поводу того, кто вселился в так тщательно холимый и лелеемый им дворцовый мир. Протестовать он не пытался, да только вот обиду скрыть оказалось невозможно. Смена преображенских караулов на морскую пехоту была еще половиной беды. Мой Александр Владимирович сказал, что его люди – это не революционные матросы семнадцатого года, и отдал приказ, как он выразился, «соблюдать этикет». Но, несмотря на этот «этикет», многих из морских пехотинцев барон Фредерикс с удовольствием подверг бы суровому дисциплинарному наказанию за дерзкий взгляд, независимый вид и плохо скрываемую непочтительность по отношению к столь высокопоставленной особе, как целый Министр Двора. Хотя скоро бойцам пошьют парадную форму, построенную по эскизам моего будущего мужа, и претензии к их внешнему виду отпадут окончательно, дело не только в мундирах наших верных защитников, овеянных славой сражений минувшей войны.

Главная проблема в Моем Императорском Величестве и в Александре Владимировиче, которые, по мнению барона, никак не подходят для того, чтобы занимать трон Российской империи. Ему так говорит его лютеранская душа, считающая верхом добродетели мелочную аккуратность и скопидомство. А мы есть, мы здесь, и это приводит милейшего Адольфа Андреаса Волдемара барона Фредерикса в состояние жесточайшего недоумения. И ведь прогнать его – все равно что прогнать состарившегося на службе верного пса, рука не поднимется обидеть того, кто служил еще моему деду. Но барон Фредерикс не проблема, а лишь немой укор нам молодым и сильным, вдруг занявшим Зимний дворец, изгнав оттуда прежних обитателей. Скажу честно, за время пребывания на островах Эллиота я усвоила у моих друзей из будущего многие их бытовые привычки и взгляды на жизнь, и многие порядки нашего времени уже кажутся мне устаревшими и заскорузлыми.

Впрочем, по летнему времени для резиденции больше подошли бы Гатчина или Царское село, но Павел Павлович советовал, пока мы не укрепились у власти, не удаляться от такого стратегического пункта как Зимний дворец, ведь его оставление враги могут счесть за свою победу и нашу готовность потерпеть поражение и бежать. Вот и сидим здесь неотрывно как курица на яйцах, своим присутствием подтверждая право на власть. Мы – это моя команда: братец Михаил, Павел Павлович, Дарья Михайловна, мой Александр Владимирович, капитан Мартынов, каперанг Иванов, Алла Лисовая, профессор Шкловский и профессор Тимохин; а также новенькие в нашей компании: адмирал Дубасов и полковник Зубатов. Кстати, с превеликим облегчение я узнала, что настоящего ранения у моего брата не было, а была случайно подхваченная простуда, которая сейчас уже сходит на нет. Именно благодаря начавшемуся выздоровлению моего брата смогли приехать каперанг Иванов и Алла Лисовая, которые не отходили от Ники с начала его болезни. Но так или иначе, сегодня мы собрались все вместе в моем новом кабинете, чтобы подвести черту под этапом передачи власти (который прошел очень бурно) и наметить горизонты нового периода, во время которого мы будем выводить Россию на новый курс.

– Итак, – сказала я, – оглядев собравшихся, – вопрос о принадлежности власти нами решен, в Петербурге волнения полностью улеглись, а в других двух столицах (Москва и Киев), а также в губернских городах, даже не начинались. Процесс принятия присяги обывателями и военными завершается по всей территории страны. Теперь надо обговорить вопрос правильного употребления этой власти.

– А что тут обговаривать? – спросил Мишкин, – власть наша, бери да пользуйся.

– Э нет, Михаил Александрович, – сказал Павел Павлович, – наломать дров сгоряча проще всего. Я не хочу сказать, что страна находится на краю пропасти – угрозу немедленного бунта мы ликвидировали; но все равно положение очень и очень, гм, нехорошее… Мины, заложенные под российскую государственность в прошлом, разряжать надо со всей осторожностью и предусмотрительностью. Россия не бедная страна, она просто чрезвычайно дурно управлялась.

– Постойте-постойте, Павел Павлович, – вскинулся адмирал Дубасов, – какие такие мины под российской государственностью, и причем тут угроза всеобщего бунта?

– Разные мины, Федор Васильевич, – ответил тот, – от больших фугасов, способных вдребезги разнести государство, до мерзких коровьих лепешек, в которые если сослепу ногой вляпаешься, тоже мало не покажется. В отличие от настоящего дерьма, политическое дает особо стойкий запах, который может сохраняться десятилетиями, если не столетиями.

– Ну-ка, ну-ка, Павел Павлович… – со скепсисом произнес Дубасов, – давайте послушаем, будет очень интересно.

– Вы лучше не ерничайте, Федор Васильевич, – серьезно сказал Мишкин, – вы человек в нашей компании новый, и сразу должен вам сказать, что господин Одинцов знает что говорит. Там, в их мире, Россия взорвалась и затонула, как броненосец, наткнувшийся на минную банку, и избежать этих опасностей – наша первейшая задача.

– К тому же, – с железным скрежетом в голосе добавила я, – Павел Павлович чрезвычайно опытен в чисто политических вопросах и потому я сделала его канцлером, то есть моей правой рукой, которая поможет мне во всем, что касается дел политических, дипломатических, экономических и прочих, не относящихся к военному и морскому ведомствам. Другой моей правой рукой, Верховным Главнокомандующим, я назначила моего брата Миш… простите, Великого князя Михаила Александровича, сферой деятельности которого является как раз Военное и Военно-морское ведомства.

– Государыня-императрица, помилуйте! – всплеснул руками Дубасов, – как это так может быть, чтобы у вас были две руки, и обе правые?!

– У меня все может быть, Федор Васильевич. – жестко сказала я, – ведь, помимо моего брата и господина Одинцова, в моем распоряжении присутствующие тут господа из СИБ, к которым я испытываю чрезвычайное доверие, вы собственной персоной, моя подруга Дарья Михайловна, на которую я могу положиться, мой будущий муж, госпожа Лисовая и так далее… Вот видите, я многорука как индийская богиня, и только ног у меня всего лишь две, и ими я сама стою на этой грешной земле, никто меня не поддерживает.

– Ольга, – шепнул мне на ухо Павел Павлович, – мне кажется, что тебя заносит, хотя должен признать, Дубасова ты уела красиво. Где та скромная девочка, которая в присутствии посторонних не могла связать и двух слов?

– Ее больше нет, – так же тихо ответила я и уже громче добавила: – Павел Павлович, изложите, пожалуйста, свои соображения относительно того, что нам стоит делать в первую очередь, а чего вообще делать не стоит?

– В первую очередь, – сказал Павел Павлович, – необходимо решить крестьянский вопрос, который острее остальных вопросов, вместе взятых. Проблема в том, что со времен царя Иоанна Грозного и Бориса Годунова в Центральной России не изменились ни техника и технология обработки земли, ни урожайность, ни пахотные площади, зато население на этой территории увеличилось в десять раз, а также добавился хлебный экспорт, которого не было в старые времена. Я бы даже сказал, что качество земли даже ухудшилось, потому что постоянный передел наделов по едокам способствует только росту народонаселения, которое и без того мрет от бескормицы, но не способствует повышению плодородия земли. Ну не будет мужик вносить даже доступные ему удобрения, навоз и прочее в ту землю, которая уже следующей весной станет ему чужой. Еще бы придумали каждый год по жребию избами меняться, в жилье настала бы та же разруха, что и на полях, ибо если не свое, то и не жалко. Следующий пункт вопроса – межи, под которыми лежит пятая часть всех пахотных площадей и которые являются рассадниками сорняков, заглушающих поля. Вот это и есть естественная часть причин, по которым две трети подданных нашей императрицы Ольги живут натуральным хозяйством и едят досыта только по праздникам, а две трети родившихся детей в крестьянских землях умирают по тем или иным причинам в возрасте до пяти лет…

– А что, – быстро спросил Мишкин, – есть и искусственные причины?

– Да, есть, – так же быстро ответил Павел Павлович, – Во-первых – это выкупные платежи, которые за сорок лет досуха высосали экономический потенциал русской деревни, а во-вторых – это действия представителей мелкой сельской буржуазии, занимающей промежуточное положение между мужиком и купцом. Богатые мужики, ссужая своих менее обеспеченных соседей то посевным зерном, то лошадью для работ, то еще чем, берут с них по осени сторицей, что вместе с выкупными платежами превращает бедность в откровенную нищету. Ну и, конечно, питейные заведения, в которых мужик пьет с горя и от безысходности, пропивая последнее…

– Да уж, от безысходности… – проворчал адмирал Дубасов, – просто не знаете вы, Павел Павлович, наших мужичков. Любят они выпить так, чтобы пропиться до исподней рубахи и нательного креста, и развал в их хозяйствах именно по этой причине…

– Ладно, – сказал мой Александр Владимирович, – Павел Павлович не знает, так я знаю. У меня этими мужичками, обученными военному делу и одетыми в форму, бригада укомплектована на три четверти. А я не из тех командиров, что работу с людьми перекладывает исключительно на ротных и унтеров. Я и сам знаю, кто чем дышит. И вот смею вам заверить, что у меня в бригаде нет ни одного пьяницы, а если следовать вашей логике, то каждый второй боец должен быть горьким пьяницей, а каждый первый – запойным алкоголиком. И более половины моих солдат впервые в жизни поели досыта уже в казарме, а треть от общего числа первоначально пришлось откармливать, чтобы они нормально могли нести службу… Так что пьет мужик не потому, что имеет к этому какую-то естественную тягу, а потому, что, напившись, можно забыть весь тот кошмар, в котором он живет.

– Хватит! – хлопнула я ладонью по столу, – оценкой русского мужика с моральной точки зрения мы займемся как-нибудь в другой раз, а сейчас я и остальные хотим знать, как, по мнению Павла Павловича, необходимо решать обозначены им проблемы.

– В первую очередь, – сказал Павел Павлович, – необходима отмена выкупных платежей. Но это чисто психологический шаг, ибо самые бедные их все равно не платят, накапливая недоимки. Важнее решить вопрос с перенаселенностью, постоянными переделами наделов и большим количеством межей, которые занимают пятую часть площади крестьянских полей.

– Значит, Павел Павлович, – сказала я, – необходим указ о прекращении взимания выкупных платежей и прощении недоимок, а также хорошая, добротная переселенческая программа, чтобы отправить на пустующие сейчас земли в Сибири и на дальнем Востоке миллионов двадцать или тридцать мужичков. Ведь так?

– Да, так, – ответил Павел Павлович.

– Кого думаете ставить на программу? – сухо так, по-деловому, спросила я.

– Столыпина, – так же сухо ответил Павел Павлович, будто намекая, что этот вопрос мы с ним уже обсуждали.

– Хорошо, – ответила я, – пошлите ему от моего имени приглашение. Кстати, с отменой выкупных платежей. Ведь вроде по итогам победы над Японией их собирался отменить мой брат?

– Не отменил, – устало сказал мне каперанг Иванов, – собирался, но не решился. Уж как мы его уговаривали, а он ни в какую – дайте, мол, спокойно досидеть на троне до конца.

– Понятно, – сказала я, – это надо было сделать еще вчера… Значит, придется мне. Павел Павлович, составьте и проверьте соответствующую бумагу, я подпишу. Теперь, помимо крестьянского вопроса, существует еще и рабочий; кто-нибудь может сказать, как дело обстоит с ним?

– С этим, – прокашлялся Зубатов, – дело обстоит так, что всякие попытки организовать этот вопрос на пользу правительству, с одной стороны, натыкаются на рогатки бюрократии, а с другой стороны, на жадность заводчиков и фабрикантов. А те по всякому угнетают своих рабочих, будто перед ними африканские негры, а не такие же русские люди, как и они. Законы о труде усилиями вашего брата в России не такие уж плохие, но их никто не соблюдает, потому что фабричные инспектора, которые должны следить за этим, удивительно продажны.

– Это, скорее всего, по причине хронического безденежья этих самых инспекторов, – заметил капитан Мартынов, – и незаинтересованности в конечном результате.

– В таком случае, – сказала я, разворачивая одну из тех домашних заготовок, которые я заранее продумала со своим наставником, – этих инспекторов надо менять на тех, для кого борьба за права рабочего класса является идейным смыслом жизни… Если что, то я имею в виду вменяемых революционеров.

– А что, – спросил адмирал Дубасов, – революционеры еще бывают вменяемыми?

– Бывают, бывают, – сказала я, – Павел Павлович, есть ли у вас на примете необходимые персоны, которых можно было бы привлечь к этой работе?

– Персоны на примете есть, – ответил тот, – не без того. И во главе списка уже известные вам Старик и Коба. В Кобе я уверен, в Старике сомневаюсь. Но в организационном плане требуется обращаться к господам Мартынову и Зубатову, в их ведомстве все сделают и быстрее, и лучше. Тем более что у господина Зубатова уже есть опыт в этом направлении.

– Будет лучше, – сказал капитан Мартынов, – если министерство труда возьмется напрямую сотрудничать с каким-нибудь лояльным правительству профсоюзом. Тогда агенты министерства обеспечивают законодательное сопровождение и силовой ресурс, а профсоюз снабжает агентов министерства информацией о творящихся безобразиях.

– Хорошо, – сказала я, – тогда через три дня или неделю вы, Павел Павлович, и господин Зубатов идете ко мне с докладом на эту тему. Кого-то, наверное, придется «приглашать» из-за границы, кого-то вытаскивать из тюрем и ссылок, кого-то отлавливать в глубоком подполье. Единственное, в чем я должна быть уверена – это в том, что тот, кто не согласился работать на Родину или не прошел предварительный отбор, к тому моменту будут мертвее самых отборных мертвецов.

– Лучше всего через неделю, – сказал Мартынов, – будет иметься возможность получше подготовиться.

– Ну хорошо, – сказала я и посмотрела в ту сторону стола, где кучкой, будто изображая из себя оппозицию, уселись Алла Лисовая и оба профессора из будущего.

– Дела идут нормально, – сказала Лисовая, – если не считать того, что, какое бы производство мы ни пытались организовать, сразу начинаются затруднения с поиском квалифицированных рабочих и инженерно-технического персонала. А по многим направлениям рабочих и инженеров нужной специализации просто не имеется, и нам приходится организовывать учебные курсы. Зато подсобных рабочих без квалификации хоть отбавляй. Надо как-то озаботиться подготовкой рабочих и инженерно-технических кадров на промышленной основе, и эта мера, быть может, хоть немного позволит уменьшить дефицит специалистов. Необходимо озаботиться созданием профессиональных училищ, техникумов и технических университетов, притом, чтобы талантливые ученики могли повышать уровень своего образования.

– Очень хорошо, Алла Викторовна, – сказала я, – представьте мне через пять дней проект, сколько и каких учебных заведений вы считаете необходимым открыть в ближайшие пять лет для удовлетворения потребности в специалистах петербургского промышленного узла. Будем считать это испытательным проектом, с которого будут брать пример другие промышленные центры. Только учтите, что вплоть до завершения реализации программы полной ликвидации безграмотности народ в ваши профессиональные училища на четыре пятых будет приходить такой, что не умеет ни писать, ни читать. Одним словом, у тех людей, что возьмутся за это дело, труд будет адовый. А сейчас все могут быть свободными, только вот вы, Алла Викторовна, задержитесь. Мне хотелось бы переговорить с вами на личную тему, не относящуюся к государственным делам. Хотя у нас, монархов, все относится к государственным делам, даже личная жизнь…

В оформлении обложки использован фрагмент (лицо главной героини) картины художника Петра Нерадовского «Великая Княгиня Ольга Александровна 1905 год.»

Примечания

1

Только вот адмирал Фишер пока не знал, что тот не собирается идти на тесное сближение с Великобританией и вступать в антигерманский союз, а предпочел бы, чтобы Россия находилась на равном удалении от всех основных европейских игроков.

2

Адмирал Фишер находился на довольно короткой ноге с королем Эдуардом.

3

Маленьким этот дом на Цусиме был только по сравнению с петербургским домом Великой княгини, подаренным ей братом Николаем по случаю свадьбы. Одних только слуг в том доме было двести человек, включая восемь шоферов для восьми автомашин, которые тогда только-только начали входить в моду.

4

Особенно странно это звучит, если вспомнить, что восемьдесят процентов населения Империи о человеческом отношении со стороны этого человека могли только мечтать.

5

Вспомните первые годы советской власти, когда ЦК ВКП (б) более чем наполовину был укомплектован представителями этой не самой многочисленной в России национальности, или лихие девяностые с их семибанкирщиной и ожесточенной сварой Гусинского и Березовского. Как говорится: «война была равна, сражались два дерьма».

6

Китайский/японский цикличный двенадцатилетний календарь, как раз говорит о том, что для этих людей время не линейно, а циклично, и состоит из бесконечного повторения одних и тех же фаз. Совершая свою революцию, император Муцухито, помимо прочего, стремился вырвать Японию из этого вековечного круговорота и направить по путь поступательного развития.

7

Монголы Чингисхана.

8

Англо-японский союз был заключен именно во времена премьерства Ито, но сразу после того как это случилось, ситуацией воспользовалась партия войны и премьером стал генерал Кацуро, яркий сторонник военного столкновения с Российской империей.

9

Сато́ри (яп. 悟り, сатори; кит. 悟, у; санскр. सबध, самбодхи – букв. «просветление») – в медитативной практике дзэн – внутреннее персональное переживание опыта постижения истинной природы (человека) через достижение «состояния одной мысли» (санскр. дхьяна или яп. дзэн).

В медитативной практике дзэн считается, что достичь состояния сатори можно, помимо медитативной практики, благодаря тривиальным, ординарным событиям и предметам.

В японской буддийской традиции сатори используется наряду с термином «кэнсё» – яп. 見性, кэнсё:, «ви́дение собственной природы».

10

Русский императорский флот – организация значительно более кастовая и закрытая, чем армия. Такие адмиралы как Макаров (закончивший не Морской Корпус в Санкт-Петербурге, а Николаевское мореходное училище) в ней исключение.

11

Да, это тот самый Петр Краснов – на данный момент военный журналист, очевидец боксерского восстания в Китае и сражений русско-японской войны, в том числе и боя под Тюреченом. Недавно он вернулся в Петербург и тут же попал в поле зрения СИБ. Статья написана им после ознакомления с материалами дела и доскональной беседы с капитаном Мартыновым, который популярно, на доступном языке, объяснил потенциальному изменнику Родины, о чем тут писать можно, а о чем нельзя, какие моменты стоит выделить, какие заретушировать, и в каких пределах возможен художественный вымысел. В результате этого все участники покушения – от заказчиков до исполнителей – оказались равномерно обмазаны содержимым выгребной ямы.

12

Настоящее имя кавторанга Шульца, данное ему при крещении – Максимилиан, но сослуживцы знали его как Михаила. Примерно из тех же соображений маршал Рокоссовский из Ксаверьевича стал Константиновичем.

13

Кап-2 Шульц командовал тогда миноносцем «Смелый».

14

Ни один человек знакомый с обычаями военных моряков, никогда всуе не плюнет за борт и не швырнет в море докуренную сигарету, как бы лихо это ни выглядело. Для этого есть плевательницы и пепельницы.

15

Обычно обручение и венчание провидятся последовательно в ходе одного богослужения, но каноны предусматривают и разделение этих обрядов, как было первоначально. В те далекие времена жених надевал на палец невесте кольцо из золота в знак ее мягкости и хозяйственности, а невеста надевала на перст жениха кольцо из стали в знак его твердости и мужественности.

16

От бухты Асо до промежуточного финиша в Копенгагене: Через мыс Горн – 18 тысяч морских миль, через мыс Доброй Надежды – 15 тысяч морских миль, через Северный полюс – 7 тысяч морских миль.

17

Полярные путешествия Колчака состояли из двух частей: из русской Полярной Экспедиции 1900–1902 года (во время нее исследователи разделились на несколько групп и одна из них, руководимая начальником экспедиции бароном Толлем, не вернулась) и спасательной экспедиции лейтенанта Колчака, который со своими людьми искал пропавших, но нашел только лагерь, покинутый бароном Толлем и его людьми за год до обнаружения. И все, больше никаких следов…

18

Станция Харбин стоит на отрезке путей, ориентированном с юга на север, и одновременно является транзитной станцией для КВЖД и начальной для Южноманьчжурской железной дороги. Стрелки, ведущие к путям на Владивосток, расположены на семьсот метров южнее начала станционного дебаркадера, а городская застройка вписана в закругление пути, уходящего в восточном направлении. Русский город Харбин, собственно, и строился ради железной дороги, а его сердцем была железнодорожная станция и депо. Остальное появилось потом.

19

И это касается не только России, но и любой другой страны мира, которая стала объектом приложения интересов крупного финансового капитала. Вы думаете, что этих людей волнуют интересы американцев, британцев, немцев или французов? Три раза ха! Их волнует прибыль, прибыль и только прибыль!

20

Бывший особняк князей Барятинских, нынешний адрес: улица Чайковского 46–48. На самом деле это был настоящий дворец, имеющий двести человек одной только прислуги, а также гараж на восемь автомобилей, что по тем временам было невиданной роскошью.

21

В нашей истории такое право, приравнявшее Бестужевские курсы к университету, было даровано им только в 1910 году.

22

«Подмораживание» – реакционная политика, сводящаяся к простой консервации существующих порядков, без всякой возможности развития, а иногда и контрреформы, возвращающие страну в исходное, дореформенное состояние вне зависимости от практической рациональности такого шага.

23

Орсейская набережная Сены в центре Парижа, где находится здание французского министерства иностранных дел. В дипломатическом обиходе под этим именем понимается само министерство иностранных дел Франции.

24

Если бы мир заранее узнал о плане «рокировки» императора Николая и его сестры Ольги при участии в этом деле пришельцев из будущего, то на стену полезли бы не только в Париже. Но так как все разговоры на эту тему велись при помощи радиостанций из двадцать первого века, то этот план до сих пор оставался тайной, для всех кроме непосредственных его участников и тех, кто ничто и никому разгласить уже не сможет.

25

Более известно под названием Антанта.

26

В 1877 году, в начале войны с Турцией, ему было вверено командование минным катером «Цесаревич». 14 мая 1877 года капитан-лейтенант Дубасов и лейтенант А. П. Шестаков с несколькими мичманами и матросами на четырёх минных катерах атаковали турецкие броненосцы, взорвали и потопили турецкий однобашенный броненосный монитор «Сеифи». Дубасов, мичманы Персин и Баль подплыли на трёх катерах к затонувшему броненосцу и сняли с него флаг. Дубасов и Шестаков первыми в ту кампанию были награждены орденом св. Георгия 4-й степени, Дубасов был зачислен в Свиту Его Величества флигель-адъютантом.

27

В 1897–1899 годах контр-адмирал Дубасов командовал Тихоокеанской эскадрой. Под его командованием в декабре 1897 года эскадра вошла в Порт-Артур, хотя сам Дубасов был противником устройства базы Тихоокеанского флота в этом порту, предпочитая ему бухту Мозампо.

28

Евгений Романович Егорьев (9 октября 1854 – 14 мая 1905) – русский морской офицер, капитан 1-го ранга РИФ, второй командир крейсера «Аврора»; в нашей истории – герой Цусимского сражения, смертельно ранен на мостике крейсера осколком японского снаряда.

29

Все́волод Евге́ньевич Его́рьев (23 октября 1883, Владивосток – 17 февраля 1967, Ленинград) – военно-морской деятель, в нашей истории капитан 1-го ранга РИФ (1916 г.), РККФ (1936 г.), контр-адмирал РККФ (1940).

30

Флаг-офицер – должность в русском военно-морском флоте, офицер, состоявший при флагмане, ведавший сигнальным делом и выполнявший адъютантские обязанности. Подчинялся и выполнял распоряжения флагмана и флаг-капитана; в случае наличия нескольких флаг-офицеров они распределялись по вахтам.

31

Знал бы каперанг Егорьев насколько потомкам заочно знакома «Аврора»… Впрочем, об этом немного дальше.

32

Июльская ночь в проливе Скагеррак – не такая, как белые ночи в Санкт-Петербурге, но все равно светлее, чем обычная темнота, хотя такого освещения недостаточно для нормальной жизнедеятельности человека (освещение на улице ближе к ночному, чем к вечернему в классическом понимании), поэтому улицы населённых пунктов нуждаются в искусственном освещении. При хороших атмосферных условиях и при отсутствии других источников света могут быть различимыми общие очертания береговой линии и других кораблей, но линия горизонта видна неотчётливо. Официально такой уровень освещенности называется навигационными сумерками.

33

До революции на случай необходимости операций на берегу в личный состав каждого боевого корабля первого ранга входили две десантных роты, корабль второго ранга нес на борту одну такую роту. В случае морского боя матросы десантных рот составляли дивизион борьбы за живучесть, тушили пожары, подводили пластырь на пробоины, а также транспортировали раненых в лазарет и помогали подносчикам боеприпасов.

34

В те времена далекие, теперь почти былинные, женщина без головного убора за пределами собственного дома или даже в нем, но при посторонних, рассматривалась как полностью опозоренная. Отсюда выражение «опростоволоситься», то есть показать людям свою глупость, выйдя к ним с непокрытой головой. Если мужчины, входя в помещение, а особенно в церковь, головные уборы снимали, то женщинам это было прямо противопоказано. Для богатых и образованных дам и девиц на голове для покрытия волос была обязательна шляпка, для остальных – платок.

35

Ольге на тот момент 22 года, солдат в то время призывали на службу в 21 год, а увольняли в запас в 27 лет. В бригаде у Новикова совсем уж молодняка нет, рядовые возрастом 23–25 лет, унтера постарше – 25–27 лет.

36

Командующий первым гвардейским корпусом генерал-адъютант Васильчиков входил в группировку Великого князя Владимира Александровича и в нашей истории являлся одним из организаторов массовой бойни, известной как «Кровавое воскресенье». Именно по его приказу солдатам гвардейских полков, выставленных в оцепление, было роздано по тридцать боевых патронов.

37

В клане Романовых за излишнее народолюбство и общую диковатость в «обществе» Ольгу считали немного не от мира сего. «Она у нас с краснинкой» поговаривал «герой» маньчжурских полей генерал Куропаткин.

38

В данном случае капитан Мартынов имеет в виду героя читанногой им еще в двадцать первом веке серии альт-исторических романов «Александр Агренев» авторства Алексея Кулакова.

39

Геринг – три русских дворянских рода.

Первый из них – древнесаксонский. Фридрих Геринг выехал при Елизавете Петровне в Россию, служил в артиллерии и был майором (1757). Сын его, Пётр Федорович, был флота генерал-цейхмейстером и членом адмиралтейств-коллегии (1802–1810). Этот род внесён во II часть родословной книги С.-Петербургской губернии. Другие два рода Геринг позднейшего происхождения. Определением Правительствующего Сената от 7 июня 1876 года, подполковник Куно-Фридрих Геринг, по Всемилостивейше пожалованному ему 22 сентября 1873 года ордену св. Владимира 4 степени, утверждён в потомственном дворянском достоинстве, вместе с сыновьями: Карлом, Вильгельмом, Иоганном и Куно-Лео и дочерьми: Терезой, Марией-Генриеттой, Эммой-Генриеттой-Вильгельминой и Генриеттой-Августой, которым и выданы свидетельства о дворянстве, с правом на внесение в третью часть дворянской родословной книги.

40

Великий князь Николай Константинович, внук Николая I, племянник Александра II и двоюродный брат Александра III, стащил из оклада домашней иконы три бриллианта, которые его адъютант Варнаховский заложил в ломбарде. Деньги, вырученные от сей операции, пошли на подарки американской танцовщице Фанни Лир.

В результате обнаружившая недостачу матушка преступника обратилась в полицию, так как ограбленная икона была подарена им с мужем на свадьбу императором Николаем I, полиция быстро вышла на ломбард, а через него и на адъютанта, а уж тот показал на настоящего виновника.

На семейном совете – общем собрании членов монаршей семьи – после долгих дебатов (как варианты предлагались: отдать в солдаты, предать публичному суду и сослать на каторгу) было принято решение, наносившее минимальный вред престижу царской семьи. Решено было признать великого князя Николая душевнобольным, а затем он по указу императора навсегда высылался из столицы империи. Фанни Лир была выдворена из России с запрещением когда-либо сюда возвращаться. В дальнейшем, уже во время жительства в Ташкенте, опальный Великий князь прославился как крупный ученый, исследователь Средней Азии, успешный предприниматель и щедрый меценат. Но это уже совсем другая история, не имеющая отношения к нашему повествованию.

41

Имеется в виду светильный газ, применявшийся для освещения и приготовления пищи и вырабатываемый промышленным способом из древесины и каменного угля.

42

В Санкт-Петербурге начала двадцатого века было три «Двора». Первым и главным считался «Большой Двор» императора Николая Александровича, вторым по значимости был «Малый Двор» вдовствующей императрицы Марии Федоровны, а третье сборище высокорожденных бездельников называлось «малым двором Великой княгини Марии Павловны» (именно Марии Павловны, а не Владимира Александровича). Неуемное честолюбие Мекленбург-Шверинской принцессы и ее жажда власти (если не для себя, так хотя бы для детей) превратило этот «малый двор» в клоаку, полную заговоров и интриг.

43

Каждый верноподданный в Российской Империи без различия своего сословия и имущественного ценза имело право при случае вручить челобитную лично в руки императору (правящей императрице). Через патрули моряков мадмуазель Кшесинская прошла просто «по знакомству», а вот для того, чтобы преодолеть заслон «дроздов», назначенных охранять ее величество, ей пришлось воспользоваться этим самым пресловутым правом на подачу челобитных.

44

Женская придворная табель о рангах:

1. обер-гофмейстерина; 2. гофмейстерина; 3. статс-дама; 4. камер-фрейлина; 5. фрейлина.

На начало двадцатого века должности обер-гофмейстрин и гофмейстрин при императорском дворе оставались не занятыми и их обязанности заведовать придворным дамским штатом и канцеляриями императриц обычно исполнялись одной из статс-дам, к которой императрица питала наибольшее доверие.

Статс-дамы, которых обычно насчитывалось около дюжины, как правило, были принятыми при дворе женами министров. Но не всем элитным женам удавалось получить эту должность. Супруга всесильного министра Витте (в девичестве еврейка Матильда Исааковна Нурок), единственная из всех жен министров, не была принята ни при дворе вдовствующей императрицы Марии Федоровны, ни при дворе императрицы Александры Федоровны, не говоря уже о том, чтобы заполучить должность статс-дамы. Обычно статс-дамы не исполняли никаких обязанностей и числились в бессрочном отпуске.

Фрейлины и камер-фрейлины набирались из незамужних девиц дворянского происхождения и при выходе замуж по большей части отчислялись от двора. При этом камер-фрейлины по статусу приравнивались к статс-дамам, а простые фрейлины были ниже их.

45

Если эскадренные броненосцы классической додредноутной конструкции, несущие по четыре двенадцатидюймовых орудия, стоили российской казне по шесть миллионов рублей золотом, то линкоры типа «Севастополь» с двенадцатью орудиями стоили уже по тридцать миллионов. Итак, рост боевой мощи в расчете на одну единицу – в три раза, а рост цены – в пять раз. И это при том, что линкор-дредноут имеет преимущество над своими предшественниками только во время классического линейного сражения, когда все решают количество артиллерийских стволов, эффективность систем управления огнем и толщина брони. В случае атаки из-под воды все плюсы оборачиваются минусами, и для подводных лодок дредноуты – не более чем легкая цель с максимальным приоритетом.

46

Тут имеет место некоторая двусмысленность. Во-первых, Британии уже осведомлены о черной форме сотрудников СИБ, а во-вторых, в классическом кукольном театре кукловоды надевают черное трико, делающее их незаметными на фоне такого же черного занавеса.

47

Британские историки, изучавшие личность этого человека, сделали вывод, что это был не выдающийся министр иностранных дел, а просто честный, сдержанный, пунктуальный английский джентльмен, показавший разумное понимание хода европейских дел, устойчивое управление штатом сотрудников, а также тот, кто подал пример тактичной дипломатии. При этом он не имел смелости и воображения, необходимых для того, чтобы управлять ходом событий. В соответствии со своим характером сэр Эдвард Грей практиковал осторожную, умеренную политику, отразившую глубокий раскол в общественном мнении, Либеральной партии и Правительстве Его Величества.

Content

Михайловский Александр Борисович и др Императрица Ольга

Пролог

Часть 17. Конец дракона

Часть 18. Разворот на Запад

Часть 19. Возвращение в Санкт-Петербург

Часть 20. День перемен

Примечания