Антон Чиж

Рулетка судьбы

© Чиж А., текст, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

ИХАРЕВ (схватывается со стула и в волнении ходит по комнате). Хитри после этого! Употребляй тонкость ума! Изощряй, взыскивай средства!.. Тут же под боком отыщется плут, который тебя переплутует… Только и лезет тому счастье, кто глуп, как бревно, ничего не смыслит, ни о чем не думает, ничего не делает, а играет только по грошу в бостон подержанными картами!

Гоголь Н. В. Игроки

От Рождества Христова 1894 год

От сотворения мира 7402 год

От основания русского государства 1032 год

От введения христианства в России 906 год

От начала Московского государства 567 год

От первого Земского собора в Москве 347 год

От вступления на престол дома Романовых 281 год

От рождения Петра Великого 222 год

От основания первой русской газеты 191 год

От смерти Петра Великого 169 год

От Екатерининской законодательной комиссии 127 год

От постройки первой железной дороги 56 год

От уничтожения крепостного права 33 год

От введения новых судов 30 год

От освобождения Болгарии 16 год

От вступления на престол Александра III 14 год

Zero

Назревала катастрофа. Месье Клавель ощущал ее терпкое дыхание. Он так давно стоял за столом, что научился видеть скрытое движение игры. Не глазами, а сердцем видел он, как плетутся невидимые нити. Это видение, немного странное и сказочное, было секретом, о котором нельзя рассказать управляющему, чтобы не сочли за сумасшедшего и не прогнали вон.

Да, он видел скрытные токи игры, которые пульсировали вокруг стола. Игроки – слепцы, не видят этих нитей. Зато их видел месье Клавель. Они, как вены, по которым течет кровь игры, опутывали рулетку с игроками, чтобы удача не доставалась никому, разделившись между всеми и никем.

Игра вбирала в воронку зеленого сукна и надежды, и горе, и жизнь игроков. Игра была живым организмом, играющим с игроком, как кошка играет с мышонком. Игрок, доверчивое и слепое существо, шел на зов, попадая в сеть. Месье Клавель видел потому, что никогда не играл. Он был привратником, служа преданно и честно. За это хозяйка-игра приоткрыла ему завесу тайны. Так что месье Клавель мог порой предугадывать, что произойдет за столом в ближайшие удары, как называли ставки игроки.

Нынче крупье уже знал: случится нечто невозможное, чему он не мог ни помешать, ни противостоять. Потому что один игрок разорвал тайные нити. Сама игра сжалась, месье Клавель ощутил, как она испугана, его девочка, и замерла на зеленом сукне, на котором вытравлено золотом тридцать семь цифр.

Если крупье боялся разорения рулетки, то страх игры был иным. Он знал, чего испугалась она: нашелся некто, кто разгадал секрет – и теперь накинет уздечку, будет управлять ею, непредсказуемой, по своему желанию. А она, обреченная, потеряет свободу.

Странные мысли крутились в голове месье Клавеля. А руки запускали шарик слоновой кости навстречу летящему кругу черных и красных цифр.

…Беду месье Клавель учуял с первой ставки, которую сделала барыня.

За годы, проведенные у стола, он научился считывать характер игрока. Одни слепо верили в удачу и делали ставки, почти не глядя. Другим хватало выдержки играть по системе: записывать, высчитывать, после чего делать удары. Некоторые держались несложных принципов: например, удваивать ставку на цвет. Одному из тысячи удавалось выиграть, и даже много выиграть. Кто-то приходил каждый день и был доволен тем, что регулярно уносил с рулетки десяток выигранных франков. Все они заканчивали одним: деньги возвращались в игру. Что было неизбежно.

Поведение пожилой дамы не вписывалось в рамки. С виду она была такой типичной московской la babushka, немного простоватой и вульгарной, на вкус месье Клавеля: домашняя прическа, рыхлая кожа лица, требующая ухода, коричневое платье немодного фасона и полное отсутствие украшений. Однако за простотой могло скрываться неплохое состояние. Именно у таких старух водились деньги, которые они желали приумножить игрой. Месье Клавель повидал подобных русских барынь в Висбадене и Монте-Карло. Они начинали бойко, даже выигрывали приличные суммы, но потом хотели еще и еще – и спускали выигрыш, а за ним все, что привозили с собой в кошельке. К досаде родственников, которые сильно рассчитывали на их деньги.

Вот только la babushka в коричневом вела себя непривычно. Встав у стола так, чтобы не мешать игрокам, следила за выпадавшими цифрами. Месье Клавель сразу заметил, что смотрит она совсем не как простодушный дилетант. Взгляд ее был взглядом хищника, поджидающего добычу. Ждала она долго, слишком долго для невинного любопытства. Месье Клавель знал, что некоторые игроки караулят zero, чтобы сразу сорвать приличный куш. Угадать, когда выпадает заветная цифра, не мог даже он. Неужели la babushka наслушалась сплетен про везение игроков, впервые попавших на рулетку? Месье Клавелю стало любопытно, что будет дальше.

Сыгран очередной кон. Шарик упал в лунку. Месье Клавель огласил: «Neuf, rouge, impaire, manque!»[1], собрал лопаткой проигравшие ставки (игра шла только на живые деньги), расплатился за небольшие выигрыши на цвете. И, почти не думая, как автомат, сказал: «Faites le jeurs, messieurs! Faites le jeurs, messieurs!»[2]

Местная публика относилась к рулетке, как к новому аттракциону и развлечению. За пять дней не было больших, по мнению месье Клавеля, проигрышей. Пока рулетка приносила умеренный доход. Хотя ожидалось иное.

На сукно легло с полдюжины ставок. Ставили от силы десять рублей. Чаще всего три или пять, чтобы «взбодрить кровь игрой». Месье Клавель оценил, что общий доход от удара будет скромный. Как вдруг la babushka, он невольно закрепил за ней это прозвище, поставила сто рублей на zero. Месье Клавель не понимал по-русски, но без языка было ясно: пожилой даме знакомые ее, оказавшиеся в этот вечер за рулеткой, советовали не делать опрометчивую ставку. Шансы на выигрыш ничтожны, лучше поставить на цвет. Пожилая дама отмахнулась от советчиков. Ее право. Месье Клавель знал, что шансы дамы менее чем ничтожны: zero выпадало два удара назад, что делало проигрыш ста рублей делом решенным.

Глядя на ассигнацию на zero, солидный господин с большим животом, обтянутым золотой цепочкой, бросил на красное купюру в двадцать пять рублей.

– А вот мы эдак шельму! – громогласно заявил он и оборотился к эффектной брюнетке с быстрыми глазками. Дама ответила милостивой улыбкой.

Перед открытием рулетки месье Клавеля предупредили, что подобные господа, la marchands[3], должны приносить основной доход, могут и должны проиграть много, очень много. С этим господином начало положено. Он традиционно спросил: «Никто больше не желает сделать ставку?» – и запустил шарик. Как только шарик потерял инерцию и был близок к падению на колесо, месье Клавель произнес: «Rien ne va plus!»[4], запрещая игрокам перемещать или менять на столе ставки.

Шарик упал. Случилось невозможное. Месье Клавель натянуто улыбнулся, провозгласив: «Zero, messieurs!», сгреб все ставки, включая ставку купца, и выплатил пожилой даме 3500 рублей, выигрыш для новой рулетки неприятный. Знакомые стали поздравлять даму и, кажется, просили одолжить с выигрыша. Она отмахнулась от них, как от надоедливых мух.

Вот в этот момент месье Клавель впервые ощутил недоброе предчувствие.

Он еще надеялся, что порядок не будет нарушен: сейчас дама отложит большую часть денег, они всегда так поступают, и метнет рублей двести-триста. Которые наверняка вернутся в банк. Эта гранд-мадам (месье Клавель невольно повысил ее в обращении) повела себя более чем странно: пропустила подряд три удара, только наблюдая. После чего, неизвестно по какой причине, поставила на douzaine P[5] всю сумму. Месье Клавель не имел права давать советы игрокам, но тут ему захотелось кричать: «Какую глупость совершаете, мадам!» Он всего лишь вежливо улыбнулся. Зато родственники гранд-мадам приложили все усилия отговорить от безумного поступка. Так было жалко им выигранных денег. Она строго прикрикнула.

Месье Клавель запустил колесо. Как только шарик понесся навстречу цифрам, он понял, что гранд-мадам выиграет. Так и случилось. Под завистливые вздохи публики крупье отсчитал 7000 рублей. Куда вошли двести рублей месье с золотой цепью, которые он проиграл. Улыбка брюнетки скрасила ему горечь поражения. Купец только сильнее завелся.

Предчувствие беды стало слишком сильным. На таком выигрыше месье Клавель не имел права закрыть рулетку. Как бы ему того ни хотелось сделать. Игра должна продолжаться. Теперь гранд-мадам повела себя так, как не способна женщина, поймавшая удачу, в игре: она стала пропускать удары, опять чего-то ожидая. Месье Клавель не мог разгадать, что за систему она применяет. Никакая известная ему стратегия игры не позволяла делать такие нелогичные и редкие ставки. Крупье окончательно убедился, что гранд-мадам совсем не так проста, как кажется, после того как она поставила на carré[6] всю сумму (родственники чуть ли не на коленях умоляли не делать этого).

И выиграла.

Похолодевшими пальцами крупье отсчитал 60 000 руб-лей. Улетел весь банк рулетки за последние три дня…

Месье Клавель видывал удачу игроков. Иногда они выигрывали много франков, флоринов, луидоров, талеров, гульденов, фридрихсдоров и золотых гиней. Но никогда и никто не выигрывал так быстро и без видимой системы. Будто зная наперед, куда упадет шарик. После третьей ставки гранд-мадам им овладел настоящий страх: рулетка на грани разорения. Чего не могло быть никогда. Господа акционеры, вложившие свои капиталы в открытие надежного предприятия, спросят: «Как такое могло случиться? Где же барыши? Почему рулетка во всех странах приносит гарантированный доход, а в Москве – одни убытки?!» Что ответить ему? Он всего лишь бросает шарик и объявляет выигравшие номера.

У крупье оставалась последняя надежда: гранд-мадам заберет выигрыш и уйдет, чтобы вернуться завтра и проиграть его. Или он ничего не понимает в игроках. Когда же мадам сделала ставку 60 000 рублей на черное, он признал, что, видимо, не знает чего-то очень важного. Знакомые гранд-мадам уже не могли ни кричать, ни молить: они просто потеряли дар речи. Чудовищная сумма, на которую в Москве можно не один дом купить, поставлена на цвет. Гранд-мадам была спокойна. Как статуя в саду Тюильри.

Что оставалось месье Клавелю? Он запустил колесо. Объявив: «Rien ne va plus!», старался заметить, куда свалится шарик. И волновался, как обычный игрок. Немного помедлив, шарик свалился в лунку.

Семнадцать. Нечетное. Меньше половины… Черное.

В зале дрожала тишина. Дрогнувшим голосом месье Клавель сообщил, что мадам выиграла 120 000 рублей, рулетка на сегодня закрывается. Купец просадил тысячу, чем был сильно недоволен, а особо тем, что брюнетка исчезла. Но какое дело месье Клавелю до подобных мелочей. Он опустошил весь банк, чтобы рассчитать выигрыш.

Гранд-мадам повела себя возмутительно: сгребла ассигнации, засунула в объемный ридикюль и даже не наградила крупье за игру. Повернулась и просто ушла. За ней увязалась свора друзей.

Катастрофа случилась.

Завтра, нет, уже сегодня месье Клавелю предстоит давать отчет, как такое могло случиться. Отвечать ему будет попросту нечего. Крупье пребывал в глубоком отчаянии. И тут в памяти всплыл давний случай. Тридцать лет назад, когда он начинал младшим крупье, то есть собирал ставки игроков за большим столом Spielbank Wiesbaden[7], пришла барышня, довольно молодая, которая в четыре ставки выиграла 140 000 франков[8]. После чего навсегда исчезла из игорного зала. Месье Клавель уже не помнил, на что она ставила, но помнил другое: барышня была из России.

Воспоминания ничего не объясняли и не могли вернуть проигранных денег. Месье Клавель только подумал: у гранд-мадам стальной характер. Мало того что не побоялась поставить все, так еще и вышла в глухую зимнюю ночь с кучей денег. Наверняка ее ожидает карета.

Крупье выглянул в окно. Ночь была густа, но силуэт дамы, удалявшийся по переулку, он различил. Одна, без спутников. Шла ночью пешком. Какой же отчаянной храбростью обладает? Или это безрассудство? Он невольно признался себе, что, будь немного помоложе и расторопней, воспользовался бы шансом: хватит одного удара, чтобы вырвать ридикюль и скрыться в ночи… Говорят, в Москве за рубль могут зарезать…

Месье Клавель отогнал греховные мыслишки.

Или тех, кому благоволит удача, смерть обходит стороной?

Ставка первая: La carré[9]

1

Святки в Москве требуют не только железного здоровья, но и покорности судьбе. Который год начальник московской сыскной полиции Михаил Аркадьевич Эфенбах сначала ждал любимый праздник, а потом не мог дождаться, когда же кончатся мучения. В праздничные дни Рождества, начиная с 25 декабря[10] (26-е и 27-е тоже неприсутственные[11]), Эфенбах не принадлежал себе и полицейской службе, а принадлежал целиком семье. Вернее, жене. Если совсем уж откровенно, ее родственникам. У дражайшей супруги имелся нескончаемый запас тетушек, дядюшек, племянников, племянниц, кузенов, кузин и прочих родственников, которых требовалось непременно навестить, поздравить и подарить подарочки. Ну как же без них!

Давно переехав из Петербурга, Эфенбах омосковился, что означало не только службу в московской полиции, но и женитьбу на московской барышне. Первые годы он никак не мог привыкнуть к ненормальному, с точки зрения петербуржца, и непомерному, с любой точки зрения, обилию родственников, которым надо отдавать визиты на главные праздники. Поначалу ему казалось, что Москва состоит из одних родственников или дальних родственников. Не говоря уже о знакомых. Эфенбах никак не мог понять: почему нельзя послать приятную открытку или посыльного со скромным подарком, как это принято в столице, а надо непременно всей семьей с детьми тащиться из одного конца Москвы в другой с горой подарков. Чтобы сносить поцелуи, объятия и застолья у каждой тетушки.

Застолья были самым тяжким испытанием. Петербург воспитывает в чиновнике и человеке умеренность и строгость – в поступках, поведении и еде. Эфенбах не был исключением. Он долго не мог привыкнуть к тому, что люди, особенно пожилые тетушки, способны сидеть за столом, прогибающимся под горами жареного, копченого, вареного и соленого. И ведь не просто сидеть за культурной беседой. Нет! Наготовленное к праздникам потреблялось тетушками в непомерных количествах и запивалось огромным количеством домашних настоек тетушек, «особых» настоек тетушек, «заветных» настоек тетушек и, будь они неладны, «деревенских» настоек тетушек.

После третьего застолья за день Эфенбах уже плохо понимал, какую именно тетушку сжимает в жарких объятиях и желает счастья. И ему, и тетушкам было уже все равно. Настойки свое дело делали. Утонув в праздничной кутерьме, Эфенбах на следующее утро выныривал с чугунной головой, хоть ему обещали, что настойка «чудодейственная», давал себе слово остаться дома, но мольбы жены призывали на новый подвиг. И на новых тетушек с новыми наливками. Каждый год он надеялся, что, встретив Рождество с семьей, избежит марафона визитов и наливок. В этом году праздники пошли по заведенному порядку.

Хоть Михаил Аркадьевич бурчал на жену и упрямился ехать к очередной тетушке, но в глубине души обилие родственников ему нравилось. Он ни за что бы не признался, но родственников жены полюбил, как своих. Ведь кроме них родни у Эфенбаха не осталось. Вернее, путь к своим ему был закрыт. Расстояние этому не было причиной. Дело обстояло куда печальней: семья забыла и прокляла его, когда ради карьеры и службы он сменил веру. Что было тайной болью его сердца. А в радостях праздника ощущалось особенно остро. Об этом не полагалось знать никому, даже супруге. Так что Эфенбах продолжал бурчать, делать визиты и поглощать настойки.

Но и тяготам приходит конец. Утром второго января наступившего 1894 года Эфенбах твердо заявил супруге, что обязан явиться на службу: и так бессовестно прогулял четыре дня, включая тридцать первое декабря, когда обязан был заседать в кабинете. Там, чего доброго, такое могут накуролесить, что весь год не расхлебаешь. Конечно, Михаил Аркадьевич лукавил. Он прекрасно знал неписаный закон Москвы: на Святки воровской мир обретал человеческое обличье. Все, кто мог, радовались и веселились. С мелкими происшествиями вроде пьяной драки или наезда саней на нетрезвого прохожего справлялись городовые. На то они и поставлены, служивые. В эти дни сыск мог преспокойно отдыхать.

Чмокнув жену и выразив сожаления, что не сможет сегодня лично поздравить тетушку Пирамиду Несторовну и отведать ее бесподобной настойки, которую особо почитал, Эфенбах бежал из дома. И вскоре уже входил в родную полицию.

Московский сыск, как известно, располагался на третьем этаже городского дома[12], то есть канцелярии обер-полицмейстера в Малом Гнездниковском переулке. На первом этаже был открыт адресный стол. Кабинет и собственно канцелярия главы московской полиции занимали весь второй. А на третьем, под самой крышей и над головой полковника Власовского, располагался московский сыск.

Войдя в приемное отделение, то есть одно из трех помещений сыска (другим был кабинет Эфенбаха, а третьим – угол, отгороженный стальными прутьями), начальник обнаружил свое воинство далеко не в боевом духе. Чиновник Лелюхин, подперев щеку, откровенно храпел, юный чиновник Актаев жадно пил воду. И только чиновник Кирьяков, приложив ко лбу сырую тряпицу, записывал жалобу дородного господина, судя по виду – купца. Не московский, горо́довый[13].

Состояние подчиненных Михаил Аркадьевич глубоко понимал, но не имел права выказать сочувствие. Им всем еще предстоит продержаться до конца праздников, 6 января и Богоявления. Изобразив повелительно-призывающий жест, на какой был способен в это тяжелое утро, он двинулся в кабинет. Актаев растолкал Лелюхина, а Кирьяков попросил купца обождать: срочное совещание. Войдя, чиновники застали начальника немного растекшимся по креслу. Эфенбаху было так дурно, что он уже готов был достать початую бутылку шустовского, что хранилась в нижнем отделении стола, и покончить с мучениями. Причем у всех сразу.

Чиновники кое-как расползлись по стульям. Михаил Аркадьевич решил повременить с заветной бутылкой. Чего доброго решат, что нынче у начальника голова не вполне готова служить.

– Ну, соколы мои раздражайшие, каких делов намастрючили? – строго вопросил он.

Другой бы человек поразился обилию редких, если не сказать удивительных слов в речи Эфенбаха. Но чиновники сыска были привычны к тому, что начальник их порой выражается непредсказуемо, изрекая заковыристые пословицы и поговорки. Возможно, услышав одну из них, какой-нибудь ученый филолог, слабый духом, бросил бы бесполезную науку и пошел в городовые.

– Так ведь все слава богу, – ответил Лелюхин не только по праву старшинства. Дни перед Новым годом он провел в сыске в качестве добровольного дежурного. Праздновать Василию Яковлевичу было не с кем, жил он бобылем, так что коротал время в приемной части за французским романом и рюмкой ликера.

– Участки чего там доносят?

– Мелочь, не стоящая внимания, – ответил Актаев, который только сегодня утром просмотрел почти пустые полицейские сводки.

– Вот оно, значит, куда закатилось, – сказал Эфенбах, почти созревший для шустовского. – А что там за птица-увалень не спит с утра ранее?

Вопрос относился к Кирьякову. Он и ответил.

– Купец Иков, из Нижнего прибыл на праздники развлечься, без жены и семейства, разумеется. Так в ночь на первое января проиграл тысячу рублей.

Тут Михаил Аркадьевич вспомнил, что вчера тоже у какой-то тетушки имел несчастье сесть за стол и продуть в баккару[14] десять рублей, играя по десять копеек на кон. Потеря не то что существенная, скорее обидная.

– И куда купец-золотец беспросветный играть сунулся?

– Представьте: на рулетку.

Эфенбах прекрасно знал, где и как играют в Москве. Но только в карты. Откуда же завелась рулетка? До сих пор она не приживалась на отечественной почве.

Говорят, что впервые рулетка появилась при дворе Екатерины Великой и была довольно популярна среди придворных. Но после смерти императрицы исчезла. Снова возникла в царствование Александра II, в 70-е годы, прячась по частным квартирам. После чего опять-таки растаяла. Вероятно, причиной тому было откровенное жульничество держателей рулетки, которые устанавливали свои правила. Например, нельзя было уйти с большим выигрышем без того, чтобы не поставить «на посошок». После чего выигрыш непременно проигрывался.

Народ же играл на улицах в фортунку: ручной вариант рулетки без игрового поля. Но серьезной конкуренции картам и она не составила. Карты были любимейшей забавой и бедой всех сословий. Конечно, те, кто выезжал за границу, посещали казино в Гамбурге, Баден-Бадене, Эмсе, Спа и, конечно, в Монте-Карло. Возвращаясь с рассказами, как они лихо спустили сотню-другую франков. Что же до полиции, то на верчение рулетки смотрели довольно-таки милостиво, попросту говоря – сквозь пальцы. В общем, в Москве про рулетку давненько не слыхивали.

– Это кто ж такой проворный, на колу задорный?

В переводе на привычный русский с эфенбаховского диалекта это означало: «Кто хозяин заведения?».

Кирьяков только плечами пожал.

– Рулетку держат на Спиридоновской улице, угол Гранатного переулка…

Большой дом-утюг, поставленный в четыре этажа в стиле ампир, Эфенбах знал. Дом располагался на территории 1-го полицейского участка Арбатской части[15]. Место само по себе пристойное, публика селилась чистая, знатные купеческие фамилии обжились особняками. Просто так чужой не сунется.

– Выходит, Нефедьев, бобер расторопный, так вот умудрился, – помянул Эфенбах участкового пристава, который отвечал за дом с объявившейся рулеткой. – Ну ничего, как говорится: сколько две шубы ни надевай, а кирпич упадет… На что купец жалобу имеет? На рулетке шулерят?

– Обижен на барышню, что на игру затащила. Считает, нарочно подвела.

– Деньги украла?

– Вроде на сукне оставил… Так что, Михаил Аркадьевич, заявление того… – Кирьяков махнул ладонью, будто сметал мусор.

– Нет уж, раздражайший мой, гостя Москвы обидели, значит надо честь навесть!

Эфенбах знал, что дело выеденного яйца не стоит, купчишка сам деньги просадил. Но нельзя, чтобы чиновники маялись без дела. Пусть хоть один ноги разомнет.

А вот чем бы остальных занять? Глянув на трех страдальцев, он только сейчас заметил нехватку.

– А позвольте знать, серебристые мои, где Пушкин?!

– Спит, не иначе, – ответил Кирьяков. – Как уж водится…

Эфенбах собрался было метнуть парочку громов и молний в ленивого и отсутствующего чиновника, но тут распахнулась дверь, и чиновник канцелярии строгим тоном пригласил начальника сыска к обер-полицмейстеру. На совещание.

Только этой пытки Михаилу Аркадьевичу не хватало трудным утром второго января.

2

Любящий племянник от нелюбящего отличается тем, что поздравляет тетушку с Рождеством хотя бы второго января, а не откладывает на месяц-другой. Свою тетушку Львову Пушкин очень любил, но идти к ней с поздравлением было хуже, чем слушать фортепьянный концерт.

Причиной тому была не лень, про которую знала вся полиция Москвы, а Пушкин старательно поддерживал слух. Причина была в том, что с 25 декабря (да, именно с этого дня) он пребывал в глубоко мрачном настроении. Тоску и печаль не разогнали праздники, Пушкин отказался от всех приглашений, не пошел на новогодний прием к генерал-губернатору и даже не коснулся книг, которые наметил прочесть. Все неприсутственные дни он проводил на диване, глядя в потолок. Впрочем, последние дни года тоже. Он знал, что, если понадобится, за ним пришлют из сыска. А добровольно идти на службу желания не было ни малейшего. Как будто служба потеряла для него всякий смысл.

Порой он открывал в суворинском календаре на 1894 год[16] хрустящую, как пергамент, карту железных дорог России и рассматривал тонкие черные ниточки, которые тянулись из Москвы паутиной во все концы империи. Водил по ним пальцем и попадал то в Киев, то в Минск, то в Воронеж, а иногда доезжал до Екатеринодара. Добравшись до нового города, Пушкин мрачнел и уходил в себя. Посреди омута тяжких размышлений он не признался бы, в чем причина этакого непраздничного состояния духа. Никогда и никому.

Наконец он собрался навестить драгоценную родственницу. В качестве подарка заранее была закуплена стопка книг в книжном магазине в доме графа Орлова-Давыдова на Никольской. А именно: «Девочка, которая долго считалась за мальчика», роман Поля де Кока; «Гуак, или Непреоборимая верность», рыцарская повесть в двух частях; «История о храбром рыцаре Францыле Венциане и о прекрасной королеве Ренцывене»; «Похитители брильянтов», роман в трех частях Луи Буссенара, и «Роковое кольцо», роман в пяти частях Луи Жаколио. На вкус Пушкина книги были как на подбор: изумительной глупости. Как раз такие, какие обожала тетушка. Чем всегда изумляла племянника.

В отличие от обычных любящих тетушек, которые так и норовят накормить племянника до отвала и поскорее женить, мадам Львова была необычной тетушкой. Готовить не умела и не любила, зато любила решать математические задачки, разгадывать головоломки, шарады, анаграммы, монограммы, логогрифы и ребусы. А однажды выиграла приз (полное собрание сочинений Карамзина) за разгадывание большого ребуса в журнале «Ребус». И женить Пушкина на дочках своих приятельниц не пыталась. То есть была образцом тетушки, так сказать. К тому же жила она на Тверском бульваре, поблизости от Страстной площади, так что памятник Поэту среди четырех фонарей был виден из ее окна чуть в профиль. До Гнездниковского переулка от нее было рукой подать.

Дорогого племянника тетушка встретила как полагается: потрепала по щеке, заметив, как вырос и возмужал ее мальчик. Что повторяла последние лет пять. Если не десять. «Мальчик» мрачно улыбнулся, вручил сверток с книгами и сказал, что сильно спешит, на чай не останется. От тетушки еще никто не уходил вот так запросто. Пушкина заставили раздеться и заглянуть «на минутку». Он покорился неизбежному.

В гостиной, где стояла пушистая елка и было все как прежде – и тепло, и запах дома, на Пушкина нахлынули воспоминания детства и о праздниках, которые он счастливо проводил здесь. Отчего стало совсем тоскливо.

– Ты что, дружок мой, мрачен, как турок под Плевной? – спросила тетушка, насильно усаживая его на диван перед чайным столиком с покупным вареньем. Максимум, на что хватило ее хозяйской хлопотливости. – Влюбился?

– Тетя, прошу вас! – с гордым возмущением ответил Пушкин, как и всякий мальчик, который уверен, что может скрывать от любящей тетушки тайны сердца.

– Ну и хорошо, – легко согласилась она, наливая и передавая ему чашку остывшего чая. – Как служба, сыщик? Много страшных злодеев поймал?

– Большие злодеи перевелись, а мелкие неинтересны, – ответил Пушкин, хлебнув чай. На вкус, как скисшее молоко.

– Жаль, что Москва наша измельчала на преступников, – сказал тетушка, легкомысленно помахивая домашней туфлей. – А я думала, расскажешь какую-нибудь занимательную историю из жизни уголовного мира.

– И была бы – не рассказал бы, – ответил мрачный племянник.

– А что так? Во мне – как в банковском сейфе. Никому выдачи нет.

– Тайна розыска, не имею права, – последовал невежливый ответ.

– Ну и ладно. – Мадам Львова сунула руку под подушку и достала пакет, перетянутый шелковой тесемкой. – Тебе презент, мой милый бука!

Пушкин пробурчал благодарность, не забыв отметить: кажется, тетушка точно знала, когда он придет. Ну не может же она так понимать его? Для чиновника сыска подобная слабость недопустима.

– Слышал новость? В Москве появилась рулетка! Здорово, не правда ли?!

– Не может быть, – ответил Пушкин, из вежливости хлебнув чайку.

– Отчего же не может?

– Статья 990-я «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных» и статьи с 260-й по 263-ю «Свода уставов о предупреждении и пресечении преступлений» сие запрещают. Азартные игры запрещены. Рулетка в том числе.

Тетушка всплеснула руками.

– Ах, боже мой! Статья 260-я! Статья 990-я! Ах, ох, ух! Фу-ты ну-ты! Какие страсти! Да о чем ты говоришь, мой дружочек? Кто у нас статьи эти читал, кроме вашей полиции? Кругом как играли, так и играют! И не подозревают о подобных строгостях! Признай честно, мой друг: проглядели рулетку. А еще сыскная полиция… Хо-хо!

Заявление было довольно обидным, потому что справедливым. Пришлось залить его мерзким чаем.

– Если вы, тетушка, имеете в виду статью 264-ю вышеназванного Свода, которая отменяет наказания за игру, если она служит игроку забавою или отдохновением в кругу семьи…

Тут мадам Львова хулиганским образом изобразила лошадиное фырканье.

– Да ты совсем чиновником заделался, мой дружочек! – сказала она. – Какая муха тебя укусила?

– Мух зимой нет. Как рулетку открыли, так мы закроем, – пообещал Пушкин. За что получил нежный хлопок по плечу.

– Не будь таким противным. Тебе это совсем не идет, мой мальчик…

Если тетя видела племенника насквозь, так и Пушкин изучил тетю. Начала заговаривать зубы рулеткой, значит, держит про запас кое-что еще. Так и случилось. Немного поругав погоду, нравы и манеры городовых, тетушка заявила, что у нее есть маленькая просьба, от которой нельзя отказаться. Понимая, что соглашаться не стоит ни в коем случае, Пушкин дал слово выполнить все, что от него попросят.

Оказалось, что тетушка хотела не так чтобы многого. В Москве проездом находится дочь ее старого приятеля Тимашева. Барышня была отправлена за границу, то ли на учебу, то ли с глаз подальше, и пробыла там под надзором родного брата Тимашева три года. Пока ее дядя внезапно не скончался. Мадемуазель Тимашевой было приказано вернуться под опеку отца. Имение его расположено под Москвой в ста верстах, так что барышне было позволено заехать на праздники в Златоглавую. Тем более у нее здесь проживают родственники. Ну и давняя знакомая Тимашева госпожа Львова, что считалось почти родством.

– Она милая, славная, хорошо воспитанная, образованная барышня, – сказала тетушка наигранно равнодушным тоном. – И такая красавица, что глаз не отвести. Кстати, Андрей Алексеевич Тимашев дает за ней очень даже приличное приданое. Ну и имение, конечно…

Все было ясно. Тетушка отправилась по скользкой дорожке сватовства. Не спасли ни ребусы, ни математические задачи. Как видно, все московские тетушки, даже лучшие из них, подобным заканчивают…

– Неужели барышня одна приехала? – спросил Пушкин, не выдавая, что раскрыл коварный план дорогой родственницы.

– Конечно нет, как можно! С Настасьей ее товарка или компаньонка – в общем, горничная и гувернантка в одном, девушка Прасковья. Они вместе были за границей, вместе в Москве.

– Что от меня требуется? – сухо спросил Пушкин.

– Совсем малость, мой дружочек: нанеси визит вежливости.

– Это всё?

– Какой ты противный стал у себя в полиции, честное слово! Нет, не всё! А покажи Настасье нашу Москву-красавицу, памятники и соборы, погуляй с ней по Тверской и Кузнецкому, покатай на санях. Ну и все такое…

– К цыганам в «Яр»[17] отвести? – спросил племянник, за что схлопотал другой шлепок.

– Ты дал слово быть хорошим мальчиком!

Такого слова Пушкин, по-честному, не давал. Но деваться было некуда. Он обещал, что на днях, когда появится свободная минутка среди вороха срочных дел, заедет в гостиницу «Лоскутную», где остановилась барышня Тимашева. Этого тетушке было мало: она потребовала, чтобы «мальчик» нанес визит непременно сегодня. И чтобы не был таким мрачным субъектом. Барышни от этого чахнут, как цветы.

– И пожалуйста, не закрывай рулетку, – сказала она, провожая племянника и подставляя ему щеку для поцелуя. – Там все пристойно, как мне донесли. Я только собралась посетить ее, вспомнить молодость. Ты знаешь, я ведь играла…

Пушкин семейные предания помнил. Он обещал не трогать гнездо азарта, пока дражайшая родственница не просадит там столько денег, сколько сочтет нужным.

3

Арбатская часть Москвы походила на провинциальный городок. Тихие улочки с одноэтажными домами, окруженные садиками, дремали под неторопливое течение времени. Большая Молчановка мало чем отличалась от соседней Малой Молчановки, Борисоглебского или Кречетникова переулков. Неширокая, чтобы разъехаться двум телегам, уютная, застроенная небольшими особнячками и укутанная снегом. Выпавший покров дворники расчистили с проезжей части, навалив снежные буруны на тротуары и прокопав среди них узкие тропинки, чтобы господа пешеходы не проваливались по пояс. В утренний час Большая Молчановка степенно дремала. Лишь над трубами вились дымки растопленных печей.

На побелевшей улице черная фигура была хорошо заметна. На голове прохожего красовалась фуражка с кокардой почтового ведомства, через плечо форменной тужурки перекинут ремень кожаной сумки. Действительно, это был не кто иной, как служащий почтово-телеграфной конторы № 12, что на Арбатской улице в доме Бизыкина, известный всей округе почтальон Глинкин.

Известен он был тем, что всегда ходил по намеченному маршруту, никогда с него не сворачивая. По адресам можно было пройти десятком разных путей. Но Глинкин никогда не менял избранного. В каждый дом приходил он с такой строгой последовательностью, что в заведенный час раздавался стук или звонок в дверь. Наверняка в каком-то доме кухарка проверяла по его появлению часы. Что удивительно, Глинкин не только вручал письма и бандероли, но и упрямо сообщал: «Сегодня для вас писем нет-с!» Причем каждый день. Жители настолько привыкли к почтальону, что прощали ему такое откровенное чудачество. Как видно, в прошлой жизни Глинкин был англичанином-педантом и захватил в новую нажитые привычки.

Этим утром Глинкин немного запаздывал. Причиной тому были сугробы, которые тормозили движение, а проходы в них попадались редко. К тому же вчера, в новогодний праздник, писем он не разносил. Глинкин так торопился, что, одолевая замерзший сугроб, поскользнулся и больно шмякнулся спиной. Пожелав дворникам благополучия, какого им желает каждую зиму всякий прохожий, Глинкин двинулся по адресам, раздавая корреспонденцию или произнося коронную фразу.

Добравшись почти вовремя до двухэтажного особняка в старомосковском стиле с большими окнами, наподобие миниатюрного дворца, Глинкин позвонил. Ему открыла барышня в черном платье и белом переднике. Почтальон пожелал счастливого Нового года и сообщил, что писем нет. Впрочем, как всегда. Он знал, что в особнячке живет такая пожилая дама, что писать ей уже некому, и все равно держался своего порядка. Горничная сдержанно кивнула и закрыла дверь. Глинкин полагал, что заслужил хотя бы двадцать копеек в качестве новогоднего подарочка. Сегодня во всех домах его не отпускали без небольшого вознаграждения. Только в этом пожадничали. Он не обиделся. Глинкин рассчитывал получить с лихвой по следующему адресу.

Найдя щель в сугробах, он перешел на другую сторону Большой Молчановки, где располагался одноэтажный особняк в шесть окон с эркером. Глинкин вошел в ворота, которые давно не закрывались по причине проржавевших петель, свернул налево к крыльцу, оправил тужурку и выровнял фуражку. Чтобы быть молодцом.

В доме этом проживал его самый драгоценный, можно так сказать, адресат. А вернее, адресатка. Пожилая дама вела обширную переписку. Почти каждый день Глинкин приносил одно, а то три письма. Она тоже частенько отправлял письма. При этом за каждое платила по двадцать, а то и сорок копеек Глинкину, чтобы самой не ходить в почтовую контору. То есть почтальону доставалось от 10 до 20 копеек с конверта. В каждом доме так бы платили, не служба была бы – сказка[18]. А еще на праздники Глинкина ожидал подарочек. На Рождество ему вручили целых пять рублей. Сейчас он рассчитывал на рубль, а то и три.

Глинкин дернул веревку старомодного звонка. За дверью послышалась хриплое звяканье. Он знал, что дама не держит постоянную прислугу, носит продукты и готовит приходящая кухарка, за бельем заходит прачка. Надо немного обождать, чтобы дама успела к двери. Глинкин обождал, топчась на крыльце. За дверью было тихо. Открывать не торопились. А время-то совсем уходит. Пора ему двигаться дальше. Ничего не оставалось, как позвонить еще.

Подождав, сколько хватило терпения, Глинкин дернул подряд три раза. Тут уж любой услышит, даже с кухни. Дама не открывала. Почтальон прямо-таки не знал, что делать. По своим правилам ему следовало быть уже в соседнем доме. Но не вручить письма и, самое главное, упустить мзду – как же такое возможно!

Разрываясь между долгом и жадностью, Глинкин крепко приложил кулаком в дверь и чуть не оборвал звонку хвост. От такого грохота хозяйка, если вздремнула, должна была непременно подскочить. Ничего не произошло. Совсем отчаявшись, Глинкин сбежал с крыльца, выскочил на улицу и приник к средним окнам. Со стороны гостиной шторы были прикрыты, оставляя узкую выемку. Разобрать что-то в полутьме было трудно. Ему показалось, что за столом виднеется силуэт хозяйки. Глинкин так старательно постучал в стекло, что задребезжали рамы.

– Чего тарабанишь, Павлуша? – раздалось у него за спиной.

Глинкин обернулся. Дворник Прокопий, укутанный в серый фартук, для верности опирался на лопату, но шапку приветственно сдвинул набок.

– Анна Васильевна уехала?

Дворник изобразил глубочайшее сомнение.

– Куда ей ехать? Некуда ей ехать… Как известно, в доме своем прибывают…

– Чего же не открывают…

Прокопий перехватил черенок лопаты.

– Эх ты, Павлуша, душа почтовая, ничего не могёте, сейчас я тебе покажу, как надо… – Дворник нетвердым шагом двинулся к воротам, справляясь с качанием земли. Глинкин последовал за ним.

Кое-как, чуть не рухнув лицом в ступеньки, Прокопий забрался на крыльцо, приник плечом к двери и принялся тыкать в нее черенком лопаты.

– Анн Сильна… Почтение мое! Отопрись! – кричал дворник, громко, но уважительно. Презенты на праздники не обходили его стороной.

Наблюдать за бесполезным зрелищем Глинкин больше не желал. Он прикрикнул, чтоб дворник перестал ломать дверь. Держась за поручни, Прокопий кое-как сполз с крыльца.

– Нету… ее… стало быть… в доме… – сообщил он. – Давай мне письма, Павлуша, как придет, ей передам…

На такие глупости Глинки не желал тратить время.

– Беги в участок, – почти приказал он.

Дворник искренне не понял, к чему такие сложности.

– Наверняка что-то случилось… Она должна быть дома, – сказал Глинкин.

– Нет уж, фигушки-дулюшки… В участок ни ногой… Сам иди, коли так надо, – ответил Прокопий, скрывая, что у него с приставом накопились неразрешимые противоречия. Противоречия возвышались неубранными сугробами по всей улице. Да и земля сегодня слишком шаткая.

Прокопий уперся окончательно. Выбор у почтальона был небольшой: или держаться сильно нарушенного порядка, или самому побежать в участок. Хотя у Глинкина не было таких неразрешимых противоречий с приставом, как у дворника, да и городовых знал лично, но лишний раз посещать Арбатский полицейский дом ему не хотелось. Место такое, что лучше обходить стороной.

Глинкин достал дешевые карманные часы, подарок Анны Васильевны на его юбилей. График доставки окончательно сорван. Ну что теперь делать?

4

С точки зрения чиновника, Пушкин вел себя возмутительно. В такой час быть не на службе? Да кто может себе подобное позволить? Пушкин мог. Не из дерзости или высокомерия. А из точного, математического расчета.

Как-то ради чистого научного интереса он собрал в таблицу время происшествий, которые требовали вызова сыскной полиции, то есть те, которые участковый пристав не мог (или не хотел) расследовать сам. Открылась забавная история: преступления укладывались примерно в три временных интервала – утренний, послеобеденный и ночной. Конечно, были отклонения, но допустимые расчетом.

Статистическое наблюдение было столь ярким, что наводило на размышления: видимо, существуют неизвестные ритмы человеческого поведения, которые управляют совершением преступлений. То ли в определенные часы человек более склонен к злодейству и нарушению закона, то ли мы мало что понимаем в окружающем мире.

Таблицы свои Пушкин показал Эфенбаху, предлагая простую мысль: зачем приходить на службу, когда ничего не происходит, не лучше ли чиновникам быть на месте тогда, когда с большей вероятностью можно ожидать вызова. Эфенбах не стал вникать в математические выкладки, потребовал не «мусорить» голову ему, а особенно чиновникам, всякой ерундой и являться в положенный срок. Пушкин согласился, но поступал по-своему. Ближайший «интервал преступлений», как он его назвал, должен был начаться примерно через час. Пушкину оставалось около получаса. Чтобы окончательно не злить Эфенбаха поздним приходом. Появилась мысль, которая требовала немедленного исполнения.

Вместо того чтобы свернуть в Малый Гнездниковский, Пушкин прошел мимо и вышел в Леонтьевский переулок. Почти сразу он нашел багетную и картинную мастерскую Абрамовского, занимавшую часть первого этажа в доме Шкотта. Его встретил приказчик. Пушкин спросил, можно ли заказать небольшие рамки. Приказчик сообщил, что по капризу заказчика они делали рамы для домика кукол. Оставалось только выяснить, какого именно размера гос-подину нужны рамки.

Пушкин вынул блокнот с черной матовой обложкой, который всегда держал при себе. Сняв резинку, державшую блокнот в строгости, он показал карандашный рисунок женской головки. Приказчик взглянул и, как опытный торговец, выразил восхищение рисунку. Действительно, эскиз был неплох. Быть может, с точки зрения настоящих художников, немного простоват, но для сыска, как словесный портрет, исполнен точно. Нарисованную барышню можно узнать, если встретить ненароком. Пушкин не стал благодарить за комплимент, чтобы с него не запросили лишнего, и сообщал, что ему понадобится пять, нет, четыре рамки.

Приказчик спросил, в каком стиле господин желает получить работу: ампир, барокко, официальном, купечес-ком, русском резном, в золоте, в патине, в серебре – багет имелся на любой вкус. Вопрос оказался затруднительным: Пушкин не умел выбирать багет. Он попросил что-нибудь сдержанное и скромное. Приказчик прекрасно понял вкус заказчика и показал образец. Образец был одобрен. Перекинув костяшки на счетах, приказчик назвал, с учетом уступки первому клиенту в году и глубокого уважения, двенадцать рублей за все. Пушкин знал, что его надувают бессовестно и беспощадно. Но торговаться с приказчиком было тоскливо. Он заплатил шесть рублей задатка, почти все, что было в кошельке, и просил изготовить как можно быстрее. Ему было обещано, что мастерская расстарается в два дня. Куда доставить заказ? Проще всего было бы назвать полицейский дом. Но Пушкину не хотелось, чтобы чиновники совали нос, а они сунут, без сомнений, что это за картины ему доставлены. Он сказал, что изволит зайти сам, и попросил нож, чтобы удалить листы из блокнота. Приказчик достал из-под прилавка резак для бумаги с тонким лезвием. Недрогнувшей рукой Пушкин отделил от блокнота четыре страницы. Приказчик принял рисунки и смотрел на них с искренним интересом.

– Какие прелестные барышни, – сказал он, одобрительно кивая. – Чувствуется порода и воспитание… Ваши родственницы?

– Кузины, – ответил Пушкин, чтобы не вдаваться в подробности. Как бы удивился приказчик, если бы узнал, кто на самом деле эти милые создания. Вернее, создание.

Он терпеливо выслушал еще комплименты рисункам, напомнил приказчику обязательно сделать за два дня и вышел на улицу. Вот теперь пора появиться на службе.

Пушкин шел, глядя под ноги. Что было не только следствием задумчивости, но и нежеланием проделать кульбит на льду. Снег на тротуарах смерзся в скользкую корку, а дворникам не до ведер с песком на Святки. Около самого полицейского дома перед ним что-то мелькнуло. Пушкин поднял взгляд, но рядом никого не было. Лишь позади торопливо удалялась женская фигура. Что-то в ней показалось знакомым. Наверняка показалось. Пушкин дал себе слово не путаться бесполезными фантазиями и заняться наконец службой. Хоть и опостылевшей. У входной двери он ощутил в кармане пальто нечто постороннее. Засунув руку, обнаружил продолговатый сверток яркой бумаги, перетянутый накрест бантиком.

– Тетя! – сказал себе Пушкин. Обожаемая родственница любила такие милые розыгрыши: подарить книгу, а главный подарок тихо сунуть в карман. Пушкин вернул его обратно. Наверняка милая безделушка.

5

В большом кабинете обер-полицмейстера было не протолкнуться. Для чего понадобился такой большой сбор, оставалось загадкой. Немного тревожной. Эфенбаху, как невольно опоздавшему, нашлось место у стены. Что было не так уж и плохо. Неизвестно, в каком расположении духа пребывает начальник московской полиции. При любой неизвестности разумнее держаться от него подальше. Михаил Аркадьевич старательно загородился спинами присутствующих.

Воля обер-полицмейстера пригнала приставов всех участков. От сапог и кожаных ремней, собранных в таком изобилии, воздух приобрел излишнюю крепость. Витавший дух во многом укреплялся последствиями праздников, каким каждый пристав был не чужд. По чести, дышать было невозможно. Открыть задраенное на зиму окно никто бы не решился.

Хозяин кабинета полковник Власовский вошел решительным шагом. При его появлении приставы встали, как один, по стойке смирно. Отчего произошло еще большее возмущение воздуха. Даже привыкший к запахам казармы обер-полицмейстер не смог вдохнуть сразу, так мощно разлился полицейский аромат. Он решительно махнул, чтоб приставы садились. После грохота стульев и сабельных ножен воцарилась тишина, какая подобает значительному моменту.

– Други мои, товарищи служивые! – начал Власовский с военно-драматической интонацией.

Этого Эфенбаху было достаточно, чтобы сделать вывод: ничего хорошего ожидать не следует. Обер-полицмейстера наверняка потянуло на спасение Москвы железным кулаком, что случалось довольно регулярно. Тогда вся полиция вставала на уши, искореняя пороки, такие как леность дворников и грязь тротуаров, жадность извозчиков и обман пассажиров, пьяные на улицах, продажа трактирщиками бражки из-под полы и тому подобное. Пороки искоренялись довольно-таки успешно. После чего, когда волна сходила, возвращались обратно. Но обер-полицмейстер считал, что в который раз очистил город. В войнах с пороками сыскной полиции тоже доставалась своя горькая доля.

– Это что же творится в Москве, нашей белокаменной матушке? – продолжал Власовский. Эфенбах невольно приготовился. – До чего докатились? Какие пороки расцвели буйным цветом и поглотили все под собою? Что слышим мы отовсюду? Мы слышим, как колеблются, как шатаются и дрожат нравственные устои нашего общества! Отныне терпеть сего вертепа не до́лжно! Не имеем мы на это права, господа!

Оправдывались худшие ожидания. Кажется, обер-полицмейстер вот-вот объявит войну проституткам. А это будет та еще битва. С заранее известным концом. Но Власовский только набирал обороты.

– К нам взывают матери! В нас ищут защиты жены! Дети вздымают к нам ручонки, моля и стеная: спасите отцов наших, братьев наших и дядьев! Весь город молит и взывает о спасении!

Михаил Аркадьевич даже опечалился: ну точно начнутся облавы по улицам, чего доброго заставит лезть на Сухаревку и Хитровку. А результат: пшик. Ну поймают десяток безбилетных девиц, еще больше напугают бланковых[19], а толку никакого. Как можно обуздать то, что заложено в самой природе мужчины и человека?

– Чего ждут от нас мирные жители? – не унимался Власовский. – Они ждут, что стальной рукой мы вырвем порочный корень заразы – карточную игру!

Это было нечто новое. Приставы переглядывались. Никогда еще обер-полицмейстер Москвы не начинал войну с этим врагом. Да и как с ним бороться?

Игра на деньги официально была разрешена только в Английском клубе (на Тверской в доме Шаблыкина), где собираются сливки московского общества, начиная с самого генерал-губернатора, великого князя Сергея Александровича. В других клубах – дворянском, немецком, русском охотничьем, врачей, велосипедистов, речном яхт-клубе и Московском купеческом собрании – игра формально запрещена. Да вот только клубы получают большую часть дохода не от членских взносов и буфета, а от штрафов, которые игроки платят за то, что садятся за ломберный стол. Причем столы никто и не думает прятать. Что с ними делать? Штурмом прикажете брать? А в частных домах, во дворцах, в особняках, где играют приятельские компании? Ломать двери, врываться и жечь карты?

По чести говоря, играла вся Москва. Чистые господа играли в вист и бостон. Купцы – в стуколку и польский банчок. Все, кто желал – в баккару и «тридцать одно», в «двадцать одно» и фараон, в реверси и креббедж, в флорентин и экарте. Дамы играли в мушку и рамс. Простой народ резался в «свои козыри», «навалку», «горку», «московку», «цыганку», «семь листов или носки», «фофаны», «чухны», «ерошки» и «бабочку». Играли все и везде. При нехватке иных развлечений карты были чуть ли не главным способом убить досуг.

Как это победить?!

Власовский еще только восходил к высотам борьбы за нравственность, а Эфенбах уже знал, чем кончится: будет налет на «мельницу» – воровской игорный дом на углу Цветного с Грачевкой и Малого Колосова переулка. Поймают десяток голодранцев, упекут за решетку, так как штраф им платить нечем, на том и закончится. Главное, чтобы сыску в этом не участвовать.

– Карты и азарт, ими побуждаемый, есть главный жупел безнравственности! – вещал обер-полицмейстер. – Гоните карты из Москвы нашей священной! Гоните этого врага, где только сможете! Никакой пощады картам и картежникам! Очистим Белокаменную от карточного порока!

Приставы слушали, затаив дыхание. Каждый из них уже прикидывал, кого выбрать в жертву, чтобы не обвинили в лености и неисполнении борьбы за нравственность. Приставы хоть и полицейские, но ничто человеческое им не чуждо: и Святки отметить, и в картишки по маленькой поставить. Как же без этого.

Михаил Аркадьевич невольно отметил одну странность: отчего обер-полицмейстер так давит именно на карты? Отчего пылает такой ненавистью только к картам? Вопрос интересный. Ответы на него Эфенбах оставил на потом.

– Надеюсь на вас, господа офицеры и штатские, что отправитесь к себе в участки и, не откладывая, возьметесь чистить Москву от карт, – уже с меньшим жаром вещал Власовский, видимо, выдыхаясь. – Никого не жалейте, никого не выгораживайте, а хватайте и давите карточную нечисть везде, где сможете. Моя вам в том полная поддержка. Жду, господа, от вас докладов с результатами.

Величественным жестом обер-полицмейстер отпустил на вольный воздух и борьбу с картами. Приставы расходились вдохновленными, так сказать. Что же до Эфенбаха, то начальник сыска вдохновился так, что голова его раскалывалась. Как видно, от желания изгнать карты из Москвы. Но для начала он мечтал повстречать кое-кого в сыске…

6

Глинкин так спешил, что, не выбирая дороги, добежал до Столового переулка минут за пять. Арбатский полицейский дом, в котором размещался 1-й участок Арбатской части, имел в своем хозяйстве пожарную каланчу, пожарный гараж с водокачкой, двухэтажный флигель с приемной частью и кабинетом пристава, большую камеру для задержанных и одиночную, дровяной сарай, казарму для городовых, медицинскую, мертвецкую (для тех, кому медицина окончательно помогла) и часовенку. В общем, все, чтобы содержать вверенную часть города в порядке. А не в беспорядке, так сказать.

В приемной части находился помощник пристава подпоручик Трашантый, Никодим Михеевич. Занят он был тем, что с хрустом и брызгами колол сахар. Запыхавшегося почтальона встретил умиротворенным взглядом.

– Что, Павлуша, прибежал, будто почта сгорела? – сказал и сам засмеялся шутке.

– Почта, слава богу, цела, а в доме на Большой Молчановке не открывают.

Кусок сахара разлетелся на обломки. Трашантый смел их в ладонь и отправил в стакан с жидковатым чаем.

– Тоже мне, печаль. Чего всполошился?

– Так ведь дома должна быть…

– Должна! – передразнил он почтальона. – Уехали на Святки к родственникам.

– Не может она уехать, некуда ей, дома должна быть, письма вот ей присланы. – И Глинкин хлопнул по сумке.

Трашантый, уютно отхлебнув чайку, сожмурил глаз:

– Да ты откуда знаешь?

Тут почтальон сообразил, что в спешке забыл сказать главное.

– Анна Васильевна лет пять никуда не ездит, – сказал он. – Сами знаете.

Стакан завис в воздухе и вернулся на стол.

– Анна Васильевна? – переспросил Трашантый.

Почтальон подтвердил: она.

Эту жительницу участка помощник пристава знал прекрасно. Вернее, пристав водил с ней дружеские отношения. Она была далеко не самой богатой дамой, но никогда не забывала преподнести приятный подарок на Рождество и Пасху. Частенько пристав спрашивал ее совета по каким-то особым делам. Такую даму нельзя обойти вниманием. Трашантый потребовал пояснить, что стряслось. Глинкин еще раз повторил: стучал-стучал, не открывает. Даже дворник пробовал. Дело выходило не лучшим образом. Дама пожилая, вдруг сердце прихватило, ей помощь требуется.

– Что же делать? – спросил поручик, как будто не он был полицией.

– Проверить бы, вдруг напасть какая, – предложил Глинкин.

– Да не могу я сам, господина пристава на совещание к обер-полицмейстеру вызвали… Как я без его дозволения…

– А вдруг, бедная, лежит там и умирает без помощи? Что тогда пристав скажет?

Аргумент подействовал. Отставив чай, Трашантый надел форменную шинель, мерлушковую шапку с гербом Москвы, нацепил портупею и крикнул старшему городовому, гревшемуся у печки, чтобы остался в участке за старшего.

…Около дома с эркером было удивительно чисто. Дворник умудрился раскидать сугробы. И встретил помощника пристава, не только с поклоном содрав шапку, но и с более чем осмысленным видом. Минув ворота, Трашантый взбежал на крыльцо. И тут запал его иссяк. Он оглянулся на почтальона.

– Чего ждете-то? – спросил Глинкин, тем ободряя.

Подпоручик дернул за веревку звонка, постучал в дверь, крикнул в замочную скважину. Никакого ответа. Он приказал дворнику, державшемуся на всякий случай подальше, у ворот, принести топор.

Прокопий вернулся шустро, будто на крыльях. Взяв за рукоять, Трашантый примерился, куда бы нанести удар. Он знал, что дверь топором вскрывают, но сам этого никогда не делал.

– Господин подпоручик, вы замочек ковырните, – вовремя посоветовал Глинкин.

– Сам знаю, – буркнул Трашантый и воткнул топор в дверную щель. Потребовалось крепко нажать, чтобы замок крякнул, выворачивая за собой щепки. Помощник пристава отбросил топор и отер руки о полу шинели. Он явно робел.

– Не тяните уже! – не вытерпел почтальон.

Цыкнув на него, Трашантый собрался с духом и распахнул дверь. Сунувшись в прихожую, первым делом громко позвал хозяйку и, не получив ответа, пошел дальше.

– Осмотрительный его благородие, – сказал Прокопий, подойдя к почтальону.

Им жуть как хотелось заглянуть в дверной проем, прикрытый волнами портьеры. Любопытство так и распирало. Но соваться за полицией не посмели. Нагоняй схлопотать недолго. Только они обменялись мнением, что подпоручик что-то задерживается, как Трашантый выскочил на крыльцо, махнул мимо ворот и на улице что есть мочи дал в полицейский свисток несколько раз подряд двойную трель, чтобы его услышали с ближайших постов городовые и прибежали по тревоге.

– Твое ж в колено, – пробормотал дворник, морщась.

Глинкин промолчал, но был целиком согласен: уж попал в переделку, так попал. А все пунктуальность проклятая.

7

Пушкин только успел поздороваться с Лелюхиным и Актаевым, кивнуть Кирьякову, который строчил под диктовку дородного господина, и выложить на стол оба подарка, как в приемное отделение влетел начальник сыска, молнии подобный. Заметив Пушкина, он выставил на него указательный палец и угрожающе произнес: «Ага-гашеньки-га-га!» Как будто этот самый Пушкин собирался спрятаться под стол или залезть на шкаф. Никакого подобного безобразия вышеозначенный чиновник Пушкин не произвел. Напротив, довольно сдержанно произнес:

– Доброе утро, господин статский советник!

Эфенбах фыркнул не хуже загнанной лошади.

– Пушкин! Раздражайший мой! Явился, сокол быстролетный! Марш ко мне в кабинет! Все! Все! – изрек он на повышенных тонах. И, не дожидаясь, улетел сам.

Голова Михаила Аркадьевича раскалывалась. Терпеть больше не мог. Невзирая на чиновников, занимавших места, налил шустовского и, для приличия отвернувшись, закинул в себя из граненой рюмки. После чего медленно выдохнул, ощущая, как облегчение растекается по организму. Ему стало так хорошо, что расхотелось бранить ленивого подчиненного. Если бы только ленивого! Давно бы выгнал в шею. При всей внешней фееричности, Эфенбах был умным и проницательным человеком. Иначе не сделал бы карьеру в полиции. Он прекрасно знал, без кого нельзя обойтись в сыске и кто в самых трудных делах найдет решение. К сожалению, эти бесценные качества собрались в одном ленивце.

Поместив тело в кресло, Эфенбах направил пронзительный, как должно было казаться, взгляд в край стола, за которым расселись его чиновники.

– Пушкин! – провозгласил он излишне восторженно. – Алексей! Есть в каком затаенном месте ваша совесть? Есть она или где?

Пушкин и глазом не моргнул.

– Совесть – понятие ненаучное. Не подлежит вычислению, – ответил он.

– Ах, так вот оно как! – воскликнул Эфенбах, ища поддержки у подчиненных. – В то время как мы, не считая сил и мыслей, трудимся над сворой дел, вы, раздражайший мой, изволите сны давить…

Кирьяков усиленно кивнул, поддерживая порыв начальника.

– Я докладывал вам расчет отрезков дня, когда вероятно наступление событий, – сказал Пушкин. – Исходя из статистической закономерности. И теории вероятности. Тогда имеет смысл приходить на службу. Сидеть с утра пораньше не вижу смысла.

– Это мы бездельничаем? – обиделся Михаил Аркадьевич, потому что ему совсем расхотелось устраивать побоище. – А вот Кирьяков уже отнял заявление от купца Икалова.

– Икова, – поправил Кирьяков.

– Да, чтоб его! Что скажете, Пушкин?

– Не дело, а наверняка жалоба, – сказал Пушкин, разглядывая стену фотографий за спиной Эфенбаха. – Было бы дело, Леонид Андреевич спихнул бы его Акаеву или Лелюхину.

Кирьяков выразительно насупился.

– Это даже обидно… – начал он, но был остановлен взмахом руки начальника.

Не хватало еще свару чиновников разнимать.

Эфенбах пребывал в задумчивости. Все ждали, чем это кончится.

– Как соловья ни корми, а волком завоешь, – наконец изрек Михаил Аркадьевич, глянув на свое воинство. – Нам объявили войну…

– Что?! Опять турки? – поразился Лелюхин…

– Какие турки! Не нам… то есть… но мы… объявили войну!

– Кому, туркам?!

– Да что вам, Василий Яковлевич, турки сделали? Оставьте их на покое!.. Хуже, господа, хуже, будем мы воевать за нравственность!

– Что, опять девок с бульвара гонять? – взвился Лелюхин. – Увольте, сыт уже, прошу покорно…

Надо сказать, что в последнюю войну за нравственность, которую обер-полицмейстер затевал сразу после праздников, Лелюхин был на переднем крае. После чего ходил с пластырем на лице.

Эфенбах погрозил ему пальцем.

– Карты, раздражайшие мои, каленым железом выметать будем…

Кирьяков издал невольный свист: дескать, ну, приехали…

Лелюхин, как человек куда более опытный и приземленный, знал, что в таких неприятностях надо подходить с предметной стороны.

– Кого прикажете выметать, Михаил Аркадьевич? – спросил он, подразумевая, что список игорных мест прекрасно известен. Тем более что каждый чиновник сыска в них наведывался. За исключением Пушкина. Все знали, что садиться с ним за стол или пускать его за сукно нельзя: обыгрывал безо всякого шулерства, считая карты. Все-таки математическое образование имеет внезапную полезность. А могло бы стать твердым заработком. Только Пушкин был к картам равнодушен.

– Может, подождать и само обойдется? – спросил Актаев. И засмущался. На молодого чиновника глянули с укоризной: не понимает, что такое начальственное объявление войны. Тут как хочешь, а подай жертвы.

Началось бурное обсуждение, кого выбрать, чтобы не обиделись и не перестали пускать играть. Пушкин не принимал участия в дискуссии, откровенно зевая. Спор был жарким. Каждый из чиновников предлагал место, в котором проигрался. Эфенбаха не устраивало ни одно. Как вдруг Кирьяков попросил внимания.

– Господа, а что, если нам накрыть рулетку?

Мысль была столь свежа, что все задумались. Даже Пушкин, который представил, что тетушка обидится смертельно, не испытав забытое волнение игры. Но промолчал.

– В просачок попал, раздражайший мой, – наконец сказал Эфенбах. – Настрого велено картишки извести. И никак иначе.

Спор начался с прежней силой. Пушкин пожалел, что так рано пришел на службу. Но тут в дверь робко постучали. Эфенбах, всегда чутко слышащий, что происходит, крикнул, чтобы входили.

Дыша морозом и туманами, вырос городовой. Приняв стойку смирно, он передал вызов 1-го участка Арбатской части прислать кого-нибудь от сыска. Лично проводит на место происшествия.

Пушкин взглянул на каминные часы, что мерзли у Эфенбаха на подоконнике: статистика не подвела. Наступил «преступный час». Теория вероятности непобедима.

Он встал.

– Михаил Аркадьевич, позвольте приму дело?

Не хотел Эфенбах отпускать Пушкина, в присутствии которого ему было как-то спокойно, на первое дело в году, но отправлять Лелюхина или Кирьякова, а тем более Актаева, и подавно нельзя. Начальник сыска знал: как проведешь первое дело, так и будет. Весь год. А надо бы, чтобы было хорошо. И он дал позволение.

Пушкин спросил городового: по какому адресу происшествие? Оказалось, почти рядом, на Большой Молчановке. Легче пешком дойти.

8

Кто сказал, что мороз вреден женщинам? Дама была так румяна, так свежа, так озорна, что нельзя было не оглянуться ей вслед. Все оглядывались. Мужчины, разумеется. Дамы тоже, но с иным затаенным намерением – разгадать, что в ней такого, привлекающего внимание. Ни беличья шапочка, ни беличий полушубок, ни муфта, ни теплая юбка английской шерсти не были чем-то особенным, чего нельзя найти в модных магазинах на Кузнецком Мосту. Фигурка ее была довольно мила, но строгий ценитель нашел бы в ней недочеты. Лицо миленькое, да только милыми барышнями Москву не удивишь, своих девать некуда, замуж не выдать.

Что же притягивало к ней взгляды? Она пролетала так быстро, что прочим дамам на Тверской улице оставалось одно объяснение: наверняка француженка, умеют они, парижанки всякие, выпускать невидимую пыльцу вроде волшебной. Простая мысль, что барышня, хоть и приезжая, это сразу заметно, счастлива московским морозцем, солнечным утром и вообще святочной Москвой, так что счастье светится в ней магнетизмом, никому не приходила на ум.

Оставляя шлейф взглядов до самого конца улицы, дама вошла в гостиницу «Лоскутную», возвышавшуюся над Тверской и Лоскутным переулком затейливым резным ларцом, будто выпрыгнувшим из русской сказки. С фигурными наличниками на окнах, с коньками на крыше, покрытой разноцветными плашками «в шашечку», с чугунными колоннами у входа, державшими чугунный балкон во весь этаж. Главный, угловой корпус из особого красного кирпича с вставками рисованных изразцов. Гостиница была старой, уютной, добронравной, но совсем не дешевой, далеко не каждому по карману. Оно и понятно: в двух шагах от Красной площади, где открыли Верхние торговые ряды[20]. Удобно за покупками ходить.

Между тем дама оставила шубку в гардеробе ресторана и вошла в зал. Ресторан «Лоскутной» давно соперничал с рестораном «Славянского базара». Пока в соревновании побеждал последний. Постояльцы гостиницы, конечно, спускались из номеров, а сторонних гостей за столиками было немного. Официант подошел к ней, поздоровался, назвав мадемуазель Бланш, и усадил за столик, какой предпочитала. Она выбирала место, с которого видела всех, оставаясь не слишком заметной. Привлекать всеобщее внимание ей не всегда было нужно. Официант принял заказ на легкий завтрак и обещал вернуться стремительно.

Бланш огляделась. И сразу заметила нечто странное. По проходу между столиков двигалась барышня в вульгарном платье с неприлично большим для утра декольте, с густо наведенными бровями и яркой помадой. Вид канарейки должен привлекать внимание. Чего она наверняка добивалась. Редкие посетители удостаивали ее взглядом, но и не более. Канарейка остановилась около столика, за которым завтракали две барышни, и стала вертеть головой, как будто потерялась или ищет кого-то. Видимо, не найдя знакомого, быстрым шагом двинулась к гардеробу.

Бланш оказалась там чуть раньше. Двинувшись наперерез Канарейке, резким движением ударила ее по кисти руки и подхватила выпавший ридикюль. От боли и удивления Канарейка выпучила глаза, но Бланш прошла мимо, головы не повернув. Как будто разукрашенная девица презрения не стоила. Не раскрывая, она ощупала быстро содержимое: платочек, ключ от номера, две бумажки, наверняка купюры, крохотный блокнотик барышни, аптечный пузырек с каплями. Все самое необходимое.

Войдя в зал, Бланш направилась к столику, за которым завтракали девушки. Одна из них уже заглядывала под стол и вокруг стула, на котором сидела.

– Мадемуазель, это не вы обронили? – сказал Бланш, протягивая ридикюль.

Барышня поспешно встала.

– Благодарю вас, мадам. – Она взяла ридикюль, как великую драгоценность. – Не понимаю, куда он делся.

– Присоединяюсь к благодарности, – сказала ее спутница, оставаясь за столом.

– Не стоит благодарить, мои милые… Будьте внимательны с вещами. В Москве может всякое случиться, – сказала Бланш и чуть сощурилась, как будто плохо видела. – Позвольте, так я вас знаю… Вы же были на рулетке прошлой ночью? А ну, признавайтесь, очаровательные проказницы!

Барышни переглянулись, обменявшись одним им ведомым знаком, и засмеялись.

– Только не выдавайте нас, – попросила та, что оставалась за столом.

– И в мыслях нет, милые! У каждой мадемуазель должен быть свой маленький секретик. Так давайте знакомиться и дружить! – Бланш протянула им руки.

Барышни были счастливы найти новую знакомую. Тем более такую милую и эффектную даму. И даже не слишком старую. Хотя, конечно, три-четыре года разницы для юной барышни, тем более незамужней, – огромный срок. Как вечность.

Бланш первой назвала себя, признав, что гостит в Москве без особых причин, остановившись в «Лоскутной». Настал черед подруг.

Настасья Андреевна Тимашева представилась дочерью тверского помещика. Бланш оценила ее модное и дорогое платье явно заграничного пошива: светлое, с кустовыми розочками по полю и пышными воланами на плечиках. У подруги, прозевавшей ридикюль, платье было куда проще, черное, но тоже от хорошей модистки. Она скромно назвала себя Прасковьей. Девушки были свежи, от них веяло молодостью и заграничным флером, не успевшим замерзнуть российской зимой. Бланш сразу поняла, кто хозяйка, а кто компаньонка, если не прислуга. Это так просто: одна держит спину прямо, другая скромно опускает глаза. У Настасьи сделана утренняя прическа, Прасковья туго стянула волосы в косичку. Да и характеры совсем разные: у одной повелительный, у другой покоряемый. Такие еще дети, что их можно читать, как открытую книгу.

Завязался милый дамский разговор ни о чем. Настасья рассказала, что вынуждена возвращаться домой, чего ей совсем не хочется. А в Москве они проездом с разрешения папеньки. Чтобы отпраздновать Святки в столице, а потом уж окунуться в грусть и скуку провинции. Бланш подумала, что для Настасьи это, быть может, последний глоток свободы: папенька наверняка уже заготовил женишка, сынка соседнего помещика.

– А что вы делали на рулетке? – спросила она, подмигнув.

Настасья взглянула на Прасковью, будто давая ей слово.

– Будучи в Висбадене, заходили иногда в казино, – начала она не совсем уверенно. – Конечно, вместе с дядюшкой, пока он был жив…

– Да, мы путешествовали с моим дядей, – поправила Настасья.

– Наблюдали за игрой… Нам стало любопытно, как устроена рулетка в Москве…

– Кажется, вы делали ставки? – обратилась Бланш к ней.

Прасковья совсем потупилась.

– Да… Совсем немного… Я проиграла…

Бланш погладила ее по руке.

– В этом нет ничего страшного. Если чуть-чуть. А вы, Настасья, отчего не ставили?

Барышня улыбнулась.

– Мне нельзя.

– Нельзя играть на рулетке? – удивилась Бланш. – Разве какая болезнь запрещает?

– Дала слово папеньке никогда не играть…

Бланш изобразила удивление.

– О, как это прекрасно, Настасья! Барышня в таком юном возрасте – и умеет справляться с эмоциями. Завидую вам, моя дорогая…

Настасья была так довольна комплиментом, что покраснела.

– Но ведь желание сильно?

– Слово Тимашевой сильнее, – гордо ответила Настасья, чем окончательно сразила Бланш. – Довольствуюсь тем, что смотрю за игрой Прасковьи. Мне достаточно такого волнения игры.

– Вы редкая, изумительная девушка! – только и могла сказать Бланш. – Примите мои поздравления… Знаете что? Предлагаю мою компанию сегодня вечером. Позволим себе маленькую шалость на рулетке. Вы не против?

Настасья с восторгом приняла предложение. Договорились, что Бланш зайдет за ними в номер, чтобы поехать вместе. Ближе к девяти вечера. Прасковья покорно молчала.

9

Городовой проводил до одноэтажного дома в шесть окон с мезонином и остался у ворот в компании товарища из участка. Пушкин поднялся на невысокое крыльцо и зашел в прихожую. Там ощущался запах, который невозможно ни с чем спутать. Морозный воздух, что напустила полиция, не смог его выстудить.

– Пушкин? А вы что здесь делаете? – раздался не слишком приветливый голос.

Перегораживая проход в большую гостиную, пристав Нефедьев не считал нужным скрывать, что гостю вовсе не рад. Откуда высунулся его помощник Трашантый.

– Простите, Игорь Львович, я сыск вызвал… Без вас немного растерялся.

Нефедьев поморщился: не успел еще совещание у обер-полицмейстера переварить, а тут новая закавыка.

– Тогда сам перед господином Пушкиным оправдывайся, – заявил он.

Подпоручик начал лепетать извинения за пустое беспокойство, но Пушкин их прервал.

– Вызов сделан, на место происшествия прибыл, вводите в обстоятельства, – потребовал он. Совсем не из желания заниматься пустяковым делом. С большим удовольствием он бы поленился. Пушкину совсем не хотелось возвращаться в Гнездниковский, где строилась планы войны с картами, что могло занять весь день. А так был законный повод отсутствовать. Да, математика наука честная, но хитрить по-умному учит. Только знать об этом не полагается никому.

Пристав только рукой махнул: раз желаете тратить время зря – ваше дело. Мешать не посмеем. Хотя не счел нужным посторониться. Пушкину была видна часть гостиной. Он спросил, что случилось.

– Анна Васильевна наша скончалась, – ответил Нефедьев. Намекая, что сыску тут делать нечего.

Пушкин не имел чести знать Анну Васильевну. Мало ли Анн Васильевн в Москве водится. Всех не сосчитать.

– Терновская Анна Васильевна, – сказал пристав таким тоном, будто не знать эту даму было верхом неприличия.

Приличия порой чужды сыску. Все еще сдерживаемый в прихожей, что пристава не смущало, Пушкин попросил рассказать о погибшей.

– Наша милая Анна Васильевна, такая мудрая и рассудительная, добрая, отзывчивая, жила в своем доме, вот в этом, где и скончалась, – повторил Нефедьев вердикт, коварное слово «погибшая» игнорируя. – Чудесная была женщина. Нам будет ее не хватать. Чистая душа…

Если пристав с такой теплотой отзывается о почившей даме, то не надо питать иллюзий, что между ними были дела сердечные. Хотя нельзя исключать. Скорее всего, Нефедьева печалит потеря коммерческой выгоды, какую приносят приставу местные купцы. Вот только по размеру дома и виду прихожей трудно предположить, что Терновская была купчихой.

– Имела торговлю или домовладение? – спросил Пушкин.

– Нет, жила с капитала.

Московских рантье, которых становилось все больше, приставы еще не научились «обстригать». Неужели в самом деле Нефедьев к ней не равнодушен?

Пушкину надоело, что его держат в прихожей, как посыльного, он попросил пройти. Нефедьев подвинулся с большой неохотой.

В гостиной замерло время. Именно так обставлять квартиру диктовала мода шестидесятых годов. Много плюша, много горшков с цветами, вышитые салфетки, тяжелые шторы на окнах, массивный буфет размером с домик путевого смотрителя, множество фотографий и картин на стенах. Пушкин невольно обратил внимание на старый багет рам. Из общего стиля выделялся новый рабочий столик с многоярусной этажеркой, отделения которой были плотно забиты бумагой и конвертами. Причем из них торчали разноцветные закладки. Как в системном каталоге библиотеки.

Посреди гостиной, на ковре, в котором с трудом можно узнать персидское плетение, стоял круглый обеденный стол, покрытый чистой скатертью. На нем стояли чайный набор и небольшой, на два чайника, серебряный самовар.

Люстра, давно завязанная в кокон беленой холстиной. В середине стола – массивный подсвечник на пять свечей, оплывших до огарков и по виду напоминавших жирные ватрушки. За столом – четыре стула старой московской работы. Два плотно задвинуты под стол, один повернут к нему спиной. На последнем располагалась дама. Голова ее была закинута назад так, что лицо смотрело в потолок.

Из вежливости, какая и сыску не чужда, Пушкин спросил разрешения осмотреть. Трашантый, занятый описанием места, предоставил полную свободу. Ему хватало походной конторки. Пристав сменил диспозицию, оперся о дверной косяк, наблюдая за тем, как чиновник сует нос куда не следует.

Демонстративно заложив руки за спину, Пушкин подошел к жертве, как он упрямо, но про себя называл тело. Глаза Терновской были открыты. Лицо замерло в спокойствии. Только рот широко раскрыт. На вид ей было не менее пятидесяти лет. Дама, так почитаемая приставом, имела дурной, почти нездоровый цвет кожи, плохо уложенную прическу. Черты лица ее были скорее грубыми, простоватыми, а сама она явно страдала ожирением. То есть была чрезвычайно массивной дамой. Что в Москве не считается недостатком.

Пушкин обошел стул и встал с другой стороны. Отсюда было видно, что голова немного повернута к левому плечу, а левая рука свободно свешивается до пола. Рядом с ближней ножкой стула лежала чайная чашечка. Кузнецовский фарфор не выдержал удара об пол и раскололся.

Пристав никак не хотел идти на зов сыска, пока Пушкин настоятельно не попросил пояснить одну мелочь. Всем видом показывая, что ему это не нужно, Нефедьев подошел к мертвому телу. Уже заранее готовясь отбивать любые мелочи.

– Дом был заперт? – последовал вопрос.

Пристав признал незыблемый факт.

– Терновская жила одна?

И это невозможно было отрицать.

– Почему на столе две чашки и вазочки с вареньем?

Нефедьев хотел было с ходу объяснить этот простейший факт, но у него не вышло. Он только пробурчал что-то невнятное.

– У нее кто-то был накануне смерти, – не спросил, а припечатал Пушкин.

– Если и был, то ушел. Дверь-то она сама закрыла…

– Откуда вам это известно?

– Так ведь дверь Трашантый взломал! – возмутился Нефедьев.

– Откуда известно, что дверь закрыла Терновская? Был ключ с обратной стороны?

Вопрос сильно не понравился приставу. Не до двери было, когда умершую нашли, ясно же должно быть. Что Нефедьев напрямик и высказал.

Пушкин не поленился сходить в прихожую и проверить. Вернувшись, он сообщил, что ключа в замочной скважине нет.

– Так сунула куда-нибудь, – поспешил пристав, чтобы не получить вопрос: «Где ключ?»

– Ключ искали? – спросил Пушкин.

В ответ получил сопение Нефедьева и его помощника. Значит, не искали.

– Сделаем предположение, что ключ забрал тот, кто запер дверь…

Вот тут уж пристав не спустил.

– Не надо такого предполагать, – строго потребовал он. – Доктор наш участковый осмотрел тело и сделал окончательный вывод: естественная смерть.

– Какую причину поставил доктор, не произведя осмотр тела?

Вопрос совсем разозлил пристава. Потому что был правдой: доктор Преображенский заявился, глянул и сообщил, что дама умерла от ожирения сердца. С таким весом и в таких летах дело обычное. Съела на праздники лишнего – и готово. Нефедьеву пришлось заявить, что доктор знал покойную давно, а его заключение верное, потому что правильное.

– Время смерти поставлено – более суток назад? – спросил Пушкин, чтобы не давить на мозоль.

– Именно так. В ночь на первое января… Вам откуда известно?

– Свечи догорели до конца. Тот, кто уходил из дома, не погасил их.

– Да с чего вы взяли, что у нее кто-то был? – не сдавался пристав.

– Игорь Львович, в таком случае поясните мне другую странность: чашка Терновской стоит перед ней. Почему другая чашка, разбитая, у ножки ее стула? Если она закрыла дверь сама, неужели оставила битое стекло? Квартира говорит, что Терновская держалась порядка.

Нефедьев глянул на разбитую чашку, на Трашантого, который замер над походной конторкой, и не нашелся, что ответить. Зато наверняка теперь знал, что нельзя было сыск подпускать. Простое дело начало принимать дурной оборот.

– Может, Анна Васильевна взяла чашку, ей стало плохо, вот чашка из рук и выскользнула…

Трашантый поддержал догадливость пристава одобрительным хмыканьем.

– Нет, не могла.

– Вам-то откуда знать?

– Если бы Терновская выронила чашку, она бы не разбилась: слишком низко. Об этом говорит положение руки. Да и чашка разбита немного дальше, чем должна была…

Пристав уже плохо сдерживал раздражение: да какие руки, чашки, огарки? Все ясно как белый день…

– Что вы хотите сказать, господин Пушкин?

– Я – ничего. Факты говорят, что смерть эта мало похожа на естественную.

– А на какую же?! – воскликнул Нефедьев. – Убили, что ли, по-вашему? Да кому это нужно! Анна Васильевна – милейшая женщина, мухи не обидит. Ну допустим, кто-то хотел лишить ее жизни. Так подкарауль в саду, тюкни по голове, и конец даме… Никаких следов, никаких разбитых чашек… Что же, думаете, отравили, что ли?

Пушкин понюхал чашку, оставшуюся на столе. Чайный осадок с чаинками почти высох. Немногие, очень немногие яды оставляют характерный запах. Чашка пахла чаем. Определить без химической экспертизы, было ли в ней что-то еще, кроме танина, невозможно. И вскрытия тела, конечно. Что Пушкин предложил приставу. И получил решительный отказ: нет существенных причин вскрывать Анну Васильевну. Нефедьев мог бы еще добавить: раз не убийство, то дело ведет участок, и соваться сыску с советами незачем. Такой аргумент он приберег на крайний случай.

Упертость пристава не сильно удивляла. Зачем участку лишнее убийство? Совершенно незачем. Эту нехитрую логику Пушкин давно выучил. Вот только у него не было серьезной улики, чтобы заставить сделать по-своему. Он еще раз глянул на разбитую посуду и присел перед телом на корточки.

Пристав категорически не понял, что вытворяет чиновник сыска. А Пушкин разглядывал платье чуть ниже левой груди Терновской.

– Господин Нефедьев, прошу взглянуть сюда…

Скорее заинтригованный, чем напуганный, пристав присел рядом с ним. Указательный палец Пушкина направлял его взгляд.

– Видите?

По чести, Игорь Львович не видел ничего.

– Смотрите внимательно на платье – коричневое пятно на нем скрывается.

Стоило немного напрячь зрение, как пристав заметил: на материале расплылось крохотное бурое пятнышко. Вокруг еле заметной рваной дырочки. Как раз в области сердца.

– Это что же такое? – вырвалось у него.

Пушкин поднялся и отряхнул руки, будто запачкался.

– Должно установить вскрытие, – сказал он. – Дело переводится в разряд насильственной смерти.

Что означало не только начало проблем пристава, но и юрисдикцию сыска. Теперь от него вот так запросто не отмахнешься.

– С протоколом как быть? – спросил Трашантый, глубоко печальный. Помощник знал, что теперь пристав с него спросит за вызов сыска.

– Оформляйте новый, по месту совершенного преступления, – ответил Пушкин. – Заодно поищите ключ от дома, господин подпоручик… А кто тело нашел?

Уязвленный Нефедьев отвечать не желал. Пришлось отдуваться Трашантому.

– Почтальон тревогу поднял, Анна Васильевна ему не открыла.

– Где его найти?

– Сидит в участке, – застенчиво сказал подпоручик. – Я его на всякий случай с городовым под арест отправил.

Похвалив столь полезное усердие, Пушкин обернулся к приставу.

– Игорь Львович, дозволите свидетеля в участке допросить или в сыскную вести?

Выбора не осталось. Уж лучше пусть под присмотром допрос будет. Еще наплетет почтальон неизвестно что… Пристав пригласил Пушкина в Арбатский дом. Без радушия, но уж как есть…

10

Воздух был чист и свеж, как ее мысли. Мадемуазель Бланш вышла из «Лоскутной» в чудесном настроении. Новые знакомые, милые девочки, казались беззащитными перед опасностями большого города. Надо не иметь сердца, чтобы не опекать их и не присмотреть за их шалостями на рулетке. Сердце у мадемуазель Бланш было. И в нем уже созрел план, который она видела во всех подробностях.

Для успеха плана нужно было устроить небольшой маскарад, чтобы произвести нужный эффект. Она выбирала, в каком образе предстать: убогой старушки или негритянки – или выдумать нечто совсем неожиданное. Ей хотелось, чтобы человек, ради которого затевается игра, по-настоящему удивился. Поменять платье и прическу – бесполезно. Он узнает в кокошнике или под маской. Нужно совсем измениться, чтобы шалость удалась. Бланш подумала: а не предстать ли в мужском обличье? Но тут возникала сложность: с ее комплекцией сыграть купца с бородой будет тяжело – столько подушек придется навесить, а без бороды, модным денди с усиками – наверняка будет раскрыта сразу.

И тут пришла замечательная мысль: переодеться в ямщика. Дескать, прислали по важному делу с санями. Грубый голос получится, а под бородой и зипуном узнать будет невозможно. Она уже представила, как объект розыгрыша садится, как она везет его на край Москвы, да хоть к «Яру», а там…

Там должно случиться веселое разоблачение и что-то хорошее, о чем она давно мечтала. Фантазия с ямщиком понравилась еще потому, что будет достойным ответом на одно происшествие, которое Бланш простила, но забыть не могла. Происшествие, которое устроил ей почти две недели назад этот самовлюбленный господин. Ради которого она так старается.

Бланш стала думать, у кого в Ямской слободе лучше одолжить сани и одежку, как ее больно дернули за локоть. Она резко повернулась, чтобы ответить, но девица успела отскочить. Поверх платья нацепила овчинную шубку с шапочкой, на которой болталась вуаль и развевалось чье-то яркое перо.

– Ты кто такая будешь? – спросила она. Губы в красном зло кривились.

Бланш смерила ее беспощадно-женским взглядом.

– А тебе какая нужда, курица крашеная?

Девица плюнула под ноги.

– Я Катя Гузова, меня все знают, а ты что за краля?

– Мадемуазель Бланш, – ответила она, зная, что это легко выяснить у портье.

Гузова недобро ухмыльнулась.

– Ишь ты… Мадемуазель… Бланш… Сдается мне, что не такая ты, как себя показываешь… Музыку знаешь?[21]

Бланш вдохнула холодный чистый воздух Тверской.

– Чтоб ноги твоей, Катя, в «Лоскутной» не было. Пока я здесь…

Такой наглости Гузова стерпеть не могла, уперла руки в боки, как перед дракой. Дракой женской, кровавой и беспощадной. Где летят перья, букли и слезы.

– И как ты мне запретишь, тщедушная?

– Еще раз увижу, что в ресторане промышляешь, лохань порву[22].

Тут уж Гузова заулыбалась.

– Вон как запела. Под мамзель наряжаешься, а, гляжу, нашенских кровей…

Бланш так резко шагнула к ней, что Гузова чуть не полетела в снег, попятившись.

– Ни ваша, ни наша, ничья, – тихо проговорила она. – Запомни это, Катя, и заруби на своем носике… Пока он цел.

Гузова невольно смахнула с носа морозную капельку.

– Жалостливая, что ль? – уже без вызова спросила она. – Дур этих пожалела, клеить[23] помешала…

– Совести у тебя, Катя, нет ни на грош. Они же дети, цыплята домашние. На кого руку подняла?

– У тебя-то совести, погляжу, целые закрома… Ладно, некогда мне с тобой лясы точить, такой сказ тебе будет: еще раз сунешься, запишут[24] тебя так, что охнуть не успеешь. Поняла, мамзель?

Девка наглая и самоуверенная. У нее наверняка есть дружок-покровитель с ножиком, у которого разговор короткий. Бланш это знала. Но помада на губах Кати горела так вызывающе, что удержаться было невозможно.

– Значит, будет другой сюрприз, – проговорила она.

И пока Гузова пыталась понять, чем ей угрожают, Бланш быстро шагнула к ней и нанесла короткий удар в известную точку под вздохом, от которого нет спасения. Был бы жулик[25], Кате пришел бы конец неминуемый. А так она не могла ни вздохнуть, ни охнуть, по-рыбьи таращила глаза и повалилась на руки Бланш. Удару этому, простому и коварному, обучил ее когда-то давно тихий господин, имя которого она старательно забыла. Но не забыла прием. В который раз выручил на крутых поворотах жизни.

Было неудобно и тяжело, но мадемуазель сумела свистнуть так, что прибежал городовой. Она что-то прошептала ему на ухо. После чего изумленный постовой принял у нее мягкое тело Кати и держал, пока Бланш не поймала извозчика. Городовой помог погрузить Гузову в пролетку и отправился вместе с ней, куда было сказано. Мужчинами, хоть в форме, хоть в статском, управлять Бланш умела.

11

Чувство глубокой обиды и бескрайней несправедливости переполняло Глинкина. Вместо того чтобы благодарность выразить, его, как преступника, под конвоем отправили в участок. И держат, словно арестанта. А писем половина адресов не дождалась. Думают, запил Глинкин, валяется в сугробе. Никто не поверит, что честный почтальон поплатился за щепетильность.

Обхватив сумку, Глинкин сидел на лавке для посетителей и даже отказался от чая, который ему по доброте душевной предложил городовой. Почтальон решил, что рта не откроет, пока пристав лично перед ним не извинится.

Стоило только помянуть пристава, как он явился. Не один, с моложавым господином, которого Глинкин не знал. Господин этот подхватил венский стул, поставил напротив, уселся и снял шляпу. Нефедьев держался позади него.

– Господин Глинкин, – сказал Пушкин строго официальным тоном. – От имени сыскной полиции Москвы приношу вам благодарность за проявленную расторопность. Если бы не ваши старания, тело бедной мадам Терновской еще долго бы не нашли… Благодарю вас…

Глинкину протянул руку. От такого уважения властей почтальон воспрянул духом и крепко пожал протянутую ладонь. Чем пристав был крайне недоволен: подобного либерального заигрывания с народом не одобрял. Народ должен знать, что власть – это кнут и кулак. А более народу знать не полагается. Так было, так есть и так будет. На том стоит полицейское государство. Крепко стоит, не своротишь…

– Позволите несколько вопросов по существу?

Теперь Глинкин готов был отвечать на любые вопросы, все одно график разноски безвозвратно погиб.

– Почему вы были уверены, что мадам Терновская дома?

– Как же иначе? – удивился почтальон. – Почитай, каждый день к ней захожу. В одно время по маршруту…

– Вчера заходили?

– Никак невозможно. Новый год, праздник, в почтово-телеграфной конторе день неприсутственный. Накопленную корреспонденцию сегодня разношу…

– Мадам Терновская много писем получает?

– Бывает, по три, а то и четыре за день. Да и сама корреспонденцию шлет. – Тут Глинкин осекся: не проболтаться бы про свой заработок.

Пушкин понял, что почтальон имеет небольшой интерес с этих писем: самый веский аргумент, чтобы поднять тревогу.

– Откуда она получала письма?

Почтальон уважительно присвистнул.

– Да уж множество мест. Из Лондона, из Парижа, даже из Нового Йорка в Америке. Также из европейских городов: Висбаден, Гамбург, Монте-Карло… Почитай, весь Всемирный почтовый союз. Таких марок навидался, доложу вам, редкая коллекция могла быть собрана…

– Сегодняшние письма при вас?

Глинкин выразительно похлопал по упитанному боку сумки.

– Здесь они, куда деться.

– Покажите…

Просьба была не так чтобы возможной. Глинкин покосился на пристава: дескать, как поступить, ваше благородие? В ответ получил равнодушную мину: делай как знаешь… Ничего не оставалось, как вынуть два письма. На одном адресом отправления значился Висбаден, на другом – княжество Монако. Глинкин уже протянул руку, чтобы получить их обратно, как вдруг Пушкин сорвал с конверта боковую полоску и вытряс содержимое.

Почтальон потерял дар речи. Да что же это за беззаконие… Что он теперь в конторе скажет, когда вернет недоставленные и вскрытые письма?

Пушкин раскрыл письмо. Все листки состояли из ровных столбцов цифр, написанных черными и красными чернилами. Пристав разглядывал их через плечо.

– Это что же такое, позвольте знать? – спросил он.

– К вам вопрос, господин Нефедьев, – ответил Пушкин, вскрывая другое письмо, пока Глинкин не опомнился; в нем оказались подобные записи. – Вы же с Анной Васильевной в дружеских отношениях. Доложите, чем она занималась, отчего получала из заграничных государств письма со столбиками цифр.

Тут пристава осенило, на что намекает чиновник сыска: уж не военный ли это шифр. Уж не шпионское ли послание?! Или революционерка? Выходит, проглядел у себя под носом такое, за что головы с погонами не сносить…

– Да нет, не может быть, чтоб Анна Васильевна… – начал он.

Пушкин сложил листки и с конвертами сунул Глинкину.

– Все может быть, господин пристав. Теория вероятности этого не отрицает…

– Господин Пушкин… Алексей Сергеевич… Вы уж не того, дорогой мой… – залепетал Нефедьев, вдруг обратившись в ягненка. Он понимал, что теперь жизнь его и карьера в руках этого непонятного человека. Говорят, он и подарков не берет, и не женат, и детей нет, из математиков в полицию пришел, к деньгам равнодушен, лентяй, каких свет не видывал. Как к такому подход найти, если, в самом деле, беда случилась…

– Мне надо вернуться в особняк, – сказал Пушкин, вставая и относя стул.

– Конечно-конечно! Вас проводить? – заторопился пристав.

Про Глинкина, так и сидевшего с ошметками писем, совершенно забыли.

Почтальон пребывал в глухом недоумении. Как жить дальше, если у него на глазах полиция совершила святотатство: вскрыла корреспонденцию? Хотя ведь взрослый мужчина, должен знать, что в обеих столицах на почтамтах никуда не делись «черные кабинеты», в которых бережно вскрывают над паром и читают любые письма, кажущиеся подозрительными. Особенно из заграницы. Но такое уж свойство человека: одно дело слышать слухи, другое – увидеть собственными глазами.

Пушкин еще не успел нацепить шляпу, а в участок вошел моложавый господин, одетый так, чтобы всем было ясно: мода для него не пустой звук, а смысл жизни. Невысокого роста, щуплый, с тончайшими усиками, походил он на начинающего жиголо. Брезгливо оглядев приемную часть, юноша спросил, где может видеть пристава. Нефедьев был тут как тут.

– Что вам угодно? – спросил вполне вежливо. – С кем имею честь?

– Позвольте представиться, Фудель Алексей Иванович, – сказал посетитель, снимая с поклоном наимоднейшую шляпу. – Племянник госпожи Терновской к вашим услугам…

Тут уж Пушкин снял шляпу, передумав уходить.

– Чем могу служить? – проговорил Нефедьев, поглядывая на чиновника сыска: дескать, правильно ли себя ведет?

– Дело деликатного характера, – ответил Фудель.

– Тогда прошу ко мне. – И пристав гостеприимно указал на лестницу.

Кабинет пристава 1-го участка Арбатской части, как и тридцать девять кабинетов других приставов Москвы, был обставлен под одну гребенку. Включая портреты царствующих особ над креслом у рабочего стола. Фуделю здесь явно не понравилось. А особенно не понравилось, что за ними увязался некто в черном.

– Позволю напомнить: дело деликатное, – сказал он.

– Это господин Пушкин, наш добрый друг из сыскной полиции, – ласково сообщил пристав, не зная, может ли теперь сесть в свое кресло. – От него никаких секретов, а только помощь и участие.

Фудель пожал плечиками: раз вам так угодно…

– Так что стряслось-то? – напомнил Нефедьев.

Бросив шляпу на приставной столик, Фудель вальяжно уселся.

– Дело в том, господа, что я пришел просить защиты и охраны для моей тетушки Анны Васильевны.

– Что с ней случилось? – опережая пристава, спросил Пушкин.

– Представьте, в новогоднюю ночь выиграла невероятную сумму!

– Где же она выиграла? – не унимался Пушкин.

– Здесь, на Спиридоновской, на рулетке, – ответил Фудель таким тоном, будто не знать о рулетке было невозможно.

– Насколько велика сумма выигрыша?

– Сто… двадцать… тысяч! – Каждое слово звучало, словно удар колокола.

У пристава перехватило дыхание. Это не сумма, а целое состояние. И детям, и внукам хватит…

– Выиграла на рулетке? – спросил Пушкин, будто не мог поверить в такое чудо.

Фудель понимал растерянность полиции.

– Все произошло на моих глазах, – заверил он.

– Мадам Терновская часто играет?

– Да что вы, и карт в руки не берет! На рулетке так вообще впервые оказалась… И такая удача, не зря говорят: новичкам везет… Тем, кто первый раз к столу подходит…

– Невероятная удача, – проговорил Нефедьев и получил от Пушкина строгий взгляд. Сейчас не время для эмоций.

– Терновская получила с рулетки всю сумму и принесла домой? – спросил он.

Фудель усмехнулся:

– Куда еще? Не в сугробе же закопала?!

Вот теперь Пушкин обратил на пристава по-настоящему вопрошающий взгляд. Игорь Львович прекрасно понял, о чем он. И мелко-мелко затряс головой: дескать, никаких денег в доме не находили. Думать нельзя о подобном…

– Сто двадцать тысяч в купюрах сколько места занимают? – спросил Пушкин.

Племянник развел руки, будто показывал размер улова.

– Вот такая, не меньше, куча ассигнаций… Анна Васильевна их в ридикюль засунула. У нее такой древний, слон поместится…

Старые московские барыни не признавали новомодных сумочек, в которых разве мышь можно засунуть. Они носили настоящие, размером с небольшое колесо. Солидной даме – достойный ридикюль.

– От Спиридоновской до Большой Молчановки ваша тетушка шла пешком?

– Только вообразите! Такая упрямица.

– И вы не проводили ее?

– Отказалась от провожатых… Но я, конечно, следовал за ней, сколько мог. Видел издалека, что дошла благополучно. И теперь прошу полицию взять дом под охрану. Чего доброго, кто-нибудь покусится…

– Кто покусится? – строго спросил Пушкин.

Племянник немного растерялся.

– Надеюсь, что никто, фигура речи, так сказать… Так я могу рассчитывать на охрану?

Пушкин как раз собирался задать очень важные вопросы, пока юноша не знает или делает вид, что не знает, о случившемся. Пристава дернуло за язык.

– Анна Васильевна умерла ночью, – сказал он, не уточнив, какой именно.

Известие Фудель воспринял слишком спокойно для любящего племянника.

– Значит, оглашение завещания будет завтра, – пробормотал он и встал. – Какое трагическое известие… Надо сообщить родственникам…

Как будто теперь судьба ста двадцати тысяч его перестала волновать.

Осталось узнать, где Фудель обитает. Племянник и будущий наследник проживал в Хлебном переулке рядом с усадьбой Забелиных. В двух шагах от Большой Молчановки и дома Терновской. Пушкин попросил заглянуть к нему в сыскную, чтобы ответить на формальные вопросы. Фудель обещал быть непременно, элегантно раскланялся и исчез.

– Ох, дела… – только и смог проговорить Нефедьев. – Ну Анна Васильевна и заварила кашу напоследок…

Пушкину хотелось знать, что связывало пристава с погибшей, теперь в этом сомнений не осталось. Но сейчас важнее было другое.

– Насколько тщательно осмотрели дом Терновской?

Нефедьев вынужден был признать, что никак не осматривали. Полагали ведь, что обычная смерть. Пушкин напомнил, что теперь вскрытие должно быть проведено безотлагательно, и покинул участок. Игорь Львович не посмел увязаться с ним. Хотя оказаться в доме Анны Васильевны ему захотелось как никогда…

12

В глазах стоял мутный туман. Катя Гузова только пыталась понять, куда ее везут, только хотела открыть рот, чтобы закричать и обложить как следует, только маленько оживала, как получала незаметный тычок и снова проваливалась в омут. Городовой замечал быстрое движение мадемуазель, но делал вид, что озирается по сторонам. Когда пролетка встала у полицейского дома в Гнездниковском, Катя свешивалась с рук городового тестом: мягка, молчалива и податлива. Так что пришлось ее маленько встряхнуть. Стоять на своих ногах у Кати не получалось.

– Куда теперь? – спросил городовой, держа ее под мышкой.

– На третий этаж, в сыск, – последовала команда.

Мадемуазель открыла перед ним дверь. Городовой поволок нелегкую ношу.

…Михаил Аркадьевич вполне обрел себя. Шустовский – лучше любого лекарства, творил чудеса. Начальник сыска вышел в приемную часть безо всякой цели, чтобы не оставаться в кабинете. Где шустовский нашептывал соблазны. Чему поддаваться было нельзя: как известно, излишнее лекарство превращается в яд. К тому же Эфенбах одержал над подчиненными блестящую победу, настояв на своем при выборе, в каком именно игорном доме будут искоренять карточный порок. Как раз там, где он никогда не играл. Настроение его было безоблачным, он уже собрался отправиться на обед. Немного раньше, чем полагалось, но ведь еще Святки… И тут в приемную часть с пыхтением и шумом ввалился городовой, неся на руках нечто обернутое в мех, как показалось Эфенбаху.

– Это куда посмели, что такое? – в изумлении проговорил он. И был прав. Далеко не каждый день городовые имеют наглость притаскивать в сыск с улицы мертвые тела, как к себе в участок. Вернее сказать: никогда такого не бывало…

– Ваш бродь, так это вот оне приказали, – ответил городовой, тяжело дыша и мотая головой влево.

Из-за его спины павой выплыла дама, приняла скульп-турную позу и красиво вознесла руку.

– В Москве по праздникам без подарков не ходят, так я с подарком!

В первое мгновение Эфенбах ее не узнал, так она изменилась. Зато во втором счастливо всплеснул руками:

– Птичка-небыличка наша сладкопевчая! Вернулась! Баронесса! Наша! Раздражайшая! Фон Шталь! Ай, сразила в самое дыхание! Ох, мороз по сердцу! – заливался он, страстно желая сжать в объятиях прелестное создание. Но не мог себе этого позволить. – Да вас же куда там узнать!

В самом деле, с последней встречи баронесса преобразилась: она стала яркой брюнеткой. Черной, как крыло ворона. Как ночь… Как бездонное озеро… Ну и так далее. Ничто так не меняет женщину, как тщательно подобранная черная краска.

– И я рада вас видеть, бесценный Михаил Аркадьевич! – ответила фон Шталь, посылая поцелуй. Воздушный, разумеется. – И вас, господа, очень рада найти в здравии! Примите мои поздравления с праздниками!

Лелюхин с Актаевым встали из-за столов и тоже улыбались нежданной гостье. Только Кирьяков сделал вид, что слишком занят бумагами, чтобы отвлекаться на пустяки.

– А где подарок? – спросил Эфенбах, невольно облизнувшись.

Ему указали на тело без чувств в руках городового. Катя сочла за лучшее притвориться. Так оно вернее будет.

– Гузова Катерина, воровка, промышляет в ресторане «Лоскутной», срезала ридикюль у невинной барышни… Извольте получить и оформить… Мой подарок!

Подарки Эфенбах получать любил. Но совсем не такие.

– Заявление барышня окраденная написала? – все же улыбаясь, спросил он.

– Нет, ридикюль ей вернула.

Подарок для сыска бесполезен – дело не завести.

Городовой вконец устал: девица с шубейкой имела вес немалый.

– Куда ее, ваш бродь?

Эфенбах махнул в угол, отгороженный прутьями. Нельзя же обидеть баронессу, отпустив при ней. Городовой поволок Катю, которая продолжала играть обморок.

Фон Шталь оглядела приемное отделение.

– А где господин Пушкин? – спросила она, старательно скрывая интерес.

– Беда с ним, – трагическим тоном ответил Михаил Аркадьевич, вдыхая аромат женщины.

– Что случилось?! – чуть не вскрикнула баронесса.

– Что ни день – так спит! Служба идет, а он спит, дремучее создание! Никакого с ним понимательного процесса не сладить. Мал пескарь, да пенек не объедешь!

– Совершенно с вами согласна, прелестный Михаил Аркадьевич, – сказала она с видимым облегчением. – Возмутительное поведение. Месье Пушкин совершенно отбился от рук.

– Еще как отбился! Осколков не собрать!

– Ну ничего. – Баронесса надела варежки с меховой опушкой, как доктор резиновые перчатки. – Придется ему ответить за ваши страдания…

– Уже уходите? – спросил расстроенный Эфенбах, уже собиравшийся пригласить даму отобедать с ним.

– Я обязательно вернусь, славный Михаил Аркадьевич, у меня имеются кое-какие интересные сведения… Кстати, где теперь месье Пушкин?

Эфенбах не мог вспомнить, куда делся его чиновник. Пришлось Лелюхину сообщить, что Пушкина вызвали в Арбатскую часть на Большую Молчановку. Баронесса знала эту улицу. Наговорив ворох комплиментов уму и талантам Эфенбаха и мило помахав ручкой чиновникам, она исчезла, как видение. Оставив за собой тонкий аромат духов Брокар: то ли «Царский виолет», то ли «Конец века». Нечто знакомое и волнующее, как тайный поцелуй.

Романтические мечтания разбил Кирьяков. Он спросил, что делать с задержанной: оформлять или отпускать. Эфенбах поморщился: задерживать не за что. Полицейского фотографа в сыске нет, а правильно делать бертильонаж[26] некому. Завести карточку, описать приметы и вытолкать в шею воровку Катю Гузову, всего и делов. Ну и припугнуть, конечно, чтоб в «Лоскутную» больше не смела нос сунуть. Место приличное, Эфенбах порой там обедал. Чиновник отправился исполнять поручение.

А Михаил Аркадьевич мечтательно вздохнул.

– Ах, стрекоза-дереза, чернявка-плутовка! – пробормотал он.

А вот что за мечты вились в его голове, знать не следует.

13

Из ворот выехала санитарная карета, увозившая тело. Дворник проводил ее с непокрытой головой, утерев слезу шапкой. Все, кончились подарки на праздники, нету доброй Анны Васильевны. Господина из сыскной полиции – Прокопий уже знал, кто это, – проводил горестным вздохом. Пушкин не стал спрашивать дворника, видел ли он кого-то выходящим из дома Терновской ночью первого января. Бесполезная трата времени: отмечание Нового года до сих пор не улетучилось из дыхания Прокопия.

В гостиной мало что изменилось. За исключением хозяйки, которая покинула свой дом навсегда. Трашантый закончил новый протокол и доложил, что обыскал где только можно: ключей нет. А потому распорядился, чтобы дворник приладил на входной двери навесной замок, раз врезной сломан окончательно.

– Ридикюль старой моды попадался?

Такой вещи Трашантому не встретилось.

Пушкин ждал, что помощник пристава спросит разрешения уйти. Он подошел к окну и выглянул на улицу. Через дорогу виднелись высокие окна старинного особняка. И будто нарочно глядели прямиком в окна Терновской.

– Кто живет в доме напротив?

Оказалось, что пожилая дама по фамилии Медгурст столь преклонного возраста, что не покидает кресло-каталку. Особняк ей не принадлежит, только снимает, о чем в полицейской книге участка сделана запись регистрации. Без регистрации ни один житель не имеет права находиться в Москве. Что, впрочем, касается добропорядочных обывателей. Обитатели Хитровки и Сухаревки не то что регистрации, документов не имеют. И ничего, живут, пока не сопьются или не получат финкой в бок.

– Как-то зашел к ней для порядка, так она слепая и глухая, – добавил Трашантый, подчеркивая свою старательность по службе.

– Одна живет?

– При ней горничная или экономка, уж не знаю, невзрачная такая…

– Никодим Михеевич, если закончили, не смею задерживать, – сказал Пушкин. Чтобы поскорее остаться без лишних глаз. Которые все доложат приставу.

С большим облегчением Трашантый откланялся.

Пушкин притворил входную дверь и вернулся в гостиную. Рядом располагалась спальня, сразу за ней помещение, в котором стоял шкаф. Размеры резного чудовища черного дуба поражали. Казалось, не шкаф внесли в дом, а дом был построен вокруг него. План дома был привычным: без коридора в линию шести окон. Только у кухни окно выходило в сад. А вот лестница на мезонин была разобрана, проход заколочен. Вторым этажом Терновская не пользовалась. С ее комплекцией подниматься тяжело. Да и зачем одинокой даме второй этаж…

Тот, кто хочет спрятать нечто ценное, находит в доме потаенное место. Хозяин уверен, что никто не догадается, куда засунул драгоценности: за печную задвижку, или под матрац, или в старую шубу в шкафу. Зато воры и полиция знали, как похож выбор секретных мест. Особенно если прячут женщины. Не надо вскрывать половицы, не надо простукивать стены, не надо лезть на чердак. У Терновской, если она решила что-то спрятать, не было времени. Убийца пришел почти сразу: она не успела даже платье сменить на домашнее. Да и ридикюль не везде влезет.

Пушкин начал с кухни. Проверил большие кастрюли, заглянул в шкафчики с запасами и жестяные банки для круп. Не поленился сунуться в остывшую кухонную печь, перемазав руки в саже. Открыл бочку для квашения и порылся в мешке с горохом. Ридикюля не было. Не нашлось его в исполинском шкафу, ни на вешалках, ни среди склада тряпья. Тщательный досмотр спальни (под кроватью, под матрацами и подушками, в ящиках туалетного столика) не дал ничего, кроме пыли.

Он вернулся в гостиную. Проверив занавески, отодвинув кресла и обыскав буфет, Пушкин много узнал о хозяйских привычках Терновской. Даже ознакомился с памятными фотографиями. Но и только. Для очистки совести и руководствуясь привычкой доводить розыск до конца, он поискал в прихожей. Хотя заранее знал результат. Последнее, что вызывало интерес – рабочий стол с этажеркой.

На узком конторском стуле сидеть было крайне неудобно. Пушкин стал аккуратно, чтобы не испортить порядок, вынимать бумаги. Одни за другими.

Интересы мадам Терновской были не сказать чтобы обычные для женщины ее возраста. Анна Васильевна работала со сведениями… по биржевым торгам. В бумагах перечислялись котировки акций с лондонской, парижской, нью-йоркской и даже берлинской биржи. Не говоря уже о петербургской. Судя по записям, Терновская отслеживала графики курсов, как настоящий биржевой маклер. Бегло просмотрев бумаги почти во всех секциях этажерки, Пушкин сделал вывод: Анна Васильевна играла на бирже. И, вероятно, зарабатывала. Но сколько бы он ни искал, не попалось ни одного листка с черными и красными цифрами, какие были в недоставленных письмах. Зато среди бумаг, воткнутая будто случайно, торчала записка. А в ней всего одна строчка, написанная от руки:

«Обещаю, ты получишь то, на что так давно имеешь право. Твоя П.».

Конверта для записки не оказалось. Как и даты, когда была прислана. Пользуясь тем, что некому осудить дурной поступок, Пушкин сунул записку в черный блокнот. И затянул резинкой.

Оставался вопрос, где Терновская хранила купленные акции. Сохранных расписок от банков не попадалось. Неужели еще раз обшаривать дом? Он посмотрел на пол. На паркете виднелась еле заметная полоска, как будто столик часто перемещали. Пушкин встал и немного толкнул столешницу. Столик послушно сдвинулся. В ножках были небольшие колесики. Чтобы с удобством перемещать по конторе. Оставалось толкнуть сильнее.

Этажерка отъехала. За ней в стене открылась ниша, почти целиком занятая сейфом. Старая модель, какую поставили из Германии в конце 50-х годов. Даже нельзя сравнивать с современными английскими или американскими новинками. Они как крепость для денег. Старичок-немец казался скорее ненадежным бастионом. Каким бы древним сейф ни был, но сталь прочна и запросто не сдастся. Терновская могла успеть сунуть ридикюль в него. Оставалось придумать, как это проверить. Пушкин знал один коварный способ. Вернее, он знал странную привычку хозяев сейфов. Просунув руку в узкий проем между сталью и стеной, пошарил и вытащил ключ, висевший на крохотном гвоздике. Ключ мягко вошел в замочную скважину. После трех щелчков-поворотов дверца открылась.

Сейф хранил процентные бумаги. Сталелитейных заводов, бакинских нефтяных промыслов, пороховых фабрик Нобеля и торговых домов. Самые ходовые и выгодные. На глаз трудно оценить, но акции тянули не меньше чем на полмиллиона. Анна Васильевна оказалась чрезвычайно богатой дамой. Мало кто, так успешно вкладываясь в акции, жил столь скромно. Ее выигрыш в рулетку не казался чем-то невероятным. На акциях она заработала куда больше.

В глубине несгораемого ящика лежали пачки сторублевых ассигнаций. Пересчитывать купюры не имело смысла. Судя по толщине – не меньше тридцати тысяч рублей. А то и сорок тысяч. Возник неизбежный вопрос: почему огромное состояние на месте? Или убийца ничего не знал про них? Если Терновская не побоялась впустить его ночью в свой дом, вероятно, человек был ей знаком.

Вернув акции в сейф, Пушкин запер дверцу, засунул ключ в щель и установил рабочий столик на прежнее место. Он вышел в прихожую и толкнул дверь.

Перед крыльцом стояла барышня в короткой кацавейке с шапочкой-пирожком. Под мышкой зажат книжный том. Похожа на курсистку или приходящую учительницу. На Пушкина она взглянула с нескрываемым изумлением.

– Вы кто такой? Что вы тут делаете?

– Сыскная полиция… – только успел сказать он.

Барышня выронила книжку и бросилась бежать. Стремительному бегу не мешала длинная юбка.

14

Как ни странно, но тетушка Пушкина тоже была когда-то молодой. А потому не питала иллюзий в отношении племянника и особенно дочери Тимашева. Молодая барышня, вернувшись из заграницы, сбросив ярмо дядиного присмотра, попадает в Москву. Конечно, она мечтает получить от жизни все, изведать как можно больше удовольствий, поддаться соблазнам и просто весело провести время. Впереди ждет отцовская воля, от которой некуда деться. Мадам Львова знала, что не сможет, да и не имеет права держать Настасью в узде. Для этого родные тетки есть. Но не попробовать было нельзя. Если дочь наследовала характер матери, тут уж держись. Она еще не забыла, что вытворяла Амалия в возрасте дочери.

Дорогой племянник в качестве уздечки мало годился. Ленив, замкнут, вскружить ему голову и закружить так, что про себя забудет, бойкой барышне проще простого. Тетушка была невысокого мнения о стойкости Пушкина. Впрочем, как и всех молодых мужчин. Надо признать, что у нее имелся тайный умысел. Настасья – невеста достойная и богатая, что Пушкину совсем не будет лишним. Такую свадебку тетушка не прочь была бы обстряпать. Но и насильно женить Пушкина не собиралась. Случится – она с радостью будет нянчить его деток. А нет, так и не велика потеря. Москва невестами полна. В общем, тетушка решила нанести упреждающий визит.

Узнав у портье, в каком номере остановились мадемуазель Тимашева с компаньонкой, тетушка поднялась на второй этаж и постучала в дверь с цифрой «21». Она услышала смех, визг и возню, какую устраивают дети, когда в детскую стучит строгая воспитательница и надо спрятать следы шалости.

– Кто там? – наконец раздался девичий голосок.

– Мадам Львова. Откройте, моя милая, – как могла строго сказала тетушка, хотя ей хотелось совсем иного.

Потребовались еще возня и шушуканье, прежде чем дверь открылась. На пороге стояла Настасья, раскрасневшаяся, со сбитой прической. В глазках прыгали лукавые искорки. Девушка была свежа и хороша. Нельзя не пожелать такую невесту любимому племяннику.

Хоть горячая кровь молодости привлекала, тетушка взяла строгий тон.

– Что вы, моя милая, смотрите, будто не узнаете?

Настасья улыбнулась так чисто и беспечно, что не было сил на нее сердиться.

– Что вы, мадам Львова, как можно!

– Так пригласи уж войти… – сказала тетушка и, не ожидая формальностей, вошла сама.

Номер был именно в таком безобразии, какое следовало ожидать от барышень на свободном выгуле. Повсюду разбросаны фантики от конфект, огрызки яблок, апельсиновые шкурки, флакончики духов, платья, туфли и предметы женского туалета. Что и говорить, гардероб Настасья привезла отменный. Что ж, тем лучше, войдет в приданое.

Тетушка сурово, как сумела, разглядывала устроенный разгром и кивнула Прасковье, которая застенчиво отвернулась и принялась подбирать вещи – то есть делать то, для чего ее наняли. Выговаривать чужой горничной мадам Львова сочла неуместным.

Извинившись за небольшой беспорядок, Настасья предложила садиться. Тетушка скинула с кресла летнюю шляпку, довольно миленькую, и опустилась на мягкую подушку.

– Ну, моя дорогая, как проводите время? – спросила она светским тоном.

Настасья отвечала, что они с интересом осматривают Москву.

– Ходите по магазинам?

– Пока еще нет… Вернее, да… были…

– Были на Кузнецком Мосту или в Верхних торговых?

– На Кузнецком, – ответила Настасья и прыснула.

Тетушка отчетливо видела, как из нее пытаются сделать дуру. Чего терпеть не могла. Оправдывалось худшее ожидание: Настасья – копия своей матери. Значит, на самом деле надо надевать ежовые рукавицы. Пока бед не натворили.

– Вот что, моя милая, – ледяным тоном начала Львова. – Ваш батюшка просил присматривать за вами. И я намерена исполнить его просьбу со всем старанием. Вы обещали заглядывать ко мне каждый день? И что же на деле? Не видела вас с тридцатого декабря. Чем занимались эти дни?

– Мы… Просто проводили время…

– Где были на первое января? Почему не приехали, чтобы встретить Новый год у меня?

Барышня потупилась, не ожидая такого допроса.

– Я… мы… рано легли спать… Устали от прогулок…

Тетушка заметила, что Прасковья держится в стороне, но прислушивается. Вот что бывает, когда компаньонке слишком много позволяют. Куда больше огорчила Настасья: будущая невестка врала. Глупо и неумело.

– Простите, но не могу оставить ваше поведение без последствий, – сказала Львова поражаясь, что это говорит она. – Я решила, что с сегодняшнего дня вас будет опекать мой племянник, Алексей Пушкин. Очень серьезный молодой человек, служит в полиции, офицер, коллежский майор, то есть секунд-майор…

При всех достоинствах, она отчаянно путала гражданские и военные чины. Не говоря уже о погонах, родах войск и званиях. Пушкин как-то пробовал навести порядок в ее представлениях, но быстро понял, что бывают задачи неразрешимые. Для тетушки не важны звездочки на погонах, главное, чтоб человек был хорошим.

К счастью, Настасья понимала в различиях чинов еще меньше.

– Секунд-майор – это так мило, – сказала она.

– Сегодня он непременно посетит вас и составит план вашего дальнейшего пребывания в Москве.

Настасья потупилась:

– Благодарю вас, – тихо проговорила она.

Львовой стало стыдно, что она так строга с невинным ребенком, который хочет немного радости. А она предстала гадким мучителем. Чтобы загладить вину, тетушка взяла ее руку и ласково погладила.

– Моя милая, не обижайтесь. Барышни в вашем возрасте часто делают глупости, о которых сожалеют. Поверьте, никто вас не будет сажать в клетку. Что собираетесь делать сегодня вечером?

– Мы приглашены на ужин к тетушке… – Настасья обернулась за помощью к компаньонке.

– Живокини, – подсказал та.

– Да, Вера Васильевна…

Это совсем уж никуда не годится. Забыть имя родной тети? Даже Пушкин себе такого не позволяет. Следует надеяться.

Другое встревожило Львову: она прекрасно знала Живокини, а потому с трудом могла представить, как Вера Васильевна будет развлекать барышню да еще с компаньонкой. Что-то здесь не то…

Тетушка стала прощаться, еще раз напомнив о визите Пушкина, и настрого просила быть у нее завтра. Если сегодня намечен ужин. Настасья обещала непременно.

Стоило мадам Львовой выйти, как за дверью раздался сдавленный девичий смех. Когда зажимают ладошкой рот и нет сил остановиться. Смеялись над глупой старухой, которую ловко провели. Тетушка в этом уверилась. И сильно обиделась.

Она невольно подумала: вдруг Настасья узнала про рулетку? Мысль эта явилась сама собой, без видимых причин. Но напугала сильно. Если это правда, может случиться все, что угодно…

На рулетку надо было отправиться сегодня, не откладывая.

15

От лени дворников случается польза. Если бы не сугробы, зажавшие улицу, барышня имела бы шанс на спасение. Подобрав юбку, она ловко убегала, скользя, но не падая, на каблучках зимних ботинок. И даже немного оторвалась. Но впереди оказался участок глубокого снега, до которого не добралась лопата дворника. На всем ходу она сделала отчаянный рывок через сугроб, зацепилась и плюхнулась. Будто нырнула. Даже ботиночки взлетели вверх.

Пушкин оказался тут как тут. Не запыхался и не слишком спешил. От сыскной полиции еще никто не уходил. Первым делом, прихватив локоть, он помог барышне подняться и заботливо смахнул снег с кацавейки. Лицо ее было облеплено снежными комьями, но прикасаться к нему было невозможно.

– Не ушиблись?

Барышня смахнула с глаз хлопья, но смотрела испуганно.

– Я все отдам… все отдам… С этим пришла… Зачем же полиция… Вот, у меня есть деньги. – Она попыталась найти кармашек, но пальцы не слушались.

– Прошу успокоиться. Вас ни в чем не обвиняют, – сказал Пушкин. – Был бы на моем месте городовой – имел бы законное право выстрелить в спину.

– Я больше не буду, – проговорила она, закрывая лицо ладошками.

– Анна Васильевна потребовала вернуть долг и угрожала полицией?

Она вытащила две смятые пятирублевые купюры.

– Вот… Вот… Извольте…

Пушкин просил убрать деньги. Не хватало, чтоб городовой увидел, как ему суют бумажки. Будет приставу веселье. Мало того, за деревом в начале улицы он заметил женскую фигуру, которая старательно пряталась. Судя по неумелой попытке закрыться стволом, совсем не филер. Неужели Нефедьев послал жену или дочь шпионить? Редкая глупость…

Он мягко взял барышню под руку.

– Пойдемте в дом, там все расскажете… Кстати, раз уж вас не подстрелили, извольте представиться…

– Ольга Рузо, – сказала она, сопя.

Лицо ее нельзя было назвать красивым. Скорее невыразительным. Есть тип барышень, в которых нет ничего отталкивающего. Вроде глаза, губы, ресницы на месте. Черты по отдельности ничем не испорчены. Но собранные вместе не имеют ничего привлекательного. Как пустой лист, который ждет рисунка. Нос ее был длинноват и прям, как указательная стрелка.

У крыльца Пушкин поднял сборник лекций «Теория вероятности» ординарного профессора математики Императорского московского университета П. А. Некрасова. Хорошо знакомая книга.

– Изучаете математику? – с невольной теплотой спросил он.

Рузо тщательно отряхнула обложку от снега.

– Обучаюсь на курсах… домашних учительниц…

Такие познания для обучения детей арифметике явно излишни. Пушкин не стал обращать на это внимание. Он предложил барышне подняться.

Прокопий еще не успел приладить на дверь железную скобу, вывороченный замок свисал, как язык. Рузо это заметила.

– Что тут произошло? – спросила она, обернувшись на крылечке.

– Ключ потерян, пришлось ломать, – ответил Пушкин, ни в чем не соврав.

Отряхнув ботиночки, Рузо повесила в прихожей кацавейку и положила под ней «Теорию вероятности». Пригладив туго уложенные волосы, вошла в гостиную и остановилась, поглядывая на оплывшие свечи, самовар и чашку на столе. Барышня чрезвычайно наблюдательная.

– Позвольте, а где Анна Васильевна?

– Ее нет. Просила, чтоб занялись, чем положено.

– Просила передать через вас? Не оставила для меня письменного распоряжения?

– Разве вчера Терновская не дала указаний?

– Вчера было воскресенье, Анна Васильевна разрешает пропускать.

– Принимайтесь сейчас…

Пожав плечами, Рузо прошла через гостиную и села за конторский стол. Узкий стул был как раз под нее. Совсем не для мадам Терновской. Она открыла чернильницу, вынула из маленького ящика перьевую ручку и только сейчас заметила, что на столе кое-чего не хватает.

– Простите, а почту Анна Васильевна сегодня получала? Она ничего не оставила?

– Ожидаете письма из Висбадена и Монте-Карло?

Проницательность полиции вообще, а подобная тем более, всегда имеет успех. Рузо не нашлась, что сказать, только утвердительно кивнула.

– Какие новости госпожа Терновская желала получить из этих писем?

– Статистические данные, – последовал уклончивый ответ. – Когда можно ожидать Анну Васильевну?

Больше скрывать не имело смысла. Пушкин сообщил, что мадам Терновская умерла. Сыскная полиция исследует некоторые обстоятельства ее кончины. Он ожидал, какая будет реакция. Реакция последовала странная. Рузо схватилась за голову, издала протяжный стон раненой птицы, упала лицом на столик, причем раздался отчетливый удар, после чего резко поднялась и закусила кулачок.

– Несправедливо… Нелогично… Неправильно… Я знала, что так будет, – быстро говорила она. Глаза ее лихорадочно блестели.

Отодвинув стул от стола, Пушкин сел рядом.

– Знали, что она умрет?

– Как иначе… Как иначе… Такая чудовищная глупость. – Барышня волновалась чрезмерно.

– Полагаете, смерть Терновской связана с выигрышем на рулетке?

Рузо сумела развернуть стул, сидя на нем. Под стон и скрежет половиц. Мышцы ее лица мелко подрагивали. Взгляд тяжелый и беспомощный.

– Уже сообщили… Вам сообщили…

– Видели, как она выиграла?

– Да, я была там… В тот недобрый час, – проговорила она с таким драматизмом будто дело шло о потере любимого человека.

– Сколько игроков было за столом?

– Не знаю… Не считала… Какая разница… Десяток… Дюжина… Это все не имеет значения… – отвечала Рузо. Речь отрывистая, голова опущена, думает о своем.

– Если предположить, только предположить, – Пушкин сделал особое выделение, – что Анна Васильевна погибла, кого бы вы назвали виновником?

Она резко вскинула голову.

– Терновскую убили?!

– Я не делал такого утверждения. Вопрос был о другом…

– Кто желал ей смерти? – Рузо недобро усмехнулась. – Далеко ходить не надо. Например, двоюродный племянник Фудель, редкий дурак и пустышка. Или ее двоюродный братец, напыщенный индюк Лабушев… Стая жадных безмозглых воронов… Только бы денег достать… Они и убили… Кто-то из них… Не сомневайтесь… Ворвались ночью и убили… И выигрыш себе прибрали… Волки… Негодяи…

Барышня плохо владела собой, с уголка губ сползла слюна. Еще немного, и набросится с кулаками.

– Чем именно вы занимались у Анны Васильевны? – мирно спросил Пушкин.

Она обмякла, скулы потеряли остроту, плечи опустились.

– Секретарская работа… Мадам следила за курсами акций на многих биржах, я составляла для нее графики движения цены и математический прогноз изменения курса… Надеюсь, это не запрещено…

– Ее интересовали только ценные бумаги?

– Да, она покупала и продавала… Кажется, хотела изучить движение европейских акций, чтобы отправиться играть там…

– Госпожа Терновская играла только на акциях?

– Конечно. Котировки, рост стоимости…

– Для чего ей список выигравших номеров из казино Висбадена и Монте-Карло за последнюю неделю?

Рузо вздрогнула.

– Вы видели письма? Прошу вас, отдайте мне их…

Даже если бы захотел, Пушкин не мог этого сделать. Открытые письма будут положены в конверты и за счет почтово-телеграфной конторы отправлены назад. Чтобы получить их, потребовались бы ходатайства к прокурору.

– Считайте, что их больше нет, – ответил он.

– Все пропало, – проговорила Рузо с таким отчаянием, что иное сердце, не будь оно сердцем чиновника сыска, сжалось от сочувствия. А это даже не дрогнуло.

– В них было нечто ценное?

– Да, исключительно ценное, – со злобой ответила Рузо. – Ценное для меня… Я занималась этими мерзкими графиками, чтобы получать нужные сведения. Терновская рассчитывалась со мной этими письмами… Теперь все кончено… Я не смогу оплачивать корреспонденцию… Моих уроков не хватит…

– Изучаете статистику рулетки?

Рузо встала.

– Будьте любезны, господин полицейский, не вмешивайтесь в частную жизнь…

Пушкин согласился. Он спросил, где проживает барышня. Будущая учительница снимала комнату в общежитии «Общества распространения знаний и образования среди женщин», что в Мерзляковском переулке. Как удобно для секретарской работы: до дома Терновской минут пять неторопливым шагом. Пушкин попросил заглянуть к нему в сыск в ближайшие дни. Могут потребоваться еще разъяснения.

– Когда умерла мадам? – спросила Рузо.

– Ночью первого января…

– Тогда… Тогда оглашение завещания на третий день, завтра…

Кажется, в кончине Анны Васильевны всех интересовало только завещание. Было чего ждать. Если открыть стенной сейф.

Спросив, может ли она быть свободной, Рузо быстро ушла.

У двери Прокопий прилаживал навесной замок. Ключ Пушкин просил занести ему в сыск, а не в участок. Дворник обещал исполнить в точности.

Он вышел на Большую Молчановку. Подбежал городовой, спросил, не будет ли каких приказаний. Видно, пристав дал команду: оказывать сыску любую помощь. Как, однако, Нефедьев испугался цифр в письмах – и как невнимательно их изучил.

Пушкин настрого приказал брать любого, кто появится около дома Терновской, и вести в участок. Невзирая на крики и жалобы. Чем бы ни угрожали – хватать и тащить. Ничего не бояться, все последствия и жалобы берет на себя. И сменщику передать. Городовой козырнул.

По порядку розыска надо было наведаться в дом напротив, чтобы расспросить экономку. Но фигура за деревом манила куда сильнее. Следовало выяснить, кто эта настойчивая дама, что не боится отморозить ножки.

16

Побывать в Москве и не отобедать в трактире Тестова – преступление. Таких блинов, молочных поросят, расстегаев и томленых щей больше нигде не отведать. На всю жизнь великая память. А вот в трактир Мясоедова на Лубянке лучше не заглядывать. Без кошелька, часов и цепочки можно остаться. Трактир темен, пол залит слоем жира, по которому снуют нечесаные половые, а подают такую дрянь, что доброму человеку и в рот брать не стоит. Пиво кислое, про другие напитки лучше не знать. Чай, да и тот второй заварки. Зато чужих здесь не бывает. Только свои, кому не застолье важно, а чтоб полиция не заглядывала.

Выйдя на свободу, Катя Гузова прямиком побежала на Лубянку, в трактир. Женщин сюда не пускали, но ей вход был открыт – знали, чья деваха. В полутьме Катя нашла стол, за которым сидел мужчина невысокого роста, коренастый, с сильными плечами, в приличном костюме-тройке. Перед ним стояла кружка бледно-желтого пойла. Катя схватила ее и сделала несколько жадных глотков. Мужчина жевал вяленого снетка, выражая безразличие. Катя отерла пену рукавом, шлепнула кружкой об стол и села напротив.

– Ну как улов? – бесцветно спросил он.

– А вот так… – тут Катя разразилась бранью.

Коренастый слушал рулады, не переставая жевать. Пока бабьи причитания его не притомили.

– Амба мельтешить. – Он легонько пристукнул краем ладони по столу, Катя сразу затихла. – По делу говори…

– А по делу, выходит обида большая, Меток, – сказал она, обращаясь по воровской кличке.

– В чем обида?

Тут уж Катя в красках рассказала, как наметила вещицу, взяла ее чисто, да тут откуда ни возьмись объявилась мамзель распрекрасная, под дых ей дала и в сыск с городовым отвезла. Хорошо хоть отпустили…

Меток нахмурился.

– Как, говоришь, ее называли?

– Штоль или Шталь, фон какая-то… – ответила Катя. И тут же получила легкую затрещину.

– За что? – обиженно спросила она, поглаживая затылок.

– Дура ты, Катька, расписная, ничего не поняла. Знаешь, с кем тебя счастье свело? Ничего ты не знаешь, бедовая. Так вот слушай… – сказал Меток, поманив к себе.

Катя приложила ухо. Меток стал быстро шептать, дыша кислым пивом. Закончив, оттолкнул, чтоб место знала. Теперь Катя поняла, какую ошибку совершила.

– Что же мне теперь, ей в ножки поклониться? – спросила она.

– И поклонись, и прощения попроси. И проси, чтобы к нашему делу снизошла. А тебя, дуру, уму-разуму научила… С ней много чего суметь можно… Все, сгинь. – И Меток отмахнулся.

Катя цапнула с тарелки снетка – с утра ведь ничего не евши – и пошла прочь, жуя рыбку и размазывая слезы с ваксой от потекших ресниц. Думала, Меток за нее заступится, проучит как следует. А вместо того еще и виноватой оказалась. Нет воровке счастья… Хоть в прачки подавайся.

17

Дама замерзала, так что нос и руки превратились в ледышку. Хуже того: сердиться было не на кого. Сама устроила авантюру. Но ведь и представить нельзя, что выслеживать кого-то в зимнем городе – сущая каторга.

Поначалу было весело. Она стояла за деревом, невидимая и незаметная, наблюдая. Пытка началась, когда объект ее интереса скрылся в доме и не думал показаться. Мороз взялся за дело. Стоять, не двигаясь, можно в валенках, недаром городовые их надевают. А в ботиночках ножки быстро сковали ледяные кандалы. Дама притоптывала и прыгала, но не согревалась, а промерзала сильней. Не помогали ни муфта, ни варежки, ни беличий полушубок с шапочкой. Она перестала ощущать тело, только холод и холод во всех членах. Еще немного – бросит и убежит. Сил нет терпеть.

Когда она готова была сдаться, господин в черном пальто неторопливо вышел из ворот, бессовестно поболтал с городовым и небрежной походкой, будто ему и дела нет, направился по улице. Пора было оставить укрытие. Кое-как перебравшись через сугроб, она перебежала на другую сторону и пошла за ним, пока еще сохраняя расстояние. Надо было принять важное решение: как появиться? Нельзя же просто так наброситься со спины. Хотя очень хочется. Надо постараться появиться, будто ниоткуда, вырасти из-под земли. Эффектно и красиво. Выдумывать она еще могла, но сил осталось только на то, чтобы идти следом.

Господин свернул в Борисоглебский переулок. Дама заторопилась, чтобы не потерять его из виду, зная, что арбатские улочки умеют петлять. Обогнув угловой дом с палисадником, она оказалась в пустом переулке. Не так чтобы совсем пустом – сугробы и одинокий прохожий виднелись. Не было того, ради которого приняты морозные муки. Как будто растворился в воздухе. Оставалось одно: бежать вперед. Быть может, он успел так далеко уйти. И она побежала. Только добежав до Поварской улицы, окончательно поняла бесполезность усилий. Там его не было. Да и быть не могло.

Уставшая и обиженная, чуть не плача от досады, прикрывая варежкой отмороженный носик, дама повернула обратно. Дорогу преградило что-то большое и черное. Она отпрянула.

– В филера изволите играть?

Совсем не так мечтала она об этой встрече.

Как часто наши фантазии и мечты, такие близкие, такие яркие, такие доступные, что только руку протяни, вдруг улетают дымом, рассыпаются от пустяка, о котором и подумать невозможно. Как будто жизнь, не спрашивая наших желаний, безразличная к слезам, поступает с нами по своему усмотрению и непонятной воле. Не получился маскарад с ямщиком, подаренная воровка досталась другим. Бесценные мгновения, на которые она так рассчитывала, были потеряны. Потеряны окончательно. Все завершилось как нельзя плохо. Не то что радости не увидела в его лице, напротив: наградой ей был мерзкий, наглый, холодный тон. Холоднее мороза.

– Здравствуйте, господин Пушкин, – проговорила она, чувствуя, что под варежкой нос отогрелся и пустил жидкость. Только соплей не хватало в такой момент. И так хуже некуда.

– Что вы делаете в Москве?

Откуда такое умение быть гадким и бесчувственным? Ни один мужчина, видя, что она замерзает, не посмел бы играть ледяную статую. Без сердца и сострадания.

– Приехала праздновать Святки.

– Обещали мне уехать…

Она выжала варежкой нос, тут уж не до приличий, и грубо втянула воздух. Раз ему все равно, что она сейчас умрет от холода. И отсутствия теплоты.

– Обещание выполнено. Я уехала…

– Дали слово не возвращаться в Москву…

Какая невозможная жестокость. Неужели не видит, что она сейчас упадет в снег, в сугроб, в лед. Неужели у него в самом деле холодное сердце? Нельзя поддаваться мечтам, вот чем они кончаются.

– Слово имело силу для прошлого года. А теперь – новый…

– Вы на ходу меняете правила игры…

– Это вы их меняете, Пушкин! – в отчаянии прикрикнула она и топнула ножкой.

– Хорошо же, госпожа Керн… – проговорил он с мерзким угрожающим спокойствием.

– Меня зовут Агата! – сдерживая льющиеся слезы и сопли, выдохнула она.

– Как вам будет угодно… Агата Керн…

– Просто Агата, господин полицейский!

– Простите… Агата… Вернемся к нашему вопросу…

Нет, он не шутил, он начисто лишен человеческого сострадания. Неужели полиция так увечит мужчин? Перед глазами Агаты поплыл переулок, она была вынуждена вцепиться в рукав его пальто, чтобы не упасть. Пушкин не шелохнулся. Как будто ему и дела нет до ее страданий.

– Так вот, Агата, – нарочно выделил он имя, – в нашем договоре было важное уточнение: никогда. Никогда не возвращаться в Москву…

– Никогда не говорите «никогда», Пушкин, – чуть слышно пробормотала она. Холод притупил чувства, ей уже было все равно.

– Как прикажете это понимать?

Агата вдруг поняла, что если сейчас свалится и околеет у него на глазах, Пушкин, пожалуй, ткнет в нее ботинком, свистнет городового и забудет, что такая была. Уже забыл, как видно…

– Как понимать? Понимайте, что вы – черствый сухарь…

Логика и эмоции – две вещи несовместные. Пушкин давно знал, что женщинам можно приводить аргументы до тех пор, пока аргументы не кончатся у них. После чего женщины ломают логику и поступают по своему усмотрению. Впрочем, сейчас аргументы кончились у него. Он так обрадовался и растерялся, поймав Агату, что не знал, как себя вести. Может, предложить руку? Стояла она немного нетвердо…

– Это нелогичный тезис, – брякнул он, понимая, какую глупость сморозил. Да, сморозил на морозе, как сказали бы в книжонках, какие любит его тетушка.

Агата держалась из последних сил. Ей было дурно, без шуток.

– Пушкин, вы нашли мой подарок? – чуть слышно спросила она.

– Какой подарок?

– Вот в этом… Кармане пальто… У вас появился…

Сунув руку, Пушкин пошарил в шерстяном пространстве.

– Ничего нет, – сказал он. – Вероятно, выпал, когда вытряхивал сегодня пальто. Наверняка лежит в сугробе в Гнездниковском. Если дворник не подобрал.

– Мой подарок? – Агата уже плохо различала дома и Пушкина, перед глазами все превратилось в белесое пятно. – Вытряхнули… В сугробе… Дворник подобрал…

Он успел подставить руки. Агата рухнула, закатив глаза. Подхватив ее тело и проклиная себя за мальчишество, Пушкин побежал к Поварской, где должен быть извозчик. Она лежала, уткнувшись в его плечо. Показалось, что Агата в самом деле умерла, так промерзла одежда. На бегу он крикнул извозчика, который, на счастье, торчал у аптеки.

Сани подлетели, ванька расторопно откинул медвежью полость, Пушкин бережно уложил ее на толстый ковер и укутал по горло, подоткнув подушками. Он прикрикнул, чтоб скорее вез обмороженную в лечебницу, но Агата открыла глаза.

– Благодарю вас, – произнесла слабым голосом. – Не надо больницы… Мне уже лучше. Едем в «Лоскутную». У меня важная новость для вас, – и блаженно улыбнулась.

Чиновнику сыска оставалось гадать: а был ли обморок?

18

В тепле цветок расправил лепесточки. Кто бы мог подумать, что бодрая дама, вошедшая в зал ресторана, четверть часа назад почти не подавала признаков жизни. Официант поздоровался и проводил за столик, который предпочитала мадемуазель, оставил меню и обещал вернуться. Обедать Пушкин не собирался. Раз уж оказался в «Лоскутной», надо исполнить обещание, данное любимой тетушке. Эфенбах знает, что он при деле в Арбатской части, можно бездарно потратить немного служебного времени.

– Вернулись с новым цветом волос, мадемуазель Бланш, – сказал он, отодвигая соблазнительное меню подальше.

Страницы Агата листала довольно невнимательно.

– Вам нравится? – спросила она.

Что могло относиться и к прическе, и к имени, и к набору блюд. Женщины склонны смешивать раздельное и соединять невозможное.

– Огненной брюнеткой вы стали слишком заметны.

От Пушкина это можно было считать комплиментом. Агата так и посчитала. Ничего другого ей не оставалось.

– Заказывайте, что желаете. Я угощаю… Отметим нашу случайную встречу…

Бесполезно указывать на явное противоречие: подарок в пальто с последующей слежкой на морозе случайностью назвать нельзя. К тому же он еще не забыл, чем кончались приглашения Агаты отобедать за ее счет. Платил почему-то всегда Пушкин.

– У меня крайне мало времени. Прошу сообщить, что желали…

– В самом деле потеряли мой подарок? – Она смотрела на него поверх меню, как охотник выслеживает утку в камышах.

– Не беру подарки от воровок, – ответил он. – Даже гениальных. Чиновнику полиции это невозможно.

Старательно улыбаясь, Агата пропустила обиду мимо ушей.

– Я не воровка… Уже не воровка… Вы прекрасно знаете. У меня нет пути назад… – Она еще хотела добавить: «после сегодняшнего подарка», но промолчала. Подарок достался не ему.

– Рад слышать, но верится с трудом. Ближе к делу, прошу вас. – И он посмотрел на карманные часы.

Захлопнув меню и мотнув головой официанту, который собрался подбежать за заказом, Агата сложила руки.

– Как прикажете, господин полицейский, – сказала она бархатным голоском.

У Пушкина забегали мурашки по спине. С чего бы вдруг?

– Знаете ли вы, что в Москве открыли рулетку?

– Нам это известно.

– В большом доме на Спиридоновской…

– Местонахождение известно. Это все, что имеете сообщить?

– В ночь на первое января заглянула, чтобы развеять скуку и поставить по маленькой, – продолжила Агата, наблюдая за каменным лицом Пушкина.

– Играет в азартные игры или глупец, или шулер.

– Одна дама, судя по виду – из московских купчих, – продолжила она, – взяла и в четыре удара обыграла рулетку, получив невероятную, фантастическую сумму…

Был выбор: заявить, что сыскной полиции все известно, или выслушать неожиданного свидетеля. Грош цена ее показаниям, конечно. Но все же…

– Неужели тысячу рублей? – спросил Пушкин.

Кажется, наживку заглотил. Агата была довольна.

– Берите выше!

– Что, две тысячи?

– Холодно, холодно! – она невольно вздрогнула. – Что подскажет ваша разнузданная фантазия?

– Неужели десять тысяч? – старательно изумляясь, спросил он.

Агата счастливо засмеялась.

– Ах, Пушкин, у вас фантазии чиновника. Мадам выиграла сто двадцать тысяч!

Требовалась пауза, чтобы пережить такой шок. Пушкин помолчал.

– Ей заплатили всю сумму?

– Крупье выгреб банк…

– Бывают чудеса в Москве. Какое дело сыскной полиции до такого везения?

– Ее собираются убить, – торжествуя, закончила Агата.

– Такое заявление требует серьезного обоснования, – сказал Пушкин. – Какие у вас факты?

Она поморщилась.

– У меня чутье, которое никогда не подводит. И сердце. Я знаю и вижу людей. Особенно мужчин. Кажется, я это доказала… В прошлом, разумеется…

– Будьте добры, факты…

– Около нее крутилось двое мужчин. Один не старше двадцати пяти, такой мерзкий, как зазнавшийся приказчик. Другой солидный и вальяжный, далеко за пятьдесят. Сначала умоляли даму не ставить деньги, а потом чуть не вырывали у нее из рук купюры. Правда, она отогнала их, как мошек… Дама строгая и суровая, сразу видно…

– Это все факты?

Агата не могла обижаться.

– Нет, не все, господин, сыщик, – ответила она с вызовом. – Рядом с ней крутилась девица, похожая на селедку. Всё советы давала, возмущалась, как делает ставки, по блокнотику что-то проверяла. А когда та выиграла, селедка чуть не лопнула от возмущения. Знаете, кто она?

Пушкин уже знал. Надо было позволить Агате нанести победный удар. Что она и сделала:

– Та самая девица, с виду курсистка, которую сначала гнали по сугробам, потом помогли встать и отвели в дом. Когда я мерзла под деревом…

В наблюдательности Агате нельзя было отказать. Особенно в навешивании ярлыков. Нельзя отрицать, что в барышне Рузо есть что-то от холодной селедки.

– Итог: двое мужчин и барышня, – сказал Пушкин. – В чем ваше обвинение?

– Уверена: кто-то из них намерен прикончить родственницу и забрать выигрыш… – ответила Агата. – Такие жадные, алчные и скользкие типы.

– Откуда известно, что они родственники?

– Юный прыщ называл ее тетушкой, а старый ловелас Аннушкой. Этого малого?

– Для обвинения в убийстве – да.

Наблюдения кончились. Агата старательно искала, что бы еще припомнить.

– Помяните мое слово: они ее прикончат, – сказала она.

– Видели, как эти господа сопровождали даму с рулетки?

– Нет, я ушла немного раньше… Но это ничего не меняет!

Формально Пушкин не имел права раскрывать никакие подробности посторонней. Но в данном случае Агата Керн была уже не посторонней, а свидетелем. Что меняло дело.

– Терновская Анна Васильевна скончалась в ту же ночь на первое января. У вас есть еще что-то, что можете сообщить по данному обстоятельству?

Когда смысл сказанного дошел в полной мере, Агата с трудом удержалась, чтоб не вскочить и не влепить наглому обманщику пощечину. Она перед ним карты выкладывает, можно сказать – душу наизнанку выворачивает, а он, оказывается, уже все знал? Как относиться после такого к мужчинам?..

Но ей хватило благоразумия.

– Убита, – проговорила Агата, как будто знала. – Какая мерзость: убивать женщину.

– А мужчину? – спросил Пушкин.

– Мужчины играют со смертью, мужчины убивают, что вас жалеть… А убийство женщины… Это противно человеческой натуре… Женщин убивать нельзя… – она хлопнула по столу так, что официант направился принять заказ. – Я выведу убийцу на чистую воду… Моя личная месть негодяям…

– Госпожа Керн… Агата, – поправился Пушкин. – Напоминаю, что никакое частное лицо не должно заниматься полицейским розыском. Запрещено законом. В случае нарушения – арест.

– Помогать сыскной полиции закон не запрещает?

Пушкин пробурчал нечто невнятное.

– Только помощь, ничего, кроме помощи, – сказала Агата. – Как помогает свидетель. Я так люблю давать показания полиции… Снимете с меня… показания? Вы же примете мою помощь? Это же совсем не то, что выбрасывать подарки от воровки… Кстати, покажите ваш блокнот.

– Зачем?

– Хочу взглянуть на вашу хваленую формулу сыска. Наверняка уже составили?

Раз мадемуазель настаивает…

Вынув блокнот, Пушкин стянул резинку и показал чистый лист. Агата склонила голову к плечу, будто хотела заглянуть между страницами.

– У вас же были рисунки… Мои рисунки… Где они?

Какая наблюдательность. Пушкин спрятал блокнот.

– Ненужные листы удаляю, – сказал он.

– Разумеется, зачем их держать, – согласилась Агата с тихой улыбкой.

Нельзя больше испытывать судьбу. По тому, как она держит край сервировочной тарелки, Пушкин догадывался, что блюдо сейчас прилетит ему в голову. А за ним и все, что есть на столе. Посуду ресторана следовало поберечь. Он резво встал.

– Прошу не предпринимать без моего ведома никаких действий, – и, поклонившись, быстро пошел к выходу.

Тарелка все еще могла ударить ему в спину. Пушкину повезло. Он перешел в холл гостиницы и направился к портье. Можно держать пари: Агата будет следить. Ставка настолько верная, что выигрыш гарантирован. Жаль, никто не собирался ставить.

19

Служба городового не так чтобы легка. Тяжкая это служба, безмерно тяжкая. На посту по двенадцать часов в любую погоду. Проживание в казарме, жалованье крохотное, да еще сам покупай сапоги и обмундирование. А коли не хочешь, так предоставят и сапоги, и шинель, да только вычтут из жалованья. Хорошо, если в квартале лавки. Купцы городовых балуют – кто съестное преподнесет, а кто отрез ткани. Чем торгуют, тем и делятся. Чтобы ночью присматривали, а если какое безобразие в лавке случится, пришли с подмогой. Городовые, конечно, и так порядок блюсти обязаны. Но ведь когда городовой из твоей лавки сыт – куда надежнее.

Хуже, когда в квартале жилые дома. Тут уж прибыток куда скромнее. А в Арбатской части и подавно. Домишки небольшие, живут которым поколением. Так что если на Рождество или Пасху поднесут рубль, на том спасибо. Большая Молчановка была такой вот невыгодной улицей.

Городовой Оборин топтался на морозе, и деваться ему было некуда. Разве что из конца в конец улицу пройти. Приказ чиновника сыска помнил и поглядывал за домом Терновской. Вот только никто в него не совался. Дворник Прокопий как замок навесил, так и отправился в сторожку греться. Звал с собой, да городовой не рискнул уйти с поста. В спокойный день, конечно, позволительно, а когда происшествие свежо, лучше быть на страже.

Быстро стемнело. Фонарей на Большой Молчановке было два, да и те газовые. Света от них, как от керосиновой лампы. Улица растворилась в черноте. Только сугробы белеют да окна светятся. Теплом манят. Со звонницы долетели удары колокола. Шесть часов… До конца смены еще стоять и стоять.

По другой стороне тротуара быстро шел господин. В темноте Оборин не мог толком разобрать, что за человек, но по манере держаться сразу видно: непростой. Важной птицей себя держит, тросточкой помахивает. Городовой стал посматривать. Господин вел себя немного странно: часто оглядывался, будто опасался погони. У ворот Терновской задержался, вроде собираясь зайти, затем двинулся к окнам, приник к третьему, стал выглядывать. Но не постучался, а направился назад и скрылся за каменным проемом.

Долго не размышляя, Оборин перешел улицу и вошел во двор дома. Господин стоял на крылечке и старался открыть навесной замок, тихо ругаясь. В темноте было заметно, как он торопится.

Городовой внушительно кашлянул. Господин вздрогнул и посмотрел, откуда звук. Оборин легонько отдал честь.

– Прощения просим, – сказал он. – Извольте сойти и следовать за мной в участок.

Бросив замок и торопливо сунув ключ в карман, господин принял самую независимую, если не сказать возвышенную позу. Что на крылечке получалось особенно удачно.

– В чем дело? – строго спросил он.

– Приказано доставлять в участок…

– С какой стати?

– Там объяснят, прошу следовать. – и Оборин сделал шаг вперед.

На крыльце деваться было некуда. Господин вжался в дверь.

– Что вы себе позволяете? Что за полицейский произвол? Да вы знаете, с кем имеете дело? Я с самим главой городской управы Александровым знаком! Это что еще за глупости!

Угроз и стращаний городовой наслушался достаточно. Каждая шишка норовит над ним свою власть показать. Оборин выразительно поправил шашку на боку.

– Извольте выполнять приказание полиции, – с явной угрозой сказал он.

Господин помахал палочкой.

– Ишь какой! Беззаконие! Хамство! Наглость! Я не позволю…

Вопли его звучали беспомощно.

– Подобру прошу, господин, идти в участок… Будьте разумны.

Вместо этого господин повел себя крайне неразумно.

– Помогите! Полиция! – вдруг закричал тонким го-лоском.

С Оборина было достаточно. Расстегнув кобуру, он достал револьвер и приподнял, насколько позволял шнурок, привязанный к рукоятке оружия и обвивавший шею городового. Стрелять он, конечно, не собирался, незачем поднимать переполох в тихом квартале. Пугнуть как следует… Угроза подействовала. Господин смолк, прижимая к груди тросточку.

– Прошу в участок, – сказал Оборин, указывая стволом на ворота.

Повторять не пришлось. Господин покорно сошел с крыльца и последовал на улицу. И даже не делал попыток сбежать. Так и шел под дулом до Арбатского дома.

Оборин был доволен, что ловко справился. Легонько толкнув в спину, завел пойманного в приемное отделение.

Поручик Трашантый как раз потчевал себя вечерним чаем. Явление городового с господином приличного, а не преступного вида не входило в его планы на вечер.

– Это что еще такое? – спросил поручик с откровенным раздражением.

– Выполнил указание сыскной полиции, – сказал Оборин, пряча револьвер. – Задерживать всех, кто явится в дом мадам Терновской.

Тут Трашантый вспомнил, что сам пристав требовал от каждого городового, кто дежурит на Большой Молчановке, полной бдительности. И сразу сменил тон.

– Молодец, Оборин, примерно службу несешь! Продолжай в том же духе…

Городовой довольно козырнул.

– Рады стараться, ваш бродь… Этого в загон или в сибирку?[27]

Трашантый присмотрелся к задержанному: на вид солидный, состоятельный господин. Наверняка невиновен. Будет потом жалобы строчить, одна головная боль. Пусть тот разбирается, кому это нужно. А участок не вмешивает.

– Вот что, Оборин… Веди-ка задержанного прямиком в сыск.

Новость была не из приятных. Хоть Малый Гнездниковский недалеко, но тащиться со скандальным субъектом по городу… Опять под дулом вести?

– Да как же… – только начал городовой.

– Не рассуждай, а выполняй! – приказал Трашантый. – Веди в сыск!

– Ужас! Я буду жаловаться! Я с прокурором в карты играю!

Под эти и прочие грозные крики Оборин вывел пойманного из участка. Правда, обошлось без револьвера. А Трашантый убедился, что поступил правильно: устроит господин с тросточкой неприятности. Такой может, одно пальто рублей сто стоит.

Он вернулся к чаю. Но этим вечером не суждено ему было насладиться покоем. В приемном отделении появилась девушка в скромном пальтишке, замотанная в платок. Трашантый узнал ее: экономка старухи, что снимает особняк, Агапой, кажется, зовут…

– Что вам угодно, милая? – довольно ласково спросил он, чувствуя превосходство.

– Прощения прошу, господин полицейский, не случилось ли чего в доме мадам Терновской? – говорила она взволнованно.

Приятно порою быть полицейским при чине. Трашантый принял горделивую позу.

– Что за печаль, Агапушка?

– Барыня моя спрашивает, волнуется, в окно видела: городовые к ней ходили и сам господин пристав наведался.

– Умерла Анна Васильевна, – сказал поручик, подкручивая усы.

Девушка заохала и прикрыла ладошкой рот.

– Горе-то какое… Когда же случилось?

– В ночь на Новый год…

– Значит, права барыня оказалась, – сказала она печально.

Трашантый насторожился:

– В чем же она права?

– Так ведь в ту ночь видела, как к Анне Васильевне приходил кто-то, а потом до утра у нее свет горел и на другой день тоже… Может, господин полицейский, заглянете к нам? Барыня приглашала, рассказать хочет…

Чуть не на блюдечке с голубой каемочкой поручику преподнесли свидетеля. Да не простого, а золотого, буквально. Свидетельница видела ночного гостя. Наверняка убийца. Больше некому по ночам ходить к Терновской. Только опросить старуху хорошенько – и бери его, голубчика… Но тут Трашантый вспомнил, как охарактеризовал Пушкину мадам Медгурст. Сболтнул, не подумав, первое, что с языка слетело. С кем не бывает… Что же теперь окажется: она видит? Да и пристав настрого приказал не лезть, пусть сыск сам разбирается. Что оставалось поручику, попавшему меж двух огней?

– Это, милая, не к нам, – сказал он. – Извольте в сыск мадам Медгурст направить. Они делом занимаются…

Агапа совершенно растерялась.

– Да что вы, господин полицейский, она же в коляске… Из дома не выходит, как ей до сыска добраться…

– В сыск, все в сыск, – ответил Трашантый и нашел на столе бумажку, которую срочно надо было прочесть.

– Воля ваша, как знаете, – сказала Агапа, пожав плечами.

Подоткнув платок, она ушла. Трашантый только вздохнул с облегчением.

20

Чтобы молодой неженатый мужчина поднялся в номер к юной барышне, пусть и с компаньонкой? О таком и подумать было нельзя. Приличная барышня, не актриса, не проститутка, должна заботиться о своей репутации. Не важно, что в Москве, далеко от родителя. Злые языки найдутся, до Твери дойдет. Ну и так далее…

Пушкин просил портье послать за мадемуазель Тимашевой. Наверх был отправлен мальчонка в красном мундирчике, вышитом шнурками на манер гусарского ментика.

Мягкие кресла холла манили утонуть в тихой плюшевой неге. Пушкин сел ждать так, чтобы видеть и лестницу, и выход из ресторана. Хоть Агата не показывалась, он не сомневался: мадемуазель там. На пару со своим безграничным любопытством.

Ждать пришлось не менее получаса. Наконец на лестнице появилась барышня в светлом платье. Она прямо держала спину и осматривала холл с независимым, если не сказать дерзким видом. Внешность довольно милая, если не сказать симпатичная. В таком немного кукольном стиле… За ней держалась компаньонка в темном. Пушкин подошел, поклонился, представился. Мадемуазель Тимашева ответила, что рада знакомству. Глаза ее говорили о другом. Кивком указала на компаньонку, назвав Прасковьей. Пушкин предложил пройти в холл.

Тимашева пошла впереди. Выбрала кресла рядом с окнами на Тверскую улицу. Свое кресло Пушкин отодвинул чуть подальше от барышень. Соблюдая самые строгие приличия. При этом старательно не замечал взглядов, какие бросала на него компаньонка.

– Мадемуазель Тимашева… – начал он. Но на него махнули ручкой.

– Оставьте этот официальный тон, мы же не в Петербурге… Просто Настасья Андреевна…

Он благодарно склонил голову пред такой милостью.

– Так вот, Настасья Андреевна, полагаю, моя тетушка Львова смогла достаточно испортить мнение обо мне. Мнение ошибочно…

Настасья готовилась к скучной светской беседе с благовоспитанным юношей, занудным и правильным. И никак не ожидала подобного поворота. Она взглянула на Пушкина с интересом.

– Служу в сыскной полиции, занят с утра до позднего вечера, единственный неприсутственный день, воскресенье, предпочитаю проводить на диване… К тому же я человек грубый и скучный. Имею дело с ворами да убийцами. Развлекать барышень не умею. И не хочу. Достаточно ясно я выразился?

Настасья не верила своим ушам. И переглянулась с Прасковьей.

– То есть не будете нас опекать?

– Нет, не буду.

– И не будете составлять план нашего пребывания в Москве?

– Предпочитаю не заниматься подобной ерундой.

– И следить за нами не станете?

– Ни малейшего желания, – сказал Пушкин. – Я слишком ленив для этого…

Если бы не приличия, Тимашева наверняка вскочила и запрыгала бы на одной ножке. А так вздохнула с облегчением.

– Боже, какое счастье… Благодарю, что не покушаетесь на мою свободу…

– Рад услужить…

Важная мысль, и, главное, вовремя, посетила Настасью.

– Только мадам Львова ничего не должна узнать, – сказала она.

Пушкин согласно кивнул.

– Составим список мест, куда я вас возил. Чтобы обманывать мою милую и добрую тетушку… Врать будем параллельно, то есть и вы, и я говорим одно и то же…

Совершенно по-детски Настасья захлопала в ладошки. Шалость ей нравилась.

– Как это славно! А то нам жизни нет от московских тетушек… То езжай к вашей тетушке, то к Живокини, то к Терновской… Сил никаких нет…

Он и ухом не повел. Напротив, изобразил внезапную радость.

– Так вы племянница Анны Васильевны?

Настасья выразила удивление.

– Разумеется, она родная сестра моей покойной матушки… Разве мадам Львова вам не сказала?

– Конечно, говорила. С делами сыска из головы вылетело, – сказал Пушкин. – Когда же вы навещали ее?

– Третьего дня, – ответила Прасковья, помогая не менее забывчивой Настасье.

– Выходит, вечером тридцать первого декабря… А признайтесь, тетушка потом повезла вас на рулетку? – И он шутливо погрозил пальцем.

Секреты барышень только им кажутся тайнами. Все было на виду. В обмене взглядами, в подавленных смешках.

– Только не выдавайте нас мадам Львовой, – хихикнув, сказал Настасья.

– Ни за что не выдам, – обещал Пушкин. – Много проиграли?

– Я не играла, – быстро ответила Тимашева. – Мне нельзя играть на рулетке. Запрещено. Категорически… Это Прасковья ставила, она играла…

– Немного мелочи проиграли, – сказала Прасковья.

Пушкин вдруг хлопнул себя по лбу.

– Так вы наверняка видели, как Анна Васильевна сорвала банк на рулетке. Об этом вся Москва говорит…

– О да! Загребла кучу денег. Еле в сумку засунула…

– На другой день поздравили тетушку с победой?

Настасья поморщилась. Прасковья поддержала ее, как истинная компаньонка.

– И в мыслях не было. Она такая скучная, говорит только о деньгах и процентных бумагах, о росте акций и облигациях… Невозможная тоска… И такая жадная, что даже чаем не угостила…

– Родной племяннице не налила чашки чая и самовара не поставила? – поразился Пушкин.

– Представьте себе…

– Никогда бы не подумал. Анна Васильевна такая милая…

– Милая? – спросила Настасья. – Вы ее с кем-то путаете… Помню, лет пятнадцать назад, когда жива была маменька, приехали мы в Москву. Отправились навестить тетушку Терновскую. До сих пор помню, как мама просидела с ней за пустым столом, а меня даже конфетой не угостили! Старая карга…

Детская обида была еще горяча. Пушкин не мог за это осуждать. Сам не забыл кое-какие истории. Он вынул карманные часы и присвистнул.

– Беседа с вами, Настасья Андреевна, доставила истинное удовольствие, – сказал он. – Служба не ждет. Прежде чем мы расстанемся, должен кое о чем предупредить. Мадам Львова только с виду кажется простоватой. Она умная и догадливая. Если вы сегодня собрались на рулетку… – он взял паузу, чтобы проверить догадку. Догадка была верна: барышни хотят волновать кровь, – …то имейте в виду: мадам Львова будет там. Почти уверен, что она догадалась о вашей милой шалости…

Между барышнями состоялся немой, но такой очевидный диалог: «Что делать?» – «Ой, не знаю!»

– Благодарю за дружескую помощь, – сказала Тимашева.

Пушкин встал.

– Настасья Андреевна, не сочтите за дерзость с моей стороны, примите как плату за вашу свободу, – сказал он. – Прошу вас легонько коснуться губами моей щеки в области скулы…

Просьба была столь невинна и удивительна, что Тимашева даже не стала спрашивать, для чего это нужно. Привстав на цыпочки, она поцеловала его братским, то есть сестринским, поцелуем. Хотя, быть может, чуть нежнее, чем позволял братский поцелуй. В ответ Пушкин старательно облобызал ей руку.

Вдалеке раздался грохот. Возможно, в ресторане тарелка разбилась. Об пол. И вдребезги. Пушкин остался доволен результатом.

– Будет настоящая нужда в моей помощи, посылайте в сыскную. Здесь недалеко, в Малом Гнездниковском.

Настасья была ему благодарна. Простились они почти друзьями, что бывает, когда участвуешь в заговоре против тетушек. Тут уж и Прасковья улыбнулась ему дружеской улыбкой.

Выходя из «Лоскутной» на ночную Тверскую, Пушкин подумал: как хорошо подобрали родители Тимашевой для нее компаньонку: барышни довольно похожи. Если, конечно, сильно присматриваться во внешние черты. В характерах же ничего общего – хозяйка и прислуга.

Он еще подождал, не выйдет ли Агата. Добровольная помощница сыскной полиции так и не объявилась. Не иначе блюда подходящего не нашлось.

21

Эфенбах по опыту знал: стоит чему-то начаться, оно непременно продолжится. Вот утром приволок городовой воровку на себе, так извольте видеть: вечером другой городовой притащил господина. Хоть и не на себе, но какая линия намечается! Возьмут еще моду прямо в сыск водить кого ни попадя, так жизни не будет. Участкам только дай. Сядут на шею. Михаил Аркадьевич уже хотел показательно отвадить городового от вольности, но тут вмешался Пушкин. Оказалось, доставка по его просьбе. Начальник сыска выразил надежду, что подобное не повторится, и удалился в кабинет.

А Пушкин предложил задержанному господину присесть у его стола. Что тот исполнил молча. На лице его бушевала буря негодования и возмущения, желваки так и ходили. Еще немного, и лопнет мыльным пузырем. На пузырь, ухоженный, пахнущий помадой для усов и одеколоном, более всего он и походил. Так и просится в зарисовку блокнота.

– Полагаю, господин Лабушев?

Пузырь не лопнул, но чуть сжался.

– Откуда вам известно мое имя? – спросил он, опираясь на тросточку.

– Вопрос в ином: что вы забыли в доме мадам Терновской? – спросил Пушкин и обратился с тем же вопросом к городовому.

Оборин четко доложил: около шести вечера означенный господин пытался проникнуть в дом. Для чего открывал ключом навесной замок.

– Не подошел ключ, господин Лабушев?

Мужчина в летах, следящий за своей красотой, создание довольно хрупкое. Себя он создает для успеха в женском обществе, часто чтоб жить за счет женщин, порой не стесняясь примитивно их обворовывать. Внешне оставаясь благородным и мужественным, на самом деле пропитывается женскими манерами. Вот и сейчас Лабушев закатил истерику. Крики «я не позволю!» и «я буду жаловаться начальству!» грохотали в приемной части сыска. Что не сильно удивило чиновников. Эти стены и не такое слыхали. Что же до Оборина, то городовой посмеивался в усы, наблюдая цирк.

Истерика закончилась тем, что Лабушев выдохся и тяжело дышал.

– Повторяю вопрос: зачем пришли к Терновской?

– Я буду жаловаться на произвол, – еле слышно пробормотал Лабушев.

– Как вам будет угодно. Имею право задержать вас и под конвоем городового направить в участок. На трое суток.

Первая искорка страха мелькнула в глазах.

– На каком основании? – спросил Лабушев. Куда как робко.

– На основании того, что идет розыск по смерти мадам Терновской. Имеются факты считать вас одним из подозреваемых.

– Анна умерла? – в глубоком изумлении проговорил он.

– Что вы рассчитывали найти в пустом доме? – Пушкин обернулся к городовому. – Господин в темные окна заглядывал?

– Так точно, осматривал внутренности, – ответил тот.

– Полагали, что Анна Васильевна на радостях уехала в путешествие, а вам достанется выигрыш, который она не успела отнести в банк?

Столь обширные познания сыска сразили окончательно. Лабушев сжался, будто из гордой груди выпустили всю спесь.

– Господа… Это так ужасно… Смерть Анны… Она моя сестра… Двоюродная… Вы поймите, она моя сестра… Как это возможно…

Пушкин протянул ладонь:

– Извольте ключ.

Лабушев торопливо полез в карман и вытащил довольно старый дверной ключ. Явно не из мастерской.

– Откуда он появился у вас? – спросил Пушкин, осматривая зубчики.

– Анна как-то давно оставила… Чтобы запасной был…

– Часто пользовались?

– Никогда в жизни! Ее же дом… Не посмел бы самовольно…

– Что же сейчас решились на взлом?

Ухоженные усики дрогнули. Задрожали и губы. Лабушев умело пустил слезу.

– Господа, поверьте… Глупость… Безумие… Мне очень нужны деньги… На игру… Думал взять совсем немного… А потом вернуть, непременно вернуть все, до рубля…

– Знали, где Терновская прячет деньги?

– Нет, что вы! – Лабушев был искренен, как зеркало. – Анна никогда ничего не прятала. Думал, положила сумку в спальне, так я и одолжусь…

– Вас не удивило, что сестры нет дома?

Лабушев театрально схватился за виски, уронив тросточку.

– О, проклятая страсть к игре! Я ни о чем не думал… Мне нужно было занять немного денег… И только…

– Не думали… Но при этом взяли ключ. Которым никогда раньше не пользовались… То есть предполагали, что Терновская не откроет. Знали, что она мертва?

– Нет! – закричал он истерически. – Я ничего не знал!

– Извольте сообщить все детали того, что было в ночь на первое января.

Утерев слезы, Лабушев издал тяжкий вздох.

– Анна прогнала меня после рулетки… Не хотела, чтобы проводил до Большой Молчановки… За это пообещала дать мне немного с выигрыша. Но не сразу, а сегодня… Перед тем как пойду на рулетку… Но я не был уверен, что Анна сдержит слово… Зная ее жадность… И взял ключ…

– Как же вытерпели вчерашний день?

– Чуть с ума не сошел… Как на иголках… Господа, поверьте: это глупость с ключом… Роковая случайность… Простите…

– Где проживаете, господин Лабушев?

– На углу Никитского бульвара и Арбатской пощади, близ церкви Бориса и Глеба. Снимаю квартиру, – ответил он и погрузился в носовой платок.

Не надо изучать карту участка, чтобы заметить странность: и этот господин проживал в нескольких минутах от дома Терновской. Будто родственники заранее взяли покойную в плотное полукольцо.

Больше ничего добиться было нельзя. Пушкин приказал городовому отвести неудачливого игрока назад в участок, чтобы с него сняли показания. За что Лабушев благодарил искренне: все-таки избежал ареста.

– Простите мое любопытство, а когда умерла Анна? – спросил он.

– В ночь на первое января, – ответил Пушкин.

По лицу было ясно: Лабушев легко сосчитал, когда будет оглашение завещания.

Стоило городовому увести его, из кабинета тут же появился Эфенбах.

– Это что за прытень такой? – спросил он.

Пушкин кратко доложил обстоятельства дела. Они мало интересовали Михаила Аркадьевича, который явно страдал от нетерпения. И поманил Пушкина с чрезвычайно секретным видом. Закрыв плотно дверь кабинета, Эфенбах указал на ближний стул, сам уселся рядышком.

– Алексей, раздражайший мой, ты же математике обучен, так доложи непременно, как с рулеткой обойтись…

Секрет открывался просто. Михаилу Аркадьевичу нельзя было садиться за карты, пока шла борьба с ними, а играть хотелось. Но и просто так просаживать деньги на колесе было жалко. Нужен был мудрый совет.

– Рулетка – совершенный математический механизм, – ответил Пушкин. – Сбалансированный в себе. В некотором смысле гениальное изобретение. Рулетку нельзя обыграть.

– Но ведь как-то можно?

Если Эфенбах вцепился, то не отпустит, пока не получит свое.

Пушкин изложил математические законы выигрыша, которые были констатированы чистым анализом теории вероятности. Их было всего два. Первый: закон количества, по которому относительное отклонение от равенства каждого из равных шансов с продолжением игры стремится к нулю. Второй закон: закон рядов, по которому число более длинных рядов каждого из равных шансов в два раза меньше числа менее длинных рядов. Этот закон в том, что ряд из тринадцати одинаковых ставок на цвет или чет-нечет выпадает раз в месяц, ряд из шестнадцати – раз в год, а из двадцати – раз в десять лет непрерывной игры.

– Используя эти два закона, теоретически можно было бы выиграть, – продолжил Пушкин.

– Но как? – спросил Михаил Аркадьевич, запутанный математической абракадаброй.

– Можно было бы выиграть, если бы не третий закон теории вероятности: закон отклонений. То есть закон полной случайности выпадения номеров и цвета. Его нельзя ни сформулировать, ни описать формулой. Поэтому результат один: никаких шансов на выигрыш.

– Вот оно, как кулебяку с угла заворачивать, – проговорил глубоко потрясенный начальник сыска. И чуть было не потянулся за шустовским. – Но как же быть, Алексей?

– Используйте системы игры.

– Это какие же?

Пушкин собрал все терпение, какое у него имелось.

– Они различные, – сказал он. – Система d’Alambert: добавление по одной монете на следующий удар. Когда выигрывают, ставят в следующий удар на одну монету меньше, чем в последний раз… Арифметическая прогрессия Martingales: удвоение или утроение ставки. Далее: играть на дюжины или колонны: когда одна долго не выходит – атаковать ее. Подвид этого варианта – играть на «траневерали» или полудюжины. Играть на два сегмента, мысленно разделив колесо на две части, и ставить только в один сегмент. Играть на финал – так называемая русская игра: разделяя все 37 цифр (включая 0) на 10 разрядов, получим, что оканчивающихся на 0, 1, 2, 3, 5, 6 – семь разрядов и по четыре цифры в каждом разряде. И три разряда по три цифры в каждом. Вычеркиваем выпавшие, атакуем невыпавшие. В прогрессии… Игра на каре: отмечаем выпавшие, атакуем невыпавшие… Более простые: ставка на цвет, который перед этим вышел, называется La gagnante. Ставка на цвет, который только что проиграл, или La perdante. Есть еще ставка на цвет, который выиграл в предпоследний раз, то есть L’avant derniére… Или…

– Хватит! – вскричал Эфенбах, держась за голову. – Благодарю покорно, мой раздражайший… Век не забуду…

На что следовало рассчитывать. Теперь если Михаил Аркадьевич проиграет – а он проиграет непременно, – всегда можно будет свалить это на законы теории вероятности и системы игры, глубоко несовершенные. Математика – та еще наука. Обманет так, что и не поймешь… Недаром годится в сыске.

Пушкин вышел из кабинета с чувством исполненного долга. Он вернулся за стол и развернул тетушкин подарок. Там оказалась «Дедуктивная и индуктивная логика» Вильяма Минто, профессора логики Абердинского университета. Книга толковая, но уже изученная. Настал черед самого важного подарка. С непонятным волнением Пушкин развязал бантик.

Бумага скрывала пенал, обтянутый блестящим сафьяном. Бережно, как драгоценность, он снял крышку. Пенал хранил вещь изумительную, на которую Пушкин засматривался в витрине, но никогда бы не потратился. Так прекрасна и бесполезна она была: серебряный футлярчик для карандаша, с выгравированной сценой охоты легавых. Карандаш помещался ровно настолько, чтобы торчал грифель, а потом, стачиваясь, мельчайшим колесиком двигался дальше. Футлярчик можно было носить в кармане, зацепив за серебряное ушко. Теперь его карандаш, вечно ломавшийся, будет одет куда лучше хозяина. Как приятно будет писать в блокноте, делать быстрые зарисовки, заносить формулу сыска…

Но – нет. Об это и подумать нельзя.

С тяжким сожалением Пушкин убрал футлярчик в коробку и засунул в дальний угол письменного стола. Подарок считается потерянным в сугробе. Так будет лучше.

22

Разбитую вазу Агата приказала занести в счет. Она решила уехать немедленно. Прямо сейчас. Не задерживаясь ни секунды, ни минуты, ни часа. Собрав вещи, оставить и «Лоскутную», и Москву. В этом городе ей делать больше нечего. На первом же поезде отправиться куда глаза глядят. Не важно куда, главное, как можно дальше отсюда. Агата сообщила портье, что немедленно освобождает номер, просит выставить счет. Если надо внести штраф за обещанное проживание, она не возражает. Ну и щедрые чаевые с нее. Чем привела портье в глубокое изумление. И отправилась к себе.

Швыряя платья в чемоданы, она кляла себя последними словами, что была такой дурой. Это с ее-то опытом и знанием мужчин. Вела себя, как последняя безмозглая курсистка. Сюрприз выдумывала, подарок подбирала. Сюрприз лопнул, подарок достался сугробу. А он… Стоило подвернуться смазливой барышне, младше на три или четыре года – и пожалуйста. Уже поцелуи. Ведь, как назло, выручила ее, спасла украденный ридикюль. Не надо было соваться. Такой урок… А еще врал, дескать, дела у него срочные. Вот какие милые дела… Ну ничего, больше ее не увидит. Зато услышит. Агата даст о себе знать… Еще наплачется, что отказался от ее помощи. Ох, дорого он заплатит за ее обиду… Вся полиция заплатит…

И тут, среди бури обид, Агата вдруг поняла: именно этого Пушкин и добивался. Чтоб, разозлившись до беспамятства, по горячности взяла и уехала. Расчет примитивный, но верный. Расчет на ее характер. Агата плюхнулась на диван и стала думать: откуда он знает Настасью? Девица приезжая, живет в гостинице. Явно впервые видели друг друга, это она хорошо разглядела. Так может, Тимашева – родственница? Объяснение было слишком простым. Агата подумала еще немного и поняла, что уезжать нельзя. Во-первых, его хитрость победит. Чего нельзя допустить никак. Но самое главное, она дала слово найти убийцу мадам Терновской. А словами Агата не разбрасывалась. Поступать надо так, как он не ждет: сделать вид, что ничего не случилось. Вот это будет достойным ответом. С не меньшим рвением Агата стала доставать платья из чемоданов и развешивать в шкафу.

Часы указывали, что пора собираться, если она хочет на рулетку. Оставив в номере беспорядок, Агата выбрала черное платье с блестками, чрезвычайно эффектное. В таком не стыдно появиться на балу. К нему подходила маска «летучая мышь». Пусть для рулетки немного вызывающе, зато узнать трудно. Агата собиралась не развлекаться, а следить за убийцами. Наверняка опять появятся, чтоб спускать украденные у Терновской деньги. В маске следить куда проще, не вызывая подозрений.

К платью нужны были ожерелье и серьги, которые попали к Агате по особому случаю, о котором теперь она не хотела вспоминать. Посмотревшись в зеркало, Агата нашла себя готовой для московской рулетки.

Ее номер находился в новом крыле гостиницы. К номеру барышень вел длинный коридор. Агата шла не спеша. Коридорные и половые, пробегавшие мимо, кланялись и смотрели вслед. Что лучше зеркала подтверждало правильный выбор наряда. Она повернула к переходу в старый корпус. Опоздай она на минуту, Агата не заметила бы, как от номера Тимашевой отошла какая-то дама и скрылась за поворотом коридора. Она не была уверена, что дама вышла из того самого номера. Видела ее спину и платье толком не разглядела: только что оно темно-синего шелка с муаровыми разводами. Не очень модное. Что позволительно дамам после тридцати, когда жизнь уже прожита.

Агата подошла к двери, оглянулась и приложила ухо к замочной скважине. Милая женская хитрость порой позволяла узнать нечто важное. Слышно было плохо. Шел какой-то спор, причем на повышенных тонах. Агата разобрала слова: «нельзя», «безумие» и «опасно». Голоса были столь похожи, что она не могла решить, кто кого предостерегает: Тимашева компаньонку или наоборот. Скорее наоборот. Настасья – барышня с волевым характером. Тут Агата еще услышала: «не бойся» и «какая разница». Наверняка барышни обсуждали, как играть. Пора было заканчивать спор. Да и половой мог ненароком заметить не вполне приличную позу дамы в черном платье. Она постучала. В номере затихли, будто испугались.

– Кто там? – послышался голосок, который Агата не смогла отличить.

Она назвалась мадемуазель Бланш.

Открыли не сразу. Прасковья кивнула и удалилась от проема. Агата вошла. В номере царил примерно такой же беспорядок, как у нее. Среди него на диване сидела Тимашева. Барышня как будто была взволнована.

– Как я рада вас видеть, мадемуазель Бланш, – сказала она, торопливо поправляя прическу. – А мы… Я уже готова…

– И я вам рада, моя милая, – отвечала Агата. – Уже решили, сколько хотите выиграть?

Настасья натянуто улыбнулась.

– Как решит удача Прасковьи. Я буду только зрительницей…

– Мечтаете повторить триумф мадам Терновской? – спросила Агата и готова была искусать свой язык: она не имела права так глупо проговориться.

Тимашева повела себя не менее странно: встала с дивана в явном волнении.

– Откуда вам известна эта фамилия?

Не хватало проговориться, что мадам убили. Агата сплела историю, что слух о выигрыше уже будоражит Москву, кто-то назвал эту фамилию.

– Что вас так взволновало, моя милая? – спросила она.

– Мадам Терновская… моя тетушка, – ответила Настасья в некотором смущении. – Родная. Анна Васильевна.

– Неужели? Так вы теперь богатая наследница!

Барышня решительно мотнула головкой.

– Она слишком жадна, чтобы вспомнить о нас… Наверняка приедет играть сегодня…

Продолжать опасную тему не стоило. С некоторым волнением Агата взялась за другую:

– Приметила вас с приятым молодым мужчиной… Кто он, если не секрет? Ваш поклонник? – И она мило погрозила пальчиком.

Настасья прыснула.

– Что вы, какой поклонник… Это племянник одной старой знакомой нашего отца, некий Алексей Пушкин.

– Неужели? Как мило, – сказала Агата. – Предлагал вам прогулки по Москве?

– Наоборот… Он так занят в полиции, что не может уделять нам внимание. Такое счастье быть свободной. Без контроля тетушек и знакомых…

Агата разделяла это желание молодости. Только ее счастье было немного в другом. Хотя бы в том, что не попалась в дурацкую ловушку. Но теперь открылась другая новость: Пушкин не только без чувств, но еще и коварен. Преступное сочетание…

– Так что же мы сидим? – воскликнула она и эффектным жестом приложила маску к лицу. – Прекрасные незнакомки, пора кутить на рулетке!

– Вот-вот, то, что надо… Блестящая идея! – обрадовалась Настасья. – У нас тоже есть маски из Венеции…

Не дожидаясь помощи Прасковьи, она побежала в соседнюю комнату и вернулась с двумя масками. «Летучие мыши» были куда проще, без блесток и перьев, черный цвет немного не подходил к белому платью Тимашевой, но все это пустяки. Не на званый бал едут!

В масках Настасью и Прасковью было не узнать. Агата взяла обеих под руки.

– Ну, мои милые, проведем вечер с блеском! Но не теряйте головы, – добавила она. – Помните, я за вами присматриваю…

Три незнакомки в «летучих мышах» выпорхнули из «Лоскутной».

23

Если женщина умеет решать ребусы, шарады и математические загадки, она все равно остается женщиной. То есть мучается выбором, что надеть на вечер. Пусть это вечер на рулетке. Мадам Львова чрезвычайно злилась на себя за глупейшую слабость. В ее-то годы…

Казалось бы: ну какая разница, в чем идти. Она ведь не играть будет, ну если и будет, то самую капельку, рублей на десять, не больше. Главная цель: поймать плутовок, которые захотят обмануть ее и заявиться на рулетку. Для этого подходит любое платье. Так ведь нет… Она стояла у шкафа и никак не могла остановиться на одном. Уж если наденет, то менять не будет. Даже если потом в зеркале не понравится.

Размышления и муки прервал звонок. Мадам Львова удивились: кто бы это мог быть? Гостей она не ждала… И меньше всего ждала обнаружить на пороге племянника. Что это ему понадобилось? В такое счастье, что Пушкин решил навестить ее второй раз за день из чистой любви, она не верила. Слишком хорошо его знала.

Племянник был сама вежливость: выразил благодарность за подарок. Как раз эту книгу хотел получить. И даже исполнил поручение: посетил Тимашеву, составил с ней план знакомства с Москвой. Всю эту ерунду тетушка выслушала с полным спокойствием. Буквально ощущая, как с ушей свисает лапша. Племянник постарался.

Пушкину действительно предстояло постараться: выяснить то, что нужно, и не проговориться о смерти Терновской.

– Ну, мой милый, ты превзошел сам себя, – сказала тетушка, похлопав в ладоши. – А теперь выкладывай, зачем явился… Опаздываю на рулетку, все деньги без меня выиграют.

Начался турнир проницательности. Выйти из него победителем будет непросто.

– Вам знакома некая Терновская, Анна Васильевна?

Тетушка фыркнула.

– Знакома, мой милый… Она моя старинная подруга.

– Насколько старинная?

Не говоря ни слова, тетушка подошла к этажерке с фотографиями в рамке и принесла одну. Пять юных созданий, сидящих в два ряда на фоне нарисованных гор с замком, напряженно смотрели куда-то в сторону. Фотография была из тех времен, когда выдержка у пленки была столь долгой, что требовала выдержки портретируемого.

– Вот это она, вот это я, – указывал палец мадам Львовой.

Зная возраст тетушки примерно, Пушкин прикинул: лет тридцать, не меньше.

– А некая… Живокини?

Палец указал на головку во втором ряду.

– Вот она… Верочка… То есть Вера Васильевна…

– Тимашева – их, то есть ее, родная племянница…

– Амалия, мать Настасьи, – сказала тетушка, ткнув в личико рядом со своим.

– А это кто? – спросил Пушкин про барышню во втором ряду, лицо которой замазала чернильная клякса. Неаккуратны юные создания порой…

– Какая-то общая подруга, столько лет прошло уже, не помню. – Львова отнесла фотографию на место. – Ты доволен?

– Не совсем… У Терновской есть еще родственники?

– У кого в Москве нет родственников! Какие-то кузены и кузины, точно не помню.

– А своих детей у Анны Васильевны нет?

Вопрос был крайне неприятным для тетушки.

– К великому сожалению, – сухо ответила она. – И долго ты меня собрался мучить? Для чего тебе понадобилась вся эта рухлядь?

– Хотел немного подробнее узнать о родственниках Настасьи Тимашевой… Она в самом деле такая милая. Вы же говорили, что за ней хорошее приданое… Вот, присматриваюсь…

Тетушка хлопнула его по коленке, неласково хлопнула.

– В сыске врать научили? А ну признавайся, сыщик, что случилось?

Турнир закончился. Дальше играть бесполезно. Можно считать, что тетушка победила ввиду явного преимущества…

– В ночь на первое января Терновская умерла в своем доме…

Он не стал просить, чтобы тетя не волновалась. Мадам Львова была не из тех женщин, кто упадет в обморок при печальном известии. Она закрыла глаза и покачала головой. Ни слез, ни рыданий. В определенном возрасте смерть близких подруг воспринимается как неизбежность.

– Продолжай, – тихо сказала она.

– Есть предположение, что смерть ее была неслучайной.

– Убийство?

– Вероятнее всего, – ответил Пушкин, чувствуя себя на допросе.

– Не могу поверить… Анна была жадной, как Плюшкин, и богатой, как Коробочка[28]. При этом все знали, что наследства не получат.

– Почему?

– Из той же жадности. Чтобы не досталось тем, кто больше всего ждет ее смерти. Наверняка завещала состояние сиротскому дому. Должна быть другая причина…

Как приятно иметь дело с умной женщиной. Можно раскрыть карты.

– Накануне смерти Терновская крупно выиграла на рулетке.

– Насколько крупно? – услышал Пушкин от тетушки свою интонацию. Или это он ее невольно повторяет?

– Сто двадцать тысяч…

Мадам Львова была глубоко равнодушна к деньгам. Но и ее сумма поразила.

– Да, за такое могут убить, – проговорила она в глубоком раздумье. – У тебя есть подозреваемый?

– Тайна сыска, – ответил Пушкин и получил заслуженный шлепок. Куда нежнее прежнего.

– У себя в сыске командуй, мой милый. В моем доме изволь отвечать на вопросы. Раз уж напросился в гости…

– Хорошо, тетя, – послушно сказал Пушкин, обратившись в мальчика. Каким для нее и остался.

– Я жду…

– Надежных подозреваемых нет… Честное слово, – быстро добавил он.

– Чем я могу тебе помочь?

Вот от этой помощи мог быть толк. Не то что от некоторой замерзшей барышни, менявшей имена и фамилии как перчатки. Точнее – варежки…

– Почему Настасье Тимашевой нельзя играть на рулетке?

Кажется, тетушка ждала чего угодно, только не этого вопроса. Теперь уж ей отступать было некуда.

– Сугубо между нами и под большим секретом, – сказала она. – Много лет назад мы проводили юные годы в Висбадене…

– Там и сделан общий снимок?

– Не перебивай тетю!.. Ты прав, мой милый… Тогда сестры еще были в девичьей фамилии – Завадские. Конечно, мы заходили в казино. Играли немного от скуки. И не думали, что беда рядом. Амалия, будущая мать Настасьи, раз попробовав рулетку, оказалась запойным игроком, так сказать… Она спустила все, что они привезли с собой… Если бы не Тимашев, который сделал предложение, ей бы не на что было вернуться в Россию… Тимашев боится, что страсть Амалии передалась Настасье. Запретил ей близко подходить к рулетке. Пока был жив его брат, он следил за барышней в заграничной поездке. Когда он внезапно скончался, Тимашев потребовал, чтобы Настасья срочно вернулась с висбаденского курорта…

Новость была важной, но место ей в формуле сыска пока не нашлось.

– Но ведь Терновская не играла?

– Никогда, – согласилась тетя. – Порок достался только Амалии… Надеюсь, Анна не потащила Настасью с собой на рулетку? Она как раз вечером тридцать первого обещала быть у нее…

– Что вы, тетя, конечно, нет, – ответил Пушкин, не моргнув глазом.

– Ну и хорошо. – Мадам Львова потрепала его по щеке, что дозволялось только ей. – Теперь ты найдешь злодея, мой милый?

Пушкин дал слово. Ему подставили традиционную щеку для поцелуя и предложили убираться вон. Тетушка еще не решила, что надеть на рулетку… А эта проблема не менее сложна, чем найти убийцу.

24

Месье Клавель боялся. Боялся как никогда. Боялся, что вернется страшная гранд-мадам и снова сорвет банк. Вчера ее не было, хотя крупье был уверен, что барыня захочет увеличить выигрыш. Наверняка заглянет сегодня. Он встречал каждого нового игрока с поклоном и улыбкой, особенно дам в таких милых масках, но сердце трепетало. Крупье не испытывал такого нервного напряжения, даже когда доложил хозяевам о крупном проигрыше.

Ему не выговорили и даже не пожурили за проигрыш, сказав, что на рулетке все бывает. Ничего, купцы вернут потерю с лихвой. Окрыленный таким милосердием, месье Клавель стал доказывать, что надо ввести европейские правила: ограничить ставку. Что даст надежную страховку от большого проигрыша. В ответ же получил: никаких ограничений ставки. Русские ограничений не терпят. Они в «русскую рулетку» со смертью играют. Так неужели ограничивать в деньгах? Пусть месье Клавель не беспокоится. Это будет новая рулетка – «московская», то есть без ограничения ставки. Хоть миллион ставь, нет запрета. Он пытался доказать, как ответственный крупье, что это неоправданный риск. На что ему предложили выбирать: отправиться на вокзал или вести игру по правилам «московской» рулетки. Месье Клавель остался со своим страхом наедине.

Вчерашний день немного успокоил. Рулетка была в плюсе. Но что будет сегодня? Он заметил за столом знакомых игроков. Пора было начинать. Месье Клавель поблагодарил всех, кто пришел на игру, и сказал привычное: «Faites le jeurs, messieeurs! Faites le jeurs, messieurs!»

Ставили мало и неохотно. Месье Клавель прибывал в напряжении, ожидая, что гранд-мадам сейчас войдет в зал. Но ее не было. Игра текла вяло. Как вдруг, после удара «18, красное, чет, меньше половины», сразу три игрока сделали ставку на zero. В первое мгновение месье Клавель не понял, что это значит, но озарение пришло: игроки повторяют в точности порядок ставок гранд-мадам. Она как раз поставила на zero, месье Клавель прямо видел эти сто рублей, сразу после того как вышло «8, черное», а за ним «18, красное». Если снова начинается сумасшедшая игра, четыре игрока не разорят, а уничтожат рулетку. И его заодно. Месье Клавеля больше не возьмут ни в один зал, сочтя, что он приносит неудачу…

Крупье обратился за помощью к той, кто не мог обмануть. Игра была спокойна. Нити тянулись и плелись. Он понял, что наваждение исчезло. Можно играть. Месье Клавель запустил колесо. Шарик перепрыгнул zero и лег на «32, красное, чет, больше половины». С невиданным облегчением месье Клавель собрал жалких триста рублей с zero. Таких дорогих для него. И не забыл мысленно поблагодарить игру. Его обожаемую Madame la Roulette[29].

– Faites le jeurs, messieurs! Faites le jeurs, messieurs!

Прасковья отошла от стола.

– Просадили, – сказала она, улыбаясь под маской.

Фудель и Лабушев тоже отошли. Им оставалось смотреть. Каждый проиграл последние сто рублей. У Фуделя держалась в кармане пятерка, но только на крайний случай, когда будет уверен. И только на цвет. Лабушев спустил все, что занял…

Зато Эфенбах был приятно удивлен. Не запомнив ничего из лекции Пушкина, он поставил на красное. И удвоил три рубля. Такая игра ему понравилась. Он опять поставил на красное…

В зал вошла мадам Львова. Она надела платье, которое ей не нравилось. Настроение ее было предгрозовым. Окинув взглядом зал, сразу заметила барышень в светлом и темном платьях, которые при ее появлении зашли за спины игроков. На лицах у них были маски. Кого вздумали обмануть? Тетушка решительно направилась в их сторону. Заметив движение, барышни в масках резво пошли вдоль стола. Но от мадам Львовой еще никто не уходил.

Месье Клавель заметил странную беготню за спиной, но нельзя же запретить дамам немного размяться. Он запустил шарик.

Выпало «35, черное, нечет, больше половины».

– Едрёно коромысло на суку повисло! – выразился Михаил Аркадьевич, у которого лопатка забрала шесть рублей. Такая игра ему совсем не понравилась. Он рассердился и опять поставил три рубля. На черное. Вместо того чтобы после проигрыша сделать ставку в семь рублей на том же цвете. А если понадобится, то и еще раз. Как советовал Пушкин в способе игры d’Alambert. Но кто из нас слушает советы!

Между тем мадам Львова, настигнув беглянок, попыталась схватить за голый локоть преступницу в белом платье.

– Как это понимать, мадемуазель Тимашева? – строго, но тихо спросила она.

– Вы ошибаетесь, мадам, – нерешительно ответила барышня, скрытая «летучей мышью». – Я вас не знаю…

– Ах, вот как? Вы меня не знаете? Ну что ж…

Наплевав на приличия, мадам Львова, готова была сорвать маски, но тут между нею и вруньей встала мадемуазель. Вся в черном, маска сверкает мишурой и манит перьями.

– Вам же сказали, мадам: вы ошибаетесь, – решительно заявила она. – Это мои… сестры, Розетта и Жанетта…

Тетушка смерила ее беспощадным взглядом.

– Кто вы такая?

– Мадемуазель Бланш, к вашим услугам… Повторяю, вы ошибаетесь…

Незнакомка была агрессивна, молода и сильна. Вступать с ней в бой, устраивая открытый скандал, тетушка не решилась, силы уже не те. Не извинившись, она отошла. В полной уверенности, что наглые девчонки нашли себе плохую покровительницу. Опасную и коварную. Ничего, завтра покажет им, как обманывать старших… Окончательно разозлившись и забыв, что хотела поиграть, она покинула рулетку.

– Благодарю вас, просто спасли меня, – сказала Настасья, обмахиваясь ладошкой, щеки ее горели. – В какой-то миг показалось, что она разорвет меня на части… Какая страшная женщина.

Агата погладила ее по плечу.

– Вам нечего волноваться, моя милая, я с вами, – сказала она, думая, что с такой тетушкой ничего хорошего от Пушкина ждать не приходится. Одна кровь…

– Настасья, позволь еще поставлю? – Прасковья зажала сторублевую ассигнацию в пальцах. – Чувствую, что будет удача…

– Как тебе будет угодно, дорогая…

Ставка легла на первую дюжину номеров, от 1 до 12. Что давало удвоение суммы. В случае выигрыша.

Шарик, запущенный месье Клавелем, летал над цифрами, которые игроки называют цилиндром, пока, обессилев, не упал на «14, красное, чет, меньше половины».

– Да куда ж ты с обухом по воду пошла! – прорычал Эфенбах, опять проиграв. Более всего ему было жаль, что перепрыгнул на другой цвет. А красный выиграл. Из кошелька он достал пятерку и поставил на красное. Опять не послушав советов подчиненного. Каждый математик знает: если у рулетки выиграть невозможно, то лучше играть по системе. Проиграешь меньше…

– Опять неудача, – сказала Прасковья, кусая губку.

– Довольно, пойдем, – попросила Настасья. – Я устала.

Агата посчитала нужным вмешаться.

– В самом деле, сегодня не ваш день…

– Еще один раз только… Можно? Одна ставка… Еще сто рублей…

Настасья только пожала плечами.

Компаньонка поставила на первую colonne: игра на одну из трех вертикальных колонн цифр, что должно было дать двести рублей.

В зал торопливо вошла скромно одетая барышня в шапочке-пирожке. Посмотрев на доску, где месье Клавель мелом записывал выпавшие номера, она глянула в блокнотик, поводила в нем пальчиком, будто проверяя записи, и поставила на carré. Агата подглядывала за ней. Барышня не замечала ничего вокруг, сосредоточенно следила за колесом, зажав блокнотик, как молитвенник.

Месье Клавель увидел, что ставки сделаны, пустил шарик навстречу удаче. Вращение замедлилось, шарик потерял инерцию и скатился на цифру «26». Черное…

Крупье собрал проигранные ставки, включая carré.

Агата увидела все, что хотела. Проигрыш господина Эфенбаха доставил ей легкую радость. Она бы понаблюдала за игрой барышни с пирожком на голове, но было жаль спутниц. За проигрыш трехсот рублей папенька не похвалит. Даже если проиграла компаньонка. Деньги все равно Тимашевой.

– На сегодня достаточно, – сказала Агата и, подхватив мадемуазель Настасью с Прасковьей, повела к выходу.

Михаил Аркадьевич полез в кошелек за новой купюрой. Он был настроен решительно.

25

Лелюхин согласился прогуляться по Спиридоновской. Пушкину нужен был помощник без конкретной цели, на всякий случай. Они держались невдалеке от большого дома, где шла игра. В отличие от Европы, московская рулетка крутилась не целый день, а с девяти вечера. Игроков было еще слишком мало. Каждый гость попадал под яркий свет фонарей, свисавших над дверью. Пушкин видел, как, озираясь, вошел Эфенбах, как вбежал Лабушев, сильно опоздав из участка, но наверняка раздобыв денег. Прибыл Фудель, довольный сам собой. Приехала мадам Львова. Зная нюх тетушки, Пушкин прикрылся спиной Василия Яковлевича. А вот когда прибыли сани, из которых выпорхнули две барышни, а за ними показалась мадемуазель в черном, Пушкин пригляделся. Даже в маске узнал бы Агату…

Приезжали неизвестные игроки, дамы, но все больше господа. Скоро вся Москва будет знать о новом развлечении.

– Замерзнем, – сказал Лелюхин, притоптывая по лежалому снегу.

Пушкин предложил пройтись, но недалеко, чтобы присматривать. Они пошли.

– Что, Лёшенька, выискал дельце любопытное?

– С чего вы взяли, Василий Яковлевич, что любопытное? Рядовое…

– Да уж говори! – усмехнулся Лелюхин. – А то я тебя не знаю. Куда только лень делась. Ну рассказывай, что там приключилось…

Любопытство старого чиновника было нужно Пушкину. Василий Яковлевич умел не только слушать, но и давать разумные советы. Все-таки двадцать лет в полиции даром не проходят…

– По порядку выходит так, – начал Пушкин. – Вечером тридцать первого декабря мадам Терновская едет на рулетку, вот сюда, и выигрывает сто двадцать тысяч…

– Ого! – выдохнул Лелюхин.

– Она отказывается от провожатых, идет с такими деньгами домой, на Большую Молчановку. Отсюда десять минут медленным шагом. До дома она доходит, после чего принимает позднего визитера. И умирает…

– Как убили?

– Этот вопрос открыт, пока не будет результатов вскрытия, – ответил Пушкин.

– Отравили?

– Почти наверняка – нет.

– Значит, нож, револьвер и молоток тоже исключаются. Может, и не было убийства?

– Не может, – сказал Пушкин. – Денег в доме нет.

– Ну раз ты не нашел, то взаправду нет… Значит, дело ясное: убили ради ста двадцати тысяч… Страшная сумма, многих в искушение введет…

– Нет, не ясное, – сказал Пушкин.

– В чем же туман?

– Убивал кто-то свой, иначе Терновская не впустила бы и чай бы не поставила. Она не ожидала опасности от гостя. Предположу, что сумка с деньгами лежала на виду.

– Тогда чего уж проще… Проверить, кто из родственников мог быть в ту ночь у старухи, и встряхнуть хорошенько.

– Бесполезно.

– Это уж как встряхнуть.

– Если убивал свой, то должен был знать, что Терновская держала в доме в ценных бумагах до полумиллиона. Их надо было брать. По завещанию, скорее всего, оставит сиротскому приюту.

Лелюхин помалкивал, не находя аргументов. Повернули обратно.

– А что формула твоя секретная говорит?

– Для формулы сыска мало данных, – ответил Пушкин. Он не любил, когда к его изобретению относились с легким пренебрежением. Даже человек, которого уважал.

– Раз так путано, жди, что еще кого-то порешат, – сказал Лелюхин. Без кровожадности, как полицейский факт.

Пушкин не стал возражать. Он попросил Василия Яковлевича подежурить хотя бы с часик, мало ли что, а сам направился на Большую Молчановку.

Из темноты вышел городовой, узнал и отдал четь. Сменщик Оборина, младший городовой Ерохин, знал о вечернем улове и сам готов был брать любого. Только некого было брать. Он доложил, что около дома Терновской никто не появлялся. Пушкин на всякий случай проверил: навесной замок был на месте. Он попросил Ерохина забрать у дворника ключ. Прокопий так и не изволил явиться в сыск. Городовой отправился в недалекую сторожку. А Пушкин вышел на улицу. И посмотрел на окна. Показалось, что внутри дома мелькнул огонек. Как от потаенного фонаря. Внутрь можно было попасть только с кухни. Пушкин прибежал во двор и дернул дверь. Створка не шелохнулась – закрыта на засов, как оставил после осмотра. Неужели померещилось?

Вернувшись к окнам, он приник к стеклу. В гостиной царила темень. Ничего не разобрать. Движения или отблеска не заметно. Он тщательно смотрел во все шесть окон, пока не пришел Ерохин с ключом. Пушкин приказа ему встать у ворот, взбежал на крылечко, справился с замерзшим замком и вошел в прихожую. Запах разложения все еще ощущался.

Он прошел в гостиную. В темноте белели листы, разбросанные по полу. Откуда-то потянуло сквозняком. И послышался тихий щелчок. Чуть не снеся стол, Пушкин бросился на кухню и наткнулся на закрытую дверь. Закрыта ключом с той стороны. Он услышал исчезающий шорох по снегу. Кто-то уходил через сад. Разбежавшись, Пушкин врезался плечом в дверь, но, кроме боли, ничего не добился. Полотно старое, замок крепкий. А городовой торчит в воротах, ничего не видит. Пушкин метнулся обратно, выскочил на крыльцо и крикнул, чтобы Ерохин бежал на ту сторону сада, в Кречетников переулок. Не сразу сообразив, отчего переполох, городовой бросился в погоню. Что, скорее всего, бесполезно. Тот, кто побывал в доме, уже мог скрыться.

Сойдя с крыльца, Пушкин по зачищенной тропинке обошел дом и встал около кухонной двери. Слева возвышался кирпичный забор с каменными шарами, какими окружали усадьбу старые московские жители. Забор походил на крепостную стену. Вдоль него лежал снег, как покрывало. Было слишком темно, чтобы разобрать следы. Но убегавший не мог не оставить заметную цепочку снежных ямок. Какие остаются, когда ноги проваливаются в лежалый наст. Вместо отверстий на снегу виднелась пара широких полос, как от полозьев. Ночной посетитель пришел в сад с другой улицы, туда же скрылся. Такой прыти и сноровки Пушкин давно не встречал.

Вернувшись, он нашел на кухне свечи и зажег сразу десяток. Гостиная наполнилась светом. Стараясь не ступать на бумаги, Пушкин сдвинул стол с опустевшей этажеркой и сунул руку в щель между стеной и сейфом. Ключ висел на прежнем месте. Дверца открылась. Пушкин предполагал увидеть пустое нутро. Однако акции лежали ровно такой горкой, как были оставлены. За ними виднелись пачки ассигнаций. Нетронутые. Что совершенно нелогично. Судя по разбросанным бумагам, визитер пробыл долго. Почему не занялся сейфом? Не было тайной, что Терновская не доверяла банкам. Наверняка гость знал, что акции хранятся в доме. И даже не попытался отодвинуть стол. Для чего рыться в записях акций и не искать сами акции?

Вбежал запыхавшийся городовой, увидел беспорядок, догадался, что случилось, и опечалился.

– Ваш бродь, весь Кречетников обегал… Никого… Уж не знаю, как злодей в дом вошел… Кажется, с поста не сходил… Простите, ваш бродь… Виноват…

Винить городового Пушкин не собирался. Винить он мог только одного человека: чиновника сыска Пушкина. Да что толку: вини не вини, а дело не раскроешь. Формула сыска ждала новых фактов. Один был на виду, точнее, разбросан по полу. Но требовал ответа: что искал среди бумаг тот, кто пришел в дом Терновской?

Ставка вторая: La transversale [30]

1

В сказки Пушкин не верил. Только в пятикопеечных криминальных романчиках, что заполонили книжные развалы, коварный преступник возвращается на место преступления из угрызений совести. Если бы было так просто, полиции и делать ничего не пришлось бы: располагайся на месте убийства и жди, когда злодей сам заявится, понукаемый раскаянием. Чиновник сыска в своей практике не знал, да и в историях Лелюхина не слышал, чтобы хоть один убийца вернулся пролить слезы. Преступник возвращается, чтобы закончить нечто важное для него. Чему не помогло или даже помешало убийство.

Был крохотный шанс, что отчаянный гость вернется ночью. Здравый смысл отказывался в это верить. Не говоря уже о логике. Тем не менее Пушкин приказал городовому не показываться на Большой Молчановке, греться в сторожке Прокопия, но быть наготове и не спать. Ждать тревожного свистка. Ерохин обещал глаз не сомкнуть и явиться быстрее молнии. Верилось с трудом. Наверняка тепло и радушие дворника сморят постового. Что было не самым плохим: для тонкой ловушки городовой лишний. А вот если в силки кто-то попадется, помощь пригодится. Но и без нее можно обойтись. Пушкин уже давно привык рассчитывать только на себя. Союзников у него было два: математическая логика и формула сыска. Только они никогда не подводили. Применять физическую силу Пушкин не любил, но никогда не отказывался. Руки крутить умел не хуже городового и даже изучил методику полицейской борьбы.

Ловушку нужно было подготовить. Пушкин оставил навесной замок в ушках. Тот, кто приходил через сад, не станет идти через парадный вход. Осторожный человек откроет своим ключом замок кухни и подождет. Затем тихо приоткроет дверь, чтобы осмотреться, войдет на кухню, прислушается. И только потом двинется в гостиную. Ничто не должно спугнуть его раньше времени. Как только гость шагнет в гостиную, деваться ему будет некуда. Хватать на кухне не следовало. Там тесно, можно споткнуться и вокруг много тяжелых предметов. Сковородка или кастрюля годились в качестве оружия. А из гостиной уже не спастись. Пушкин выбрал место, отрезавшее путь к побегу: под прикрытием большого буфета. С порога гостиной не увидеть, что там кто-то прячется. Особенно в темноте.

Он не собрал разбросанные листы: пусть гость подумает, что глупая полиция не стала наводить порядок. Взял лишь стопку писем в конвертах. Потушил свечи, не боясь, что призрак хозяйки явится из темноты, и поставил стул вплотную к буфету. Как только из кухни донесется шорох, хоть мышь пробежит, он будет наготове.

В окнах гостиной сияла лунная ночь. Света хватало, чтобы мебель и предметы обрели неясные контуры, как будто превращаясь в нечто живое. К счастью, Пушкин был начисто лишен трусливого воображения, которое рисует привидения. Он верил только в силу разума и материю. Как настоящий математик, отрицая все, что нельзя посчитать и измерить.

Сидеть на стуле в темноте было куда скучнее недавнего ночного бдения в мягком кресле лучшего номера гостиницы «Славянский базар»[31]. Он взялся читать письма под лунным светом, но каждое слово приходилось угадывать. Пушкин оставил бесполезное занятие. Настала скука ожидания. Маятник пугливо отбивал каждую четверть часа. И в тишине раздражал чрезвычайно.

Пребывать в безделье больше не было сил. Пушкин сходил на кухню, выбрал кастрюлю среднего размера, прихватил новую свечку и соорудил потайной фонарь оригинальной конструкции: на другом стуле положил кастрюлю набок, поставил в ней свечку и прикрыл сюртуком, как навесом. В сорочке и жилетке не было холодно. Нетопленый дом еще не промерз, а случись схватка – лишняя одежда будет сковывать. Фонарь получился как нельзя лучше. С улицы, если заглянуть в окно, света не видно. Пушкин проверил, стоя у каждого из трех подоконников так, как может заглядывать осторожный гость. От двери в гостиную – тем более. Пятнышка света достаточно, чтобы коротать ночь.

Достав блокнот, Пушкин стал рисовать формулу сыска. Загадочное изобретение, которое никто не видел (ну почти никто), выглядело чрезвычайно просто: несколько кругов, один в другом, и таблицы рядом. В таблицу по горизонтали вносились все известные лица, причастные к делу, без разделения на свидетелей и подозреваемых. Записывались не своими фамилиями или сокращениями, а значками. Чтобы посторонний ничего не понял. По вертикали, тоже значками, вносились возможные причины, приведшие к преступлению. Каждый квадратик таблицы помечался знаком плюс или минус.

С кругами было немного сложнее. По диаметру самого верхнего были выписаны цифры. Чтобы не давать чужому любопытству разобраться, цифрами зашифровывались имена из таблицы. В секторе между первым и вторым кругом размещались геометрические значки, шифровавшие причины преступления. Между вторым и третьим кругом Пушкин вписывал иероглифы, означавшие улики. В середине третьего круга была точка, или жертва. К ней тянулись линии, соединявшие цифры и значки, заключенные в окружностях. Со стороны формула сыска казалась полным хаосом, в котором невозможно ничего понять. Зато создатель формулы читал ее, как раскрытую книгу. Математической машиной, которую Пушкин создал, надо было уметь пользоваться.

Под светом потайного фонаря он стал вписывать значки и соединять некоторые из них линиями. Карандаш, сточенный наполовину, покорно отдавал грифель бумаге. Пока радоваться было нечему: формула получалась кособокой, некрасивой, а значит, неправильной. Красивая формула всегда указывала на преступника. Красота в математике соответствует правильному решению. Тут же красоты близко не нашлось. Отложив блокнот, Пушкин взялся за письма.

Богатую тетушку усиленно поздравляли с праздниками. Письма были краткими, но переполнены комплиментами и благими пожеланиями. Фудель, Лабушев и даже мадам Львова были чрезвычайно любезны. Впрочем, тетушка Пушкина более вспоминала молодые годы. Вероятно, в последнее время они встречались нечасто. Пушкин испытывал странное чувство, когда читал ее немногие письма. Как в детстве, когда подглядывал в замочную скважину. В пачке сохранилось письмо от Амалии. Сестра пожелала Терновской радостно встретить Рождество и новый, 1889 год, передавала привет от мужа и Настасьи, которая «очень скучает по тете и мечтает снова у нее погостить». Последней в пачке оказалась записка, сложенная полам, без конверта. Пушкин развернул.

Округлым женским подчерком было выведено:

«Анна, прошу тебя образумиться. Так дальше продолжаться не может. Мы живем через забор и не общаемся уже два года. Прошу тебя забыть нашу глупую ссору. Хотя бы ради Прощеного воскресенья… Мы родные сестры, так нельзя. Это, в конце концов, неприлично. Вадим, наш милый мальчик, шлет тебе привет с Кавказа, он служит отлично. Скоро будет произведен в чин штабс-капитана… Давай забудем эту глупую ссору и помиримся. Прошу у тебя прощения за все прегрешения мои, вольныя и невольныя. Заходи в любой час, я всегда дома. Очень жду тебя!

Твоя сестра Вера».

Записка относилась к весне прошлого года. Наверняка Вера Васильевна всунула ее в дверную щель. Неизвестно, ответила ли Терновская на призыв к примирению. Зато стало известно другое: кто живет за каменным забором. И какую фантастическую промашку допустил чиновник сыска. Пушкин раскрыл блокнот и внес несколько значков в формулу. Что делать дальше: тихо сидеть в ловушке до утра?

На часах было полдвенадцатого. Для визита полиции любое время годится.

Выйдя на крылечко, Пушкин огляделся. За деревьями сада просматривался переулок. Незаметно, что кто-то прячется в темноте. Он не стал поднимать городового свистком, а быстро прошел мимо шести окон Терновской и направился к особняку ее сестры.

Забор делал поворот, ограждая сад соседнего дома. На Большую Молчановку смотрело три окна. В задернутых шторах Пушкин заметил щелочку света. Вход и крыльцо были с левой стороны. Он требовательно подергал веревку звонка. Послышалось шарканье, из-за двери высокий женский голос спросил: «Кто там?» Одинокая дама ночью не открывала. Пушкин обратился к ней по имени-отчеству и сообщил, что пришел от пристава Нефедьева.

На пороге, прикрываясь от холода дверью, стояла невысокая дама довольно крепкого сложения. Теплый халат был накинут на пеньюар, а седеющая голова густо усыпана газетными папильотками: дама еще заботилась о буклях. Что для ее возраста было довольно мило. Сходство с сестрой проглядывало в лице не слишком явно. У Терновской черты куда более грубые: крупные скулы, тяжелый подбородок.

Пушкина оценили не самым приветливым взглядом.

– Что вам угодно?

Голос ее был на удивление юным.

– Мадам Живокини, вы позволите пройти?

– Зачем же? Для чего вас Нефедьев послал? Этот жулик в погонах… Я ему так в лицо и сказала…

– Дело касается вашей сестры, госпожи Терновской…

– Такой сестры у меня нет и знать ее не желаю!

Если бы Пушкин не подставил ногу, дверь бы захлопнулась.

– Разве вы ничего не слышали? – спросил он.

– Слышать не хочу этого имени… Уберите вашу ногу… – Она принялась выталкивать тапкой его ботинок и давить дверью.

– Мадам Терновская умерла в ночь на первое января, – сказал Пушкин, не уступая позицию. – Завтра, третьего января, оглашение завещания. Мне поручено задать вам несколько вопросов…

Живокини оставила створку.

– Анна умерла?

– Примите мои соболезнования…

Хозяйка повернулась и пошла в дом, позволяя полиции поступать, как вздумается. Пушкин закрыл дверь и долго раздевался в прихожей, осматривая обувь и верхнюю одежду Живокини. За такой срок могло и высохнуть. Он вошел в жарко натопленную гостиную. И как будто попал в дом Терновской. Обстановка, обои, шторы, безделушки, мебель походили как родные. Если у Терновской обои были в мелкий розовый цветочек, то у Живокини в мелкий желтый. У одной сестры шторы темно-бордовые, у другой – темной охры. И так далее. Отличие было в фотографиях. Мадам Живокини украсила стены портретами мальчика, потом юнкера, потом корнета, поручика, лейтенанта и, наконец, штабс-капитана артиллерии. Молодой офицер был хорош собой. Порода Терновской в нем просвечивалась даже четче.

Живокини сидела за столом, утирая сухие глаза.

– Бедная Анна, – проговорила она, старательно всхлипывая. – Как это случилось?

– Разве не видели в соседнем доме городовых?

Она тщательно сложила платочек.

– Я не слежу за ее домом…

– Ваше примирение в прошлом году не случилось?

Его наградили взглядом, в котором было больше неприязни.

– А какое вам дело, господин полицейский?

– Есть основания полагать, что мадам Терновская была убита…

– Убита? Что за глупость! – Живокини теперь обмахивалась платочком. – Ее погубила жадность и ничто иное…

– Вера Васильевна, обязан сообщить: если на вскрытии подтвердится насильственная смерть Терновской, оглашение завещания будет отложено до окончания розыска…

Мадам в папильотках старательно обдумывала.

– Ах, как неприятно… Но что делать?

– Вспомните, что слышали или, быть может, видели в ночь на первое января, – сказал Пушкин, которому не предложили сесть. – Может быть, кто-то заходил в дом вашей сестры довольно поздно? У нее были гости в тот вечер?

– Между нами каменный забор… В прямом и переносном смысле…

– А что вы делали в эту ночь?

Она пожала плечами.

– Что и обычно… Прочитала письмо сына, написала ему, выпила чаю и легла спать… Я живу тихой и скромной жизнью. У нас с сыном нет таких средств, как у…

Она не договорила. Но и так было понятно, о ком речь.

– С чем была связана ваша ссора? – спросил Пушкин, почти зная ответ.

– Я не хотела бы об этом вспоминать…

– Вынужден настаивать…

Лицо Живокини собралось неприятной гримасой.

– Все ее жадность… Анна, зная наши стесненные обстоятельства, не захотела помочь. А мой сын Вадим… ему нужны деньги, чтобы иметь хорошую форму, друзей, быть замеченным начальством… Жадность, и только жадность ее сгубила…

– Как полагаете, кто бы мог убить вашу сестру?

– Кто угодно! – с вызовом ответила Живокини. – Она была мерзким созданием.

– Например, мадам Львова?

– А, вы и про нее знаете? Полиция, одним словом. – Вера Васильевна задумалась. – Нет, Львова, пожалуй, единственная вне подозрений… Никогда не любила денег, относилась к жизни легко… Мы давно не виделись, но, полагаю, характер человека не меняется… Нет, нет и нет… Хотя, кто знает…

Пушкин испытал некоторое облегчение.

– Мадам Львова – моя тетушка.

– А, так вы тот самый милый мальчик Алеша, который подавал надежды в математике? Помню, стоило прийти гостям к вашей тетушке, как вы прятались в другой комнате…

Подобных воспоминаний Пушкин всячески избегал. Но они почему-то всегда его догоняли.

– Ваш сад выходит на Кречетников переулок?

Вопрос показался Вере Васильевне странным.

– Разумеется, куда же еще?

– Лыжи храните в дровяном сарае?

Глаза Живокини полезли из орбит.

– Лыжи? Да вы в своем уме, молодой человек?! Зачем мне лыжи?! Еще на своих ногах хожу!

Следовало бы проверить дом и пристройки, но у него не было на это права. Как бы ни хотел, Пушкин не мог незаконно обыскивать. Он оставил натопленный дом и вышел на крыльцо. Дверь за ним захлопнулась. Он знал, что Живокини подсматривает в замочную скважину. Выйдя из поля зрения, подождал, пока дама наверняка уйдет из прихожей. И вернулся на расчищенный пятачок у крыльца. За ним начиналось белое поле сада. С глубоким снегом. Лунного освещения хватало, чтобы заметить две полосы следов, что начинались от переулка и обрывались у крыльца. Сбросив лыжи, можно подняться по ступенькам. Или выйти на Большую Молчановку, свернув в сторону. Там ловить никому в голову не придет.

Пушкин вернулся в холодный дом. К кухонной двери никто не прикасался: незаметная ниточка была на месте. Он зажег потайной фонарь и сидел до тех пор, пока в окнах не стало светать. Не сомкнув глаз.

Около восьми заявился Ерохин, свежий, полный сил, явно выспавшись. Пушкин приказал, чтобы дворник навесил замок на двери в сад. Городовой обещал проследить. Можно было пройти по Кречетниковому переулку, поискать следы, которых уже нет. Или наведаться в особняк напротив. Как ни глуха и слепа старая дама, вдруг прислуга что-то видела.

2

Воспитывать детей мадам Львова училась на племяннике. Она считала, что ребенок должен так прожить детство, чтобы потом было что вспомнить. И вовсе не наказания: розги, ремень, стояние в углу или на горохе. Педагогическую строгость она отвергала. На ее счастье, Пушкин рос ребенком замкнутым и тихим, исследовал мир в основном по книжкам. Лишь однажды выбросил самовар из окна, чтоб убедиться: предметы тяжелее воздуха летать не могут. Даже если похожи на воздушный шар. Дворник, которому самовар прилетел в темечко, был обласкан тетушкой руб-лем и честным словом, что такое не повторится. Иначе Пушкин мог бы познакомиться с полицией довольно рано. И как знать, быть может, никогда не оставил бы ради нее математику. Зато полет самовара дал ему первый и наглядный урок логики: не все то самое, чем кажется. Тетушка долго потом смеялась и рассказывала подругам, какой сообразительный мальчик растет.

Однако безобразный обман Настасьи Тимашевой требовал возмездия. Тетушка пылала не хуже огнедышащего дракона. К утру немного поостыла, пламя с языка слетало уже не так. Но дым еще шел. Чувство справедливости требовало возмездия. И тут она поняла, что у нее не так много средств, чтобы привести к ответу вздорную девчонку. На самом деле их было два: написать Андрею Алексеевичу Тимашеву, как его дочь проводит время. Или послать ему же срочную телеграмму, чтобы приехал и сделал с обманщицей, что сочтет нужным. Последнее казалось мерой чрезвычайной. Она еще надеялась, что барышня повинится и будет прощена.

Не беспокоясь о выборе наряда (не до нарядов, когда ребенка воспитываешь), тетушка отправилась с утра пораньше в «Лоскутную». Пробегавший мимо номера половой сообщил, что барышни завтракают. Мадам Львова спустилась в ресторан. Она не могла припомнить, была ли здесь. Зал, убранство, скатерти, вазы с цветами, стулья, официанты и сама атмосфера не понравились. Особо не понравилось, что Настасья с Прасковьей сидели за столом милой парочкой и о чем-то тихо щебетали. Как будто секретничали. Наверняка обсуждают, как ее обдурили.

Отогнав официанта, тетушка направилась к столику, без лишних слов отодвинула стул и села. Прасковья подавилась омлетом и закашлялась, а Настасья вымученно улыбнулась, забыв донести до рта ложку с кашей.

– Мадам Львова, – проговорила она. – Как я рада вас видеть. Не желаете позавтракать?

Столь жалкую попытку тетушка смяла сардонической усмешкой.

– Проголодались? А что, Вера Васильевна вас вчера не потчевала?

Все-таки вернув ложку каше, Настасья тщательно промокнула уголки губ. Тетушка видела, как вруньи обмениваются взглядами, полными тревоги. То-то еще будет…

– Мы прекрасно провели время…

– Приятно слышать. Чем же вас угощали?

– Был большой ужин… Всего не упомнишь…

– Наверное, Вера Васильевна приготовила своего знаменитого налима?

Барышни могли только чуть подмигивать друг дружке.

– Да, приготовила. Рыба была великолепной.

Тетушка всплеснула руками.

– Что вы говорите? Неужели? Какая новость… Вам неизвестно, что Вера Васильевна не переносит рыбы. И вообще, налима в январе никто не ловит…

– Значит, это был не налим, – проговорила Прасковья.

– Помолчите, голубушка, – строжайшим тоном сказала мадам Львова. – Не с вами разговариваю… Знайте свое место…

Прасковья опустила глаза чуть не в тарелку. Настасья нахмурилась.

– Мадам Львова, вы, конечно, старинная подруга моих родителей, но это не дает вам права обижать мою подругу и компаньонку…

– И не думала, – ответила тетушка ласково. – Просто хотела расспросить вас о вчерашнем визите. Так расскажите, что вам понравилось в доме Веры Васильевны?

– Мы сидели за столом, так заболтались, что не смотрели по сторонам…

– Неужели она не показала вам коллекцию бабочек?

– Нет, не показала, – быстро ответила Настасья, помня про налима.

– А фотографии? У нее осталось столько фотографий с вашей матушкой. Амалия на них так молода…

– Не видели.

– А дом? Какое мнение у вас сложилось о ее доме? Опишите в двух словах.

– В двух словах? Извольте, – ответила Настасья с вызовом. – Скучный и старомодный. Желаете еще? Пропах порошком от моли и свечными огарками… Немодный и глупый… Как и сама скучнейшая Вера Васильевна…

Тетушке бросили перчатку. Да еще с каким звоном! Стало ясно, что Настасья унаследовала другое печальное качество Амалии: невиданное, агрессивное упрямство. Качество проявилось внезапно и сразу. А ведь казалась такой милой барышней. Нет, нельзя ни за какое наследство портить жизнь обожаемого племянника. Эдакая супруга из ее бедного мальчика не веревки, а коврики вить будет. Мадам Львова поняла, что сильно ошиблась при первом визите. Не разглядела. Подвели воспоминания, когда видела ее очаровательным ребенком-куклой. Кукла выросла и стала другой. Терять больше нечего. И как-то сразу легче стало на душе. Сейчас прямиком поедет в почтово-телеграфную контору и отправит депешу в Тверь. Пусть Тимашев сам на доченьку управу найдет.

Во время словесного поединка Прасковья сидела не шелохнувшись.

– Чудесное описание, – с улыбкой ответила тетушка. – Именно такого отношения Вера Васильевна заслуживает от родной племянницы… Что ж, теперь мой черед рассказать вам, милая Настасья, одну историю…

Барышня ничем не показала испуга, только щечки пошли румянцем.

– В Москве, говорят, завелась рулетка, – начала мадам Львова. – Так вчера там видели двух барышень. Жаль, лица у них были прикрыты масками, а то бы не пустили. Да и то сказать, одна в светлом платье, а другая в темном. Такие смелые. Хоть француженки, Розетта и Жанетта, сестры вроде бы, а по-русски говорят, будто на родном. Уж не знаю, сколько спустили, вероятно рубликов двести, а то и триста. Все, что им бедный родитель выдал. Ну да ничего. Скоро папенька-француз все узнает, телеграф везде имеется. Приедет он вмиг, чтобы проверить, куда денежки делись, вот тут все и откроется. А уж как там у них, французских папаш, принято воспитывать: то ли розгами пройтись, то ли в деревне запереть, мне неизвестно. Желаю вам, милая Настасья, приятного аппетита и чудесного настроения. Погода сегодня исключительная…

С этими словами тетушка встала и, более не глядя на озорниц, пошла к выходу. Она еще надеялась, что у барышни хватит страха и совести броситься за ней, раскаяться, просить прощения и умолять ничего не сообщать отцу. Она надеялась до самого выхода. Настасья осталась за столом. Вот уж материнское упрямство взыграло. Мадам Львова наблюдала, как Прасковья, куда более разумная, уговаривала бежать и молить о пощаде. Настасья уперлась. Уперлась так, что прикрикнула на компаньонку и влепила пощечину. Это уж ни в какие ворота… Насилия, тем более публичного, тетушка не одобряла. Она укрепилась во мнении: отправлять телеграмму немедля.

Одно маленькое происшествие задержало ее. К столику подошла молодая дама в модном платье. Присев между ними, обняла за плечи Настасью, сверкавшую гневом, и Прасковью, рыдавшую в ладошки. Что она говорила им, тетушка слышать не могла. Но это было не так уж важно. Куда больше обеспокоило другое: она узнала ту самую даму в черном платье и «летучей мыши», что дерзко защитила девиц. Явно имеет на них влияние. Влияние дурное. Как бы не дошло до чего худшего. Наверняка нечиста на руку и мысли. Чего доброго, воровка. Весь жизненный опыт мадам Львовой возопил: надо спасать несмышленую Тимашеву. Тут нужна тяжелая кавалерия. Пора браться за дело сыскной полиции. Срочно. Телеграмма подождет…

3

Особняк знавал лучшие времена. Построенный в конце XVIII века, он пережил пожар Москвы, наполеоновское разорение, возрождение к новой жизни и тихое увядание рода. Прежний владелец был вынужден сдавать фамильное гнездо, уехав, быть может, за границу прожигать последние деньги, присылаемые от нанимателей. Особняк ветшал, осыпался штукатуркой и медленно, незаметно для глаз умирал. Как умирает одинокий старик, забытый детьми и внуками. Стекла на втором этаже пошли трещинами, карниз обвалился кусками, а в ступеньках крыльца зияли дыры. Особняк еще стоял прямо, как обедневший, но гордый аристократ.

Открыла экономка. Лицо ее было довольно простым, но глаза смотрели с живым интересом и даже некоторым кокетством. Что для ее возраста – кажется, за тридцать – было так объяснимо.

Пушкин представился.

– Наконец-то, – сказала она почти радостно, как будто были давно знакомы. – А то из участка не допросишься…

– В участке вас отправили в сыск?

– Именно так, господин Пушкин. Такие господа нерасторопные, не пожелали к нам наведаться. Меня Агапой зовут…

– Что делать у вас полиции? – спросил Пушкин.

Экономка выразила удивление, будто при ней сморозили отчаянную глупость.

– Так ведь у госпожи Терновской весь участок побывал. Сам пристав не поленился… Померла бедная Анна Васильевна.

– Откуда вам об этом известно?

– В участке поведали. Полицейский за конторкой сказал мне, какое горе случилось… Только пойти к нам не соизволил…

– О чем хотели рассказать?

– Так ведь в ночь новогоднюю гости у Анны Васильевны были… Гости поздние…

Осведомленность прислуги была редкой удачей.

– Сможете их описать?

– Я-то их не видела, некогда мне в окна посматривать… Проходите к барыне, господин Пушкин. Она все подробно расскажет…

Чудеса продолжались.

Из обширной прихожей, в которой когда-то оставляла шубы толпа гостей, званных на домашний бал, а теперь одиноко висело пальто Агапы, Пушкина проводили в большой зал. От старых хозяев остались картины на стенах, мебель сороковых годов и массивная хрустальная люстра, забранная в тюлевый мешок. Тяжелые портьеры свешивались с высоких окон. Зал был просторным. Около третьего окна стояло кресло-каталка с большими, как у кареты, колесами. В ней сидела пожилая дама, о возрасте которой можно было только гадать. На ней был массивный чепец, из-под которого выбивались седые пряди, на кончике носа держалось пенсне. Пожилая дама была закутана по самую шею покрывалом медвежьего меха, над которым возвышалась ее голова в чепце. В зале было прохладно, но не так, чтобы прятаться под шкурами. Старая кровь не грела.

Пушкин остановился, не зная, как себя вести.

– Подойдите, молодой человек…

Голос старой дамы был тих, но сохранил еще силу жизни. Ни слепой, ни глухой она явно не была. Пушкин приблизился, думая, что сейчас из-под меха высунется дряблая старческая кисть в пятнах и морщинах, которую придется целовать. Мысль эта вызвала отвращение.

– Как вас зовут?

Он представился полным служебным чином.

– Прекрасно, господин Пушкин, что такой молодой человек уже сыщик. Надеюсь, хороший?

Пушкин скромно промолчал.

– Раз пришли, вероятно, мне не надо представляться… Только эти дураки из участка не изволят лишний шаг сделать, такие прохвосты, – сказал старая дама, являя живость ума.

К счастью, дама сохранила и ясность ума.

– Позволите задать вам несколько вопросов, мадам Медгурст?

Старуха собрала морщинки у глаз, что означало улыбку.

– Вы хорошо воспитаны, молодой человек… Задавайте. За этим же пришли…

– Много проводите времени у окна? – спросил Пушкин, стараясь не разрушить впечатление. Хорошо воспитанным его давно не называли…

Подбородок прятался в меху, она смотрела чуть исподлобья, в промежутке между волнистым краем чепчика и пенсне.

– У меня не осталось других развлечений… Прикована к этому креслу. Летом еще бывают прогулки, осенью только в сухой день, а зимой заключена в доме… Чтение Агапы скоро утомляет, а окно… Я сижу и смотрю на улицу, на людей, и вижу, какие они счастливые. Они не знают, что такое старость. Они не догадываются, как утекают мгновения их жизни. Каждое мгновение надо ценить. Только теперь я понимаю, как бесцельно потратила годы… И у меня так мало осталось впереди… Так мало…

– В ночь на первое января вы тоже были у окна?

Мадам Медгурст, кажется, опять улыбнулась.

– Ах, хитрец и умница. Сразу вижу подход настоящего полицейского… Да, вы правы, юноша… В новогоднюю ночь я сидела перед окном… Я думала, что наступил еще один год, быть может последний год моей жизни… Ночь была чистой, морозной и звездной… Большая Молчановка была светла без фонарей, которых и так нет… Я думала, как красива зима нынче… И тут заметила, как к дому торопливо идет Анна Васильевна…

– В котором часу?

– Не знаю… поздно… я не слежу за маятником… Она спешила, будто за ней гнались… Потом в окнах ее гостиной зажглись свечи… Да, это не слишком прилично глядеть на чужие окна, но что мне остается? Думаю, этот старческий грех простится…

– После у нее были гости?

Из-под меха вылез указательный палец и поправил пенсне, почти съехавшее…

– Об этом и хотела рассказать, – ответила мадам. – Не знаю, сколько прошло времени, может, с полчаса а может и больше, как к Анне Васильевне наведался гость… Мужчина… И вскоре ушел в большом волнении…

– Этот мужчина заходил в гостиную Терновской?

– Не могу сказать, мне не видно, что происходит в гостиной…

Пушкин глянул в окно. Действительно, разглядеть подробности внутри дома Терновской без бинокля невозможно. А бинокля, даже театрального, у старой дамы не имелось.

– Сможете его описать?

Мадам Медгурст задумалась.

– Назвала бы его хорошо воспитанным, прямо держит спину, довольно внушительный, импозантный, с тросточкой… Держит себя, как подобает человеку с возможностями…

Как не хватало фотографического снимка, чтобы убедиться наверняка.

– Сколько он пробыл у Терновской?

– Не могу сказать точно, господин Пушкин, чтобы не ввести вас в заблуждение… Но – менее четверти часа… Да, именно так… Прошло еще немного времени, и пришел другой гость…

Такой факт формула сыска не предусматривала. Быть может, поэтому пока оставалась незаконченной.

– Был другой гость?

– Надо сказать определенней: гостья… Барышня…

– Как она выглядела?

– Одета довольно просто, как прислуга или экономка… Очень торопилась, была взволнована, оглядывалась назад… Наверное, не старше моей Агапы…

– Заходила к Терновской?

– Не могу ответить на этот вопрос, – с печалью сказала мадам Медгурст. – Она ушла довольно скоро и так же торопливо, будто совершила нечто дурное…

– Сможете узнать, если их приведут к вам?

Дама отчетливо вздрогнула, шкура убитого медведя шевельнулась.

– Ох, увольте, молодой человек, от подобного испытания… Боюсь, не переживу такого страха…

– Вам нечего опасаться, я буду рядом, – сказал Пушкин.

– Прошу простить, но это выше моих сил…

Логика всегда находит выход из трудной ситуации.

– Приведу и поставлю их около дома Терновской так, что они не будут знать о вашем присутствии. Вам останется посмотреть в окно…

Мадам замолчала, погрузившись в мысли. Или заснула?

– Это разумно, – наконец сказала она. – Так я согласна взглянуть на мужчину…

– Барышня вам знакома?

– Не знаю, кто она и как ее зовут, но почти каждый день ходит к Анне Васильевне. Подобный ночной визит был впервые…

– Что случилось после того, как эта барышня ушла?

Шкура задвигалась над плечами старой дамы.

– Ничего… У Анны Васильевны до утра горел свет… У меня бессонница, я поздно засыпаю… Потом свет горел до вечера первого января… На следующий день увидела полицию в ее доме и поняла, что случилось нечто дурное…

– У Терновской часто бывают гости?

– Кроме той барышни – никого… Во всяком случае, пока я живу в этом склепе… Кажется, видела еще молодого человека, но это было давно…

– Бывали в гостях у Анны Васильевны?

Раздался тихий старческий смех.

– В моем положении об этом можно только мечтать… Вскоре после того, как переехала в этом дом, пригласила ее на чашку чая. По-соседски… Она пришла… Мы разговорились и нашли много общего… Воспоминания юности… Людей, которых уж нет, годов прошедших вереницу… Грехи, которые так и остались на нашей совести… Ну и так далее… Потом она еще раз или два заглядывала…

– Ее сестра тоже у вас бывала?

Мадам Медгурст нахмурила брови.

– К сожалению, Вера Васильевна не сочла нужным зайти на чашку чая… Они такие разные, хоть и сестры… Между ними скандал, вы знаете?

Из этого окна дом Живокини был виден под небольшим углом. Другое привлекало внимание. На улице происходил скандал. Около дома Терновской городовой Оборин, заступивший на пост, подвергся нападению дамы, которая пыталась сбить с его головы шапку. Сквозь двойную раму, заделанную на зиму воском, ее крики почти не долетали. Зато разносились на всю Большую Молчановку.

Пушкин понял, что обязан срочно спасать городового. И честь полиции вместе с ним.

4

Прасковья отняла ладони от лица. Щеки пошли пунцовыми пятнами, глазки покраснели. В них стояли слезы. Настасья взяла ее руку и крепко сжала.

– Прости меня, дорогая, прости… Ужасная глупость… – Она встала и обняла компаньонку. Всхлипнув, Прасковья ответила поцелуем. Мир был восстановлен.

– Вот давно бы так, – сказала Агата. Ей пришлось приложить немало усилий. У Настасьи характер оказался крепче ореха. – Не стоит тратить слезы из-за каких-то пустяков…

– Это все мадам Львова, – проговорила Тимашева с внезапной злобой, что совсем не вязалось с кукольным личиком. – Невозможная и отвратительная…

– Кажется, нам удалось ее провести вчера…

– Нет, мадам Бланш, она все узнала. И теперь мне грозит катастрофа…

Как милы страхи юных барышень. Как много им еще предстоит узнать настоящих. Никто не изменит порядок вещей….

– Катастрофа? – спросила она с удивлением. – Какая катастрофа?

– Пошлет папеньке телеграмму и все расскажет… Как мы играли на рулетке… И еще чего-нибудь добавит… Например, о проигрыше…

– Мадам не видела, как вы… Как Прасковья делала ставки…

Настасья горестно хмыкнула.

– Вы не знаете эту страшную женщину… Она догадается. Или так придумает, – кулачки сжались. – О, как я ее ненавижу! Вот так бы взяла и разорвала на мелкие клочки… – При этом Тимашева дергала крахмальную салфетку. Салфетка трещала. – Так бы и убила ее, задушила, растерзала…

Трудно было ожидать эдакую кровожадность от прекрасного создания. Агата знала, какими на самом деле бывают женщины. И даже барышни… Она мягко забрала ни в чем не повинную салфетку.

– Раз уж я взялась помогать вам, то надо держать слово… Возьмете у меня триста рублей. Даже если ваш папенька приедет, покажете ему деньги. А я засвидетельствую, что вы были со мной, а не на рулетке, засвидетельствую вашу невинность. Поверьте, он меня послушает. – Агата не стал уточнять, почему в этом уверена. Не родился еще мужчина, которым бы она не смогла вертеть, как вздумается… Хотя нет, один родился…

Тимашева только головой покачала.

– Благодарю, мадам Бланш, за ваше участие, но я не возьму у вас денег… Нет, и не настаивайте…

– Но почему же? – тихо спросила Прасковья.

– Я так решила. И хватит об этом. Больше не желаю слушать.

Характеру барышни мог позавидовать мужчина. Такие Агате нравились. Куда больше ей нравилось, что Настасья совсем не годится Пушкину. Если только он окончательно не потеряет голову. Во что верится с трудом: такой отвратительный сухарь не умеет терять головы. Уж если от нее не потерял…

– Тогда чем же вам помочь? – спросила Агата.

– Скажите слово перед батюшкой… И довольно…

– Но где вы возьмете недостающие деньги? Раз такой крайний случай, попросите у этого, как его… Пушкина.

– Вот еще не хватало… Не желаю его видеть… Пусть только сунется – прогоню…

Для Агаты слова эти были как мед мщения: вот уж будет сюрприз чиновнику сыска, если опять явится с поручением от тети…

– Не могу осуждать вас за такую решимость, – сказала она, скрывая тихую радость. – Но деньги сами не явятся…

Тимашева напряженно думала. У барышень сильно заметно, когда они занимаются столь непривычным делом…

– Я знаю, что делать, – сказала она. – Одолжим у тетушки…

– Какой тетушки? – спросила Агата, не сообразив, куда дело клонится.

– У Терновской, – последовал ответ. – Она затащила нас на рулетку, она выиграла кучу денег, вот пусть и поможет племяннице…

Возникла дилемма: остановить бессмысленный поступок или сохранить тайну. Если барышня Тимашева до сих пор не знает, что ее тетка уж третий день мертва, то сказать ей об этом мог – кто? Ответ ясен. Агата не решилась сделать это вместо Пушкина.

– Не думаю, что мадам Терновская даст денег, – только и сказала она.

– Мы хорошо попросим…

– Она слишком бережлива, как я слышала…

– Другой возможности нет. – Настасья пылала решимостью. – Мы поступим умно. Для начала поедешь ты, Прасковья…

– Я? – изумленно проговорила компаньонка, еще не оправившись от слез. – Но как же я? Зачем?

– Затем… Будешь валяться в ногах, умолять, врать, что угодно… Если тетка не сдастся, то тогда уж поеду я…

– Но это невозможно…

– Все возможно! Езжай не откладывая, прямо сейчас.

Тимашева не просила, а отдавала приказ, как хозяйка прислуге. Встав из-за стола, она взяла руку Прасковьи.

– Пойдем посажу тебя в пролетку. – И она дернула компаньонку за собой. – Прощайте, мадам Бланш. Еще увидимся…

Агата не стала останавливать ее. Нельзя остановить несущийся поезд. Она отпила глоток кофе и стала думать, что делать дальше. Размышления были столь глубоки, что Агата не замечала происходящего вокруг.

…В зал зашел дородный господин с золотой цепочкой на животе. Оглядевшись, он заметил мадемуазель, сосредоточенно глядящую в кофейную чашку. Купец Иков (это был именно он) оказался в «Лоскутной» почти случайно, заглянув на завтрак и не имея других намерений, кроме как сытно поесть. Но выходило так, что заглянул очень даже с пользой. Он не стал шуметь или устраивать скандал, а только наблюдал. Иков посматривал за мадемуазель, пока та допила кофе и вышла с решительным видом. Не до конца уверившись, что напал на ту самую, Иков был уверен в другом: она проживает в «Лоскутной».

И теперь никуда не денется.

5

Пришлось встать щитом, чтобы кулаки достались Пушкину, если слова бесполезны. Поначалу растерявшись, городовой уже грозился достать револьвер. Где это видано, чтобы ясным утром на стража порядка налетели подобным образом. Да за такое мало в участок отволочь. И нечего попущение делать: не дама, а собака бешеная. Оборин, разобидевшись, был настроен крайне решительно. Пушкину пришлось приказать ему убраться. Городовой пробурчал, что за такие поступки следует дать трое суток ареста, а не миндальничать, и ушел на другую сторону улицы.

Теперь надо было привести в чувство виновницу скандала. Тетушка в гневе – совсем не то что тетушка, решающая головоломки. Разум улетает, безумная отвага овладевает ею. Мадам Львова не замечала, что меховая шапочка сбилась, она стала похожа на курочку после драки. Пушкин чуть улыбнулся. Что было замечено и расценено особым образом.

– Он еще ухмыляется! – гневно провозгласила мадам Львова. – Родной тете крутят руки и чуть за шиворот не волокут, а ему весело!

– Городовой выполнял мое распоряжение…

– Ловить родную тетю? Позорить на всю Москву? Ну спасибо, милый мой…

Требовалось особо крепкое спокойствие, чтобы буря угасла.

– Я отдал распоряжение наружной полиции задерживать любого, кто станет интересоваться домом Терновской, – сказал Пушкин. – Никак не предполагал, что вы окажетесь тут, тетя. Зачем вы здесь?

Мадам Львова тщательно стряхивала с рукава полушубка что-то невидимое.

– А тебе какое дело, мой милый? – ответила она почти мирно.

– Прошу отвечать на мой вопрос…

Она всплеснула руками.

– Подумать только: отвечать на его вопросы! Ах ты, ух ты, елки зеленые! Как вырос и возмужал мой любимый племянник… А если не отвечу, что будешь делать?

Переход от гнева к шалости произошел почти мгновенно. Мадам Львова намеревалась подшутить. Не зная, что Пушкину после бессонной ночи не до шуток.

– Отведу в участок под конвоем городового и посажу в камеру, – ответил он так просто, что тетушка в самом деле поверила. И немедленно обиделась.

– Спасибо тебе, дорогой мой. Дожила: племянник грозит посадить за решетку…

– Тетушка, прошу вас… – устало сказал Пушкин.

Как ни сердилась и ни обижалась мадам Львова, в первую очередь она была любящей тетушкой. И поняла, что племянник не в лучшем расположении духа.

– Прости, прости. – Она взяла его под руку. – Я же помогаю тебе найти убийцу Анны Васильевны? А раз так, должна была осмотреть место преступления…

– Как намеревались попасть в дом?

Тетушка изобразила невинную мину.

– Ах, боже мой! Об этом совсем не подумала. К старости слаба мозгами стала…

Пушкин выставил ладонь.

– Извольте ключ…

Отпираться бесполезно. Сама научила его логическому мышлению. С тяжким вздохом тетушка полезла в сумочку, вытащила ключ и положила, как милостыню.

– Почему не сказали, что Терновская оставила вам запасной?

– Поверишь: окончательно забыла. Анна отдала его года три назад на хранение. Если свой потеряет… Еле нашла, куда засунула.

– За нападение на городового полагается месяц тюремного заключения, – сказал Пушкин, пряча ключ в карман.

Мадам Львова не стал возвращаться к тому, что уже не воротишь, – так о чем же, о чем горевать. Подхватив племянника под руку, потащила к крыльцу дома. На все возражения, что не имеет права пускать, она отвечала, что только посмотрит и ни к чему не притронется. Пушкин поддался, найдя логичное оправдание: быть может, тетя укажет на вещь, которая пропала из дома.

Открыв навесной замок, он пропустил мадам Львову, настрого указав ни к чему не прикасаться даже мизинцем. Войдя в гостиную, тетушка остановилась перед разбросанными бумагами.

– Что искал убийца?

Точный ответ на этот вопрос хотелось бы знать и Пушкину.

– Кто-то рылся вчера вечером… Чуть разминулись, – сказал он, избегая рассказывать о подробностях погони и о лыжном следе на снегу.

Тетушка покачала головой, будто разгоняла облако сомнений.

– Странно… Если Анну убили в квартире, убийца мог искать, сколько его черной душе будет угодно…

Недаром мадам Львова получил приз за решение ребуса.

– Взгляните внимательно, все ли на месте, ничего не пропало? – спросил Пушкин, держась прихожей.

– Сто двадцать тысяч, – не задумываясь, ответила она.

Ответ был верный, но бесполезный. Как часто случается с математикой.

– Вещи Терновской, которые вам знакомы, на месте?

– Разреши? – спросила тетушка, жестом показывая на гостиную и дальше.

Пушкин не возражал.

Мадам Львова делала осмотр куда бережней, чем настоящий полицейский. Ступала на цыпочках и ни к чему не притрагивалась. Обойдя гостиную, вышла в гардеробную, распахнула створку шкафа, поглядела на наряды и пошла в спальню. Пушкину не было видно, что она там делает. Наверняка не залезает под кровать. Тетушка вышла молчаливая и удалилась на кухню. Звона кастрюль или звука открываемого шкафчика не послышалось. И вскоре вернулась в гостиную, о чем-то размышляя.

– Странное свойство памяти, мой милый, – сказала она, тщательно обходя листы бумаги, не заглянув в них. – Иногда бывает так, что знаешь, но не можешь вспомнить.

– Что вы не можете вспомнить?

Тетушка оглянулась.

– Мне кажется, не хватает какой-то вещи, сущей мелочи, но не могу вспомнить, чего именно… Как заслонка в памяти…

– Что это могло быть?

– Не знаю, мой милый… Неприятное ощущение… Как будто бы дырка в воспоминаниях… Была здесь года три назад… Вот и путаюсь…

На всякий случай он не стал спрашивать про сейф, скрытый за столом с этажеркой. Если тетушка про него не знала, оно и к лучшему. Иначе наверняка захотела бы взглянуть. Вид акций на полмиллиона кого угодно может сразить.

– Как вспомните, сообщите сразу, – мирно сказал Пушкин.

– Не делай из меня окончательную дуру, мой милый… Я прекрасно понимаю, как это может быть важно для розыска…

А ведь из тети вышел бы отличный полицейский. Пушкин об этом догадывался, но теперь убедился. Он намекнул, что пора оставить место преступления, но мадам Львова отмахнулась. Она внимательно смотрела в окно.

– Кто живет в том особняке с большими окнами?

– Некая мадам Медгурст…

– У нее есть прислуга?

– Мадам прикована к креслу на колесах. Не обходится без посторонней помощи…

– А, вот как, – ответила она равнодушно.

По знакомой интонации следовало предположить: тетушка нечто замышляет.

Не успел Пушкин предупредить, что уже был в особняке, как мадам Львова помахала ему ручкой и вышла из дома. Пробравшись сквозь сугробы, она пересекла улицу и направилась к особняку.

Пушкин счел, что не будет большой беды, если старая дама утомит тетушку воспоминаниями. Как только мадам Львова вошла в особняк, напротив него остановилась пролетка. С подножки сошла барышня в сером полушубке. Теперь покинуть дом Терновской Пушкин никак не мог: новые гости пожаловали.

Он вышел на крылечко.

6

Голова полнилась мыслями, как ларец брильянтами. Агата привыкла доверять своему чутью, привыкла действовать, не слишком раздумывая. Сердце всегда подсказывало наилучшее. Только сейчас чутье пребывало в растерянности.

Агата никак не могла решить, кто же на самом деле убийца, а кто им только кажется. Она стала думать, представляя фигурки персонажей, которые врывались в игрушечный домик и убивали старуху Терновскую. Она предпочла бы, чтобы убийцей оказалась мадам Львова. Особой неприязни к ней не было, стычка на рулетке пустяк. Но ее поведение с барышней Тимашевой было возмутительным. Настолько, что Агата наверняка убедила бы Пушкина, что мадам Львова и есть преступник. К сожалению, племянник не поверит, что его тетушка кровавый убийца. Агата и сама в это не верила. Ни сердцем, ни разумом.

Выйдя из «Лоскутной», она поняла, что больше не может терпеть брожение мыслей, накипевшее требовалось излить. Подходящий кандидат для этого должен находиться сейчас в Малом Гнездниковском переулке. Если не спит, конечно…

– Прощения просим…

Агата повернула голову.

Катя Гузова в новеньком полушубке была аккуратна, брови слега подведены чернью, губы красным не замазаны. Вид ее был куда более пристойный, чем в прошлую встречу. Только налет дешевки никуда не делся. Куда больше Агату опечалило, что ее «подарок» оказался бесполезным: выпустили мерзавку. Кажется, мстить Катя не собирается: глядит робко, улыбку прячет.

– Чего тебе?

– Прощения пришла просить, баронесса, не знала, кто ты есть такая… Спасибо, люди мудрые надоумили да пристыдили… Прости меня, дуру неразумную, не держи обиды. – И Катя отвесила земной поклон, коснувшись пальцами снега.

– Мне тебя прощать не за что. Слово мое помни: чтобы в «Лоскутной» тебя не видела. Пока я тут…

Девица часто-часто закивала.

– Помню, не сомневайся… Обойду стороной, ни в чем обиды не сделаю…

На этом воровскую церемонию можно было считать оконченной. Катя не уходила, будто чего-то ждала. Агата не хотела поворачиваться к ней спиной.

– Чего тебе? – не вытерпев, снова спросила она.

Катя опять поклонилась.

– Угощение полагается поднести. Если сладким побаловаться, так изволь на Кузнецкий Мост к «Сиу»[32]. А коли нет – выбирай любой ресторан, какой по душе тебе будет. Хоть «Эрмитаж», хоть «Славянский базар». А то и к «Яру» поехали… А если ближе, так в «Дюссо» заглянем… Ни в чем от Кати Гузовой отказу тебе нет. Вот так оно по-нашему, по-московски. Уж коли кого принимаем, так со всей широтой…

– Некогда мне чаи распивать, – ответила Агата, не желая гулять с воровкой. Совсем невозможно появляться в местах, где ее могли вспомнить. Особенно в «Славянском базаре».

И на это Катя была согласна.

– Так позволь проводить и дорожкой словечком обмолвиться, – сказала она, поклонившись. Что казалось комичным: прохожие оглядывались.

Ни отделаться, ни прогнать нельзя. Прилипла хуже банного листа. Чтобы скрыть намерения, Агата двинулась не по Тверской, а к Красной площади и Верхним торговым рядам. Она нарочно шла быстро, чтобы Кате было трудно. Трудности воровка не замечала.

– Мир тебе шлет почет и уважение, – сказала она, что означало привет от воровского мира.

Поверить невозможно. Агата не забыла, что бывший ее компаньон Куня, важный вор, имеющий вес на Сухаревке, запретил ей появляться в Москве. А она ослушалась. Хорошо, что люди, приславшие Катю, об этом не догадываются.

– Благодарствуем, – как полагается, ответила Агата. – Что за дело?

Катя ловко вцепилась ей в руку, повисла и стала нашептывать, обдавая кислым дыханием. Предложение Агата выслушала молча, остановилась и стряхнула воровку.

– Какова моя доля?

– Четверть, – ответила Катя с дружеской улыбкой.

– Четверть? Мне?

– Ой, прости, баронесса. Опять сглупила. Треть твоя, треть… Только в дело войди.

– Треть, говоришь, – проговорила Агата, будто раздумывая.

– Не сомневайся, навар будет отменный, там люди опытные, – заторопилась с уговором Катя. – Так по рукам?

Ей протянули ладошку. Агата не вынула руку из муфты.

– Вот тебе мой сказ, Катя: чтоб больше тебя не видела. Заруби на своем носике. В другой раз так легко не отделаешься…

Не оглядываясь, Агата пошла к роскошному входу Верхних рядов. Покупки и витрины ее не волновали. В огромном магазине, раскинувшемся на Красной площади, куда как проще потеряться. Она не сомневалась, что обозленная Катя, у которой ничего не вышло, будет следить.

Агата знала, что теперь окончательно сожгла мосты. К прошлому возврата нет. В Москве – без сомнений.

7

Извозчик проехал мимо. Барышня задерживалась. Большую Молчановку уже можно было пройти из конца в конец, а не только перебраться через сугробы. Пушкин уже собрался проверить: не повернула ли назад? Но тут Прасковья вошла в ворота неуверенным шагом.

– Вы? – проговорила она, увидев на ступеньках чиновника сыска.

– Что вы тут делаете? – спросил он, стараясь не пугать зря.

– Меня послали… Мадемуазель Тимашева прислала с поручением к мадам Терновской. Как я рада вас видеть, господин Пушкин…

И Пушкину было холодно, и он был холоден. И не счел нужным согревать робкое создание ласковым словом. Помнил взгляды, которые компаньонка бросала из-за плеча Настасьи. Взгляды непростые… Если, конечно, он что-то понимает в женских взглядах.

– Каково поручение?

Прасковья замялась, улыбкой скрывая смущение.

– Частного порядка… Простите…

– Вам придется ответить…

– Мадемуазель Тимашева не оставила мне поручений на этот счет…

Уламывать барышню на морозе – то еще развлечение. Уговоры пора кончать.

– Мнение мадемуазель Тимашевой меня не интересует, – сказал Пушкин. – Извольте отвечать, или отведу вас в участок. А там уже поговорим особо.

Кажется, палку малость перегнул. Сделав движение, будто хотела сбежать, Прасковья вовремя одумалась и сникла окончательно.

– Меня прислали занять денег, – чуть слышно сказала она.

Пушкину стало немного совестно, что так грубо обошелся с бесправным существом. Совсем чуть-чуть. Какая у Прасковьи жизнь? Печальная… Хозяйка ею вертит, как хочет, живет она в услужении на птичьих правах, да еще полиция угрожает. Чего доброго разрыдается.

– Сколько проиграли вчера на рулетке? – куда мягче спросил он.

Прасковья уже подтирала носик.

– Триста рублей… Это так ужасно…

Сумма, конечно, большая, но не разорительная. Пушкин прикинул: хватит ли его скромных запасов, чтобы выручить барышень. Обещал ведь помогать, когда придет настоящая нужда.

– Почему вас послали к Терновской, а не ко мне?

По глазам Прасковьи были видно, что честная девушка не может сказать правду. А врать не приучена. Она пролепетала какую-то чепуху… Пушкину стало жаль ее.

– Не хотите у меня брать, одолжите у мадам Львовой…

– Мы не сможем, – проговорила Прасковья и прикрыла глаза рукой.

Не столько логика, сколько знание тетушки подсказало ответ. Вчера вечером барышни были неосторожны на рулетке, мадам Львова их поймала, произошла ссора. Теперь мадемуазель Тимашевой надо идти на поклон к ненавистной тетке Терновской. Вернее, послать к ней служанку.

– Почему не обратились к мадам Живокини?

– Мы еще не были у нее с визитом…

Положение для Настасьи складывалось безнадежное. Источники денег полностью перекрыты. Бедняжке, чего доброго, нечем заплатить за гостиницу. А еще надо добраться до Твери.

– Вы позволите мне пройти?

Компаньонка ни о чем не догадывалась. Наивное дитя…

– Мадам Терновская не сможет вас принять. Она умерла, – сказал Пушкин. Без лишних деталей.

Известие ударило, как обухом топора.

– Умерла? – пробормотала Прасковья. – Но это… Невозможно…

Пушкин вышел к воротам, чтобы проверить, закончила тетушка в особняке или же крепко увязла в воспоминаниях мадам Медгурст.

– Прошу передать мадемуазель Тимашевой мои соболезнования…

– Да… Да… Конечно… Благодарю вас… – отвечала Прасковья механически.

Ей следовало немного взбодриться.

– Спасайтесь, – кратко сказал Пушкин, глядя в ворота.

– Что… Что случилось…

– Сюда идет мадам Львова. Вижу, у нее беспощадное настроение…

Прасковья вжалась в стену.

– Куда… Куда мне деваться?

– Одна дорога: через сад. Попадете в Кречетников переулок, там она вас не достанет. Торопитесь. – И Пушкин указал направление.

Подхватив юбку, Прасковья ринулась в снег. И утонула по колено. Страх ее был так велик, что она убегала, забыв о приличиях: высоко поднятый подол волочился по снегу. Чтобы добраться до спасительного переулка, ей потребовалось минуты три, не меньше. Выбравшись, Прасковья побежала прочь изо всех оставшихся сил. Пушкин убедился, что ночной гость хорошо знал, как трудно двигаться по глубокому снегу. Он старательно не думал, что обрек девушку на то, чтобы возвращаться в гостиницу в сапожках, полных снега. И утешал себя доводом, что в сыске, как и в науке, трудно обойтись без жертв. В любом смысле.

Во двор не слишком твердой походкой вошел Прокопий. Одной рукой он содрал шапку, приветствуя полицию, другой же придерживал множество предметов. Под мышкой у него торчали лопата и большая скоба с навесным замком, наверняка для кухонной двери. Еще он тащил вещи необычные, не входящие в арсенал повелителя сугробов.

– Откуда у тебя это? – спросил Пушкин.

Прокопий гордо потряс парой коротких и широких охотничьих лыж.

– Так ведь нашел, ваш бродь… Улицу мел, а они из сугробу торчать…

– Из какого сугроба?

Дворник легкомысленно махнул вдаль.

– Тамочки нашлись…

– У дома Живокини?

– Нет, подалече, за вторым домом… Вещь пользительная для зимнего снега… Особо ежели на охоту выйти…

Пушкин попросил их осмотреть. Лыжи были рукодельные, в охотничьем магазине таких не найти. Бывалые охотники сами себе выстругивают из мореной сосны. Лыжи легкие, короткие и удобные. И не жалко было выбросить…

Не долго радовался Прокопий удачной находке. Ему настрого приказали отнести лыжи в участок, и чтобы господин Трашантый составил протокол: где и как были найдены. Дворник опечалился: и с лыжами расставаться не хотелось, и участок посещать боязно. Где ему припомнят сугробы. Печаль свою он выместил на скобе, прибивая гвоздями так, что было слышно на улице.

Под дробь молотка Пушкин отправился спасать тетушку из омута воспоминаний мадам Медгурст.

8

Михаил Аркадьевич пережил тяжелую нравственную травму: проиграл тридцать рублей. Травма была столь сильна, что начальник сыска совсем было собрался громить рулетку вместо игорного дома. Но вовремя одумался и направился к приставу 1-го участка Арбатской части выяснить, по чьему велению происходит подобное безобразие. Не его проигрыш, разумеется, а верчение рулетки.

Пристав Нефедьев был мил и почтителен с Эфенбахом, еще не забыв, что его подчиненный Пушкин осведомлен о шифрованном письме Терновской с красными и черными цифрами. На всякий случай Нефедьев отобрал у почтальона оба заграничных письма и, как тот ни причитал, как ни взывал к закону, спрятал в своем сейфе. Пристав сам себе был закон в Арбатской части. Но вопрос господина Эфенбаха немного смутил. Нефедьев знал, конечно, что за лица открыли рулетку, но не имел права называть их. Он лишь намеками обрисовал, как высоко они стоят. Так высоко, что лучше туда не заглядывать. Лично приказал городовым препятствия гостям рулетки не чинить, а звать извозчика. Те уже пронюхали выгодное местечко и стояли в три, а то и в четыре пролетки.

Михаил Аркадьевич поблагодарил Нефедьева в свойственной ему народно-поучительной манере и несолоно хлебавши вернулся в сыск. Первое, что он увидел, хорошее – улыбку баронессы. Фон Шталь распахнула объятия, но поцеловать позволила лишь ручку.

– Что вы такой мрачный? – спросила она, трогательно надув губки.

Эфенбах страдальчески вздохнул.

– Нельзя о том без слезного стенания сказать, раздражайшая моя, дева-пава! – отвечал он, незаметно перейдя на былинный сказ.

– О, как мило… А хотите, угадаю причину вашей меланхолии? – И Агата хитро подмигнула.

– Нет, не мыслимо сие человеческой извилине. Как куница не ловчи, а петух клюнет, так почешешься…

Прикусив пальчик, Агата изобразила задумчивость.

– А, знаю-знаю… Проиграли на рулетке…

Столь невероятная, магическая, нечеловеческая, волшебная проницательность сразила Эфенбаха.

– Как вы это самое, ага? – проговорил он.

Секрет фокуса был столь прост, что Михаил Аркадьевич, скажи ему, мог и обидеться. Агата выкрутилась тем, что сердце ее «чует и подсказывает». Даже сама не знает, как это происходит.

– Сердце еще кое-что любопытное подсказало…

Эфенбах уже ждал, что сейчас ему раскроют секрет, как выиграть на рулетке.

– В неутерпении неуемном прибываю! – сообщил он.

– В Глинищевском переулке, как раз невдалеке полицейского дома Тверской части, имеется квартира на втором этаже. В квартире этой идет игра. Игра, разумеется, нечистая. Только богатые гости Москвы, купцы особенно, об этом не догадываются. Отводят их туда милые барышни. А уж мастера карт потом раздевают дотла. Конечно, дают вначале немного выиграть, чтобы раззадорить… Барышни-воровки, что гостей приводят, получают процент с того, что гость проиграет. Очень выгодное дельце…

Место это сыскной полиции было известно. Эфенбах сам туда заглядывал и даже немного выиграл. Все изменилось.

– Вот, значит, куда теперь кулебяку заворачивают! – с угрозой проговорил он. – А вам, раздражайшая баронесса, откуда о подобном кощунстве известно?

– Сердце подсказало, – ответила она с такой улыбкой, что не поверить было невозможно. – Кстати, а где Пушкин?

Михаил Аркадьевич обратился к Лелюхину. Разговор шел в приемном отделении:

– Где этот лентяй просыпетывает?

– Пушкин вчера в дом на Большой Молчановке отправился, – ответил Василий Яковлевич. – Там ночь дежурил. Полагаю, до сих пор на месте дело расследует…

Эфенбах только руками развел.

– Вот оно, значит, как – старательность пробудила юношу от вечного сна!

Агата взялась за муфту и варежки.

– Ну, так и быть… Привезу вам вашего Пушкина. Чтобы не слишком усердствовал. А вы, Михаил Аркадьевич, не забудьте, что мне сердце нашептало…

С этим Агата исчезла, как видение. Оставив чиновникам ароматный след духов.

9

Мадам Львова была сама любезность. Выразила экономке свое почтение, похвалила дом и спросила разрешения заглянуть еще как-нибудь к мадам Медгурст. Трудно представить, что эта милейшая дама с полчаса назад чуть не побила городового. Она сошла с крыльца и ничуть не удивилась племяннику, который оказался около особняка.

– Следишь, мой милый, – сказала тетушка, нежно, но крепко ухватив Пушкина за руку. – Боишься, что найду убийцу раньше тебя…

– Вы не можете найти убийцу, – ответил он, чувствуя, что попал в силки.

– Не волнуйся, мозгов у меня хватит… Побольше, чем у некоторых, не будем указывать пальцем…

– Частному лицу запрещено заниматься сыском по уголовным и прочим преступлениям.

– Да что ты говоришь? – воскликнула она. – Какие строгости! Торжество закона! Верховенство справедливости! Фу-ты ну-ты!

Переделать тетушку было невозможно. А тем более – переубедить. Пушкин оставил бесполезное занятие. Ему надо было торопиться в участок, но как отделаться от любимой родственницы, не став ее врагом?

– Что узнали нового от мадам Медгурст? – невинным тоном спросил он.

Ему погрозили пальчиком в перчатке.

– Хитрить вздумал, мой милый? Ты же был у нее…

– Старая дама доложила?

– Сама догадалась. – Тетя подтолкнула его вперед. – Чего встал столбом, пройдемся по Арбатской… Люблю эту часть Москвы…

И Пушкина поволокли под руку. Как раз в направлении участка.

– Все-таки что вам рассказала Медгурст?

– Да какое тебе дело! – раздраженно ответила она и тут же сменила тон. – Почтенная дама только приняла снотворное и заснула. Агапа, ее экономка, показала, как та дремлет в кресле… Ужасная судьба: укутана, как младенец, в медведя, прикована к каталке, весь день у окна…

– Агапа вас не разочаровала?

Тетушка как будто о чем-то думала. Племянник сбивал ее мысли.

– Да, она мила, – последовал раздраженный ответ. – Угостила на кухне чаем… Дрянным, но что поделать…

– Как она вам показалась?

– Как и тебе. Ты же видел: простодушное необразованное создание… Болтлива… И наивна. Что для таких лет губительно. Мадемуазель в ее положении в ближайшем будущем ничего хорошего не ждет.

– Это вас печалит? – спросил Пушкин, сделав ударение на первом слове.

Ответила тетушка не сразу.

– Нет… Не знаю… Не пойму пока…

Отрывистая речь означала, что мадам Львова старательно скрывает растерянность. Надо было использовать временную слабость любимого противника.

– Что, тетя, не решается задачка?

Она пропустила укол.

– Думали, мадам Медгурст опишет вам убийцу и назовет по имени?

Тетушка не реагировала. Пушкин не мог остановиться:

– В самом деле: окна особняка глядят в окна дома Терновской. Старая дама должна была видеть, что происходит в гостиной. Но такая досада: на стеклах морозные узоры, шторы Терновской оставляют узкую щель, а зрение пожилой дамы не может соперничать с подзорной трубой… Не понять, кто убийца. Агапа, со слов мадам, описала какого-то мужчину и барышню, что приходили в ночи… Как их найти? Кто из них убийца? Наверное, тот, кто приходил последним…

Кажется, тетушка была разгромлена. Во всяком случае, шла она молча.

– Мой милый, ты умен не по годам, – наконец вступила она. – Да только на всякого мудреца довольно простоты. Жаль, что не говорила с самой Медгурст, но, кажется, Агапа выдумывать не умеет… Тебе ничего не показалось странным в ночных гостях Анны Васильевны?

– Вот вы и скажите, – ответил Пушкин.

– Тебе не кажется странным, что они приходили один за другим и уходили слишком быстро?

Пришлось признать, что наблюдение тетушки было верным. Этот вопрос уже был в формуле сыска.

– Старая дама могла заметить, если бы кто-то из них уносил некий объемный предмет? Сто двадцать тысяч много места занимают…

– Могла, – согласился Пушкин. Медгурст разглядела тросточку и узнала в лунном свете барышню. Отчего бы ей не заметить большой ридикюль, полный денег.

– И она ничего не видела?

Настал черед промолчать Пушкину.

– А из этого следует вывод… – начала тетушка, но осеклась. Вероятно, вывод был слишком расплывчатым, чтобы ему следовать прямо сейчас.

– Какова же разгадка? – не удержался племянник.

Но мадам Львова уже не была расположена распутывать клубок логики дальше.

– Мой милый, у меня к тебе дело, – строго сказала она.

– Да, тетя, – ответил Пушкин, как послушный мальчик.

– Хоть я сержусь на Тимашеву, но не могу закрыть глаза на то, что рядом с ней вертится некая подозрительная особа. Чрезвычайно подозрительная.

– Кто такая?

– Некая мадемуазель Бланш… Так она представилась.

– Француженка?

– Фальшивая! – грозно произнесла тетя. – Посмела на рулетке встать между мною и Тимашевой. Представь, эти глупые создания нацепили маски и думали, что я их не узнаю… Но эта Бланш очень подозрительна. Как бы не втянула Тимашеву в дурную историю. Не удивлюсь, если она воровка. Или того хуже…

– Что прикажете мне делать?

– Выясни, кто такая, наведи справки… Наверняка за ней тянется нечто преступное. Припугни как следует. А лучше – заставь покинуть Москву. Ты же полиция, мне ль тебя учить, как поступать?

В очередной раз пришлось признать: какое счастье, что тетушка не желала нарушать закон. И какая досада, что не служит в полиции. С такой прозорливостью ей везде нашлось бы почетное место.

– Обещаю заняться подозрительной личностью, – сказал Пушкин.

Арбатский полицейский дом был уже невдалеке. Не хватало, чтобы увидели, как чиновник сыска прогуливается под ручку с престарелой дамой. Пушкин торопливо попрощался и отправился кружным путем. Чтобы не испытывать тетушкино любопытство. Ей бы хватило задора увязаться за ним в 1-й участок Арбатской части.

10

Так хотелось поскорее увидеть Пушкина, так хотелось изложить ему мысли, от которых не было покоя, что Агата взяла извозчика. Хотя до Большой Молчановки было минут десять неторопливого шага. Но как только она села в пролетку, желание совершенно переменилось. Чутье нашептывало, что прежде всего надо не Пушкина искать, а проникнуть в дом Терновской. Наверняка полиция плохо осмотрела там, потому что смотрела мужским взглядом. А она, особым, проницательным, женским, заметит то, что надутый индюк (тут Пушкина снова наградили почетным титулом), конечно, упустил. Чутье подсказывало, что разгадка убийства Терновской скрывается там, где нашли тело. Там есть какая-то деталь, на которую обязательно укажут чутье и сердце. Самые верные и надежные союзники Агаты.

Она приказала извозчику не останавливаться, а медленно проехать Большую Молчановку. Агата помнила, чем закончился визит барышни с шапочкой-пирожком: полицейской погоней и падением в сугроб. Улица была пустынной. Городовых не видно. В эту дурацкую ловушку она никогда не попадется: наверняка прячутся и только и ждут, чтобы выскочить и скрутить. Она чувствовала, что опасность поблизости, сходить с пролетки нельзя. Извозчик получил новый приказ: ехать в Кречетников переулок.

Пролетка свернула направо. Агата высунулась, чтобы не проехать дом Терновской. Сзади строение выглядело незнакомо. На дом указал каменный забор с шарами. Агата приказала извозчику встать и ждать ее. Заплатив полцены, чтобы ванька не уехал, она подошла к низкому заборчику, окаймлявшему сад. Снег лежал глубокий. Агата заметила дорожку больших вмятин: кто-то уже пробирался здесь. Подняв юбку, она отважно шагнула в ближнюю ямку и, занося высоко ногу, встала в следующую. Идти по чужим следам было куда как проще. И все равно, добравшись до дома, она ощутила, что в ботиночки набился снег. Агата была готова к любым неудобствам. Ради высокой цели.

На двери, что наверняка вела на кухню, весела железная пластина с замком жуткого вида. Замки никогда не пугали Агату. Чутье подсказало, что входить надо так, как шел преступник: с главного входа. Тем более про ее появление никому не известно.

Агата добралась до крыльца и поднялась по растоптанным ступенькам. Она подумала, что в Москве прямо страсть какая-то вешать на двери амбарные замки – и на этой висело ржавое чудо. Вытащив заколку, что придерживала шляпку, Агата вставила стержень в жерло замка и покрутила. Что-то хрустнуло, грозный замок охнул и отвалился, оставив в заушинах дужку. Оглянувшись на всякий случай, Агата проскользнула тенью за дверь.

Нетопленый дом промерз окончательно. В гостиной было так холодно, что пар шел изо рта. Агата спрятала руки в муфту. Оказавшись там, куда вело чутье, она вдруг поняла, что не знает, с чего начать. Вокруг были вещи и только вещи. Где-то среди них спряталась улика, которая укажет на убийцу. Но где? Как она выглядит? Чутье молчало. Агата спросила и его, и сердце. Но ответа не получила.

Перед ней был стол, накрытый для чая, с самоваром и чайной чашкой. Другая, разбитая, лежала на полу. Там же были разбросаны листы с записями. Агата подняла один, но ничего не поняла: какие-то названия с цифрами. Подсвечник, стоявший на столе, оплыл огарками. Другие свечи были расставлены по разным местам, но не догорели до половины. Рядом с буфетом, наводившим ужас помпезностью, стояло два стула. На одном лежала на боку кастрюля. Агата заглянула в нее и обнаружила почти догоревшую свечу. Чутье подсказало: важнейшая улика. Ну, конечно: потайной фонарь. И как полиция могла такое пропустить. Наверняка еще что-то отыщется.

Стараясь ступать на цыпочках, Агата вышла в гардеробную комнату и тщательно изучила шкаф. Вкус мадам Терновской оставлял желать лучшего. Старомодное тряпье… Дальше, через дверь, следовала спальня. Кровать была нетронута, на туалетном столике некоторый порядок. Агата сунула руку под подушку, под матрац и не поленилась на коленях заглянуть под кровать. Она гордилась собой, что тщательно ведет розыск. Не упустила заглянуть в каждый ящик туалетного столика. При этом посмотрелась в зеркало. Отражение показало ей довольно милого сыщика… «Как красиво звучит: “Агата и сыск”», – невольно подумала она. Но заглядываться на себя, прекрасную, было некогда. Агата прошла на кухню.

Кастрюли и припасы никогда не волновали ее. С некоторой брезгливостью она заглянула в шкафчики и бочку. Улик, указывающих на убийцу, не нашлось. Чутье сказало, что им здесь делать нечего, Агата была того же мнения. Она вернулась в гостиную.

Солнечные лучи проникали в промежутки между шторами. Они казались мостками в мир иной, добрый, светлый и беззаботный. Быть может, по такому мостику сейчас бредет к вечному покою душа Терновской. Агата отогнала печальные мысли, от которых стало неуютно. Все-таки одна в доме, где была убита невинная женщина. Кроме секретного фонаря, пока не удалось найти ничего существенного. Агата спросила чутье, что делать дальше. Ей было указано на конторский стол с этажеркой. В нем не было ничего интересного. Из секций бумаги выброшены на пол. Она открыла ящики. Чистые листы, запас перьев, чернила, линейка, карандаши с красным и синим грифелем…

Карандаши напомнили, какую обиду ей нанес надутый индюк. Но Агата отогнала ее. Не время сейчас для обид. Она с силой захлопнула ящик. Стол дрогнул и сдвинулся с места. Что было любопытным. Агата уперлась в край столешницы и надавила. Стол послушно съехал в сторону.

Чутье торжествовало. Так и есть: полиция упустила главное. Перед ней открылся старинный сейф, вделанный в стенную нишу. Такой заколке не поддастся. Сейф наверняка хранил тайну убийства и призывал заглянуть в него. Зов был силен, чутье и сердце пели вместе с ним: «Агата, тебе надо заглянуть!»

Медвежатники считались среди воров высшей кастой. Вскрыть несгораемый шкаф или кассу – тут нужно не только мастерство, но и призвание. Талант Агаты был иного свойства: она разбиралась в людях и умела заставить их делать то, что ей хочется. А люди ведут себя одинаково…

Между стальной стенкой и кирпичной был зазор. Как раз, чтобы засунуть руку. Чутье требовало, чтобы Агата сделала именно это. Желание было слишком сильно. Кроме него Агата ничего не замечала. Она облизнулась и потянулась к щели.

– Стоять! Полиция! – раздалось позади.

11

Визит пристав ожидал и думал, что подготовился. Пушкина встретил как дорогого гостя. Предложил заглянуть в кабинет угоститься, чем богаты, так сказать, но получил отказ. Опережая события, Нефедьев доложил, что городовым приказано строго следить за Большой Молчановкой. И даже за прилегающими улицами. И днем и ночью. Ночью – особенно.

Каким же чудом кто-то пробрался с Кречетникова переулка через сад Терновской и скрылся через сад Живокини? Таким вопросом смущать пристава Пушкин не стал. У него имелся другой.

– Советы мадам Терновской оказались успешными?

Не то чтобы Нефедьев испугался. Тема не пришлась по душе, не ждал такого.

– Анна Васильевна была мудрой женщиной, – ответил он аккуратно.

– Значит, акции, которые она советовала покупать, принесли неплохой доход.

Разговоры о деньгах, его деньгах, пристав не переносил. Кому какое дело, как он готовится к пенсии. В полиции получали пенсию только высшие чиновники и офицеры. А ему, капитану, сильно должно повезти, чтобы назначили жалкие триста рублей в год… Так что самому приходится расстараться…

– Пару жалких копеек выиграл, говорить не о чем, так, ради интереса игры только, – выжал из себя Нефедьев. Что означало: навар был хороший.

Слишком давить на мозоль Пушкин не стал.

– У какого нотариуса Терновская составила завещание?

Не обязан пристав знать, где проживающие в его участке лица составляют завещание. К нему это касательства не имеет. Но ведь чиновник сыска так въелся в печенки, что не отстанет.

– Эггерс Виктор Карлович… Контора его на Никольской улице, в доме «Славянского базара».

Место Пушкину было знакомо. Но и этого было мало. Он спросил, где проживает крупье, который крутит рулетку в доме на Спиридоновской.

Желая как можно скорее отвязаться, Нефедьев сделал то, что не должен был: раскрыл почти секретный адрес в Поварском переулке. Только просил не сильно пугать: француз слишком нервный, не привык еще к жизни в Москве, то и дело впадает в отчаяние. Пушкин обещал быть исключительно вежливым. Он еще захотел взглянуть на результаты вскрытия мадам Терновской. Вот это милое дело… Нефедьев немедленно предоставил протокол – все, как полагается. Пролистав, Пушкин спросил, на месте ли доктор. Преображенский был у себя в медицинской.

Он как раз закончил перевязывать вывихнутую лодыжку господина Краузе, учителя местной гимназии, который так удачно прогулялся по Скатертному переулку, что до врачебной помощи доковылял при поддержке городового. Вручив раненому палочку и отпустив с советом показаться завтра хирургу, Преображенский был к услугам чиновника сыска.

Пушкин немного знал его. Участковый доктор был довольно спокойным, если не сказать равнодушным человеком. Он никогда не повышал голос, делал то, о чем его просили, лично не использовал запасы спиртовой бутыли, но замерзшим городовым никогда в этом не отказывал. Жил жизнью тихой, ровной и незаметной. Как огонек медицинской спиртовки.

– Нашли недостатки в заключении? – спросил он, указывая Пушкину на белый табурет с вращающимся сиденьем.

– Недостатков нет. От вас хотел услышать, Павел Яковлевич, мелкие подробности.

– Что именно?

– Яда в крови и желудке Терновской не нашли?

– Если считать ядом чай, который она пила незадолго до смерти…

– Быть может, лекарства?

– Следов не обнаружено, – ответил доктор бесцветным голосом. – Дама, несмотря на возраст, сохранила крепкое здоровье. Я бы назвал его завидным.

– А полнота?

Доктор небрежно махнул рукой.

– Все эти истории, что пироги и жирная пища вредны, – выдумки французов, – сказал он. – Да, на Масленицу бывают смерти от заворота кишок. Но если человек питается регулярно в своем режиме, вес идет только на пользу. У нас в Москве нельзя есть мало. Здесь же не Петербург, где съедят рыбку-с-пальчик и бегут делать карьеру. Все болезни от нервов и переживаний… Надо жить жизнью нашей, московской, смирной и покойной… Мадам Терновская в этом отношении – прекрасный пример.

– Нельзя ли взглянуть на предмет, который извлекли из ее сердца?

Преображенский открыл ящик стола, вынул спичечный коробок и передал Пушкину. Внутри перекатывался стальной шарик крохотного размера.

– Что это такое, Павел Яковлевич?

– Вы же читали заключение, – последовал ответ.

В заключении доктор указал: «инородное тело шарообразной формы». Более чем обтекаемо.

– Хотел бы узнать ваше мнение, без протокола, – не отступил Пушкин.

Однозначных выводов Преображенский избегал всегда. Случись что, за них придется отвечать. А так – поворачивай, как хочешь. Врачебная дипломатия, в своем роде.

– Только между нами. – Доктор наклонился и перешел на шепот.

– Можете не сомневаться…

– Это пуля.

Подобного Пушкин ожидал. Да и чем иным мог быть шарик. Вот только форма…

– Но я вам этого не говорил, – быстро добавил Преображенский.

– Подобные пули вам встречались?

– Разумеется, нет.

– Не знаю патрон, к которому может подойти шарик.

Преображенскому явно хотелось что-то сказать, но по врожденной осторожности он не решался. Пушкин понял, что доктору надо помочь.

– Павел Яковлевич, представим, что перед вами ребус-загадка в картинках. Там изображен этот предмет шарообразной формы. Какое слово им можно зашифровать?

Такой подход, почти шутливый, пришелся доктору по душе.

– Для разгадки ребуса я бы вспомнил, что в начале века у барышень была модная игрушка: крохотный пистоль на один выстрел. Заряд пороха располагался, как в старых пушках, в тыльной части. А в ствол забивался похожий шарик. В некоторых образцах шарик выбрасывала пружина, без пороха. Были редкие экземпляры, в которых использовался сжатый воздух. Для серьезного дела пистоль не годился. Но если надо было проучить домогательство, такого шарика хватало. Попадание в икроножную мышцу весьма болезненно. Не говоря уже о паховой области.

– Для разгадки ребусов у вас большие познания в оружии.

Преображенскому было приятно.

– Почитывал в свое время старые немецкие книги по судебной медицине… Там были описания всяких чудес.

– Описывалось попадание шарика в живот?

– Чрезвычайно неприятно. Непредсказуемые последствия… Но мог спасти, как ни странно, слой жира. Шарик в нем застревал.

– А если приставить дуло к сердцу…

– Смертельно, – прошептал доктор. – Но я вам ничего не говорил.

Пушкин обещал сохранить тайну ребуса. И оставил металлический шарик спать в спичечном коробке до поры. В Арбатском доме он уже никому не мог причинить вреда.

12

Сама невинность, чистая и светлая, оборотилась на строгий окрик.

– А, городовой! Ну наконец-то, – сказала Агата, улыбаясь одной из самых беззащитных улыбок. Из тех, что имелись в арсенале неотразимого оружия. Неотразимого для мужчин, разумеется.

Оборин, чуть было не упустив незваного гостя, то есть гостью, шутить не был намерен. Если бы не дворник, который заметил, как по саду пробирается какая-то девица, так бы и прозевал. Потом от сыска нагоняй схлопотал бы. Так что улыбки городовой не замечал.

– Прошу следовать за мной, – строжайшим тоном потребовал он.

Агата постаралась быть глубоко изумленной.

– Следовать за вами? Но разве господин Пушкин не предупредил вас о моем визите?

Твердость городового дала трещину. Мадемуазель не походила на воровку и преступницу, а именем чиновника сыска абы кто щеголять не будет. Оборин уже собрался отступить, но тут вспомнил наказ самого Пушкина: брать любого, кто бы ни пришел. Невзирая на чины и лица. К тому же Пушкин все утро пробыл в доме и около, если бы хотел, так оставил бы указание. Нет, здесь что-то нечисто… И мадемуазель смотрит слишком ласково…

– Повторяю: прошу следовать в участок… Добром прошу, дама…

Обращение «дама» для Агаты было как вилкой по стеклу. До «дамы» у нее еще с десяток счастливых лет. Но какие это сейчас пустяки! Перед ней был худший тип мужчин (если не считать чиновника сыска): упрямый слу-жака…

– Господин городовой, – сказала она, как шелком погладила. – Известно ли вам, что у сыскной полиции есть секретные агенты, которые выполняют особые поручения?

– Прошу не рассуждать! Следуйте на выход. – Оборин был суров, чтобы не поддаться.

– Я тайный агент сыскной полиции… Господин Пушкин сообщил мне, что вы можете появиться. Просил проверить, насколько точно исполняете его поручение… Вы отменно несете службу, городовой, о чем я доложу вашему начальству. Благодарю вас… А теперь можете быть свободны…

И Агата сделала прощальный жест.

Если бы не этот взмах ручкой, Оборин, скорее всего, не устоял бы. Но эдакая вольность обращения разве допустима для агента сыскной полиции? Тем более тайного. Слушать пение русалки больше нельзя. Оборин расстегнул кобуру и вынул револьвер. Ствол пока еще смотрел вниз.

– Выйти из дома!

План с применением мягкой силы не удался. Агата оценила ситуацию. Выход на крыльцо перекрыт городовым, проскочить не получится. Бежать через кухню не удастся: там замок снаружи. Идти покорно в участок никак нельзя. Пушкин, чего доброго, оставит за решеткой до завтра. С него станется. Уже проделывал подобные фокусы. Нет, нельзя ей в участок. И ведь, как назло, волшебная бумага с гербом и печатью, которая наводила ужас на любого полицейского, осталась в номере «Лоскутной». А чутье помалкивало. Когда так нужна помощь…

– Господин городовой, ведите себя разумно… Свой долг вы исполнили. Не делайте глупости, которые обернутся против вас…

Ствол револьвера нацелился прямо ей в лицо. Смотреть в отверстие, из которого может вылететь пуля, было неприятно.

– Поднять руки! Живо!

Только этого не хватало. Нет, не понимает служивый доброго языка, не пробиться через шинель. Только один язык понимает. Агата пыталась вспомнить, какие команды принято отдавать военным.

– Смирись! – отчаянно вскрикнула она, от волнения перепутав со «смирно». – Руки на швах!

Городовой большим пальцем мерзко щелкнул какой-то штучкой в револьвере.

– Неповиновение полиции… Стреляю без предупреждения… Руки подняла! Пошла к двери! Выполнять!

Без подсказки чутья Агата поняла: такой безмозглый баран точно выстрелит. Она охнула, схватившись за левую грудь.

– Ох… сердце… больно… подождите секунду… сейчас…

Она согнулась, опираясь рукой на обеденный стол. Как раз под ней оказалась спинка старого московского стула. Агата совсем повалилась на стол, спиной к городовому, чтобы он не видел, где находятся ее руки. Она натурально охала и стонала…

Оборин так и стоял с револьвером на изготовку, не зная, что предпринять. Приближаться к даме не рискнул. Но и торчать на месте было нельзя. Он опустил руку и свел боек в штатное положение.

– Жива ли? – спросил он.

Этого Агата и ждала. Рывком выхватила стул и метнула в ближнее окно. Со всей силой, на какую была способна. Стекла полетели со звоном и треском. Сверкая солнцем, осколки падали в снег.

13

Дом и проживавший в нем крупье находились под негласным надзором полиции. Подойдя, Пушкин попал под придирчивый взгляд сразу двух городовых. Так близко постовые обычно не размещаются. На другой стороне Поварского переулка господин неприметной наружности что-то отметил в филерском блокноте.

Поднимаясь на второй этаж, Пушкин вспоминал разговорный французский, в котором давно не имел практики. Французы в России так чувствительны, когда слышат несовершенство родной речи. Знать, позабыли, как разговаривала с ними березовая дубина в 1812 году…

Пушкин повертел лепесток замка. Открыл мужчина цветущих мужских лет. То есть за пятьдесят. Прическу держала сеточка для волос, а усы – бумажный футляр папиросной бумаги. В домашней обстановке крупье был в чистой сорочке с галстуком. Только поверх накинул домашний халат.

– Что вам угодно? – спросил он, осматривая незнакомого гостя.

Представляясь, язык Пушкина будто сам вспомнил французский. Месье Клавель не скрывал удивления.

– Полиция? Что-то случилось с рулеткой? Она сгорела? Вместе с банком? Погибли колесо и стол? О, не мучьте меня, месье Пушки́н, неизвестностью!

Потребовались некоторые усилия, чтобы убедить: рулетке ничто не угрожает, а визит связан с делом, которым занята полиция. Месье Клавель наконец пригласил войти.

Съемная квартира еще не успела впитать дух нового хозяина. От старых остались добротная мебель и прожженный ковер. Кто-то из прошлых жильцов отчаянно курил. Табаком пропахли даже обои.

Пушкину предложили кресло.

– Что привело вас ко мне, молодой человек? – спросил месье Клавель интонацией доброго папаши из квартала Сен-Жермен.

– В ночь на первое января за рулеткой играла некая дама. Она выиграла изрядную сумму. Что вы могли бы рассказать о ней?

Вопрос причинил французу страдания. Он закатил глаза и приложил руки к вискам.

– Это было ужасно, месье Пушки́н… Я никогда не испытывал подобного отчаяния и даже ужаса…

– При вас никогда не выигрывали крупных сумм?

Месье Клавель издал мудрый и печальный смешок.

– О нет, молодой человек, я многое повидал за игорным столом… Еще юношей я видел в казино Висбадена, как некий русский господин сначала проиграл все, а потом взял 30 000 франков. Это был ваш знаменитый писатель Достоевский… Конечно, ему далеко до славы Золя или Гюго, но все-таки в Европе имеет некоторую известность… Я видел, как одна русская барышня много лет назад в несколько ударов взяла 140 000 франков…

– Нельзя ли вернуться к московской даме, – невежливо перебил Пушкин.

Месье Клавель не обиделся.

– О да, la babushka, гранд-мадам… Запомнил ее на всю жизнь…

– Что-то поразило вас в ее игре?

– Ваш вопрос, месье, точен, как острие ножа… Я так давно стою за столом, что неплохо изучил игроков. Читаю их, как раскрытую книгу…

– Что прочли в сердце гранд-мадам? – немного подстегнул Пушкин.

– Хотите знать, кто она такая, к какому типу игроков принадлежит? Так я вам отвечу: она никогда не играла на рулетке…

– Как это понимать, месье Клавель?

– Она делала ставки так, как не позволит себе даже самый неопытный игрок. Гранд-мадам впервые играла за столом… Это была не игра, а безумие…

– Тем не менее она ушла с выигрышем…

Крупье воздел руки к небесам.

– Невероятно, но это так!

– Новичкам везет?

– Забудьте эти сказки! – месье Клавель позволил себе ироничную улыбку. – Их везение заканчивается после нескольких ударов. Или на следующий день. Но гранд-мадам не пришла ни на следующий день, ни вчера. А ведь русские барыни, как она, обязательно так поступают…

Пушкин не стал объяснять, почему гранд-мадам не пришла на следующий день.

Месье Клавель вдруг оживился.

– Как ее имя? Вы должны знать ее имя…

Фамилию «Терновская» он смог повторить по слогам с третьего раза. Для французского языка – дикая и непроизносимая. Как все русские фамилии…

– И все-таки как вы поняли, что она впервые играет? – спросил Пушкин.

– Гранд-мадам сделала ровно четыре удара. И каждую ставку делала так, будто знала, какая цифра должна выпасть.

– Играла по системе?

– Никакой системы! Начать со ставки на zero, выждать и поставить все на douzaine, затем еще выждать и поставить все на carré, а в завершение 60 000 поставить на черное. Кто может придумать такую систему?!

Пушкин согласился: с точки зрения теории вероятности, такой системы быть не может. Тем не менее Терновская сыграла.

– Около нее были друзья или родственник?

– О да! Приятные господа… Отговаривали не совершать безумства… Она никого не слушала. И выигрывала…

– Кто-то еще давал советы?

Месье Клавель поморщился.

– Какая-то малоприятная мадемуазель с чудовищной шляпкой на голове. Приходила вчера и проиграла…

– Кажется, в тот вечер были две милые барышни…

– Да, они внимательно следили за игрой гранд-мадам… В светлом и темном платьях… Такие очаровательные, будто вернулись из Парижа…

Пушкин встал и поклонился.

– Благодарю, месье Клавель, ваши сведения чрезвычайно полезны…

Крупье вновь впал в беспокойство.

– Но, месье Пушки́н! Что же гранд-мадам Тре-но-фф-ски? Она опять придет? Когда ожидать ее визит? Я совсем потерял сон!

– Можете спать спокойно, месье Клавель, – ответил Пушкин.

И больше крупье не удалось узнать ничего.

14

Оборину казалось, что он попал в сон. Летящий стул, грохот, блестящий фонтан стекол, дама, прикрывая лицо рукавом и муфтой, выпрыгивает в зияющую дыру… Разве такое возможно…

Городовой очнулся, когда край подола исчез на улице. Он метнулся к окну, но, вступив на подоконник, понял, что в шинели с шашкой застрянет и провозится. А тут дорога каждая секунда. Девица уши заливала, а вон какой шустрой оказалась. Оборин побежал в прихожую, спрыгнул с крыльца, повалился на колени, подскочил и кинулся за ворота.

Задрав юбку, дама бежала к переулку так, что подметки сверкали. Стрелять он не мог: на таком расстоянии наверняка промахнется, а попадет – и того хуже. Не хватало, чтобы оказалась агентом и за ее смерть выгнали из городовых. Куда ему деваться, кроме службы ничего не умеет. Не выпуская бесполезный револьвер, Оборин засвистел в свисток, который всегда болтался на шее. И бросился в погоню.

До переулка оставалось совсем немного. Дорожка между домами и сугробами узкая, но чистая. Агата хватала ледяной воздух и бежала что есть мочи. Она уже видела угол палисадника, за которым открывалась короткая дорога к пролетке и спасению. Она почти ушла от преследователя. Но тут что-то случилось. Агата не поняла, что и откуда взялось на ровной дорожке, и на бегу полетела лицом в сугроб. Больно ударившись подбородком.

– Эвона как! – закричал Прокопий, махая спешившему городовому.

Черенок его лопаты зацепил сапожок, беглянка и попалась.

Агата еще пыталась подняться, но налетел Оборин и коленом вдавил в снег. Колено врезалось между лопаток, как кол. Было больно и обидно. Агата не могла ни охнуть, ни шевельнуться. Городовой стащил ремень, что держал шинель, завел ослабевшие руки и стянул таким узлом, что Агата застонала. Дернул ее в обхват из сугроба и поставил на ноги.

– Вам это даром не пройдет, – прошипела она, чтобы не заплакать.

– Ишь, змея, огрызается! – Дворник погрозил лопатой.

Угроз Оборин не боялся. Развернув смутьянку, подтолк-нул револьвером в спину.

– Пошла вперед… И без фокусов, не то пристрелю… Спасибо, Прокопий, подсобил, с меня причитается… Там окно у Терновской выбито, так досками забей… Мало ли чего…

Дворник обещал расстараться. Доски с гвоздями у него имелись.

Такого позора Агата еще не переживала. Со связанными руками, как арестантку, ее вели под дулом пистолета до самого Арбатского дома. Мимо домов, мимо окон, из которых смотрели жильцы. Прохожие оглядывались, показывали пальцем, смеялись. Обыватель любит, когда ловят жуликов и воров. Но особенно когда кому-то хуже, чем ему.

Придержав дверь участка, Оборин втолкнул ее внутрь. Агата чуть не упала, зацепившись за порожек. Видно, суждено ей испить страдания до конца. Ну ничего, за все будет расчет…

Пристав, только выпроводив гостя из сыска, взглянул на задержанную без жалости.

– Это что за кукла? – спросил он.

Городовой доложил, что поймал ее прямо в гостиной Терновской. Мало того что вскрыла замок самовольно, так еще в доме шарила, стулом в окно метнула, сбежать пыталась. Да только от полиции не уйдешь…

Уже с интересом разглядывая мадемуазель, Нефедьев отметил про себя, что выглядит она вовсе не как преступница. Ничего общего со своими[33]. Выглядит как состоятельная, приличная дама. Ее бы в ресторан свозить. Или на прочие развлечения.

– Кто вы такая? – спросил он, подходя ближе.

– Баронесса фон Шталь, – ответила Агата сквозь зубы. Злость высушила слезы.

Нефедьев обернулся к городовому, ожидая разъяснений: не каждый день баронесс приводят в участок со связанными руками.

– Исполнял поручение господина Пушкина, – со всей строгостью ответил тот. – Велено брать всех. Невзирая…

Об этом поручении пристав знал. Но все-таки – не вязать же даму таким бесчеловечным образом.

– Что вы делали в доме Терновской?

– Выполняла секретное поручение господина Пушкина… Будьте любезны развязать руки. Мне больно… Очень…

По мановению руки пристава городовой распутал ремень. Была бы его воля – такую заразу, что заставила бегать, не в ремнях, а в цепях и колодках держал бы. Ишь так глазищами и сверкает.

От ремней остались красные отметины. Агата растирала запястья, но следы не проходили. Не полицейские, а какие-то звери…

– Прошу отвести меня в сыскную полицию, – сказал она, постанывая.

Меньше всего приставу хотелось разбираться, кто она такая и какое поручение выполняла. Пусть об этом голова болит у господина Пушкина. Раз он эту кашу заварил. Но и так отпускать было нельзя. Нефедьев распорядился, чтобы Оборин продиктовал Трашантому рапорт об обстоятельствах задержания. После чего вернулся на пост. А баронессу, или кто она там на самом деле, в Малый Гнездниковский доставит его помощник. Для чего Трашантому было разрешено взять пролетку. Все-таки даму везти, а не каторжника…

15

Контора нотариуса Эггерса не отличалась от других. Солидная мебель, дорогой ковер, темно-зеленые обои, разлапистая пальма в кадке. Никакой вольности или рождественской елки. Даже бронзовый чернильный прибор на столе посматривал с высокомерием на дам и господ, робко заходивших в кабинет. Сам нотариус, невысокий сухощавый господин, с большой залысиной и маленькими бачками, вышедшими из моды, был затянут в черный сюртук до последней возможности. Фигура его казалась воплощением законности, честности и порядка – в общем, всего того, чем должен быть переполнен нотариус. Как поросенок гречневой кашей.

Пушкин ждал на другой стороне Никольской, пока все известные ему лица не проследовали в контору. Лишь его появление стало неожиданным. Он вошел последним. Эггерс встретил его в приемной, спросив, чем может служить. Пушкин представился. Нотариус удивился появлению сыскной полиции: лица, которым полагалось выслушать завещание, внесены в список. Присутствие посторонних нежелательно. Пушкин пояснил, что занимается расследованием смерти мадам Терновской. И если господин Эггерс желает, может потребовать отложить оглашение завещания до конца розыска. Что лишило бы нотариуса комиссионных. Аргумент был слишком доходчивым. Господину Пушкину милостиво разрешили войти в кабинет.

И он вошел.

Участники волнующего спектакля сидели как можно дальше друг от друга. Что в небольшом помещении было не так просто. У правой стены оказались мужчины. Фудель ерзал на стуле, Лабушев, опираясь на тросточку, был образцом аристократического спокойствия. Легкий испуг в его взгляде был почти незаметен. На другой стороне расположились женщины. Мадам Живокини сидела ближе всего к столу нотариуса, будто от этого зависела ее доля. Плечи ее укрывал белый платок с яркими бутонами. Рядом с ней – Рузо в шапочке-пирожке. Секретарь Терновской сосредоточенно разглядывала пол. Губы ее шевелились. С самого края женского ряда сидела мадам Львова. Тетушка держалась так независимо, что и головы не повернула к племяннику. Впрочем, появление Пушкина никого не обрадовало. Поздоровался только он. Был свободный стул, но Пушкин предпочел встать в углу, откуда было видно все.

Несмотря на характер Терновской, каждый из пришедших хранил надежду на чудо. То есть на долю в наследстве. Вдруг покойная расщедрилась и что-нибудь отписала. Не права оказалась тетушка: никто не поверил, что наследство уйдет в сиротский приют целиком. Даже она не поверила. Что уж про других говорить…

Эггерс пробрался к столу, поклонился сдержанно.

– Дамы и господа, – начала он траурным тоном. – Мы собрались здесь, чтобы в назначенный срок узнать последнюю волю покойной Анны Васильевны Терновской и исполнить ее в строгом соответствии с порядком, законом и приличиями. Мы скорбим о постигшей нас утрате и теперь в память об Анне Васильевне должны вскрыть завещание. Напомню, что завещание для каждого из нас и вообще в традициях нашего народа является священным. Также обязан сообщить вам, что завещание составлено лично Анной Васильевной. Гербовый сбор оплачен госпожой Терновской полностью, завещание заверено мной собственноручно и скреплено печатью в моем присутствии и в присутствии моих секретарей и делопроизводителя, то есть не менее трех свидетелей… В строгом соблюдении закона. Таким образом, духовная[34] имеет полную законную силу и вступит в действие сразу после оглашения…

Торжественная и печальная речь произвела нужный эффект: зрители пребывали в нетерпении. Фудель грыз ногти, Лабушев сменил ногу, перекинув левую на правую, Живокини обмахивалась платочком. Только Рузо и мадам Львова ничем не показывали волнения.

Нотариус остался доволен. Актерские приемы были ему не чужды.

Пушкин посматривал на лица.

– Прежде чем мы услышим последнюю волю Анны Васильевны, я обязан проверить список лиц, которые будут упомянуты в последней воле покойной… Сей список составлен лично госпожой Терновской и приложен к завещанию в отдельном конверте. – Эггерс раскрыл массивную папку с потертым золотым тиснением и достал из нее простой конверт, как фокусник демонстрирует пустую шляпу, из которой вытащит кролика.

Медленно шурша бумагой, нотариус вскрыл конверт и вынул сложенный листок.

– «Список лиц, кому сообщить мою волю», – прочитал он. Очками Эггерс не пользовался.

Как хороший актер, умеющий накачивать напряжение у публики, нотариус взял паузу и прокашлялся…

– «Сестра моя Живокини Вера Васильевна…» – прочел Эггерс и оборотился к ближней даме.

Она махнула ему платочком.

– Далее: госпожа Львова…

Тетушка подняла руку, старательно не глядя в угол, где возвышался ее племянник.

– Лабушев Петр Ильич, кузен покойной, – произнес нотариус, почему-то не зачитывая комментарии, которая оставила Терновская.

Лабушев величаво склонил голову:

– Я здесь, благодарю вас…

– «Племянник мой двоюродный Фудель», – все-таки прочитал Эггерс, явно пропустив что-то в тексте.

Фудель подскочил и тут же сел.

– «Барышня Рузо Ольга, секретарь…»

Рузо вскинула голову и быстро сказала:

– Да…

Нотариус посмотрел в листок и обвел взглядом присутствующих.

– Господа, тут указано еще одно лицо. Анна Васильевна сделала особый комментарий, – палец указал на что-то. – Без этого лица оглашение невозможно…

Кажется, Эггерс был удивлен не меньше будущих наследников.

– Кто это лицо? – раздраженно спросил Лабушев. – Его можно пригласить?

– «Тимашева Настасья Андреевна, племянница моя», – прочел Эггерс и обратился за помощью к залу. – Господа, кому известно, где находится это лицо?

Иногда тишина бывает громче взрыва. Пушкин не знал, насколько велика неожиданность для тетушки. Но близкие родственники: кузен, двоюродный племянник и сестра, кажется, с трудом переносили известие. Только Рузо казалась безразличной.

– Но это странно, господа, – сказал Лабушев, ища поддержи. – Для чего эта девица? Нельзя ли обойтись без нее?

Эггерс сложил листок.

– Воля покойной будет исполнена в точности. Пока госпожа Тимашева не появится здесь, оглашение невозможно…

– Господин нотариус, будет ли нарушением закона, если отложить оглашение не более чем на час?

Все, кто был в кабинете оглянулись. Даже тетушка не удержалась.

– Нет… Разумеется, нет… – проговорил Эггерс.

– Тогда прошу немного подождать, – сказал Пушкин, выходя из угла. – Она проживает в двух шагах отсюда, в гостинице «Лоскутная». Привезу ее так быстро, как только смогу.

Не дожидаясь бесполезных разговоров, Пушкин вышел из кабинета.

16

Второй день на службе было полегче. Голова не болела, а была, как чугунное ядро. Кирьяков бережно подпер ее рукой. Перед ним лежало не законченное с прошлого года дело, но писать сил не было. Леониду Андреевичу хотелось только одного: чтобы волшебная сила перенесла его из сыска куда-нибудь в отличный ресторан или в трактир Тестова и перед ним оказалась полная тарелка дымящегося супа с ушками. Или жирная уха из стерляди. Или даже полный казанок суточных щей. Картина была столь манящей, что Кирьяков жадно сглотнул.

Тут у его стола появилась какая-то фигура. Кирьяков осторожно поднял голову. Перед ним почтительно кланялся господин существенного вида: дородное тело в дорогом костюме. Намного дороже, чем хотел, но не мог себе позволить чиновник сыска. Купец был все тот же, что и вчера. И дело его, на полкопейки, было все то же. Сейчас начнет канючить и донимать.

– Что вам угодно? – страдальчески спросил Кирьяков, уже готовя следующий ответ: «Ищем, как найдем, сообщим».

Купец (это был Иков) дружелюбно кивнул, понимая тяжкое положение.

– Сюрпризец у меня для вас, господин полицейский…

– Прошу, говорите яснее…

Иков подвинул стул и уселся со страшным скрипом. Так и пронзившим голову. Кирьяков поморщился.

– Нашел я эту мерзавку… Знаю, где проживает.

– И где же? – без надежды на спасение спросил Кирьяков.

– В гостинице «Лоскутная»… Видел, как сегодня завтракала…

– Прекрасно… Как найдем, сообщим вам…

Купец только усмехнулся.

– Зачем искать, что найдено. Извольте со мной в «Лоскутную» пожаловать, укажу на нее. Там и схватите негодную…

Еще не хватало заниматься ловлей неизвестно кого.

– Сейчас не могу, много дел… Как-нибудь после…

– Так мы ведь понимаем-с. Зачем просто так за столом сидеть? Отобедаем, не побрезгуйте угощением. Закажем, чего душа желает. У них кухня знатная. В обиде не останетесь… Как вас по батюшке?

– Леонид Андреевич, – сказал Кирьяков, оживая перед видением обеда.

– Вот и славно, друг сердешный, Леонид Андреевич… Поехали в «Лоскутную», вдруг как раз застанем. И сцапаем!

Оставались последние сомнения.

– А если не будет ее? Придется долго ждать…

– Сколько надо, столько и посидим. За столом время летит – только успевай… Так что, Леонид Андреевич, поехали. И развлечетесь, и дельце обделаете… – Иков распахнулся дружеские объятия.

Видение становилось явью. Не тарелка, а целый роскошный обед ожидал Кирьякова. Отказаться было невозможно. Как ни трудна служба чиновника сыска, а кому-то ее делать нужно…

У полицейского дома ждали сани Икова. Ямщик полетел с гиканьем с бубенцами. Как полагается везти богатому купцу нового друга из полиции.

17

От гостиницы отъехала пролетка. Пушкин успел заметить в ней Прасковью: узнал шапочку и полушубок. Догонять не имело смысла: компаньонка отправилась одна. Наверняка отправлена к Живокини. Или с белым флагом – к мадам Львовой.

Портье уже помнил его. И отправил мальчика в мундирчике за мадемуазель Тимашевой. Мальчик вернулся быстро и передал: просили подождать. Пушкин сел в кресло и стал ждать. Ему торопиться было некуда. Можно было представить, что сейчас происходит в кабинете нотариуса. Как раскаляется атмосфера. Какие теплые чувства испытывают родственники, еще не зная, кому что достанется. Без помощи Прасковьи Настасья изволила одеваться не меньше получаса.

Она вышла причесанная, в светлом платье. Оставив кресло, Пушкин подошел к ней.

– Вы? – сказала она, как будто не ожидала увидеть. – Это так неожиданно.

– Прошу вас одеться и поехать со мной.

Тимашева обеспокоилась.

– Что… Что-то случилось?

– Сейчас будет происходить оглашение завещания… Ваша тетушка Терновская пожелала, чтобы вы были в числе приглашенных…

– Я? – удивление Настасьи было искренним. – Зачем же я? Я ее почти не знала… Она меня не знала…

Оставалось только развести руками.

– Воля покойной… Надеюсь, не испугаетесь поездки со мной без Прасковьи? Тут совсем рядом, на Никольской…

Настасья задумчиво покивала.

– Хорошо, сейчас спущусь…

Пришлось ждать еще полчаса, прежде чем барышня вышла в шубке и шапочке. Отведенное время уже вышло, но Пушкин не сомневался, что их будут ждать. Он не стал предлагать барышне идти пешком, нежное создание привыкло к загранице, а не к московским тротуарам в снегу. Тем более извозчики стояли в очередь.

Все пять минут, что пролетка тащилась от Тверской мимо Воскресенской площади, через Иверские ворота на Никольскую, Настасья сидела молча, сжавшись нахохленной птичкой.

Пушкин представил мадемуазель Тимашеву Эггерсу. Нотариус отпустил комплимент такой приятной барышне и пригласил в кабинет. Где все сидели по местам. Последний свободный стул достался Настасье. Как раз между мужской частью наследников и женской. Лабушев с Фуделем смотрели на нее с явным презрением, Живокини пыталась вспомнить племянницу, которую видела еще ребенком. Рузо не обратила внимания. И только страшная мадам Львова улыбнулась и ободряюще похлопала ее по руке. Тетушка умела прощать. А Настасье требовалась поддержка.

– Итак, теперь все в сборе, – сказал Эггерс. – По поручению госпожи Терновской Анны Васильевны и во исполнение ее воли завещание вскрывается.

Из той же папки он вынул конверт большого размера и вскрыл клапан ножом для бумаг. Лист завещания помещался в него целиком, без сгибов.

– «Моя воля… – прочитал Эггерс, кашлянул и продолжил: – Ныне собравшимся после моей смерти таким образом завещаю… Подруге мой Львовой оставляю пятьсот руб-лей. Секретарю моему Рузо выдать сто рублей. Большего не стоишь, работу исполняла дурно, только про свои глупости думала… Племяннику моему Алеше Фуделю вручить мою фотографию, что выберет со стены. Кузену моему милейшему Петеньке Лабушеву дарю самовар серебряный, чтобы не коньяк, а чай пил… Тебе же, сестрица моя милая Вера, старый бурнус, что валяется, молью поеденный, у меня в шкафу…»

Нотариусу нужна была передышка. Он старательно смотрел в лист.

– Продолжим… Итак: «Мой дом на Большой Молчановке, мою дачу, что во Владыкине, все акции и ценные бумаги, что у меня хранятся, все наличные деньги, а также мой выигрыш на рулетке завещаю своей любимой племяннице Тимашевой Настасье Андреевне в полное владение и распоряжение. На том остаюсь любящая вас сестра и тетка Терновская Анна Васильевна. Будьте счастливы…» Дата: 31 декабря 1893 года… Теперь, кто желает, может ознакомиться лично… – Эггерс положил лист так, чтобы любой мог его прочесть.

– Великолепно! – вскричал Лабушев и натужно засмеялся. – Я владелец самовара! О, благодарю, сестра!

– Не может быть! – Фудель дернул галстук, душивший гнев. – Этого не может быть!

Эггерс указал на лист.

– Извольте ознакомиться… Все верно…

Фудель яростно замахал рукой.

– Подлог! Вранье! Тетя обещала мне… Обещала… – Он сжал лицо кулачками.

Живокини вскочила, будто в нее вонзилась заноза.

– Будь ты проклята, старая ведьма! – крикнула она и выскочила из кабинета.

Рузо, сосредоточенная, встала, вышла молча.

– Вот она – рулетка! – произнес Лабушев. – Рулетка судьбы!

Богатая наследница и завидная невеста сидела неподвижно. Она даже не заметила, как мадам Львова наклонилась и шепнула ей: «Поздравляю, только не наделайте глупостей». Зато тетушка отправила такой выразительный взгляд кому следует, что прочесть его не составило труда: от Пушкина требовали защитить непослушную, вздорную, но беззащитную барышню. И было от кого.

Фудель вдруг воспылал интересом к Тимашевой, отвешивал поклоны с комплиментами, радуясь обретению дальней родственницы. Кажется, троюродной или даже четвероюродной кузины… Какая разница, главное, что такое родство браку не помеха.

Чуть не отталкивая Фуделя, уже распушил грудь и обаяние Лабушев.

– Позвольте, позвольте ручку, прелестница! – говорил он с ужимками старого фата, старательно ловя ручку, которая не шла к нему.

Настасья не замечала суеты. Она обернулась к Пушкину. Во взгляде ее читалось только одно: «Спасите!» Когда барышня, богатая или бедная, не важно, взывает о помощи, сыскная полиция не может отказать. Пушкин дал знак потерпеть совсем чуть-чуть. Он подошел к столу, за которым Эггерс прятал завещание в порванный конверт.

– У Терновской было другое завещание?

Нотариус прикинул, не посягает ли полиция на тайну поручительства. И счел, что не посягает.

– Именно так… Предыдущее завещание Анна Васильевна составила три года назад.

– Новое завещание от тридцать первого декабря Терновская написала у вас в конторе или вы только заверили принесенный ею текст?

– Именно так, – ответил Эггерс, не раскрывая тайну клиентки, при этом ясно давая понять, где правда.

Пушкину было довольно.

Оттеснив Лабушева, который предлагал мадемуазель свои услуги, и Фуделя, который напрашивался на визит, Пушкин предложил Тимашевой руку. Она схватила ее, как утопающий спасательный круг. И не отпускала даже в пролетке. Будто ее могли украсть.

Привезя Настасью в «Лоскутную», Пушкин просил не покидать гостиницу. И обещал заехать вечером. Всю дорогу барышня не проронила ни слова. Как будто наследство лишило ее дара речи. Она поднялась по лестнице, так ни разу и не оглянувшись.

18

Примета сбывалась. Опять тот же самый городовой кого-то притащил. Эфенбах не разобрал, кого именно, но направился сделать грозное внушение. Чтобы, в конце концов, порядок восстановить. Тут у них беспощадная война за нравственность, некоторые почтенные люди на рулетке проигрываются, а из участков смеют вот так, запросто, всяких сомнительных личностей таскать. Пора положить этому конец…

– Раздражайший мой, страж охранительный, это с каким же выбриком понимать? – строгим тоном спросил он. И тут заметил, кого именно привели под конвоем.

Милая, славная, искрометная баронесса, их баронесса, имела вид страдальческий, а глаза покрасневшие.

– Вот как со мной обошлись, Михаил Аркадьевич, – жалобным голоском сказала она, выставляя розовевшие следы от ремня. И тягостно всхлипнула. Что-что, а слезу выжимать Агата умела. Из себя и других.

Как любой полицейский, Эфенбах был отзывчив к чужому горю. Особенно если горевала прекрасная мадемуазель. К другим горям, конечно, не так был отзывчив. Но все-таки…

– Это с какого же понимания такое беспримерство накатило?

Оборин ничего не понял. Вернее, понял, что сейчас его будут хорошенько пропесочивать. За то, что честно и верно исполнил свой долг. Сносить молча и терпеть он не собирался.

– Разрешите доложить, ваше высокоблагородие! – рапортом рявкнул он.

Эфенбах даже поморщился. Шума он не переносил. Если не сам его производил.

– Ну, это конечно… Положим, ага… Тихохонько…

– Дама была задержана по личному поручению господина Пушкина, отконвоирована в 1-й участок Арбатской части по причине оказания сопротивления. Откуда по указанию пристава Нефедьева доставлена в сыск…

– Так-так… – задумчиво проговорил Михаил Аркадьевич, уклоняясь к кабинету. – Противление злу насилием… Ага… Конвоировал… Ну, что же… Дело такое вот несладное, значит…

И он скрылся за дверью. Как ни нравилась ему баронесса, как ни жаль ее было, но влезать и разбираться, почему Пушкин велел арестовать, – нет уж, увольте. Эфенбах был слишком мудр, чтобы влезать в чужие дрязги. Сами разберутся…

Лелюхин, куда более жалостливый, предложил городовому оставить даму на поруки, но Оборин уперся. Только лично Пушкину. И не отходил от Агаты, которой подали стул, пока не вошел Пушкин. Браво козырнул ему.

– Приказание выполнил, ваш бродь. Мадам эта, – городовой кивнул на задержанную, печально ждавшую решения своей участи, – изловлена и доставлена…

– Поймана в доме Терновской? – спросил Пушкин, разглядывая Агату. Заметно было, что ей пришлось несладко.

– Так точно! Вскрыла замок навесной. Не подчинилась приказу полиции. Оказала сопротивление при задержании…

– Царапалась?

– Кинула стул в окно и выпрыгнула. Еле догнал. Спасибо, дворник лопату подставил, так она в сугроб угодила…

– Руки ремнем скрутили?

– Это как полагается… Извольте знать, объявила себя тайным агентом полиции…

– Все тайное становится явным… Окно в доме Терновской забейте досками.

– Уже приказал дворнику…

– Благодарю за службу… Передайте приставу мою личную благодарность… Можете быть свободным…

Образцово исполнив «кругом марш», Оборин вышел, чрезвычайно довольный поощрением. А более всего тем, что сбыл с рук жуткую мадемуазель. Иметь с ней дело городовому совсем не хотелось…

Между тем Пушкин пригласил баронессу пересесть на стул у его стола. Агата покорно пошла. Лелюхин кивнул Пушкину и, понимая, что разговор будет непростой, вежливо удалился.

Агата тяжело опустилась на скрипящее сиденье.

– Довольны? – тихо спросила она.

– Назначили себя тайным агентом полиции…

– У меня не было выхода…

– Кроме выхода в окно. Защитная бумага, которую надо было показать городовому, осталась в номере.

Хуже всего, что он был прав. Как будто глядел в волшебное зеркало. Агата закусила губку, чтобы не заплакать.

– Я хотела вам помочь…

– Предупреждал же ничего не делать без моего ведома, – сказал Пушкин. Поучение было верное, но отчего-то совсем неправильное. Он это понял. – Хотели найти в доме Терновской улики, которые мы не заметили?

Ну как можно общаться с таким бездушным типом? Не пожалел, что ей руки стянули ремнем.

– Да, и нашла то, что пропустили.

– Неужели? Что именно?

– Во-первых, – выставив руку так, чтобы он видел красные рубцы на запястье, Агата согнула мизинец, – убийца оставил потайной фонарь: кастрюля, а в ней свечка…

– Еще…

– Терновская держала скрытный сейф за этажеркой! – поставила она победную точку. – А еще я насквозь промочила ноги, пока пробиралась через снег в саду…

Лицо Пушкина было непроницаемым. И омерзительно равнодушным.

– В сейф заглянули? – только спросил он.

– Держиморда ваш помешал. Там наверняка скрыта тайна ее смерти…

– Нет, не скрыта.

– Да вам откуда знать? Формула дурацкая подсказала?

– Сам заглядывал. В сейфе нет ничего, что объяснило бы смерть Терновской.

– А что там? – не сдавалась Агата, уже понимая, что проигрывает. Чутье и сердце подсказали. И так не вовремя. Когда нужны – помалкивают.

– Личные бумаги Терновской, – ответил Пушкин. – Тайный фонарь сделал я, когда дежурил ночью в доме. Жаль, что только утром явились… Была бы приятная встреча.

Вот и все. Конец. Старания ее пошли прахом. Зря ноги промочила, зря мысли хотела донести, зря ремень терпела… Ничего ему не нужно… Остается только все бросить и уйти. Агата совсем поникла духом.

– Вчера вечером вы были на рулетке, – сказал Пушкин, старательно отводя глаза, чтобы не видеть печальный лик. – Что там происходило? Хотел услышать о ваших наблюдениях. Они крайне важны сейчас. Прошу вас, Агата, расскажите, что видели…

Не так дождь оживляет траву в засушливое лето, как ободрили простые слова. Агата не могла поверить: ему нужен ее рассказ. Разве такое возможно? Неужели лед тронулся? Она так обрадовалась, что забыла слегка помучить его отказами.

– У меня много полезных наблюдений, – сказала Агата с достоинством.

– Жду с нетерпением.

– Во-первых, те родственники Терновской, о которых я вам рассказывала, снова играли на рулетке…

– Молодого зовут Фудель, солидного господина – Лабушев. Будет удобнее называть их по именам.

Невероятно! Какая вежливость. Какой такт. Быть может, еще не все потеряно…

– Благодарю, – сказала Агата. – У Фуделя и Лабушева на кармане было по сто рублей у каждого. Что странно, они их проиграли.

– На рулетке странен выигрыш…

– Вы не знаете главного! – победно заявила она. – Как они должны были играть?

– Ставить по маленькой…

– Вот именно! А что сделали?

– Что? – спросил Пушкин, чтобы доставить удовольствие мадемуазель.

– Оба и сразу поставили на zero.

Новость была не так чтобы фантастической.

– Для чего? – опять последовал вопрос вежливости. Непривычный для чиновника сыска.

– Фудель и Лабушев хотели повторить успех Терновской. Она тоже начинала со ставки сто рублей на zero…

Пушкин старательно показал, как удивлен.

– Zero не выпало, на большее у них не хватило средств, – сказал он. – Господа сразу ушли?

– Нет, жадно следили за игрой. Наверное, в кармане был последний рубль… Не решались сделать ставку. И уйти не могли…

– В ночь выигрыша Терновской на рулетке была барышня, которую вы назвали…

– Селедкой! – подхватила Агата.

– Ее зовут Ольга Рузо, она была секретарем у Терновской…

– Прибежала с выпученными глазами, в блокнотик смотрит, ставку делает, аж пальцы дрожат… И все спустила. Она сумасшедшая.

Вывод немного неожиданный. Пушкин не стал оспаривать, его интересовало другое.

– Когда Рузо появилась на рулетке?

Агата посмотрела в потолок, будто там показывали живые картинки.

– Довольно поздно, после десяти вечера, мы с Настасьей и Прасковьей уже собирались уходить… Я старалась, чтобы барышни…

Ей не дали рассказать, какая она была добрая и заботливая опекунша.

– Агата, вспомните: у платья Рузо подол был сырой?

Вопрос поставил в тупик. Агата честно пыталась вспомнить, но, кроме блокнотика, дрожавшего в руках, ничего в голову не приходило.

– Игровой стол платье скрывает, – сказала она. – Если эту коричневую тряпку можно назвать платьем…

– Сколько проиграла Тимашева?

– Она не играла. Ставила компаньонка… Причем сотню на zero, вместе с Фуделем и Лабушевым… Не помогло… Потом еще два удара – и спустила триста рублей… В такой азарт вошла, скромница… Жаль, вы этого не видели. Рулетка раскрывает человека, все видно: и дурное, и хорошее… Как в волшебном зеркале… И еще я подумала, что… – Агата запнулась. Мысли, которые бродили у нее голове, вернулись. Она боялась произнести их вслух.

– Вы указывали на трех подозреваемых, – сухо сказал Пушкин. – Можете подтвердить подозрения?

Ну почему нельзя обращаться по-другому? Агате было важнее, что ее намерены выслушать.

– Почти уверена…

– Изложите ваши версии.

Ну почему он такой сухарь? Агата приказала себе терпеть.

– Господин Лабушев… Прибежал на рулетку, будто вырвался из капкана. И у него появились деньги. О чем это говорит?

– О чем?

– О том, что он начал аккуратно тратить деньги, которые украл у Терновской. Убил ее и украл…

– Что мешало ему забрать хоть тысячу рублей из ста двадцати?

Агата была готова к такому вопросу.

– Это же прожженный жулик… Хитрец. Наверняка в карты шулерит. Я уже не говорю, что вытягивает деньги из доверчивых женщин.

– С чего вы взяли?

– Да вы его видели? – Агата изобразила выпяченную грудь Лабушева и его усики, подняв губку. – Мерзкий альфонс! Уж я-то знаю…

Получилось метко. Пушкин сдержал улыбку.

– Факт точный, но недостаточный.

– Есть и другой! – заявила Агата.

– Назовите его.

– Фудель! – торжественно сообщила она. – Он все знает и Лабушева покрывает.

– Где доказательство?

– На рулетке! Фудель поставил сто рублей… Откуда деньги? Лабушев дал, не иначе. Чтобы помалкивал. А расчет его прост: если проиграет – пустяк. А если выиграет, будет оправдание, откуда у него появились деньги!

Она могла гордиться собой. Так много и тщательно она никогда еще не думала.

Нельзя было вынуть блокнот и занести в формулу новые факты. Формула сыска не терпит посторонних глаз. Тем более Агата как-то раз ее видела. Ничего хорошего, кроме насмешки, из этого не вышло. Пушкину хотелось взяться за карандаш, но прогнать Агату после тяжких испытаний и отчаянной работы мысли он не мог. И тут ему пришла в голову мысль настолько простая, насколько и блестящая. Как разрубить парочку узлов одним ударом.

Он встал с суровым видом.

– Собирайтесь, госпожа Керн… Пойдете со мной…

Агата вцепилась в сиденье стула.

– Опять в участок? За решетку посадите? Ни за что не пойду. – И она завизжала, противным и высоким визгом.

Пушкин подождал, пока у Агаты не кончилось дыхание. И дал знак высунувшемуся Эфенбаху, что не следует беспокоиться: никого не режут, не пытают и на дыбе не рвут. Так, будни сыска…

– Чудесный звук, – сказал он. – Как у полицейского свистка. В камеру сажать вас поздно, пристав ключи на хранение повесил.

Агата еще не была уверена, что согласна оставить такой надежный стул.

– Хорошо, я пойду с вами, если честно ответите на один вопрос…

– Один вопрос, – сказал Пушкин.

– Как узнали, что я залезла в дом Терновской?

Она ждала чуда, а чуда не было. Только элементарная логика.

– Вас ведут чутье и сердце. Куда еще они могли завести, – ответил он.

От обиды, что смеются над самым важным, Агата топнула ножкой.

– Не верю! Требую объяснений. Вы же математик, сухарь черствый, вы не можете понимать движения человеческой души.

Опять математика считали черствым. Пушкин вздохнул.

– Человек – математическая модель, как и весь мир. Его поступки определяются формулой характера. Если знать формулу его характера, можно знать, что будет делать человек.

Агата услышала нечто странное. Нет, страшное: разобрали на винтики и собрали, как машину. Вот, значит, кто она для него: кукла на веревочках. За которые можно дергать. Ну, даром ему это не пройдет… Ишь, формулы у него везде. Она решительно встала, как на казнь.

– Куда вы хотите меня везти?

– Пройдемся… Тут недалеко…

19

Деваться было некуда. Баронесса пошла в отказ, уломать не выйдет. В «Лоскутную» не сунешься. Навара никакого, с пустыми руками к Метку возвращаться нельзя. Не убьет, так побьет. У него разговор короткий. Хоть головой в прорубь прыгай. Но голову свою Катя Гузова пожалела. Еще пригодится. Отчаяние порой бывает лучше кнута. Да что ей терять? Нечего терять. И она решила назло этой стерве-баронессе искать удачу там, где ей запретили.

Она побежала к себе на квартирку, которую снимала под самой крышей в Хамовниках, выбрала наряд поярче, брови подвела черным, губы – красным, ресницы густой ваксой. Чтоб глаз не отвести. И тут уж, взяв извозчика, отправилась на Тверскую. Швейцар пропустил за рубль, сунутый ему в кулак. Официант нахмурился ее появлению, но рублик сделал и его ласковым. Только предупредил, чтобы по-тихому, никакого скандала, как в прошлый раз. Катя обещала, что комар носа не подточит. И стала рассматривать зал.

Богатых мужчин можно было выбирать. Тут главное – не ошибиться и попасть не на местного, а на гостя из Нижнего, Твери или Саратова. Волжские купцы особенно доходны. Погулять в Москве любят и денег не считают. Не то что ярославские. Те – прижимистые. Но Катя уже научилась отличать купцов по породе. За дальним столиком она приметила двоих. Один был как раз такой, как надо: доходный. Но рядом с ним вовремя заметила худощавого. Видела его, когда приволокли в сыск. И хоть оба были навеселе и чокались фужерами, но держаться от этого стола лучше подальше. Катя стала искать кого попроще. Не может быть такого невезения, чтобы потратила два рубля и ни с чем ушла. Так и до голода недалече…

В правой части зала сидел одинокий господин не слишком крепкой комплекции, но одетый во все новое. Лицо его раскраснелось. И ему отчаянно хотелось компании. Катя решила, что если не сейчас, то точно в прорубь. Она видела, что гость не слишком богат, принарядился, может, вчера на Кузнецком Мосту. Дохода вроде немного, но кто знает, что у него в кошельке. Надо браться… Расправив декольте, Катя направилась к столику.

Стоило ей, проходя мимо, чуть споткнуться и ухватиться за плечо господина, как он тут же пригласил красотку за стол. Катя, как приличная мадемуазель, отнекивалась, но не слишком долго. И вот уже сидела напротив, а купец из Торжка подливал ей шампанское. Вскоре она узнала, как ему тоскливо и одиноко в Москве. Не хватает развлечений. Такая обида: приехать на Святки в Москву и киснуть в гостинице. А все потому, что приятели и компаньоны его задержались в дороге.

Тут Катя, шаловливо подмигнув, сказала, что знает местечко, где можно весело и с толком провести время. За игрой. Если, конечно, картами не брезгует. Купец из Торжка не отказался поставить на карту. Они выпили еще шампанского за приятное знакомство. И вскоре Катя выводила купца на Тверскую, чтобы сесть на извозчика и ехать играть. Недалеко, в Глинищевский переулок, вблизи полицейского дома Тверской части.

Ехали весело, с ветерком. Извозчик сделал приличный крюк, но купцу все было в радость. Прорубь Катю сегодня точно не ждала.

20

Разгадывание ребусов научило мадам Львову видеть разные смыслы в простой картинке. Например, в ребусе-шараде картинка: конь встал на дыбы, чтобы перепрыгнуть невысокий загон-заборчик. Что это может означать? Какое слово зашифровал автор? Вариантов масса: прыжок, скачок, свобода, порыв, дрессура, на волю, ярость и так далее. На самом деле ответ прост, зашифровано: «во граде конец». Понимая картинку, раскрываешь смысл ребуса-шарады:

Ищи ты перед мой во граде, Конец в усах откроет глаз,

Кто много пьет, во всей шараде

Нам попадается подчас[35].

Такие игры развили наблюдательность чрезвычайно. Вот только мадам Львова не могла разгадать загадку: для чего Терновская передала состояние Настасье? Не переживая, что получила пятьсот рублей, тетушка пыталась понять логику Анны Васильевны или хотя бы причину, которая могла подтолкнуть к такому решению. И не находила. Последнее время они виделись нечасто, но ведь Настасью Анна Васильевна, кажется, видела один раз – и то ребенком. Если не считать визит вечером 31 декабря. С чего же она воспылала такой любовью? Или решила подобным образом досадить родным? Попытка удалась вполне. Только лучше бы оставила, как хотела, сиротскому приюту. Настасья и так не бедствует.

Поступок Терновской не укладывался в сознании. И в логическом, и в человеческом смысле. Жестокость и мстительность были глубоко чужды тетушке. Даже отправить телеграмму отцу-Тимашеву она не решилась. Что уж говорить о большем. Мадам Львова ходила по квартире, не в силах отогнать неприятные размышления. Звонок прервал их. Открыв дверь, тетушка обнаружила племянника. За его спиной оказалась смутно знакомая женщина.

– Какой сюрприз, – сказала мадам Львова, пытаясь заглянуть через плечо. – Какое счастье привалило. И дня не проходит, чтоб не навестил старушку-тетку. Так и надоесть может…

– Добрый вечер, тетя, – покорно сказал Пушкин. – Привел вам гостью. Позвольте войти…

– Не гнать же вас на мороз. – И она предоставила гостиную в распоряжение незваных гостей. Сама же вошла и села на диванчик. Когда племянник готовит сюрприз, лучше сидеть. Чтобы не упасть ненароком.

Нечто подобное готовилось. Пушкин встал на пороге гостиной, закрывая даму, которая держалась за ним.

– Вы желали, чтобы я навел справки о подозрительной даме, имевшей дурное влияние на барышню Тимашеву. Ваше поручение исполнено… – и отошел в сторону.

На его место шагнула мадемуазель, низко опустив лицо. Сердце тетушки тревожно сжалось. Этого просто не могло быть…

– Позвольте представить: мадемуазель Бланш… Или баронесса фон Шталь… Или Агата Керн…

Гостья подняла лицо. Улыбнулась дружелюбно и застенчиво. Как умела, когда было нужно. Тетушка еще не решила, как поступить: кинуть в племянника подушкой или расцеловать. Нечто было новым: не знала, что Пушкин склонен к театральным эффектам.

– Э-мммм, – произнесла она.

– У госпожи Керн много лиц. Может быть светской львицей, француженкой и даже воровкой, – сказал Пушкин, ожидая скорой развязки. – Позвольте представить: мадам Львова, Агата Кристофоровна. Моя родная тетя… Хотя вы имели случай познакомиться. При иных обстоятельствах.

Зная тетю, Пушкин рассчитывал, что сейчас Агате устроят взбучку или что-то в этом роде. За то, что мадемуазель Бланш оказывает дурное влияние на барышню Тимашеву. Слово за слово, Агата вспылит, произойдет скандал, который он достойно погасит. После чего Агата, обозленная до крайности, оставит попытки вмешиваться в розыск. И, может быть, покинет Москву. Раз отвести Агату в участок у него рука не поднялась. С другой стороны, тетя будет вполне счастлива, что спасла Настасью. Одним ударом будут разрублены два узла. Логически было рассчитано точно. Учтены взрывные характеры обеих. Сейчас в порох упадет искра…

Дамы повели себя странно. Одновременно склонили головы к плечу, и улыбнулись. Тетушка вскочила, раскинула руки, бросилась к Агате и заключила в объятия. Агата прижалась к ней. В довершение они троекратно расцеловались, как родные.

– Дорогая моя! – сказала тетушка, рассматривая Агату, как обретенную дочь. – Как я рада вас видеть! Вы такая замечательная! Просто великолепны…

– А вы, Агата Кристофоровна…

– Прекратите делать из меня старуху, моя милая! Для вас – просто Агата!

– Агата! – нежнейше произнесла Керн. – Вы сама мудрость и проницательность! Я сразу поняла, что вы – необыкновенная! Разгадать девиц под масками – это великолепно!

– Но и вы были просто неподражаемы: как заступились за них, как тонко вели игру!

Пушкин редко попадал в ситуацию, когда не понимал, что происходит. Сейчас он в нее попал. У него на глазах вершилось невозможное. Противное логике и расчету. Враги сделались нежнейшими подругами. С чего вдруг? Он стоял меж двух Агат, беспомощный и сбитый с толку.

– Тетя, вы понимаете, что… – начал он, но от него отмахнулись.

– Прошу тебя, не порти такой сюрприз. Раз уж сумел его устроить. Дай насладиться моментом…

– Самые незабываемые минуты в моей жизни, – сказала Агата, держа в руках его тетушку.

– Вы точно понимаете, что мадемуазель Керн…

Тетушка показал ему кулак.

– Так и знала, что испортишь! Я все поняла, только взглянув на эту шалунью. – Агата Кристофоровна любовалась Агатой. – Такая умница и в таком возрасте… Хоть нельзя говорить вслух, но я разгадала твою загадку, мой милый Пи: эта чудесная барышня – тайный агент сыскной полиции!

– Как вы его назвали? – спросила Агата с тайным злорадством.

– Пи! – повторила тетушка. – В честь великого числа π. Мой мальчик с детства делал успехи в математике. Оно так идет ему.

– П-и-и-и, – протянула Агата, смакуя каждую «и». Месть была сладка. – Как это чудесно! Буду знать…

– Благодарю тебя, что поручил Агате присматривать за Тимашевой… Это очень разумно.

– Не только присматривать за Настасьей, – подхватила Агата. – Господин Пушкин поручил мне помогать в розыске убийцы мадам Терновской…

– Что вы говорите, моя милая?! Это потрясающе! Пойдемте, расскажете мне свои версии… У меня тоже есть соображения…

Агата Кристофоровна, не отпуская рук Агаты, потянула ее к диванчику. Они уселись, как кумушки. Буквально родственные души нашли друг друга…

Про Пушкина забыли. А он чувствовал себя так, будто побывал под ведром ледяной воды. Естество его возмущалось и протестовало. Но он слишком любил тетю, чтобы разочаровать ее, раскрыв фатальную и ужасную ошибку. Нет хуже оскорбления, чем сказать: Агата не агент полиции, а воровка, хоть и бывшая. И не поручал ей Пушкин опекать Тимашеву, это вышло случайно, как поворот рулетки. И, конечно, не нуждается он в ее помощи. Это была правда, которую нельзя оглашать. Иногда правда должна оставаться в тайне. Чтобы не принести боль дорогому человеку…

Пока чиновник сыска обретал себя, дамы на диванчике щебетали без умолку. Агата Кристофоровна рассказала, что обожает разгадывать ребусы, шарады, загадки и даже имеет за это награды. Агата Керн сообщила, что владеет мастерством управления мужчинами. Чем привела тетушку в полный восторг. Мадам Львова немедленно выложила все тайны детства Пушкина, то есть Пи: про самовар, про книжки, про ранние успехи в математике. Агата тут же рассказала, какой проницательный и деятельный чиновник Пушкин, как держит преступный мир в стальном кулаке. Ну и тому подобное…

От трескотни у Пушкина побежали мурашки. Он не спал вторые сутки. Еще немного – и совершит какой-нибудь необдуманный поступок. Например, запустит вазой в окно.

– Мадам Львова! – сказал он, как говорил задержанным.

Тетушка уперла руки в боки.

– Фу-ты ну-ты! Какие строгости! А ты отведи нас в участок…

– Как не совестно влезать в разговор дам, – сказал Агата и добавила: – Пи…

– Извольте помолчать…

Тут Агата Кристофоровна поняла, что племянник не шутит, а разозлен до крайности. И круги у него под глазами. Устал, бедный, убийц ловить…

– Ладно тебе злиться, Алеша, – сказала она, взяв руку Агаты в свою.

– Прошу вашего внимания, тетя…

– Оно принадлежит тебе, – ответила Агата Кристофоровна, подмигнув новой подруге.

Пушкин медленно выдохнул, отгоняя мурашек.

– В вашей юности в моде был крохотный пистоль. Стрелял стальным шариком…

– Помню, помню! Его называли «Последний аргумент дамы».

– Вспомните, у кого имелся пистоль: у Терновской, Живокини или Амалии Тимашевой.

К такому вопросу тетушка не была готова. И не решалась ответить.

– К чему тебе?

– Прошу вас назвать фамилию. Или пистоль хранился у вас?

– Вера Васильевна купила его в Висбадене, – ответила она. – Но зачем тебе…

Пушкин не мог больше находиться в таком приятном и милом обществе. Одной Агаты было достаточно. Две – вынести невозможно. Он поклонился и сбежал.

21

Портье «Лоскутной» предложил подняться в номер: гость который раз уж бывает, поведение и вид безупречные. Пушкин не хотел менять правила. Просил отправить мальчика. Уговаривать портье не стал, мальчику все равно, куда бегать. На то и мальчик в красном мундирчике.

Пушкин ждал у лестницы. Мадемуазель Тимашева появилась. Она сменила платье, была слишком спокойна и не ответила на его поклон.

– Что вам угодно?

Ледяной тон, как будто ей в сердце попала льдинка.

– Настасья Андреевна, прошу отнестись к моим словам с полной серьезностью, – сказал Пушкин.

– В чем дело?

– В сложившихся обстоятельствах прошу вас немедленно покинуть Москву и выехать в Тверь. Вашего отца пре-дупрежу телеграммой.

– Зачем мне уезжать? С какой стати?

Вопрос разумный: наследнице полумиллиона рублей куда веселее в Москве, чем в имении.

– Вам может угрожать опасность.

Настасья вызывающе усмехнулась.

– Опасность? Мне? От кого?

– Не могу назвать точно, круг лиц вам известен.

– Это так странно. – Она брезгливо скривила губы. – Говорите о каких-то опасностях и не называете их… Мне известна только одна опасность: мадам Львова. Если оградите меня от этой дамы, буду вам признательна…

Потребовалось все спокойствие, накопленное логикой и ленью.

– Настасья Андреевна, прошу вас поступить разумно, – сказал Пушкин. – Готов лично сопроводить вас на вокзал и посадить на поезд. Петербургский как раз отходит через два часа. Вы успеете собраться?

– На поезд? – проговорила Настасья так, будто ей предлагали выйти замуж за каторжника. – Да вы в своем уме, месье Пушкин? И слышать не желаю… Провожатые мне не требуются, сама справлюсь…

– Я не смогу дежурить около вас круглосуточно и защитить.

– Мне не нужна ваша защита, – проговорила она, будто втыкая булавки.

– Это ваше последнее слово?

– Месье Пушкин, вы казались вполне достойным человеком, не то что ваша тетушка. Но теперь я вижу, что ошибалась… Отныне прошу не беспокоить меня. Всего вам доброго, господин полицейский. Ловите преступников, а меня оставьте в покое…

Настасья повернулась и пошла по лестнице с гордой осанкой. Как королева, восходящая на трон. Оставалось только одно предположение: деньги меняют человека. Пушкин никогда не думал, что изменения могут произойти так быстро и так глубоко. Но теперь совершенно в этом убедился.

22

Закрыв за Пушкиным, тетушка вернулась в гостиную. На диванчике она села на некотором расстоянии от гостьи.

– Наконец отделались, – сказала она.

В ее настроении Агата уловила изменение. И разумно промолчала.

– Теперь, моя милая, расскажите, кто вы на самом деле… Только не говорите, что тайный агент… Не поверю.

Можно было рассказать про бумагу, которая осталась в номере «Лоскутной». Но чутье подсказывало, что такой ответ приведет к худшему из результатов.

– Вы правы, я не агент сыскной полиции…

Тетушка наградила ее доброжелательным кивком. Глаза следили внимательно.

– Кто же тогда?

– Еще недавно занималась тем, что помогала состоятельным господам расставаться с лишними деньгами и драгоценностями…

– Вы не похожи на содержанку. Тем более – на проститутку. Вы – другая.

Агата еле заметно поклонилась.

– Благодарю. Деньги и драгоценности забирала сама. Только у богачей…

– Да вы, моя милая, Робин Гуд в юбке…

– Нет, копила состояние. Век воровки короток. Зато для мужчин, которые хотели получить легкую добычу, будет урок на всю жизнь. Чтобы не изменяли женам…

Такая прямота нравилась Агате Кристофоровне. Она улыбнулась.

– Попадались?

– Никогда… Пусть не покажется хвастовством, но в России мне не было равных… Насколько мне известно, – все-таки добавила Агата. – Но с этим покончено. Навсегда…

– Почему удалились от дел?

Это вопрос, на который Агата сама не знала ответ.

– Ваш племянник поймал меня… Совсем недавно… Воровать стало скучно: достигла высот. А вот ловить преступников – так интересно…

В этом ребусе Агате Кристофоровне все стало ясно. К тому же Агата ей понравилась: авантюристка с добрым сердцем. Как будто вернулась в юность. Правда, тетушка никогда и никого не грабила. Ну почти…

– Мой племянник совсем не такой, каким хочет казаться, – сказала она. – Он замкнутый не по злобе. Это кольчуга. Он честный и ранимый. Алексей не любит ошибаться. Потому что ошибался в женщинах часто… Мой вам совет: никогда не называйте его Пи. Позволяется только мне…

Совет Агата приняла с благодарностью.

На правах старшей Агата Кристофоровна протянула руку, заключая между ними союз. Агата ответила таким искренним рукопожатием, будто обрела настоящего друга. И, не сдержавшись, бросилась к ней на шею, крепко обняв.

– Спасибо… – прошептала она.

Тетушка нежно похлопала ее по спине.

– Ну будет, будет, моя милая, – сказал она чуть придушенно.

Отпустив объятия, Агата смахнула случайную слезинку.

– Ну, теперь уж все выкладывай, – сказала тетушка, переходя на «ты». – С Тимашевой как познакомилась?

Скрывать было нечего. Агата рассказала, как спасла ридикюль Настасьи из рук воровки и стала опекать беспомощных барышень. И про рулетку ничего не скрывала.

– Много Настасья просадила?

– Вчера – триста рублей. До этого чуть меньше. Только Тимашева не играла. Прасковья делала ставки.

Агата Кристофоровна выразила удивление.

– Компаньонка? Как странно…

– Настасья не подходит к рулетке, держит слово, данное отцу. А подруга ее чрезвычайно поддается азарту рулетки…

– Прасковья… Надо же, – проговорила тетушка, как будто в сомнении. – Кто бы мог подумать…

Чего-то недоговаривает Агата Кристофоровна. Но спросить Агата не решилась.

– Настасья страшно боится, что вы отправите телеграмму отцу, – только сказала она. – Не знала, где найти деньги…

– Такие нежные, и попугать нельзя, – ответила тетушка. – Ну, теперь-то другая напасть: не знает, куда деньги девать. А характер у Настасьи такой, что удержу нет. Самое взрывоопасное сочетание. Как начнет куролесить, так только держись, Москва. И папенька не остановит.

– Простите, не понимаю вас…

Рассказ о свалившемся на Тимашеву наследстве Агата выслушала молча.

– Невероятное везение…

– Ты права, моя милая, кто бы мог подумать. Расспросить Анну Васильевну мы не можем, так что давай вернемся к ее убийству…

– У меня есть предположение, – поторопилась Агата.

– Так скажи, тут Пушкин не услышит…

– Полагаю, что убил Лабушев… Он же взял весь выигрыш. Об этом каким-то образом узнал Фудель. Или подозревает. Теперь крепко держит его на крючке.

– Почему так решила?

Послышались знакомые интонации: как будто на допросе у Пушкина. Агата рассказала о вчерашней игре.

Тетушка пребывала в раздумье.

– Сомнительно… Зная Петра Ильича… Но когда такие деньги, мог, конечно, решиться… А с Фуделя станется: везде нос сует, тип редкой скользкости… Как проверить?

– Если сегодня Лабушев и Фудель будут играть на рулетке сторублевыми купюрами – вот и доказательство…

– Шаткое, но другого нет, – сказала Агата Кристофоровна. – Хотя… Зачем Алексею понадобился пистоль?

– С его скрытностью ничего не узнать, – пожаловалась Агата.

– А как ты хотела? Он же – чиновник сыскной полиции. – В голосе тетушки звучала гордость. – Еще идеи имеются?

– Некая Рузо…

Это имя Агате Кристофоровне ни о чем не говорило.

– Секретарша мадам Терновской… Вертелась вокруг нее в ночь выигрыша… Такая мерзкая. – Агата скривила лицо. – Наверняка сегодня придет снова.

– Эх, жаль, нельзя мне соваться на рулетку… Если Лабушев виновен, сразу поймет, что подозреваю, затаится…

Агата расправила плечи.

– Я пойду. Он видел меня в маске, ни за что не узнает…

Такой подвиг Агата Кристофоровна наградила мягким пожатием руки. Они условились, что никто не узнает об их совместных усилиях. Но каждая теперь будет рассказывать все, что узнает. Даже о малейших подозрениях. И тогда они смогут обскакать Пушкина.

Прощаясь, они расцеловались.

– Прасковья на рулетке играет, – сказала тетушка, как будто это не давало ей покоя. – Вот ведь… Ты присматривай за Настасьей. Характер вздорный, но еще ребенок…

Агата обещала, что мадемуазель Бланш не спустит глаза с богатой наследницы.

23

В доме Терновской среднее окно было заколочено на совесть. А в соседнем все окна были целы, в них пробивался свет. Пушкин заглянул, но шторы укрывали плотно от посторонних взглядов. Он невольно подумал, что мадам Медгурст наверняка проснулась после снотворного и наблюдает за ним. Возникло желание помахать темным окнам особняка. Мальчишество в себе Пушкин пресек, списав на усталость. Без сна человек глупеет.

Он поднялся на крыльцо и дернул звонок. За дверью послышался шум, как от сдвигаемых стульев.

– Кто там? – Мадам Живокини по-прежнему была осторожна.

– Алексей Пушкин из сыскной полиции.

Открывать не спешили.

– Что вам угодно?

– Некий вопрос требует срочного разъяснения.

– Слишком поздно, я ложусь спать… Приходите завтра.

Лезть за часами не стоило, от силы девять вечера. Даже одинокие женщины так рано не ложатся.

– В таком случае, вернусь с приставом, и мы высадим дверь…

Угроза подействовала.

– Прошу подождать, я не одета…

Ждать пришлось не слишком долго, не так, как мадемуазель Тимашеву. Живокини открыла, прячась за створкой. Пушкин вошел.

В прихожей висели салоп, шуба и дорожное пальто. Ничего, кроме одежды и обуви хозяйки. В гостиной был накрыт стол к чаю. Зайдя, Живокини села за него. Переодевалась Вера Васильевна стремительно. За краткий промежуток сменила ночную сорочку с домашним халатом на платье, в каком не стыдно выйти. Она не замечала, что нервно постукивает указательным пальцем. Сесть Пушкину не предложила.

– У вас гости? – спросил он, глядя на чашку с блюдцем и блюдце без чашки.

– С чего вы взяли? Что за вопрос? Кажется, сегодня не лучший день для шуток. Уже насмеялись от души… Что вам угодно?

– Терновская обещала оставить вам немного денег и обманула…

Вера Васильевна гордо держала подбородок.

– Если ради этого надо врываться ночью в дом вдовы, то извольте… Да, вы правы. Она обещала, что оставит небольшой капитал Вадиму, моему сыну… Не думала, что Анна так злопамятна… И кому оставить все? Тимашевой! Амалия, ее мать, и так ни в чем не нуждалась… Выгодно выскочила замуж… Такая несправедливость. Наследство достается не тем, кто его достоин… Зачем Настасье деньги Анны? Свои девать некуда… А Вадиму так нужны средства, он блестящий офицер… До сих пор не нашел себе достойную партию… Уже вызвала его телеграммой… Хоть бы Настасья заехала ко мне с визитом…

Вероятно, мадам Живокини уже продумывала безумную комбинацию: получить церковное разрешение на брак Вадима с Настасьей. Что было категорически невозможно. Двоюродных брата и сестру не венчали никогда. В законе на этот счет имелось точное определение: для венчания двоюродные должны были состоять в родстве не ниже четвертой степени. Никакое епархиальное начальство не поможет. Даже если Тимашева забеременеет от Вадима Живокини. Идея настолько странная, что могла прийти в голову только матери, безумно любящей сына.

– Ваше любопытство насытилось, господин Пушкин?

На самом деле ему хотелось знать, что скрывается за плотно закрытыми дверями. А точнее – кто. Если, конечно, Живокини не прячет любовника. В Москве всякое бывает…

– Много лет назад вы купили пистоль, – сказал Пушкин.

Брови мадам Живокини сдвинулись в глубоком непонимании.

– Что я купила?

– «Последний аргумент дамы», крохотный револьвер на один заряд, вот такой… – Он показал пальцами. – В Висбадене… Вспомнили?

– Да-да… Кажется, припоминаю… Но откуда вы узнали?

– Из верных источников…

Вера Васильевна усмехнулась:

– У вашей тети отменная память… Это была игрушка… Забава…

– Не совсем. С близкого расстояния убивает.

– И что с того?

– Позвольте взглянуть на ваш пистоль.

Она только руками всплеснула.

– Помилуйте, господин полицейский! Столько лет прошло… И думать забыла. Давно уж потерян. Если бы не сказали, и не вспомнила б никогда…

– Позвольте я поищу…

Живокини резко встала, готовая защищать свой дом от вторжения. Защищать до последнего.

– Нет, господин Пушкин не позволю. Чтобы рылись в моих вещах? С какой стати? Я же не преступник… Хоть с приставом вашим гадким приходите – не позволю. А самоуправство допустите – дойду до прокурора. Так и знайте!

Настроена дама была решительно.

Пушкин не собирался обыскивать ящики и комоды. Ему хотелось заглянуть за двери. И другого повода не было. Не бросаться же, распахивая каждую… Хотя соблазнительно… Вот только одно обстоятельство: если никто не прячется, скандал раздуют до небес. Эфенбах его не потушит, а сам пристав Нефедьев постарается дровишек подбросить. А если и прячется кто-то, что с того? Всегда найдется благовидное объяснение. Взвесив все, Пушкин решил не совершать безумного поступка: победителей, конечно, не судят, а проигравшего выгонят из сыскной полиции. Идти в учителя математики ему не хотелось. Лучше воры и убийцы, чем гимназисты…

Он почтительно поклонился.

– Прошу простить, Вера Васильевна. Не имел намерения вас оскорбить…

Дама смягчилась.

– Прощаю вас, – сказала она милостиво. – Как не простить: молодая кровь, горячий. Прямо как Агата в юности… Такая задорная была, баловница…

Как ни хотелось Пушкину узнать пикантные подробности о любимой родственнице, но спросить не посмел. Что не относится к розыску, чиновник сыска не имеет права знать. Как-нибудь наведается расспросить… В неслужебное время. Хотя вряд ли такое будет.

…Большая Молчановка отходила ко сну. Городового, который обязан следить за домом Терновской, не заметно. Наверняка Оборин сидит в тепле у дворника. Оставалось приниматься за дело самому. Как всегда. Пушкин перебрался на другую сторону и облюбовал для наблюдения дерево, за которым пряталась Агата. Но теперь другое дело: чиновник сыска следит, а не бывшая воровка.

В доме Живокини погас свет. Зато мороз взялся крепко. Пушкин быстро понял, что в ботинках и пальто, без валенок и тулупа, долго не выдержит. А когда сугроб показался ему мягкой подушкой, понял, что силы на исходе. Он сделал последнее, что мог. Вернулся обратно и заглянул во все окна Живокини. Там было темно и тихо. Вера Васильевна в самом деле легла спать.

Чего Пушкин хотел больше всего.

24

Сменять наряд было некогда. Агата отправилась на Спиридоновскую в чем была. Ходить в одном платье с утра до вечера – верх неприличия. Но ей было не до приличий. Она вошла в зал, когда игра шла. Подозреваемые были на месте. Лабушев и Фудель держались по разные стороны стола, но на шарик смотрели одинаково жадно. Поискав, Агата обнаружила Рузо. Селедка в коричневом платье держалась за спинами игроков. Блокнотик зажат между ладонями, будто шептала ему. Агате показалось, что в глазах Рузо блуждает нездоровый блеск.

Игра шла не слишком бойкая. Месье Клавель в отличном настроении бодрил игроков: «Faites le jeurs, messieurs! Faites le jeurs, messieurs!» Призыву следовали неохотно. Ставки были маленькие. Агата заметила, что Фудель тщательно следит за Лабушевым, будто выжидая. Так и оказалось. Как только Петр Ильич решительным образом поставил сто рублей на красное, Фудель последовал его примеру. Агате все стало ясно: доказательства налицо. Оставалось наблюдать, что будет дальше.

Месье Клавель запустил цилиндр и шарик над ним. Выпало «22, черное, чет, больше половины». Ставки на красное собрала лопатка крупье. Лабушев усмехнулся и отошел от стола. Фудель, казалось, с трудом перенес удар: тряс головой и что-то зло бурчал. Агата решила остаться, пока Лабушев не уйдет. И по возможности проследить за ним. Ночью филерить куда проще.

Она не сразу заметила невысокую, но довольно крепкую даму. Обратила внимание только потому, что Лабушев и Фудель уставились на нее, как на привидение. Зато дама их игнорировала. Взглянув на меловую табличку с выпавшими номерами, сделала ставку en plein[36], положив сто рублей на один квадрат игрового поля.

Крупье запустил шарик. Когда цилиндр замедлил бег, шарик упал в красную ячейку с белой цифрой «32». Мадам получила выигранные 3500 рублей. Как по команде, Фудель и Лабушев обменялись выразительными взглядами. Быть может, одна мысль посетила обоих. Но подойти к даме не посмели.

Агата старалась ничего не упустить. Дама, зажав выигрыш в кулаке, следила за выпадавшими номерами. Прошло пять, если не шесть ударов. Как вдруг она сделала ставку на крайнюю колонну, la colonne.

Шарик полетел. Когда движение его замедлилось, крупье выкрикнул: «Rien ne va plus!», запрещая менять ставки. Никто не пытался их поменять. Выпало «15, черное, нечет, меньше половины». Месье Клавель дрогнувшей рукой собрал проигранное и отсчитал даме ее выигрыш: 7000 рублей.

Среди игроков, вполголоса обсуждавших удачу, раздался смех. Смеялась Рузо. Месье Клавель сделал замечание, она замолчала. Игра пошла дальше. Лабушев хотел было приблизиться к знакомой, но удачливая дама так глянула на него, что красавец-мужчина остался на месте. Агата видела, что между ними происходит, но не до конца понимала причину.

Пролетели пять кругов игры. Дама терпеливо ждала, прижав деньги ладонями к столу. Крупье объявил новый кон. И тут она выложила все семь тысяч a cheval:[37] на линию между «16» и «17». Зал затих. Несчастный месье Клавель, сохраняя лицо, запустил шарик. Все ждали, чем кончится вращение. Помедлив, шарик выбрал «17». Игроки зашумели в голос. К мадам придвинули горку купюр, в которой было 119 000 рублей.

«Уходи, немедленно уходи, глупая!» – про себя вскрикнула Агата. Ей было жаль, что незнакомая дама сейчас лишится всего. Но та хладнокровно сгребла выигрыш к себе. Агата забыла и про Лабушева, и про Фуделя, и даже про Рузо. Она следила только за той, кому благоволила удача. И не возникло мысли: в следующий раз, когда та будет ставить, попробовать поставить на то же число.

Теперь игроки ставили по рублю. Все ждали, когда вступит невероятная дама. А больше всех ждал месье Клавель. Только он знал, что случится.

Прошло два скучных кона. Крупье собрал со стола руб-лей шестьдесят. И объявил новую игру. И тут мадам сдвинула чудовищную кучу денег на красный ромб. Никто не посмел сделать ставку. Она играла один на один с рулеткой. Шарик полетел…

Месье Клавель молился, чтобы Мадам Игра или высшее милосердие его услышали. Шарик скользнул и упал на «18, чет, больше половины». Красное…

Раздался отчаянный вопль. Кричала Рузо. Жутко, отчаянно, безнадежно. Следом закричали все. Агату толкали со всех сторон, она потеряла из виду даму, когда крупье только отсчитывал 238 000 рублей. Куда-то пропали Лабушев и Фудель. Не было видно Рузо. Когда Агата пробилась к столу, где победительница должна была собирать выигрыш, ее не было. С такой кучей денег смогла проскользнуть мимо беснующихся игроков.

Месье Клавель объявил, что на сегодня рулетка закрыта. На лбу у него выступил пот. Агата бросилась ко входу и дальше на улицу. Над дверью светили фонари. Она успела заметить, как уезжала по Спиридоновской пролетка. Верх поднят, кто в ней, узнать было нельзя. Агата почувствовала мороз и вернулась за полушубком.

Из игорного зала неслись крики. Звали доктора, кому-то стало плохо.

Агате самой нужна была помощь.

Ставка третья: Le sixain [38]

1

Святкам оставался последний день. Завтра – Крещенский сочельник. А настроение Михаила Аркадьевича нынче было таким, будто праздники только начинаются. Прямо сказать – сказать чудесное настроение. В сыск он пришел с чувством целиком выполненного долга.

Причин для гордости было несколько. Начать с того, что Эфенбах поборол в себе желание отыграть просаженное на рулетке. Как ни был обиден мелкий, в сущности, проигрыш, как ни взывали все клеточки души его прийти и отомстить красно-черному столу, шарику слоновой кости и особенно надменному месье крупье, он не поддался искушению. А с подлинным смирением сказал себе: «Что упало – то сплыло. Тебе, старый дурень, будет наука: не играй в рулетку, а играй в картишки за верным сукном». Эфенбах так обрадовался, что у него оказалась сила воли, а не только желание развлечений, что на радостях простил и Пушкина, совершенно забыв обиду. Михаил Аркадьевич не без оснований считал, что Пушкин нарочно не дал простого и толкового совета, как выиграть, а завалил голову математической белибердой. Но и это ему простил подобревший Эфенбах. Подлинной причиной для гордости была война, которую он объявил и разгромил противника.

Вчера вечером, после восьми, когда Актаев с Лелюхиным уже собирались проститься, Эфенбах заявил, что оба чиновника отправляются не по домам, а в Глинищевский переулок и берут в клещи игорный дом. Точнее, квартиру. Клещи подразумевали, что один встает у главного входа, другой дежурит у черного. И ждут его появления с подкреплением из 2-го участка Тверской части. Михаил Аркадьевич нарочно начал войну внезапно: мало ли у кого-то возникнет желание предупредить. За своих он был в целом спокоен, но пристав 2-го Тверского, ротмистр Ермолов, доверия не вызвал. Задумка вышла как нельзя лучше.

Полиция нагрянула в игорный зал, в который была превращена большая квартира на третьем этаже. Банкомет и понтирующие были застигнуты за безнравственным занятием. Как ни возмущались гости произволу полиции, особенно какой-то купчишка из Торжка, пойманных отправили в участок под конвоем городовых. Где до глубокой ночи на них оформляли штрафы. Попался сам хозяин игорного дома, который убеждал, что это друзья его играют ради удовольствия. А купюры на столе – да чтобы в карманах не мялись. Эфенбах не поддался на уговоры и закрыл «червоточный притон», как он выразился. Тем самым записал на свой счет одного наголову разгромленного врага. Война за нравственность началась с крупной победы.

Так что этим утром он был милостивым и благодушным. Отпустил юного Актаева до обеда по каким-то делам, благословил Кирьякова, который отправлялся в «Лоскутную», не просто завтракать за счет купца Икова, а ловить преступную барышню. И даже Лелюхину, который ничего не просил и ничего не хотел, кроме как мирно провести присутственный день, Эфенбах сказал нечто ободряющее. Правда, непросто было понять, что именно…

Он уже направился в кабинет, чтобы укрепить настроение глоточком шустовского, как в приемное отделение вбежал управляющий канцелярией обер-полицмейстера. Михаил Аркадьевич давно не видел, чтобы господин Руднев был так взволнован. Ничего не объясняя, управляющий просил немедленно спуститься к господину Власовскому. Эфенбах был уверен, что у него в рукаве надежный козырь: разгромленный игорный дом. Он поправил галстук и одернул сюртук.

– Были бы у Се́нюшки де́нежки, был бы не Се́нюшка, а Семен, – сказал Михаил Аркадьевич и, подмигнув Лелюхину, отправился вслед убежавшему Рудневу.

В приемном отделении наступила тишина и пустота. Лелюхин вынул из ящика стола французский роман, который не сдвигался у него с пятнадцатой страницы, и блаженно вздохнул. Заниматься делами, всякой мелочью, что сыпалась на сыск, как пыль из старого ковра, старому чиновнику не хотелось. Он надеялся провести полчаса – раньше Эфенбах не вернется – в уединении.

Мечте не суждено было сбыться. В приемное отделение вошел Пушкин, чрезвычайно строгий и собранный. Кто бы мог подумать, что после бессонных суток он проснулся в пять утра и решал формулу сыска, делая пометки в блокноте. Спрятав книгу, Лелюхин подошел к приятелю.

– Что ты мрачен, друг прекрасный? – спросил он, похлопав по плечу.

– Дело Терновской не складывается.

Василий Яковлевич только присвистнул.

– Было бы из-за чего печалиться. Относись к жизни проще. Бери пример с нашего доблестного полководца: милая баронесса ему воровку под белы рученьки привела, а Эфенбах велел ее отпустить.

В такой подарок было трудно поверить.

– Агата Керн привела воровку?

– Именно так. Мелочь, но все-таки…

– Какая мелочь?

– Некая Катя Гузова. Помнится, у Метка в услужении пребывает… Мелкая сошка.

Зато вор серьезный, шутки с ним плохи. Пушкину он был известен.

– Как она Гузову взяла?

– В «Лоскутной». Катя у какой-то барышни ридикюль подрезала, а наша баронесса ее заловила. Да только отдала краденое обратно. Так зачем же нам ездить, принимать заявление у потерпевшей? Конечно, легче воровку отпустить… И такие мы добрые, что Гузова вчера в игорном доме в Глинищевском переулке оказалась, так ее снова отпустили: дескать, в гости зашла. А ты говоришь, дело не складывается…

Можно удивиться скромности Агаты: промолчала о таком достойном поступке.

– Василий Яковлевич, когда она воровку привела?

– Так еще третьего дня…

То есть второго января… И ничего не сказала. Просто чудеса.

– У кого спасла ридикюль?

– Какие-то приезжие барышни. В гостинице живут. А тебе-то какая печаль?

– Хуже недостатка фактов только их переизбыток. Не люблю не знать чего-то важного.

На взгляд Лелюхина, ничего важного в краденом ридикюле не было.

– Не забивай голову пустяками, – посоветовал он. – Лучше скажи, что с делом Терновской. Ночь там просидел, вчера весь день пропадал. Что тебя так взяло?

К такому разговору Пушкин не был готов. Но все-таки стоило воспользоваться Лелюхиным, когда никто не подслушивает.

– Факты не складываются, Василий Яковлевич.

– А ты разложи их пасьянсом. Пока никто не видит.

Предложение было слишком заманчивым. Пушкин поддался…

– Факты таковы… Терновская возвращается с рулетки с огромным выигрышем. Ничего не боится. Вскоре к ней наведывается господин Лабушев. Ему обещают немного денег, но не сейчас, а утром второго января. Вслед за ним новый визитер: некая Ольга Рузо, работает секретарем Терновской. Видела, как она сорвала банк. Терновская тоже не пускает ее в дом, Рузо уходит.

– Уверен?

– Почти наверняка: есть свидетельница, которая видела их.

– Кто такая?

– Почтенная дама Медгурст. Прикована к креслу-каталке, проводит бессонные ночи у окна. А ее окна выходят на дом Терновской…

Лелюхин одобрительно кивнул, принимая аргумент.

– Что же дальше?

– У Терновской в доме находится важный гость. Ради него экономная Анна Васильевна не пожалела накрыть чай.

– Ну, это уж слишком натянуто: чай. Тоже мне, улика…

– Вечером перед рулеткой к ней приехала родная племянница, Настасья Тимашева, с компаньонкой. Ей Терновская даже чаю не предложила.

– Какая рачительная дама, – сказал Лелюхин.

– Чаепитие заканчивается тем, что в сердце Терновской стреляют из пистоля стальным шариком. Она умирает. Ридикюль с деньгами исчезает.

– Пистоль – это такая крохотная игрушка, на один выстрел?

Пушкин подтвердил.

– Выходит, причину смерти установили, – сказал Василий Яковлевич. – Уже хорошо. Убийца ясен.

– Нет, не ясен.

– Разве не мог кто-то из двух ночных гостей зайти в дом Терновской? Может, она раздобрилась от выигрыша и чаю налила. Мог и Лабушев убить, и Рузо…

– Теоретически возможно.

– Почему теоретически? Наверняка… Знаю корень твоих сомнений: старухе веришь. Вот еще нашел свидетеля! Поверь мне: она из ума выжила. Ночью вздремнула – и перепутала все на свете. А того хуже, привиделось ей. Голова старая, что взять…

– Теоретически…

– Да что ты заладил! – возмутился Лелюхин. Он никак не мог уловить ускользающую нить смысла и потому рассердился.

Пушкин еле заметно кивнул.

– Согласен, Василий Яковлевич: нельзя брать в расчет бессонницу мадам Медгурст. Она в самом деле могла кого-то не заметить. Ночь ясная, но все-таки ночь, глаза пожилого человека…

– Вот и я о том же…

– Есть важный факт: Терновская не стала бы с ними распивать чаи.

– Почему же?

– Потому что относилась к посетителям с презрением. Лабушеву оставила по завещанию самовар, Рузо – сто руб-лей. Хуже пощечины.

– Тем более: причина убить. Войти и убить… Ты же говорил, что у Терновской в доме на полмиллиона акций…

– Причина вероятная, но ненадежная. – Пушкин сделал умоляющий жест. – Сейчас все узнаете… Уже на рулетке Лабушев и Рузо надоели Терновской советами. Она отказалась от их предложений проводить ее. И не стала бы пускать ночью в дом. Анна Васильевна прекрасно знала, что от нее нужно: деньги. У гостя, который был в ее доме, имелся особо важный повод. Важный для Терновской… Факт, который вам неизвестен: в ночь, когда мы расстались на Спиридоновской, в дом Терновской проник некто, у кого был запасной ключ. Были перерыты все бумаги, в которых она вела записи курсов акций.

– И что такого? Искал деньги…

– Логика не сходится: человек настолько свой, что у него есть запасной ключ от дома. Но не знает, что Терновская хранит акции и деньги дома, не веря банкам. Об этом все родственники знали. И что же он делает? Роется в записях. Вместо того чтоб искать, например, сейф. Который был рядом. Буквально руку протяни.

– Кто этот пронырливый лис? – спросил Лелюхин.

– К сожалению, упустил его. Лис оказался умнее: пришел в дом через сад Терновской на коротких охотничьих лыжах. Через него же сбежал. Сбежал умно: не по Кречетникову переулку, куда я послал городового, а вернулся назад, на Большую Молчановку. Через соседний сад… Лыжи сбросил в сугроб.

– Ну-ну. – Василий Яковлевич был удивлен. – В самом деле, лис… Что тут думать: он и убил Терновскую.

Ответил Пушкин не сразу.

– Убийца Терновской после выстрела имел в распоряжении ночь. Хоть весь дом перерой. Там ничего не было тронуто. Свечи остались гореть. Входная дверь аккуратно заперта на ключ. Пропали только деньги. И чашка разбита.

– Чашка разбита? – переспросил Лелюхин. – Смахнули со стола?

– Наверное… Есть другая гипотеза, требующая проверки.

– Давай ее сюда, сейчас мы ее пощупаем.

– Убийца так боялся трупа Терновской, что не захотел оставаться с ним ночью наедине. Подождал, пока заберут тело. А на другую ночь вошел в дом, чтобы закончить дело.

– Не гипотеза, а розовая водица, уж прости меня, – сказал Василий Яковлевич. – Так не бывает.

Пушкину оставалось согласиться.

– Спасибо, что отвергли ее, – ответил он. – Она слаба, потому что в ней большая доля непредсказуемости: если бы почтальон не поднял тревогу, Терновскую не скоро бы хватились. Трудно представить убийцу, который готов ждать.

– Постой. – Лелюхин опять похлопал его по плечу. – Мы совсем забыли: кому Терновская отписала наследство? Это же главная причина убийств…

Не стоило уточнять, что забыли не «мы».

– Тимашевой, – ответил Пушкин.

– Вот тебе и ответ.

– Только предположение…

– Опять теории? – возмутился Василий Яковлевич.

– Факты таковы: родную племянницу Терновская видела два раза в жизни – в детстве, когда Настасья приезжала с матерью, и вечером тридцать первого декабря, накануне игры. Обе не испытывали друг к другу нежных чувств…

– Вот уж новость, – только и мог сказать старый чиновник.

– Есть более важная. Терновская поменяла завещание утром тридцать первого декабря. Причем указала в нем выигрыш на рулетке.

Тут уж Лелюхин не стал скрывать удивления.

– Она знала, что выиграет?

– Так в тексте завещания. Тимашевой достается все: и дом, и акции с наличными, и выигрыш. Кому теперь выгодна смерть Терновской?

– Так ведь то и выходит, что…

– Да, вы правы. Вот только Тимашева узнала о том, что наследница, в минуту оглашения завещания. На нее произвело сильное впечатление… Сам свидетель.

– Преподнесла тетушка сюрприз…

Пушкин помолчал.

– А как вам гипотеза, что Тимашева, разумеется, не зная, что уже наследница, пришла ночью, пристрелила тетку и взяла ее выигрыш?

Лелюхин пожал плечами.

– Женщины ради денег на все способны. А тут – тетка, которую не видела никогда.

– Согласен. Вот только Тимашева на следующий день проиграла все деньги, какие у нее были. Искала, где бы занять…

– Притворство.

– Возможно… – сказал Пушкин, как будто проверяя себя. – Допустим, Терновская впустила племянницу в дом, причем приход Настасьи проспала мадам Медгурст. Настасья была на рулетке, видела, как тетушка выиграла…

– Вот, уже теплее…

– Теперь сложите убийство из пистоля, кражу выигрыша и возвращение с ним ночью в гостиницу.

– А что такого? Деньги, друг мой, деньги…

– Не много ли для барышни, которая без компаньонки шагу не ступит и только вернулась с заграничных курортов, где жила под опекой и заботой родного дяди? Откуда такая внезапная перемена характера? Или Прасковью с собой взяла на убийство, чтобы меньше бояться?

– Да, кисловато…

– К тому же Настасья Тимашева далеко не бедная барышня, к деньгам относится легко.

У Лелюхина не осталось аргументов.

– Не знаю, друг мой, чем тебе и помочь, – сказал он. – Вспомни старую полицейскую мудрость: чем запутанней дело, тем проще ответ. И вердикт мой тот же: кого-то еще жизни лишат. Все зло от денег…

– Благодарю, Василий Яковлевич, буду иметь в виду. – Пушкин направился к вешалке и натянул пальто.

– Ты куда собрался? Сейчас Эфенбах наш раздражайший вернется от обер-полицмейстера, наверняка какая-нибудь беда стряслась… Тебя затребует.

– Передайте, что буду вскоре. Задам вопросы, на которые у нас с вами не нашлось ответа, – сказал Пушкин, помахал Лелюхину и быстро спустился. Чтобы не попасться на глаза начальнику сыска.

Он не стал брать пролетку, пешком дошел до Большой Молчановки. Издали его заметил городовой Ерохин, подбежав, козырнул, доложил, что происшествий нет. Никто в дом Терновской не пожаловал. Сейчас Пушкина интересовал соседний дом. Он поднялся на крыльцо и несколько раз дернул шнур звонка. Мадам Живокини не открывала. Или спит, или вовсе нет дома. Чего доброго, скрылась. Будет тогда крепкая пощечина формуле сыска.

Пушкин вернулся на улицу и заглянул в окно. Шторы и солнечные блики на стекле скрывали не хуже ночной черноты. Ничего не разобрать, что в гостиной. Он настойчиво постучал. Живокини не выглянула.

Видя, как старается чиновник сыска, Ерохин ждал приказаний. Их не последовало. Городовому осталось наблюдать, как Пушкин перебрался через сугробы на другую сторону улицы и направился в особняк.

2

Проводить ночь без сна мадам Львова не привыкла. Она жила размеренной жизнью одинокой вдовы, у которой хватало средств ровно на то, чтобы вести скромный, но достойный образ жизни. Вместо шалостей, какие Агата Кристофоровна обожала в юности, у нее остались разгадывание ребусов и отправка писем с ответами в журналы: петербургский «Ребус» и московский «Развлечение». Никакие шарады и анаграммы не стоили того, чтобы над ними ломать голову ночь напролет. Тем более ребусы поддавались легко. Она не могла вспомнить, когда последний раз встречала утро в платье, надетом с вечера. Но загадка, над которой билась Агата Кристофоровна, не собиралась сдаваться.

Началось с того, что около полуночи, когда тетушка уже собиралась лечь, раздался звонок. На пороге стояла Агата Керн. Мадемуазель была крайне взволнована. Подозрения оправдались: Фудель с Лабушевым откуда-то взяли деньги и опять делали сторублевые ставки. Новость для мадам Львовой была не слишком приятной: племянник и кузен Терновской не вызывали у нее добрых чувств. Но получить подтверждение, что кто-то из них может быть причастен к смерти Анны Васильевны, – совсем другое дело. Будто коснулась рукой чего-то липкого и грязного. Она не одобряла решения Терновской передать наследство Настасье, но приняла волю покойной. Неужели Фудель и Лабушев, подозревая, что останутся с фотографией и самоваром, пошли ва-банк? Да, это на них похоже, отчаянные игроки…

Куда большим сюрпризом стала новость о чудовищном выигрыше. Агата подробно описала, как Фудель и Лабушев пожирали глазами счастливого игрока и как у Рузо случилась истерика. Мадам Львова стала спрашивать, что это за дама, которой улыбнулась удача. Агата не знала ее, но описала достаточно подробно, особенно платье и манеру держаться. Как может описать молодая женщина женщину в возрасте: критично, но метко, отметив старомодный платок на плечах. Главное, она заметила, что новая победительница рулетки играла точно так же, как Терновская: сделал четыре верные ставки. Только на zero не ставила.

Подозрения Агаты Кристофоровны окрепли. Она не стала высказывать их. Ей нужно было самой разобраться, а вовсе не для того, чтобы скрывать их от компаньона. Она предложила Агате заночевать, время позднее, но та наотрез отказалась. Заявила, что с утра собирается задать несколько вопросов мадемуазель Тимашевой. Тетушка резонно захотела узнать, что это за вопросы такие. Агата не стала скрывать: Настасья проболталась, что на рулетку 31 декабря их повезла Терновская. Теперь важно узнать подробности того вечера. Агата не сомневалась, что выведает все. После поедет к Пушкину и выложит карты на стол. Тетушка предложила не спешить: у них слишком мало доказательств вины Фуделя и Лабушева. Агата согласилась, про себя решив, что найдет другой предлог заехать к Пушкину. И, расцеловавшись с мадам Львовой, убежала в ночь.

Агата Кристофоровна погрузилась в размышления. Она видела перед собой ребус, в котором картинки могут иметь много смыслов, как в любом ребусе. Разгадкой был не приз в виде собрания сочинений классиков, а чья-то жизнь. Тетушка не верила в предчувствия, интуицию и прочую шелуху. Но тут она невольно ощутила беспокойство: описанная Агатой дама была слишком похожа на ее подругу. Чтобы та оказалась на рулетке, да еще и крупно выиграла? Решительно невозможно…

Снова и снова она начинала вертеть известные ей факты, складывая так и эдак, но ничего толкового не выходило. Ребус только запутывался. А если выходило, то такая чепуха, что и думать о ней не стоило.

Ближе к утру Агата Кристофоровна провалилась в тревожное забытье. Она очнулась и увидела на часах десятый час. Выпив кофею, мадам Львова собралась в сыск. Но ей стало неловко беспокоить племянника по пустякам. Сначала надо проверить самой. Сменив платье на дневное, она вышла на Тверской бульвар и поймала извозчика. Чтобы не терпеть от московских мостовых ледовые мучения.

Пролетка повезла ее к Арбатской части.

3

Рядом с креслом-каталкой стоял одноногий столик, на который в Москве принято ставить толстые китайские вазы в надежде, что фарфор устоит, а не превратится в осколки от локтя горничной. Здесь место вазы заняли чашка жидкого чая, блюдце с нарезанным яблоком, аптечный пузырек и граненая стопка с пипеткой. Пожилая дама куталась в медведя, но глядела довольно бодро. Насколько позволяли чепец и пенсне.

Пушкин старательно шлепал по паркету, чтобы его появление не испугало. Подойдя, он почтительно поклонился.

– А, это вы, Алексей Сергеевич, молодой человек из полиции, – сказала Медгурст с чуть заметной улыбкой. – Как приятно, что исполнили обещание и навестили старуху…

– Не причинил беспокойство?

– О, какие реверансы… Нет, напротив, рада вас видеть…

– У вас была бессонная ночь, и если…

Шкура подвинулась, как будто дама слабо махнула старческой рукой.

– У меня все ночи бессонные… Снотворное почему-то действует только под утро. За чтением вслух засыпает Агапа, а не я… Сейчас она подаст снотворную микстуру…

– Не отниму много вашего времени.

– Отнимайте, сколько душе угодно…

Такому дружелюбию следовало отдать поклон. Что Пушкин и сделал.

– Хотите знать, что принесли мои ночные бдения? – спросила мадам Медгурст.

– Был бы крайне признателен.

– Еще немного, и попрошусь служить в полицию. – Мадам то ли закашлялась, то ли засмеялась. Звук был сдавленным, как приступ. Пушкин хотел звать Агапу, но обошлось. Мадам задышала ровно.

– У Терновской гостей не было, – сказал она хрипло.

Новость была, прямо сказать, не слишком важной.

– В поле вашего зрения попадает соседний дом, ее сестры?

– Конечно… Не так напрямик, как дом бедной Анны Васильевны…

– У госпожи Живокини были посетители?

Мадам поправила пальцем пенсне.

– Около девяти вечера в окна стучал молодой человек… – Тут она окинула взглядом Пушкина, – прямо сказать: похожий на вас…

– Что он делал?

– Колотил в стекла. После чего зашел за дом, наверное, на крыльцо. И вышел обратно через четверть часа. Спиной ко мне держался, лица его толком не разглядела.

– Больше гостей не было?

– Прибегали, как только Вера Васильевна вернулась…

– В котором часу она вышла из дома? – спросил Пушкин.

– Около десяти, наверное… Сильно торопилась… Прибыла на пролетке, ближе к полуночи… Вбежала, зажгла свет… Тут уж гости незваные пожаловали…

– Те же самые, что к Терновской заходили?

– Нет, эдакий вертлявый молодой человек… Видела его как-то раз, заходил к Анне Васильевне… Модно одетый, сразу ясно: пользуется популярностью у барышень…

– Долго пробыл?

– Так почти сразу ушел и пяти минут не провел…

Маятник отбил четверть часа. Пушкин глянул на старинные часы, оставшиеся от прежней жизни дома. Часам было все равно, кому отсчитывать время. Люди меняются, часы остаются.

– После молодого человека пришла та самая барышня, что каждый день была у Терновской? – спросил он.

– Вот уж как в воду глядели… Чай, на картах гадать умеете?.. Ваша правда: прибежала девица, – ответила мадам. – Так спешила, что поскользнулась. Задержалась не слишком. Тоже улепетывала, что твоя лиса, у которой хвост подожгли…

– Больше никаких гостей?

Медгурст прикрыла глаза, как будто уснула.

– Никого…

– Если не утомил вас, могу я задать еще несколько вопросов? – Пушкин был сама вежливость.

Старая дама наградила улыбкой.

– Ваше воспитание делает вам честь… Теперь это редкость… Спрашивайте, молодой джентльмен…

– В ночь, когда погибла мадам Терновская, вы заметили только двух гостей?

– Разумеется…

– Можно предположить, что вы не все время смотрели в окно?

Шкура медведя задвигалась.

– Намекаете, что заснула и не заметила кого-то? Перепутала сон с явью? Как бы я была счастлива засыпать сама… Но нет, молодой человек, каждая минута ночи для меня, как тяжкая гиря… Ощущаю их вес…

Чтобы дама не ушла в философию тленности бытия, Пушкин перебил ее:

– Позавчерашней ночью не заметили ли вы у дома гос-пожи Живокини барышню на охотничьих лыжах?

Пенсне съехало на кончик носа.

– Шутить вздумали, милейший? – спросила она, как классная дама.

Пушкин приложил усилия, чтобы убедить в чистоте своих намерений.

– Позвольте узнать, что происходило у мадам Живокини после ухода визитеров? – спросил он.

– Окна Веры Васильевны погасли, и на всей Большой Молчановке настала глубокая ночь… – чуть нараспев сказала мадам Медгурст. – И я одна в этом окне, как маяк… Как воспоминание… Как последний обломок часов, которые отсчитывали время… Как быстро прошла моя жизнь… Как долго я ждала чего-то важного. И все это не имеет смысла… Имеют смысл только наши грехи, которые надо искупить, пока не настал час… Тогда уже ничего не будет… Благодарю, что не прерываете болтовню старухи… Хоть кто-то меня слушает…

Вежливость была невольной. На самом деле Пушкин слушал вполуха. Все его внимание было отдано дому Живокини. К нему подъехала пролетка, с которой сошла дама. Узнать ее труда не составило. Окно было прекрасным наблюдательным пунктом. Отпустив извозчика, дама исчезла за воротами дома. Следовало задать ей несколько вопросов.

Сославшись на то, что у него срочное дело, Пушкин оставил старую даму, которая не хотела отпускать благодарного слушателя. Для счастья, оказывается, так мало нужно: когда на старости есть кому тебя слушать.

4

Ничто не красит женщину так, как победа. Агата проснулась полная сил. Как бывало в ее прошлой жизни, когда она опустошала карманы и кошельки богатых купцов, фабрикантов, аристократов, жандармских офицеров и прочих мужчин, падких на легкую добычу. Так хорошо она давно себя не ощущала. Теперь, когда у нее в руках главные ниточки дела, остается нанести победный удар. И тогда Пушкин, тот самый Пушкин, что выбрасывает ее подарки, сухарь Пушкин, зануда Пушкин, тетушкин любимчик и гордость, поймет, кто чего стоит. Поймет, что Агата умнее и проницательнее его, потому что чутье и сердце всегда победят формулу и логику. Поймет, что ее нельзя выгонять из Москвы. И вообще: нельзя без такого незаменимого и мудрого советника. Хотя бы советника…

Она уже составила точный план доказательств, как Фудель и Лабушев убили несчастную Терновскую, как замаскировали преступление. И как теперь пытаются под видом игры уйти от подозрений. Но тем сильнее изобличают себя. Агата даже поняла, как ответить на сомнения Агаты Кристофоровны. Что она ей обязательно предъявит. Настала пора исполнить составленный план. Агата оделась в пристойное дневное платье и направилась в старый корпус гостиницы.

За дверью номера 21 было тихо. Пробегавший половой сообщил, что мадемуазель наверняка у себя. Агата постучала. Она не услышала шагов, когда за дверью спросили: «Кто там?»

– Мадемуазель Бланш. Откройте, милая. – С Прасковьей она обращалась на равных. Не ей гнушаться прислуги.

Дверь открыла Настасья. Она придерживала щеку рукой.

– Что случилось, дорогая моя? – с тревогой спросила Агата. – У вас болят зубы?

– Вчера вечером вышли на прогулку, поскользнулась, упала, и вот… – Настасья отвела руку.

Левую скулу пересекала крохотная царапина, замазанная йодом. Ничего опасного, но для барышни, воспитанной за границей, достаточно, чтобы упасть в обморок. Агата взяла ее за руку.

– Какие пустяки. Заживет без следа…

– Правда, мадемуазель Бланш? С таким уродством я не смогу жить…

В глазах чудесного красивого ребенка стояли слезы. Как мало она еще знает про настоящие огорчения. Агата уверила, что молодая кожа скроет царапину без следа.

– Пойдемте завтракать, дорогая.

Настасья решительно мотнула головой.

– Нет, нет, я не могу показываться на людях с таким шрамом…

Агата невольно улыбнулась.

– Не шрам, не рана, а легкая царапинка. Тем более Прасковья так хорошо обработала йодом… Кстати, где она?

– Отправила в аптеку… Пусть найдет какое-нибудь средство, чтобы скрыть мою беду. – Настасья всхлипнула.

– Хорошо, оставайтесь, раз так. Прикажу принести завтрак вам в номер.

– Вы так добры, мадемуазель Бланш…

Несчастная израненная барышня обняла мудрую покровительницу. Агата нежно погладила ее по спине.

– Все пройдет, моя дорогая… Хотела вас спросить: когда вы были с визитом у мадам Терновской, она намекала, что оставит вам наследство?

– Что вы! И речи не было. – Настасья потрогала ранку.

– Не говорила о подозрениях в отношении месье Фуделя и месье Лабушева?

– До вчерашнего дня я не знала, кто они такие. Мадам Терновская не называла имен.

– О чем шел ваш разговор?

Барышня скривила губки.

– Такая скука. О том, что надо быть бережливой, копить капитал, экономить каждый рубль… Скучная мораль…

Что и говорить: тема экономии и молоденькая барышня – вещи несовместимые. Агата хорошо поняла Тимашеву. Еще раз успокоила ее, что рана не смертельная, и отправилась в ресторан.

Агата ела быстро, с аппетитом и не оглядываясь. Ей хотелось поскорее увидеть Пушкина. Хоть и договорились с Агатой Кристофоровной пока ему ничего не рассказывать. Но ведь есть другие новости: например, выигрыш еще одной дамы. Новая истеричка Рузо. Наверняка ему будет интересно. А если он сам спросит про Фуделя и Лабушева – что же поделать…

Быстро доев, Агата вернулась в номер, надела шубку и сбежала вниз. Извозчики стояли рядком. Она помахала ближнему.

Темнота упала перед ней. Как будто нырнула в душный и глухой кокон. Агата хотела закричать. Но ни вскрикнуть, ни двинуть рукой не смогла. Что-то накрепко схватило, как обручем. Перед глазами болталась грубая ткань, просвечивая дырочками.

– Ну, попалась, голуба, – проговорил у нее над ухом грубый голос. А в нос ударил свежий запах коньяка.

5

– И что ты тут делаешь, мой милый?

Задавать подобный вопрос чиновнику сыскной полиции, да еще при городовом, по меньшей мере возмутительно. Не говоря о том, что же это как раз собирался спросить Пушкин. Его бессовестно опередили. Он не возмутился и не обиделся. Все-таки тетушка пользовалась некоторыми поблажками.

– Мадам Львова, потрудитесь объяснить ваше появление, – сказал Пушкин, кивком головы отгоняя Ерохина, которому страсть как хотелось узнать, что будет дальше.

– Ох, напугал! – Тетушка выразительно схватилась за сердце. – Только не говори, что потащишь в участок. У них там сапогами и портянками пахнет так, что лучше сразу на расстрел…

Пушкин глянул в сторону: городовой держался на почтительном расстоянии.

– Тетя, – тихо сказал он. – Почему вы не можете понять: я на службе. Вопросы здесь задаю я…

– Мой милый Пи, задавай их сколько влезет! – выражение лица Агаты Кристофоровны не сулило ничего хорошего. Пушкин сильно рисковал, но выхода не осталось.

– Уж спросил.

– Неужели? Я что-то не расслышала. Туга на ухо к старости стала…

Как все-таки просто иметь дело со злодеями и преступниками, а не с обожаемой тетушкой.

– Тетя, зачем вы здесь оказались?

Покорный и жалобный вид племянника растопил бы и не такое сердце. Тетушкино сердце было глубоко любящим. Агата Кристофоровна взяла племянника под руку.

– Так слушай, а не перебивай… Вчера вечером чуть не в полночь влетела твоя Агата…

– Она не моя…

– …и стала описывать невероятное событие: некая дама выиграла на рулетке 238 000 рублей, вообрази.

– Это была Живокини? – перебил Пушкин, хотя его просили этого не делать. За что получил шлепок по рукаву пальто. Как видно, тетушка не нашлепала племянника в детстве и теперь восполняла.

– Терпение, мой любимый сыщик… Агата никогда не видела Веру… Веру Васильевну. По ее описаниям сильно похожа. Вот я и приехала поздравить подругу со свалившимся богатством. Не выиграла в завещании, так повезло на рулетке. Гармония денег в природе сохраняется: они достаются тому, кому нужны…

– Живокини часто играла на рулетке?

– Опять перебиваешь… Ты не поверишь: никогда. Вера всегда говорила, что рулетка скучна. Не помню, чтобы во времена нашей юности в Висбадене она заходила в курзал. Не говоря о том, чтобы сделать ставку… Звоню в дверь, а она вздумала не открывать… Или уже побежала на Кузнецкий Мост сорить деньгами в модных магазинах… Ее давняя мечта сбылась…

Мягко, но решительно Пушкин освободил руку.

– Тетя, прошу вас немедленно уезжать отсюда.

Такое поведение Агата Кристофоровна не одобряла.

– В чем дело, мой милый? Я хочу поговорить с Верой…

– Прошу не препятствовать сыскной полиции, – сказал Пушкин, отрубая пути к отступлению. – Мадам Львова, извольте покинуть данную территорию…

Не столько грозный вид чиновника сыска, об этом и говорить нечего, сколько тетушкино сердце обуздало порыв. Агата Кристофоровна не стала закатывать скандал и уступила. Она вдруг поняла, что обожаемый племянник стал настоящим полицейским. И что она не должна ему мешать. Как мешала бы какая-нибудь вздорная тетушка, а не тетушка, разгадывающая ребусы.

Агата Кристофоровна только позволила себе поцеловать Пушкина в щеку, чувствуя, как он вздрогнул.

– Ты прав, мой милый, веду себя неразумно… Допрашивай Веру Васильевну, сколько хватит сил… От меня передай привет. – И она ловко перелезла через сугроб. Направление ее движения было очевидным: особняк старой дамы. Пушкин не стал мешать: мадам Медгурст как раз выпила снотворное. Он подозвал городового и отдал распоряжение срочно вызвать пристава Нефедьева и помощника Трашантого.

Ерохин пребывал в сомнениях.

– Что случилось-то? Вроде никаких происшествий…

Объяснять было некогда.

– Прошу исполнять. Немедленно. Тащите сюда дворника с инструментом.

Так ничего не поняв, а только представив, как будет орать на него пристав, городовой козырнул и побежал исполнять. Такая уж у него служба.

6

В кабинет обер-полицмейстера Эфенбах вошел с твердым намерением выйти из него если не с похвалой, то с благодарностью. Однако стоило увидеть фигуру полковника, царившую над рабочим столом, как ожидания резко поменялись: не схлопотать бы взыскание. Михаил Аркадьевич не мог понять, отчего на лице Власовского такая туча. Никаких серьезных дел, а тем более провинностей, за сыском не числилось. Войну с картами за нравственность брать в расчет не стоило. На всякий случай начальник сыска принял стойку смирно.

Обер-полицмейстер по-свойски махнул: дескать, без церемоний – и указал на стул. Эфенбах присел на краешек. И только теперь заметил невысокого господина, по виду француза, с заплаканными глазами, узнав в нем крупье. Того самого крупье, из-за которого проиграл тридцать руб-лей. Неужто проворовался французик? Такой поворот становился интересным.

– Вот что, сударь мой Михаил Аркадьевич, – сумрачно произнес Власовский. – Беда пришла откуда не ждали… Слыхал, что в Москве рулетка открылась?

– Так точно, – ответил Эфенбах, надеясь, что крупье не помнит всех игроков в лицо.

– Как открыли, кто открыл и почему открыл, не нашего с тобой ума дело…

Эфенбах благоразумно кивнул. Пристав Нефедьев уже прозрачно намекнул ему, кто вложил капитал в рулетку.

– Люди не то что уважаемые, а высоко… ценимые. Бесценные для града нашего Москвы…

Крупье издал жалобный вздох, как будто признавал вину.

– И вот какая беда с рулеткой почтенной случилась: обыграли ее. Причем крупно обыграли, можно сказать – раздели до нитки.

– Ограбить злонамеренно посмели? – спросил Эфенбах, услышав только слово «выигрыш». – Шулерство?

– Если бы, сударь мой. – Власовский вздохнул величественно, как полагается статуе. – Выиграли. Вчистую. Делали ставки и снимали выигрыш со стола… Два раза эдак ловко прокатились.

– Сколько же унесть решились негодники?

– Один раз сто двадцать тысяч, а другой и того хлеще: двести тридцать восемь тысяч рублей.

Сумма выходила столь огромная, что Эфенбах лишился дара речи. Ну и куда теперь Пушкину со всеми его теориями вероятности? Вот что за рулеткой творится! Люди состояние за вечер делают…

– Уму вместить в разумение невозможно, – наконец проговорил он.

– Oui, oui, c’est magnifique![39] – воскликнул месье Клавель, ничего не понимая в русском разговоре, но догадываясь, о чем речь.

– Манифик, манифик, – успокоил его обер-полицмейстер. – Да, сударь мой, забыл представить: крупье Клавель, на вид мелкий, но честности исключительной… После второго проигрыша хотел повеситься с горя. Из петли вынули…

Привстав, Эфенбах поклонился приятному незнакомому господину. Жалея, что малость поспешили вытаскивать крупье из петли… А потому что нечего тридцать рублей выигрывать…

Месье Клавель ответил кивком, как знакомому. Что вовсе не понравилось Михаилу Аркадьевичу.

– Кто же покусился, какой злодей козненный? – строго и печально спросил он.

– Не злодеи, а дамы почтенного вида, – ответил обер-полицмейстер. – Пришли, выиграли, и больше их не видели…

– La babushka! Quell victoire![40] – снова всхлипнул месье Клавель.

– И их найдем, и Виктора найдем, – пообещал Власовский и обратился к Эфенбаху. – Так что, сударь мой, берись-ка ты сам. На пристава Нефедьева, у которого рулетка в участке, надежды никакой. На сыск вся надежда…

– Как его обрести… – начал Михаил Аркадьевич. – Мадам исполнительно найти?

Обер-полицмейстер двинул кулаком так, что чернильный прибор подскочил.

– Ты мне тут ваньку не валяй, сударь мой… Дело ясное: и дам найти, и спросить с них: кто надоумил? Если секрет раздобыли, секрет разыскать и уничтожить. Делай что хочешь, но чтоб более подобного разорения рулетки допущено не было! Забирай француза, в твоем распоряжении до вечера, когда рулетку откроют. Не задерживаю… – И Власовский отпустил величественным взмахом.

Эфенбах предложил месье Клавелю следовать за ним. И поднялся на третий этаж.

Положение, в которое попал Михаил Аркадьевич, было как в сказке: найти то, не знаю что. То есть хуже не бывает. Это не «королеву брильянтов» ловить, тут такие деньги, что подумать страшно. Мокрое место от чиновника сыска останется. И даже его не останется. Вот уж точно: пришла беда, откуда не ждали… Он вежливо проводил крупье в кабинет и вышел в приемное отделение. Лелюхин смотрел на него с самым невинным видом.

– Где Пушкин? Где лодырь этот, бездельник отменный? Где он?!

7

Пристав потер ухо.

– Горит, будто поминают меня, грешного, недобрым словом, – пожаловался он Трашантому. Помощник сочувственно вздохнул.

– Господа, вы долго намерены топтаться на крыльце? – спросил Пушкин, у которого и уши и душа замерзли до бесчувственности.

Нефедьев не знал, что сказать. С одной стороны, он не забыл, что чиновнику сыска попало в руки проклятое письмо с красными и черными цифрами. Но и так уж расстарался, искупая оплошность: городовые, как дворовые собаки, носятся, глаз не смыкают. С другой стороны, пристав не желал принимать участие в откровенном безумии. Где это видано: ломать дверь почтенной дамы, пусть и не с лучшим, а даже с мерзким характером, не то что ее покойная сестра. И ведь из-за чего переполох? Из одного подозрения, о котором господин Пушкин говорить не желает. Уперся как баран. Нефедьев решился на последнюю попытку.

– Алексей Сергеевич, ну стоит ли такой шум поднимать, – как мог ласково, сказал он. – Мадам Живокини наверняка уехала. И хорошо ли будет: вот вернется, а мы ей дверь ломаем…

– Точно так, – поддержал Трашантый, которому хотелось назад в теплый участок.

– Последствия и жалобы за незаконное проникновение в жилище целиком и полностью беру на себя, – ответил Пушкин. – Считайте, Игорь Львович, что насильно принудил вас к этому нарушению закона…

Приставу оставалось только печально вздохнуть.

– Прокопий, вскрывай, – скомандовал он.

Откуда-то из-под фартука дворник вытащил стальное кольцо с ожерельем ключей всяческих размеров и форм, на ощупь выбрал ничем не примечательный ключ и протянул Нефедьеву.

– Сами извольте, ваш бродь, – по горькому опыту Прокопий знал: случись что, кто будет виноват? Дворник. Вот пусть господа своими ручками и постараются.

– У вас запасные ключи от всех особняков на Большой Молчановке? – спросил Пушкин.

– Куда от всех… Только с моих домов…

– Зачем же дверь Терновской топором вскрывали?

– А я что? – сказал Прокопий. – Мне господин Трашантый приказал: дескать, тащи топор, ломать будем… Мне какое дело, притащил… Они и ломали…

Трашантый сделал удивленное лицо, будто впервые слышал. А пристав вырвал у дворника связку. Чтобы не объявилась еще какая-нибудь глупость помощника… В полицейской службе всякое может быть. Открыв замок, Нефедьев предоставил чиновнику сыска войти первому. И получить на голову возможные последствия. Сам он предпочел оставаться на крыльце.

Войти Пушкин не испугался. Только скрылся в прихожей, – пристав нарочно шаги слушал и не подглядывал, – как сразу вернулся.

– Игорь Львович, прошу за мной…

Нефедьеву ничего не оставалось, как последовать за сыском.

В гостиной Веры Васильевны мало что изменилось. Стол был на месте, а на нем чашка с блюдцем и одинокое блюдце, вазочки с вареньем и самовар на полведра с заварочным чайником. Стулья, казалось, не сдвинуты. Даже Вера Васильевна была в доме. Она лежала чуть поодаль от стола, на краю ковра, согнувшись. Руки ее были раскинуты, будто не ждала гостей и теперь смущалась внезапным визитом.

Пристав остановился над ней, нагнув голову к плечу.

– От ведь несчастье, – сказал он, впрочем, не слишком печально. Скорее уверенно. И было отчего. На виске Живокини виднелось бурое пятнышко с дырочкой, из которой стекла тонкая струйка и засохла лужицей. В правой ладони лежал крохотный револьвер, похожий на игрушку. Рукоятка в форме груши отделана перламутром, на крохотном стволе – затейливая гравировка из цветочного орнамента. Боек по форме изящного лепестка с прожилками. Чтобы изготовить такую дамскую игрушку, требовалось незаурядное мастерство оружейника. Почти ювелира.

Присев на корточки, Пушкин двумя пальцами забрал из ладони пистоль и понюхал дуло.

– Вот-вот, пахнет порохом, Алексей Сергеевич… Нет сомнений, из него бедная Живокини себя жизни лишила, – сказал пристав.

Трашантый, державшийся у двери, полностью был согласен. Прочь сомнения.

Не ответив, Пушкин вернул оружие туда, где лежало.

С крыльца, где дежурил городовой, долетел строгий голос, который требовал немедленно пропустить. Извинившись, Пушкин вышел.

Мадам Львова, имея опыт борьбы с городовыми, готовилась к новому поединку. Пришлось взять под руку и чуть ли не силой отвести ее подальше. Она с гневом выдернула руку.

– Алексей, что это значит?

Когда тетушка называла по имени, это означало, что она рассержена до крайности. А точнее – сверх крайности.

– Тетя, вам необходимо сейчас уехать, – ответил он мирно.

– Уехать? Да что это все взялись мной командовать… Старуха Медгурст опять напилась снотворного, будто ей ночи мало, родной племянник снова гонит… Что там у Веры случилось?

– Госпожа Живокини умерла, – ответил Пушкин, чтобы не вдаваться в подробности, которые не изучил.

Агата Кристофоровна взглянула так, что будь племянник изо льда – растаял бы.

– Ты шутишь?

– К сожалению, нет. Она мертва.

Тетушка сделала резкое движение, чтобы прорваться, но была поймана. Держали ее крепко.

– Пусти меня немедленно, хочу взглянуть… Вера моя подруга…

– Проводится полицейский досмотр места преступления…

Мысль простая и ясная посетила Агату Кристофоровну.

– Так Веру… – трудное слово она не произнесла.

Пушкин имел право только кивнуть.

– Тетя, уезжайте… Вам здесь нельзя… Прошу вас, найдите мадемуазель Агату Керн и держите при себе… Прошу вас… И не заглядывайте в окна, все равно ничего не увидите… Будьте благоразумны…

Когда племянник просил таким тоном, тетушка не могла устоять. Она легонько пожала его локоть и торопливо вышла на улицу.

…Трашантый уже деловито составляя протокол. Пристав прохаживался по дому и рассматривал фотографии, на которых изображен был молодой офицер.

– Ну что, Алексей Сергеевич, дело печальное, но простое, – сказал он. – Жаль, что мадам Живокини решила свести счеты с жизнью… А ведь еще не старуха…

Пушкин попросил разрешения осмотреть дом. Ему позволили делать что душе угодно. Нефедьев был уверен, что тут уж комар носа не подточит. Пока чиновник сыска пропадал в других комнатах, в которые пристав не счел нужным заглянуть, он вполголоса обменивался с помощником мнением о том, что некоторые господа так и норовят загребать жар чужими руками. С чем Трашантый был целиком согласен.

Вернулся чиновник сыска с чашкой в одной руке и большим, если не сказать огромным, ридикюлем в другой.

– Нечто ценное? – спросил Нефедьев, оглянувшись на Трашантого. Помощник поддержал шутку. Ну еще бы: вечно сыск всяческой ерундой озабочен.

– Чашка на кухонном столе, ридикюль лежал на кровати Живокини, – ответил Пушкин.

– Бесценные наблюдения, – согласился пристав. Трашантый, не скрываясь, хмыкнул. – Для чего они вам?

– Вчера вечером у Живокини был гость. Который скрылся в комнатах при моем появлении. Успел забрать верхнюю одежду, обувь и даже чашку. Забыл про блюдце. Чашка оказалась на кухне, блюдце, как видите, на столе…

Все это казалось такими пустяками. Если не выдумкой. Мало ли какой гость не желал афишировать свои отношения с одинокой вдовой: яснее ясного… Или сама Вера Васильевна не хотела это раскрывать. Женщина. Одним словом…

– И что с того? – спросил Нефедьев.

– После моего ухода госпожа Живокини погасила свет, изображая, что легла спать.

Все было очевидно. Очевиднее некуда: погасили свет.

– Да неужели, – только сказал пристав, делая более чем откровенный намек. Трашантый его прекрасно понял.

– В десять вечера Живокини вышла из дома, чтобы поехать на рулетку.

– Вам откуда известно?

– Стоял на той стороне улицы, пока окончательно не замерз, – ответил Пушкин, чтобы не выдавать своего свидетеля. Чашку он поставил на стол. Трашантый тут же отодвинул ее локтем подальше от себя.

– И охота вам так убиваться: в мороз филерить…

– Силы подвели. Иначе могло закончиться по-другому…

– Да что по-другому?! – не выдержал пристав. Он уже чувствовал, что дело пытаются склонить совсем не туда.

– Госпожа Живокини на рулетке крупно выиграла.

– Неужели? Тысячу рублей, что ли?

– Двести тридцать восемь тысяч, – каждое слово Пушкин проговорил, как вколачивал гвозди.

Трашантый издал звук, будто в него в самом деле воткнули гвоздь, а он и лопнул. Нефедьев был более крепок. Хотя и готов был лопнуть. От досады. Опять выигрыш…

– Подумать только, – проговорил он. – Такая удача.

– Столько денег составляют крупную кучу ассигнаций. Денег в доме нет. Зато есть труп, с выстрелом в висок.

Тут уж пристав возмутился.

– Вера Васильевна застрелилась. Это самоубийство. Очевидно!

– Улики вас убедили, Игорь Львович. Меня – нет, – ответил Пушкин. Он так и держал ридикюль.

– Почему же? С чего взяли?

– Факты…

– Да какие могут быть факты? – сорвался Нефедьев.

– Расположение пистоля. Оружие положили в ладонь после того, как Живокини упала. Иначе палец застрял бы в кольце курка… Свечи погашены, дверь закрыта…

К подобному повороту пристав подготовился.

– Отвечу на ваши факты. Свечи погасила сама Живокини, в темноте женщине стреляться не так страшно. И дверь заперла… – и тут Нефедьев, как фокусник, достал дверной ключ. – Поручик Трашантый на столе нашел, под самоваром… Никаких тайн… Самоубийство…

– Хотите сказать, что Вера Васильевна выиграла состояние, помутилась разумом и решила покончить с собой. Хотя еще вчера строила планы женить сына. Так спешила, что не оставила предсмертной записки.

Слаженное и такое простое дело опять рассыпалось в пыль. Одни неприятности от сыска! Вон, кажется, Трашантый уже в сомнениях. Хоть и делает вид… И тут пристав уперся:

– Голые домыслы, господин Пушкин. Факты таковы: выстрел в висок и револьвер в руке самоубийцы…

– А выигрыш она в снегу зарыла?

– По дороге обронила, – огрызнулся пристав. Ему вконец надоело, что чиновник сыска вешает на участок еще одно убийство. Терновской достаточно. Там дал слабину, в другой раз не позволит.

Спор мог зайти далеко, но тут из прихожей донеслись голоса. Кто-то опять ругался с городовым. Неужели тетушка вернулась? Пушкин оставил пристава медленно закипать и вышел из гостиной.

С высоты крыльца Ерохин требовал удалиться, грозя последствиями. У первой ступеньки, не боясь последствий, стоял Фудель. Заметив Пушкина, молодой человек не испугался, не побежал, а отдал поклон.

– Господин полицейский, что за глупости! – заявил он. – Почему меня не пускают к тетушке?

8

Агата поняла, что очутилась в мешке. В самом настоящем холщовом мешке. Она не стала тратить силы, чтобы кричать и брыкаться: толку никакого, раз чутье и сердце не упредили, что попадет в западню. Расслабилась и поддалась чужой воле. Чему похитители были рады. Ее посадили на диванчик пролетки. Рядом был кто-то, кто придерживал крепким обхватом со спины. Агата угадала, что другой похититель сидел напротив, на откидном сиденье за извозчиком.

– К Тверскому полицейскому дому, – крикнул он.

Пролетка затряслась. Агата нашла дырочку покрупнее, в которую узнала улицу. Ехали в самом деле по Тверской.

Полицейский дом Тверской части и 2-го участка, огромный, двухэтажный, с пятью колонами и будкой часового, выходил лицом на Тверскую площадь. От «Лоскутной» даже тихим шагом – три минуты. Агата считала про себя секунды. И точно, когда дошла до ста пятнадцати, пролетка повернула направо и встала. Ее, как пушинку, подхватили на руки и понесли. Агата, конечно, не возражала, когда мужчины носили ее на руках. Но только не в полицию и без мешка на голове. Кто-то сильный не опустил на землю, а занес в приемное отделение. Агата ощутила хорошо знакомый запах кожи, обуви, уличной грязи, перегара и чего-то, о чем подумать мерзко.

– Куда несть? – услышала она над головой.

– В кабинет к приставу. Тут оформлять не будем…

Лежа на чьих-то руках, Агата считала ступеньки. На всякий случай. На двенадцатой тот, кто ее нес, пошел ровно. Хлопнула дверь, и она поняла, что оказалась в кабинете.

– Вот, Сергей Николаевич, презент вам доставили, – сказал знакомый голос.

– А, благодарю, Леонид Андреевич. Что за презент?

– Извольте видеть, это наш добрый помощник и заодно пострадавший, купец из Смоленска Иков Фадей Никанорович… В руках у него мешок. А в мешке барышня-воровка, что обманом выиграла у него тысячу рублей…

– Ну, господа, это правда презент. Кто такая?

– Вы уж сами разберетесь, а мне пора, – сказал знакомый голос. Агата услышала быстрые шаги и хлопок двери.

– Ставьте задержанную, господин Иков.

Агата мягко опустилась на ноги.

– Покажите красотку…

Мешок слетел, больно дернув волосы и задев шапочку. Агата стерпела, гордо глядя на незнакомого полицейского с погонами ротмистра.

– Ох, и правда красавица, – сказал пристав Ермолов. – Ты кто такая будешь?

– Извольте не тыкать, господин пристав, – ответила Агата со всем ледяным бешенством, какое накопила. – Я вам не уличная девка…

Ермолов в некотором удивлении глянул на купца: дескать, это и есть сюрприз? Иков только ухмыльнулся:

– Мадемуазель Бланш себя называет. Прилипла в ресторане «Лоскутной», уломала ехать на рулетку, а там обокрала на тысячу.

– Это ложь, господин пристав. Готова дать лично вам необходимые разъяснения.

Пристав прекрасно знал, что обычные воровки так себя не ведут. Не хватает у них наглости. Чего доброго, перестарались и схватили не ту, что следует. Ермолов распорядился просто: купцу идти в приемную часть и писать подробную жалобу. А строптивую мадемуазель пока запереть в общем загоне. После разберутся.

И это Агата стерпела. Полицейский исправник отвел к загородке из стальных прутьев, за которой находились девицы затрапезного вида. Две лежали на лавке, мертвецки пьяные. Сидевшая между ними подняла голову и улыбнулась щербатым ртом.

– Ты кто же такая, краля, будешь? Заходи, садись, подруга…

Агата не воспользовалась гостеприимством. Как только исправник отошел, вынула из-под шляпки заколку и вставила в прорезь замка с наружной стороны. Замок был таким дряхлым и ржавым, что открыть его хватило пары движений. Как ни в чем не бывало Агата вернула заколку волосам, вышла из клетки, не торопясь захлопнула за собой дверь и пошла к приемному отделению, до которого вел недлинный коридор.

Купец Иков писал, старательно выводя буквы. Грамоте был не сильно обучен. Исправник болтал с дежурным чиновником. Городовые, вернувшиеся со смены, распахивали шинели и грелись у печки. Никто не обратил внимания на даму, которая не спеша прошла по отделению. Только исправник глянул ей вслед. В фигуре было нечто знакомое, но разве может арестованная вот так сразу выйти? Он только разглядывал приятные женские формы.

На прощанье Агата не стала кланяться. Хотя ей очень хотелось сделать что-то такое дерзкое. Она взялась за ручку двери и потянула не себя.

Иков поднял глаза, когда Агата переступила порог.

– Эй! – вскрикнул он, сразу узнав барышню, покидавшую участок. – Что смотрите?

Исправник и дежурный чиновник непонимающе уставились на него.

– Воровка убегла! – закричал Иков, вскакивая. – Мы поймали, а вы прошляпили! Держи ее! – и, не дожидаясь подмоги, бросился в погоню.

9

Фудель упирался, не желая уходить. Пушкин чуть не силой вывел его за ворота и отвел подальше от окон. Чтобы пристав не смог заметить. Или любопытная мадам Медгурст. Если снотворное не подействовало.

– Что это значит, господин полицейский? – спросил Фудель, освобождая локоть.

– Не исполнили обещание, не зашли ко мне в сыск, – сказал Пушкин.

Юноша поморщился.

– Приношу свои извинения. Был занят наследством. Поэтому меня надо хватать?

– Вы не арестованы и не задержаны. Зачем пришли к Живокини?

– Сугубо по личному делу.

– Решили проведать тетушку с утра пораньше?

– Вера Васильевна меня пригласила! – с вызовом бросил Фудель. – Этого достаточно?

Ему очень хотелось отделаться от навязчивого полицейского, но деваться было некуда: сугробы и соседний дом преграждали путь.

– Живокини пригласила вас вчера поздно ночью?

Нельзя было ожидать такой осведомленности от полиции.

– Ну да… Вы правы… Сказала, чтоб заглянул, – смущаясь, ответил Фудель.

– Вчера дала денег?

– Откуда вы… – спохватился он, но было поздно, пришлось договаривать: – Да, немного.

– Сколько?

Какие все-таки бестактные люди служат в полиции. Так и норовят заглянуть в чужой кошелек.

– Двести рублей, – пробормотал Фудель.

– Купюры новые или мятые?

– Новые… Но откуда вы…

– Вера Васильевна протянула их вам или просунула в щель между дверью и косяком?

Что тут сказать? Недаром говорят, что у полиции везде глаза и уши. Фудель окончательно растерялся.

– Просунула… Но как…

– Мадам Живокини сама разговаривала с вами через дверь?

– А кто же еще?!

– Узнали ее голос?

– Это моя тетушка!

– Когда бывали у нее последний раз?

Чтобы не соврать, Фудель старательно вспомнил.

– На Рождество заехал Анну Васильевну поздравить, ну и к ней заглянул…

– То есть неделю назад?

– Ну почти… На прошлое Рождество…

– Вы видели, как Вера Васильевна выиграла на рулетке?

– Видел, – выдохнул Фудель. – Что-то невероятное… Никогда не знал, что тетушка Вера играет. Но как! Волшебство! Фантастика! В четыре удара взять невозможную сумму.

– Она играла, как мадам Терновская?

– Нет, на zero не ставила… Безо всякой системы, как будто точно знала, когда надо ставить… Невероятно… Так вы позволите сделать ей визит?

Или Фудель настолько глуп, или наивен. Что, в общем-то, тоже не добродетель. Или мастерски притворяется.

– Живокини ушла с выигрышем?

– Уехала на пролетке… Деньги завернула в платок. – Фудель показал, как это происходило. – Сдернула с плеч, насыпала, связала концы и побежала с узелком…

– Платок тот же, в котором Вера Васильевна была на оглашении завещания?

– Именно тот… Светлый, с бутонами… Немодный, старит ее ужасно…

Пора было явить ридикюль, который прятался за спиной.

– Разве не в этом она принесла деньги с рулетки? – спросил Пушкин.

Фудель сощурился, как полагается модному юноше разглядывать ветхий ридикюль.

– О нет, в платке… Позвольте, я узнаю эту вещь… Это же ридикюль Анны Васильевны… Она набивала эту ужасную сумку, словно бочку с огурцами.

У юного денди были смутные представления, как солят огурцы.

– Все же позвольте навестить Веру Васильевну. – Он показал, что хочет протиснуться между Пушкиным и сугробом. – Для меня и сто рублей не лишние.

– Откуда у господина Лабушева деньги, чтобы ставить два вечера на рулетке?

Удивляться Фудель «натурально устал», как было модно выражаться.

– Наш милейший Петр Ильич заложил брильянтовые запонки… И распрощался с ними навсегда! Так вы позволите…

– А у вас откуда средства на рулетку?

– Одалживаю у друзей… Кредит мой закрылся… Позвольте навестить тетушку…

– Госпожа Живокини сегодня ночью умерла, в дом нельзя, – сказал Пушкин. – Прошу вас сегодня прибыть в 1-й участок Арбатской части и дать показания о вашем ночном визите. Более не задерживаю…

Пушкин развернулся и пошел в дом, оставив Фуделя в сугробах.

Трашантый дописал протокол и закрыл папку. Пристав дал себе слово быть любезным с чиновником сыска. Но как сдержаться, когда господин этот вошел и стал рыскать по гостиной, потом исчез в комнатах и не вернулся, пока там все не обшарил. Поборов себя, пристав был любезен.

– Что-то пропало? – спросил он дружелюбно.

– Платок Веры Васильевны.

– В прихожей висит. Не заметили?

– Заметил. Не тот…

– А какой вам нужен?

– Светлый в ярко-алых бутонах.

– Простите, зачем вам какой-то дамский платок?

– В нем были деньги, – ответил Пушкин, озираясь.

Нефедьев не мог понять: над ним издеваются или он в самом деле чего-то не понимает?

– Алексей Сергеевич, дорогой, ну давайте будем разумны, – постарался он разрядить напряженность. – Согласитесь с очевидным: Живокини совершила самоубийство. Хорошо?

Ответа не было. Пауза затягивалась. Пристав не привык, чтобы таким манером отталкивали руку дружбы, которую он протягивает.

Пушкин положил ридикюль на стол перед Трашантым.

– Никодим Михеевич, занесите эту вещь в протокол…

Помощник глянул на Нефедьева и получил одобрительный кивок: что угодно, лишь бы отвязался. Пристав был сама любезность:

– Так что – найдем понимание в простейшем вопросе?

– Прошу, чтобы доктор Преображенский срочно извлек пулю из виска убитой и сравнил с той, что хранится у него в спичечном коробке, – ответил Пушкин и добавил: – А там посмотрим, как решить задачу.

Пристав так и не понял: это согласие или новая хитрость?

10

На открытом пространстве не скрыться. Тверскую площадь, на которую выходил полицейский дом, Агата пробежала так быстро, что чудом не поскользнулась. Грузные мужчины не были столь проворны. Исправник, два городовых во главе с купцом Иковым берегли себя и проклинали дворников, которые не посыпали площадь песком. Погоня отстала уже на десяток шагов. Агата свернула налево, на Тверскую. Тут бежать нельзя, иначе первый же прохожий вцепится или подставит подножку. Она стала быстро маневрировать в толпе, нагибая голову, чтобы шляпка потерялась.

Иков с исправником выскочили на Тверскую и не заметили беглянку.

– Свисти, ваше благородие! – сказал купец.

Исправник в ответ выругался.

– Куда свистеть, кого ловить, постовых только зазря дергать… Не уйдет! – И он бросился в толпу.

Петляя, Агата сумела оторваться. Она свернула с Тверской налево, в Камергерский переулок. Здесь прохожих было куда меньше. Медлить нельзя. Она не бежала, но торопилась так, что на нее оглядывались. Добралась до Большой Дмитровки, свернула не направо, в сторону гостиницы «Лоскутная», а налево, обратно к полицейскому дому.

Исправник с городовыми выбежали на тот же угол, не зная, куда двигать.

– Ты давай к гостинице, а мне оставь одного служивого, и мы в другую сторону махнем, – предложил Иков.

Спорить было некогда. Исправник отправился вниз по Большой Дмитровке, а купец с городовым побежали в противоположную сторону.

Между тем Агата уже добралась до Космодамианского переулка, на который выходил полицейский дом, и скорым шагом прошла мимо того места, где ее заперли в клетку. Она перебежала Тверскую у дома генерал-губернатора, миновала парадный вход и свернула в Большой Чернышевский переулок.

Иков с городовым еще на той стороне Тверской заметили ее шубку и шляпку.

– Ну, служивый, поднажми, с меня причитается, – с этими словами Иков бросился чуть ли не под колеса пролеток. Городовой рванул следом.

К долгому бегу Агата не привыкла. Запыхалась, наглоталась морозного воздуха, сильно устала. И замедлила шаг. Но, оглянувшись, заметила бегущих за ней купца с городовым. Гонка началась сначала. До угла было далеко. Подхватив юбку и уже не думая о прохожих, Агата побежала из последних сил. Она свернула в Малый Чернышевский переулок, перебежала Леонтьевский, выскочила в Малый Гнездниковский и бросилась прямиком к спасительному убежищу.

Купец с городовым появились в переулке, когда за Агатой захлопнулась дверь. Иков огляделся. Вроде бы деваться мерзавке некуда. Но ее нигде не видно. Впереди казенное здание в три этажа, Икову знакомое. Не побежит же она спасаться в канцелярию обер-полицмейстера, а тем более в сыскную полицию. Такое и представить невозможно.

– Давай вперед! – приказал Иков и первым побежал в Большой Гнездниковский переулок, выходивший на Тверскую. Наверняка девка туда направилась…

Не помня себя, Агата взбежала на третий этаж и оказалась в приемном отделении. При ее появлении Лелюхин изобразил радостную мину, а Кирьяков опустил взгляд в бумаги. Агату уже ничто не могло остановить. Не уняв дыхание, она подошла к столу чиновника.

– Господин Кирьяков, извольте встать… Перед дамой…

Застенчиво улыбаясь, Кирьяков привстал согбенный, держась за край стола. Будто могло снести ветром.

От души размахнувшись, Агата влепила ему такую звонкую пощечину, что Лелюхин охнул, а Эфенбах выглянул из кабинета.

– Вам должно быть стыдно, чиновник Кирьяков, – сказала она, помахивая, чтобы остудить отбитую ладошку. – Стыдно продаваться за купеческий обед. Я воровкой была, но собой не торговала… Чего и вам желаю…

Развернувшись, она приветливо улыбнулась Эфенбаху.

– Дорогой Михаил Аркадьевич, сегодня такое прекрасное утро!

Начальник сыска в этом сильно сомневался.

– Ах, плутовка-морковка, вы это каким же кульбитом эдак сподручились? – спросил он, указав на Кирьякова, который сжался комком.

– Не стоит вашего внимания, – ответила Агата, играя глазками. – Мелкие шалости.

Михаил Аркадьевич поманил ее к себе.

– Ну занеси мое слово в осознание: наживешь в нем врага смертоносного, – шепотом проговорил он и подмигнул.

– Ничего, как-нибудь переживу… А вам я могу быть чем-то полезной?

Помощь Эфенбаху ой как нужна была. Да только что может милое создание.

– Не с того плеча дрова рубить, с какого голову снести, – ответил он.

Народная мудрость была столь глубока, что Агата утонула в ней. Она оглянулась на приемную часть.

– А где Пушкин ваш? Опять спит?

Кулак Эфенбаха наглядно показал, где у него Пушкин.

– Только пусть явится, сокол быстроглядный! Уж перья-то ему наткём!

Угроза была слишком правдивой. Чутье ей подсказало. А сердце подтвердило.

– Хотите милую сплетню? – Агата была сама невинность. – Представьте, вчера на рулетке некая дама взяла и выиграла целую кучу денег… Что-то больше двухсот тысяч… если бы не видела собственными глазами – не поверила бы.

Вот теперь Михаил Аркадьевич проявил настоящий интерес.

– Кто такая? Откуда? С чем взялась?

Чтобы занять время, Агата подробно, как наблюдательная женщина, описала неизвестную ей даму. Не забыла отметить, что деньги та завернула в платок, а потом уехала на пролетке в неизвестном направлении. Только след простыл.

– Так оно вот куда выходит, – задумчиво протянул Эфенбах. Подробности сходились: крупье уже подробно рассказал, как выглядела победительница рулетки. Да только что в этом проку…

– Михаил Аркадьевич, не возражаете, если я воспользуюсь вашим гостеприимством и дождусь Пушкина? – выходить на улицу, где бродят страшный купец с городовым, Агате расхотелось.

– Чего уж там, сиди, пока сидится… – И Эфенбах вернулся к себе.

Подмигнув Лелюхину, Агата отодвинула стул и уселась за столом Пушкина. Как раз, чтоб взгляд прожигал спину Кирьякова. Прожигал до самой мелкой душонки его. Обиды Агата прощала, но забывать не умела. Всем мужчинам. Ну разве кроме одного-единственного…

11

Общежитие в Мерзляковском переулке предназначалось для барышень, которые хотели зарабатывать на жизнь своим трудом. Вместо привычной стези жены или матери, прачки или модистки, актрисы или певицы, бланкетки или воровки, они избрали путь учительниц словесности, математики, физики, истории, иностранных языков и гимнастики. О чем можно было только сожалеть. Народное просвещение – дело темное, предаваться ему могут исключительно бессребреники. Не говоря уже о тех, кого предстояло учить: гимназистах и прочих школярах… Конечно, дети – создания исключительно милые. Только по отдельности. А входить к ним в класс – как входить в клетку с бенгальскими тиграми. Того и гляди, разорвут на клочки. Как видно, барышни обладали исключительным мужеством или наивностью. Одно другого не исключает.

Пушкину указали комнату в конце коридора на третьем этаже. Он постучал резко и уверенно. Дверь распахнулась, как будто Рузо поджидала за ней. Глянув, она повернулась и пошла от порога. Как будто потеряла к пришедшему всякий интерес. Пушкин вошел и затворил за собой.

Комната была размером три шага в длину и два в ширину. Из мебели имелась металлическая кровать с казенным одеялом и сохнущими на спинке полотенцами, табурет, на котором стояли глиняный кувшин, полный воды, и оловянная кружка. Крохотная конторка, чтобы работать стоя, приткнулась к кровати. Кроме чернильницы и перьевой ручки, на ней помещались подсвечник на три свечи и стопка писем. Полки с книгами начинались от пола и упирались в потолок. Вся одежда Рузо висела на вешалке, прибитой к стене. Свет в комнату попадал из окна, на котором не было даже холщовой занавески.

Жила будущая учительница более чем скромно. Примерно так же, как прочие курсистки. Одно было странно: пол усеян листами, густо исписанными цифрами, формулами, графиками. Не обращая внимания на беспорядок, Рузо ходила прямо по записям. Она смотрела перед собой и быстро-быстро терла руки, будто не могла намылить как следует. Или согревалась. В комнате было так холодно, что изо рта шел пар. Пушкин не стал расстегивать пальто.

– Мадемуазель Рузо, напоминаю, что вы обязаны были явиться в сыск для дачи показаний, – сказал он.

Она не обратила внимания на слова, двигаясь почти по кругу.

– Да-да, обязана…

– Прошу вашего внимания, или отведу в участок…

Рузо замерла, обернулась и стала переступать с каблука на носок.

– Да-да, слушаю…

– Утром второго января вы пришли в дом мадам Терновской якобы продолжать секретарскую работу. И попытались скрыться от полиции. Дали объяснение, что боялись привлечения к ответственности за невозвращенный долг… На самом деле еще в ночь на первое января вы приходили к Терновской после выигрыша. Зашли к ней в дом?

– Не помню… Да… Нет, кажется, нет… Она не пустила… Сказала, в свое время… – отвечала она кому-то другому, не Пушкину, глядя на стену рядом с ним.

– В ночь со второго на третье января вы проникли в дом Терновской через кухонную дверь. У вас был запасной ключ, но вы скрыли это обстоятельство. В доме пробыли долго, пока я вас не спугнул. Рылись в записях, которые сами вели. Нашли в них нечто важное. После того как сбежали от меня, направились на Спиридоновскую улицу и проигрались на рулетке…

– Проиграла… Я проиграла… Все проиграла…

– Следовательно, не отрицаете эти факты. Где ключ от дома Терновской?

Сунув руку за пояс юбки, Рузо вытащила ключ, бросила на пол и прижала руки к груди, будто обожглась. Пушкин нагнулся и поднял. По виду как раз подходящий для кухонной двери.

– Благодарю… Где взяли лыжи, чтобы пройти по снегу?

– Там… – она мотнула головой, не разжимая рук. – В коридоре… Чьи-то… Не знаю…

– Вчера вечером снова были на рулетке. Видели, как мадам Живокини выиграла значительную сумму. После чего отправились к ней домой. Что вы хотели получить от нее? Денег?

Рузо засмеялась в голос.

– Деньги! Кому нужны деньги… Разве утопить их в проруби… Или сжечь в печи… Деньги ничто, загадка – всё!

– Какая загадка? – невольно спросил Пушкин.

Его не удостоили и взглядом.

– Вам не понять…

– Как будет угодно. Тогда поясните, куда вы дели деньги после убийства Анны Васильевны Терновской…

Барышня резко присела, отбросила несколько листов, подняла один и развернула.

– Видели это?

Живописью, особенно старой, Пушкин не увлекался. Как образованный человек он не мог не знать гравюры Дюрера «Меланхолия». На ней печальный ангел, уставший от трудов, задумался о чем-то важном, опершись щекой на руку. Задумчивый и строгий взгляд его обращен куда-то вдаль. В руке его циркуль. Позади него два обтесанных камня, за которыми виднеется море, восходящее солнце и радуга. Лестница опирается на строение, похожее на башенку. На ней подвешены простые весы, песочные часы и небольшой колокол с веревкой. Рядом с ними уселся ангелочек, тоже уставший. В ногах ангела свернулась клубком собака. Рядом с ней каменный шар и брошенный рубанок. Много мелких деталей и предметов.

Пушкин не стал отвечать, ожидая, что случится дальше. Рузо ткнула в башенку.

– Знаете, что это?

Ее палец указывал на квадрат, размещенный за ангелом-тружеником на башенке. Квадрат состоял из шестнадцати меньших квадратов, в каждый из которых вписана цифра. В древности он назывался «магическим». Потому что сумма чисел по всем горизонталям, вертикалям и двум диагоналям квадрата равна 34. Тройка считалась символом божественной троичности, четверка – четыре основания материи и крест. В сумме три и четыре дают семь. То есть одну их важнейших магических цифр, за которой множество значений. От семи смертных грехов до семи кругов ада. И так далее.

– Здесь кроется все… – проговорила она шепотом. – Помните расположение цифр на цилиндре рулетки?

Он не помнил, но уже знал, что будет дальше. Встав коленями на бумаги, Рузо пошарила и нашла лист, на котором от руки был срисован квадрат с гравюры:

– Видите, это цифры магического квадрата… А теперь сморите… – Она подняла другой рисунок: ровно выведенного круга, поделенного на тридцать семь сегментов с черными и красными цифрами. – Это цилиндр рулетки… Сейчас покажу вам связь между квадратом и кругом… Разделим круг пополам мысленной линией между 26 и zero наверху и 5 и 10 внизу. Получаем два равных полукружия… Теперь обращаемся к магическому квадрату. Верхний правый сегмент, цифры: 2, 13, 11, 8. Смотрите: все эти цифры на колесе – черные. Берем нижний правый, цифры: 7, 12, 14, 1 – на колесе они только красные. Переходим в левый верхний: одна черная цифра – 10, другие красные. Опускаем ниже: одна красная цифра – 9, три черные цифры… Что это такое? Справа – гармония и симметрия. Слава – смешение и хаос… Что в сумме? Непредсказуемое выпадение ряда цифр… Если не узнать секрет, который у всех на виду… Мы разделили колесо пополам… А теперь смотрите: в левой его части будут только красные цифры квадрата. В правой – только черные! Вы понимаете? – Глаза ее лихорадочно блестели, руки мелко тряслись. – Вы понимаете? Здесь секрет, шифр, код… Где же zero, спросите вы… Смотрите…

Она отбросила листки с квадратом и кругом, ткнув пальцем в язык колокола на гравюре.

– Вот вам zero!

Действительно, нечто похожее можно увидеть. При желании.

– Но это далеко не все! – Она вскочила, не выпуская гравюру. – Куда указывает крыло ангела? На границу между «14» и «1». Сколько цифр между этими двумя? Ровно двенадцать. А сколько квадратов с цифрами на игровом столе рулетке? Тоже двенадцать! Вот вам взаимодействие гармонии и хаоса… Порядок – в хаосе, хаос – в порядке… Все едино… О, как мудр был создатель рулетки. Он знал и математику, и средневековую магию… Что одно и то же… Он шел от гравюры Дюрера… Который был посвящен в великие тайны… Но это только начало… Если провести по квадрату мысленные линии в порядке расположения цифр на рулетке, то в красных цифрах получим восьмерку, символ бесконечности… – она провела пальцем зигзаг, – а в черных цифрах – символ кадуцея Гермеса, магический жезл! В одном рисунке соединение бесконечности и богатства! Красная бесконечность как огонь сотворения мира и черное богатство как чернь человеческих помыслов… Понимаете, что такое рулетка?!

Гравюра упала, вместо нее Рузо подняла рисунок с кругом рулетки.

– Теперь сделаем так: присвоим цифрам, которые есть в квадрате, единицу. А тем, что в квадрате нет – ноль… Какой ряд мы получим из левого полукружия с красными цифрами? Вот какой: 0-1-0-1-0-1-0-0-0-1-0-1-0-1-0-1-0-1… Видите, какая ритмическая гармония?! А что же в левом сегменте, с черными цифрами? Не меньшая гармония: 0-1-0-1-0-1-0-0-0-1-0-1-0-1-0-0-0-1… Что будет, если соединить обе половины? Получится ритм: три смены 0 и 1, далее одна смена из трех нулей, далее пять пар 0 и 1, потом снова смена из трех нулей, далее смена из трех единиц и двух нулей, снова три нуля, и завершает три пары 1 и 0… Что это значит? Качание маятника! Рулетка – это маятник цифр! Выпадают случайно-закономерные цифры, включая zero! Как вращается маятник? Описывает восьмерку! Так и должны выпадать цифры… Но кадуцей вносит в восьмерку хаос, неопределенность… И надо поймать его на этом…

Водопад цифр не произвел впечатления. Выводы были элементарны, как примеры из «Математических развлечений» Эдмона Люкаса. Как раз для школьной учительницы… От научного безумия хотелось ожидать большего.

– У вас ошибка, – сказал Пушкин.

Кажется, только теперь Рузо заметила, что в комнате не одна.

– Где ошибка? – спросила она, глядя ему в лицо.

– На стыке двух цифровых рядов правой и левой половины рулетки. В этой точке единиц ритм «0-1» становится «1-1». Это очевидно, Рузо…

Она стала водить пальцем по кругу, губы шевелились. И вдруг разорвала безвинную бумагу, стала топтать обрывки, пританцовывая:

– Проклятие… Нарушение ритма… Но ничего, я близка к разгадке… Я взломаю этот шифр… Хаос в порядке, порядок в хаосе…

Даже терпению чиновника сыска бывает предел. Пушкин шагнул к табурету, взял кувшин и плеснул содержимое в лицо учительницы. Рузо охнула и замерла. Вода стекала на блузку, но глаза ее приобрели осмысленное выражение.

– Что вы сделали?

– Привел вас в чувство. – Пушкин вернул кувшин на табурет и протянул ей полотенце. Рузо механически провела им по глазам, скомкала и бросила.

– Простите… Я бывает, увлекаюсь… Как вы узнали, что я пробралась ночью к Терновской? Ну и прочее…

Подобные вопросы можно оставить без внимания. Но в данном случае полезно чуть-чуть приоткрыть карты.

– В дом мог проникнуть только тот, у кого был запасной ключ. Это первая точка. Вора интересовали только бумаги Терновской. Это вторая точка. Пройти на лыжах могла придумать женщина: пробираться в юбке по снегу тяжело. Третья точка. Ну и ваше появление на рулетке поздно вечером. Четвертая точка. Проводим через них векторы, получаем Ольгу Рузо… Аналогичным образом получаем ваш визит к Живокини…

Она взглянула с некоторым уважением.

– Бывший математик?

– Бывших математиков не бывает, – ответил он. Порой людям нужны сложные объяснения. Им трудно поверить, что какая-то старуха, страдающая бессонницей, видела их в окно. Рузо об этом лучше не догадываться.

– Неужели вам как математику не хочется разгадать секрет рулетки? – спросила Рузо.

– Чтобы закрыть тему, – сказал Пушкин. – Теория вероятности не позволяет вывести закономерность выпадения даже тридцати семи цифр… Вам это известно. Зря потратили свое время и деньги Терновской, собирая статистику рулеток. Статистика есть, а номера выпадают случайно…

– Но она выиграла! – закричала Рузо. – Узнала секрет рулетки!

– Эти записи вы искали в ее бумагах?

– Да, и нашла… Но что-то оказалось неверным…

– Неизвестная записка?

– Клочок бумаги… Как для памяти, Терновская сама записала… Воткнула среди бумаг по акциям…

Пушкин протянул ладонь:

– Прошу показать записку…

Рузо поежилась.

– Выбросила после проигрыша… Какой в ней толк…

Даже если барышня врала, найти записку в таком хаосе непросто: требуется сначала навести порядок.

– Может, Терновская в сейфе прятала полную запись?

– У нее нет сейфа, – ответила Рузо. – Она бы рассказала… Или я бы увидела.

Занятая бумагами и расчетами секретарь даже не догадалась сдвинуть конторский столик с этажеркой. Все, что не касалось расчетов, ее попросту не интересовало. Подход математика…

– Подведем итог вашим штудиям, – сказал Пушкин. – Мадам Терновская каким-то образом нашла секрет рулетки…

– Анна Васильевна хитрая, рылась в записях, что я оставила у нее… Заметила то, что я проглядела… Ловкая была старуха…

– За это вы ее и убили.

Барышня не выразила испуга и не бросилась бежать.

– Какая глупость, – мирно сказала она. – Зачем убивать, не получив секрета? Анна Васильевна меня и в дом не пустила. Я умоляла ее назвать принцип, а она прогнала меня…

– Вера Васильевна тоже прогнала?

– Нет… Обещала прийти сегодня и все рассказать… Жду ее с минуты на минуту…

– Мадам Живокини не придет, – сказал Пушкин, наблюдая за выражением ее лица.

– Не может быть… Вера Васильевна сдержит слово…

– Сегодня ночью умерла. После того, как вы стояли у нее под дверью. Или вошли?

Рузо повела себя чрезвычайно странно: подошла к кровати и легла, вытянув ноги и скрестив руки. Как покойница в гробу.

– Конец… – глухо проговорили она. – Секрет утерян… Терновская передала секрет сестре, та использовала раз и умерла… Я не смогу его разгадать… Это конец…

И она закрыла глаза.

Было так тихо, будто учительница в самом деле умерла вот так запросто.

– Зачем вам тайна рулетки? – спросил Пушкин. – Сколько хотите заработать?

– Мне не нужны деньги, – ответила она, не открывая глаз. – Я мечтала решить великую математическую загадку веков… Чтобы прославиться, как Софья Ковалевская… Уходите… Оставьте меня…

На всякий случай Пушкин прошелся по комнате. Под ногами листы шуршали, как листья. Он осмотрел книжные полки, перебрал несколько писем из стопки и даже заглянул в ящик конторки. Рузо не реагировала и не открыла глаз.

– Мадемуазель Рузо, с сего дня вам воспрещается покидать Москву без разрешения полиции, – сказал Пушкин.

Даже ресница не дрогнула, она лежала неподвижно, как мумия. Что бывает у слишком впечатлительных натур после всплеска эмоций.

Пушкин бережно прикрыл за собой дверь.

12

Лучше умереть, чем бояться. Катя Гузова поняла, что больше не вытерпит. Стерев помаду с губ и чернь с бровей, оделась по-простому, чтобы сберечь дорогое платье, если будут бить в кровь, и отправилась на Лубянку.

Было далеко за полдень. В трактире народу оказалось не много. Половой глянул на Катю и мотнул головой в дальний угол. Меток привычек не менял. Собрав последние силы, Катя подошла к столу, за которым хозяин ее жизни лениво жевал вяленого снетка. Очень уважал Меток эту рыбешку.

– Куда пропала?

Катя стянула платок с бедовой своей головушки.

– Плохо дело… – только сказала она.

Меток сплюнул на пол.

– Не тяни. По делу говори. Некогда мне с тобой лясы точить.

Такая обида накатила, такая несправедливость кругом, что хоть руки на себя наложи. Катю прорвало. Заливаясь слезами, смахивая сопли, охая, она жалобно рассказывала, какая гадина оказалась баронесса. Уж она и умасливала ее, и уламывала – ни в какую не согласилась. Только обидела да угрожала…

Излияния Меток слушал равнодушно, цыкнул на ревущую бабу.

– Дура, ты, Катька, непутевая. Ничего поручить нельзя. Не нашла подход к мадам. Эх, такой шанс загубила… Одно в тебе умение: пьяных до бесчувствия купцов обирать… Дура и есть…

Уголком платка Катя утерла лицо.

– Я-то, может, и дура, а баронесса твоя распрекрасная – подлипало[41].

Тут Меток не стерпел, двинул ей легонько в ухо, чтобы в разум пришла.

– Ты говори, да не заговаривайся. Шалава… На кого смеешь наговаривать? Ты ногтя ее не стоишь, дрянь!

Кровь, что из уха потекла, Катя платком многострадальным стерла.

– Обидел меня зазря, – сказала она. – А того не знаешь, что майдан[42] в Глинищевском переулке по ее наговору накрыли.

Сгреб ее за воротник Меток так, что придушил. Катя захрипела, стала отдирать его руки. Но куда с такой силой совладать…

– Отпусти… Правду говорю… Задушишь… – Она уже хрипела.

Меток разжал хватку.

– Говори, – приказал он. – Соврешь – тут порешу.

Что не было пустой угрозой. Трактир Мясоедова хранил кое-какие тайны. Особенно в подвале…

Зачем ей врать, только правда чистая… Отдышавшись, Катя стала рассказывать, что предложила баронессе самое что ни на есть лучшее: водить купцов на карты. И процент обещала – треть. От своих не пожалела. Та в отказ пошла, да еще и гуртов[43] натравила на майдан. Только ей про Глинищевский рассказала. Точно она, больше некому.

Мысль Меток думал тяжкую. Не такая слава у баронессы была. Хоть в мир воровской не входила, но и предавать не могла. И вдруг – такое. Одних убытков сколько… Что же, переметнулась, выходит… Девка не врет, уж это отличить сумеет.

– Вот оно как завернуло… – Меток подвинул Кате кружку пива. Та жадно припала. Значит, поверил ей, прощена. – Где баронесса нынче проживать изволит?

– В «Лоскутной», – отвечала Катя, схлебывая с губы кислую пену. – Там она номер снимает…

– Место хорошее… Дорогое… Почетное…

– Еще пригрозила, чтобы я не смела соваться в «Лоскутную», пока она там живет…

Тяжелой ладонью Меток отер с Катиной щеки слезы, погладил малость. Больно, зато приятно.

– Ничего, Катюха, не долго ей стращать…

А большего Кате и не надо: приласкал, и на том радость. Баронесса теперь поплатится за ее слезы… Ох, как поплатится… Вот как дело обернулось.

13

Навстречу попался Кирьяков. Чиновник отшатнулся, испуганно кивнул, прикрывая ладонью щеку, ощерился, как побитая собака, и торопливо сбежал с лестницы. Отношения между ними были не самые теплые, но держались в рамках служебных. С чего бы Леонид Андреевич так оробел. Пушкин поднялся в приемное отделение. Только вошел, как два события опередили друг друга. Агата, сидевшая за его столом, улыбнулась так, что морозец пробежал по душе. Но тут из кабинета вылетел Эфенбах, набросился коршуном, схватил, еле позволив снять пальто, и потянул к себе.

Месье Клавель развалился на стуле. Он не сразу узнал Пушкина. Когда крупье понял, кто вошел, то попытался встать, но смог лишь приветливо помахать рукой. Шустовским бодриться – это вам не французское винишко прихлебывать.

После трех рюмок, которые Эфенбах аккуратно заставил выпить за успех рулетки, Клавель стал болтлив и фамильярен. Михаил Аркадьевич вытащил из него все, что только можно было вытащить, про обеих дам, обыгравших рулетку. Он убедился, что крупье не мог быть участником аферы и не имел тайного интереса в крупных выигрышах. К тому же подыграть на рулетке довольно сложно. Это не карты, которые только умей передергивать. Чтобы шарик упал в нужную цифру, особые приспособления надо выдумывать: с педалью и тормозами. Да и то без надежности. Наверняка такую хитрость хозяева сразу обнаружили бы. И без сыска спустили бы с крупье три шкуры.

При внешней простоте Михаил Аркадьевич не растерял навыков расследователя, которые составили ему славу в Петербурге и вознесли к должности начальника московского сыска. Те, кто доверялся глуповатой простодушности Эфенбаха, потом сильно жалели об этом. В сыскном деле «добрым папашей» он точно не был.

Михаил Аркадьевич сразу отметил, что крупье и его чиновник знакомы. Это могло означать: Пушкину, через голову начальника, уже поручили расследовать выигрыши. Что не слишком радовало. Иные поводы для знакомства вообразить трудно. Тем не менее он цветисто представил француза и попросил прощения, что с месье Пушки́н будет говорить по-русски. На французском Эфенбах общался удивительно чисто.

– Ну, сокол мой ястрокрылый, – сказал он, опускаясь в свое кресло, – таких дел укурдючили, что и голову намылить не знаешь как…

Месье Клавель сладенько улыбался, не понимая ни слова.

Пушкин сел напротив него.

– Предполагаю, дело касается выигрыша на рулетке, – сказал он. – Двух очень крупных выигрышей. Один на 120 000 рублей, другой на 238 000…

Во взгляде Михаила Аркадьевича не было ни капли шустовского, следил цепко, жестко, придирчиво.

– А тебе о том откуда известно, раздражайший мой?

– Анна Васильевна Терновская, которая выиграла первой, убита в ночь после выигрыша. Вера Васильевна Живокини выиграла вчера и сегодня найдена мертвой. Оба дела расследует 1-й участок Арбатской части, пристав Нефедьев. Я занимаюсь розыском. Господина Клавеля мне указал пристав. Я допрашивал месье у него на квартире в Поварском переулке по Терновской. О ее деле докладывал вам в тот же день, господин статский советник… Сообщение об убийстве Живокини еще не пришло из участка…

Услышав свое имя, месье Клавель наградил этих милых господ улыбкой. И сразу прослезился.

Ясность и четкость ответа Пушкина убедили Эфенбаха, что его ленивый гений не причастен к интригам. Что уже было облегчением. Михаил Аркадьевич позволил себе немного обмякнуть.

– Плохо дело, Алеша, ой плохо, вляпались в такой компот, что и не разгрести, – совсем другим тоном сказал Эфенбах.

Пушкин отметил, что впервые начальник назвал его так «родственно». Что не сулило ничего хорошего.

– Давят с верхов? – спросил он.

В ответ Михаил Аркадьевич похлопал себя по шее.

– Вот как хомут нацепили… Что делать-то? Нельзя позволить снова рулетку обыграть, – сказал он, невольно представляя кровные тридцать рублей, которые загребла лопатка крупье.

– Точно известно: обе выигравших дамы мертвы. Деньги исчезли…

– Ой, плохо-плохо как… – Эфенбах не договорил, не найдя в закромах подходящей пословицы. – Эти Анна с Верой – кузины?

– Сестры, – ответил Пушкин. – Жили в соседних домах на Большой Молчановке.

– Rouge et noir! Pair et impair! Manqué et passé![44] – вскрикнул месье Клавель и бросил рукой воображаемый шарик.

– Ишь, разыгрался, – без жалости сказал Эфенбах, довольный результатами шустовского. – Что о сем подумываешь, раздражайший мой?

От Пушкина ждали чуда. Чуда быть не могло. Были только факты. Даже формула сыска не нашла точный ответ. Пока не нашла.

– Один крупный выигрыш возможен, – начал он. – Два подряд – никак. С точки зрения теории вероятности…

– Вероятность твоя в теории – пустота вышла. Пшик! А дамы выигрывали! – Михаил Аркадьевич советы простил, но не забыл.

Пушкин терпеливо снес укол. Сделал вид, что не заметил.

– Проблема в том, как играли дамы, – сказал он.

– Как они обея играли? – вопросил Эфенбах.

– Мадам Терновская занималась на досуге игрой на бирже. Другими азартными играми не увлекалась. Мадам Живокини даже в юности не подходила к рулетке. У нее в доме я не нашел даже карт для пасьянса. Тем не менее обе выиграли с одного захода. Они выжидали и делали точную ставку. Ровно четыре удара. Каждый раз ставя предыдущий выигрыш. Без видимой системы. Ни одна система, о которой я вам рассказывал, с точки зрения математики не делает такую игру возможной. Ни один игрок не станет так рисковать на рулетке.

Все это Эфенбах уже знал. Пока шустовский не сильно подействовал, крупье рассказал про четыре безумные ставки без логики и системы. Знание не приближало к раскрытию.

– Тогда в какую же ж распупень? – спросил он.

Вопрос был ясен.

– Можно предположить, что Терновская нашла формулу, которая позволяет предсказать с большой вероятностью выпадение номера.

– Les chances peuvent tourner![45] – сообщил месье Клавель, многозначительно погрозив пальцем. На беднягу не обращали внимания.

– Откуда взялась формула? – спросил Эфенбах.

– Ее секретарь, некая Ольга Рузо, занималась поиском секрета выигрыша на рулетке. Терновская могла заглянуть в ее записи и что-то там открыть. Случайно. Попробовала и выиграла.

– Сам-то веришь?

– Нет, – ответил Пушкин.

– То-то же!

– Тридцать первого декабря утром Терновская переписала завещание, указав выигрыш.

– На Живокини?

– На свою племянницу Настасью Тимашеву. Хотя видела ее до этого раз в жизни.

– Да уж, кулебяка… – Михаил Аркадьевич почесал шею, на которой должен был висеть хомут. – Ладно, эта пронюхала… А сестра каким разбором прознала?

Вопрос был чрезвычайной сложности.

– Терновская вычеркнула Живокини из завещания. Теоретически могла сообщить ей выигрышную формулу… В качестве компенсации.

– Живокини сестрицу прихлопнула?

– Нельзя исключить… После чего Вера Васильевна выиграла состояние, раскаялась и пустила пулю в висок…

Пушкин не смел шутить. Эфенбах нарочно проверил.

– Это с какого же бока разминать? – только спросил он.

– Есть гипотеза, Михаил Аркадьевич: Терновская узнала формулу рулетки, рассказала сестре. Обе выиграли и погибли. Как проклятие рулетки…

– С ума скапустился? – ласково спросил Эфенбах. – У нас тут такое, а ты мне эдакое?

– Простите, мысли вслух, – сказал Пушкин. – Очевидная невероятность.

– Ну то-то же… А что оно самое?

– У Терновской и Живокини пропали выигранные деньги. Их забрал убийца.

– Формулу он же похитил?

– Есть вероятность, что формулу сестры унесли с собой.

В такое счастье Эфенбах хотел бы, да не мог поверить.

– Это каким же макаром?

– Убийца забрал деньги. Сумма велика, но ограничена. Формула открывает безграничные возможности выигрыша на рулетке. Теоретически…

Как ни тяжка была неприятность, но Михаил Аркадьевич не мог не помечтать: попадись хитрая формула в его руки… Ох, чтобы началось…

– Ищи убийцу, раздражайший мой, – сказал он, не отогнав сказочное видение.

Пушкин встал, считая, что разговор окончен.

– Убийца может не знать формулы и оказаться неподсуден, – ответил он и, пока глаза Эфенбах расширялись от возмущения, добавил: – По причине признания его врачебной комиссией психически невменяемым…

На такой поворот Михаил Аркадьевич был не согласен.

– Ищи убийцу! – повторил он и пригрозил пальцем.

Месье Клавель окончательно размяк в тепле, лежал шеей на спинке стула.

– Faites le jeurs, messieeurs! – крикнул он в потолок, раскинув руки. – Faites le jeurs, messieurs!

Для французского организма шустовский оказался тяжеловат. В чем Эфенбах наглядно убедился. А месье сегодня еще рулетку крутить. Пора приводить в чувство…

14

Лелюхин как будто поджидал у кабинета. Закрывая собой бумагу от посторонних глаз в приемном отделении, предъявил Пушкину.

– Из 2-го Арбатского прислали… Пристав Ермолов лично подписал, – сказал он. – Как видно, рассержен до крайности.

Сообщение требовало от всех участков и городовых ловить сбежавшую из-под стражи мадемуазель Бланш, обвиняемую в воровстве. Далее следовало описание преступницы. Точное и однозначное.

– Благодарю, Василий Яковлевич. – Пушкин вернул депешу. – Что с Кирьяковым случилось? На себя не похож…

Пришлось Лелюхину одними глазами ответить: не сейчас, в свое время.

– Так, пустяки, – ответил он громко.

Пушкин присел на стул, на котором обычно помещались свидетели или допрашиваемые. Агате было удобно на его месте. Лицо ее игриво светилось.

– Господин сыщик! Нашли убийцу несчастной мадам Терновской? – Она чуть покачивала ножкой. Носок ботиночка выглядывал из-под края юбки.

– Нет, не нашел, – ответил Пушкин хмуро. – Зато поймал мадемуазель Бланш. Которая обокрала купца Икова на тысячу рублей. И сейчас будет отправлена во 2-й участок Арбатской части. Из которого сбежала… Как говорит господин Эфенбах: сколько волка ни корми, а конец у веревочки один…

Мечты ее, мечты светлые, опять рухнули. Агата придумала, как сразит Пушкина новостью о выигрыше на рулетке, а потом, быть может, раскроет убийцу. Вместо радости и победы – такой сюрприз. Хуже того, Агата поняла: это сухарь не шутит. Сейчас потащит в участок. За решетку. И за что?

Она скинула ногу и села смирно, как прилежная барышня.

– Глупейшая ложь, никаких денег я у купца не крала…

– Будет разбираться пристав Ермолов… Пойдемте. – И Пушкин протянул руку с ясным намерением.

Агата отпрянула.

– Да вы послушайте хоть! – испуганно сказала она. – Мне было скучно, решила немного размяться, чтобы не потерять навыки… В ресторане «Лоскутной» подхватила этого толстого, даже имени его не помню…

– И обокрали, – закончил Пушкин.

– Какой вы гадкий! – Агата скривилась. – И это после всего, что я для вас сделала? Платите таким недоверием…

Пушкин не мог вспомнить ничего, что бы эта барышня для него сделала полезного. Ну, если не думать о серебряном чехольчике для карандаша. Что так и лежит вот тут, в ящике стола. Он промолчал. Зачем лишние слова, когда Агату не остановить.

– Обокрала? Как вы только могли такое подумать! – Она говорила нарочно громко, чтобы слышал Лелюхин, повернувшийся к ним спиной. – Воровка я, что ли? Я ведь сама воровку поймала, если не знаете! Возмутительное бездушие! Сухое бессердечие! Такое подумать про меня! Мерзкие подозрения! Я – украла! Кто бы мог подумать. И какую-то жалкую тысячу рублей! Да если бы я его хотела обобрать, неужели остановилась бы на тысяче? Он бы из Москвы голым бежал!

– Не обокрали. Что тогда? – спросил Пушкин, останавливая поток.

Разгорячившись, Агата тяжело дышала.

– Привезла на рулетку и только. Он сам деньги просадил! Удивить хотел ставкой в сто рублей! Ах, какой шик! Провинциальный индюк… Иков этот ваш смотрел, как Терновская выигрывает, и сам завелся. Спустил тысячу, а меня решил сделать виноватой. Знаете почему?

– Почему? – покорно спросил Пушкин, предполагая ответ.

– Потому что сбежала от него! – победно закончила Агата. – Он рассчитывал на сладкую ночь любви, а получил вот это, – и она сунула под нос чиновнику сыска фигу. Маленькую, но грозную.

– Охранительную бумагу опять в номере забыли, – только сказал он.

Агата поправила сбившуюся шапочку.

– У входа «Лоскутной» на меня накинули мешок, – обиженно сказала она. – Купец меня подхватил и понес… А помогал ему один малоприятный господин…

Все было ясно. Нужды тащить Агату в участок никакой. Пушкин и мыслей таких не имел. На всякий случай обменялся взглядами с Лелюхиным. Василий Яковлевич был того же мнения.

– Здесь вам делать нечего, отправляйтесь к моей тетушке. Она ждет вас…

Такое обращение было не лучше привода за решетку. Терпеть Агата не намерена.

– Хоть вы и оскорбляли меня подозрениями, а я узнала нечто важное, – сказала она.

У Пушкина не было ни времени, ни сил выслушивать то, что и так известно.

– Вчера на рулетке незнакомая вам дама выиграла двести тридцать восемь тысяч. Фудель и Лабушев опять делали ставки и проиграли. Агата Кристофоровна расскажет подробности.

Как захотелось Агате вцепиться в это наглое холодное лицо. Или влепить пощечину. Но пощечин на сегодня было довольно. Уйти вот так, раздавленной, она не могла.

– Это не все известия.

– Что еще?

– Вчера вечером Настасья Тимашева не поехала на рулетку. Знаете почему? Она поскользнулась на прогулке и получила рану на лице… Вот здесь. – Агата показала на себе.

– Ничего, до свадьбы заживет.

– Какой свадьбы? – искренне удивилась Агата.

– Думаю сделать ей предложение, – ответил Пушкин. – Она богатая наследница, имение. Отец ее, Тимашев, не будет против. Выйду в отставку, поселюсь в Тверской губернии. Буду вести тихую жизнь помещика. На досуге разгадывать ребусы. Никаких убийств и воровок… Чем не счастье.

Улыбаться Агата умела в любой ситуации. Даже когда хотелось рыдать и кусаться.

– У вас ничего не выйдет, господин Пушкин, – ответила она.

– Почему же?

– Настасья молода, но с умом и характером… Она вас раскусила: вы холодны, как статуя. Зачем выходить замуж за памятник? Она найдет свое счастье. С такими деньгами… Так что закатайте губу.

– Благодарю за совет, – сказал Пушкин. – Кстати, Катя Гузова украла ридикюль у Тимашевой?

Незачем выяснять, откуда он узнал. Раз такой поступок для него мелочь.

– Это вышло случайно, – сказала Агата.

– Случайно познакомились с Тимашевой?

В вопросе читалось подозрение. Уж не думает ли он…

– Да, случайно! – резко ответила она. – Накануне вечером видела их на рулетке. Прасковья играла, Настасья смотрела… Тогда еще я не знала их имен… За завтраком в ресторане гостиницы у Прасковьи увели ридикюль. Мне стало жаль наивных барышень… Остальное, полагаю, вам известно…

Ему было известно намного больше, чем предполагала Агата. Больше вопросов у Пушкина не имелось. Он попросил ее сразу отправиться к тетушке, благо до Тверского бульвара два шага. Встав, Агата махнула юбкой так, чтобы задеть его. Больше ничем задеть не могла. И ушла, не простившись. Она была слишком обижена и горда, чтобы желать Пушкину всего доброго. Доброго от нее он не заслуживал…

15

Побег задержанной пристав счел личным оскорблением. И взялся не на шутку. Мало того что разогнали карточный дом в Глинищевском переулке, с которого имелся регулярный навар, так еще арестованные смеют сбегать дерзким образом. Что, если дойдет до обер-полицмейстера? Найдутся доброхоты, которые сообщат: совсем 2-й Арбатский участок плох, воровки из камеры сбегают. Такого допустить нельзя. Зная своих чиновников, которые только бумажки ловко составляют, Ермолов вынужден был заняться этим делом сам. Переоделся в гражданский сюртук с брюками, не забыв поменять яловые сапоги на ботинки. И отправился в «Лоскутную».

Портье знал пристава. Он сообщил, что мадемуазель Бланш отсутствует, ключ на месте. Ермолов подумал было устроить засаду у нее в номере, но отказался от этой идеи. Это было слишком. И он выбрал холл. Строго наказал портье, чтобы его не замечали. А если Бланш появится, тут же дать знать.

Выбрав удобное кресло, с которого просматривался главный вход, Ермолов приготовился ждать. Через час он уже еле сидел на месте. Оказывается, нет ничего хуже ничего не делать. Газету читать нельзя, чего доброго упустишь мадемуазель, в ресторан пойти нельзя, ничего нельзя. Пристав подумал, что надолго терпения его не хватит. Придется поздно ночью нагрянуть или утром. Если, конечно, мадемуазель не пустилась в бега. За подобными размышлениями Ермолов не заметил, как в соседнем кресле появился какой-то господин.

– Добрый день, Сергей Николаевич…

Пристав вздрогнул. Перед ним сидел чиновник сыска. После вчерашнего Ермолов был обижен на сыск. Но этот в разгроме не участвовал.

– Здравствуйте, господин Пушкин, что вы здесь делаете? – ответил он.

– В участке сказали, где вас найти. Счел нужным объяснить некоторые факты.

Ермолов откровенно не понимал, о чем разговор.

– Какие факты?

– О мадемуазель Бланш.

Вот как, уже и сыск нос сунул. Оправдались худшие опасения. Ермолов пожалел, что сгоряча направил в участки срочное сообщение. Вот уж сглупил…

– Благодарю за помощь, сами как-нибудь разберемся, – ответил он.

– Не разберетесь, – сказал Пушкин и предложил выслушать кое-что на ухо.

Ермолов склонился к креслу. Ему быстро и четко сообщили факты, которые не только отменяли возможность ареста мадемуазель Бланш, но и выставляли жалобщика, купца Икова, в совсем ином свете.

– Имеется десяток свидетелей, что Иков проиграл эти деньги на рулетке, – закончил Пушкин. – Обиделся, что мадемуазель не ответила на его притязания. Решил наказать невиновную. С вашей помощью… Зная вашу честность и порядочность…

Дело перевернулось с ног на голову. Ермолов долго благодарил чиновника сыска за то, что выручил из сомнительной ситуации.

– А Иков этот еще наикается у меня, – обещал пристав и покинул «Лоскутную» с чувством выполненного долга.

Пушкину предстояло самое тяжелое. Вернее – неприятное. Но делать надо. Раз пришла в голову мысль, которая требовала проверки.

Он пошел к стойке портье и по дороге заметил в кресле господина, старательно закрывавшегося газетой. Что не помешало его узнать. Делать Метку в гостинице нечего. Жаль, что пристав ушел, а то бы выпроводил. Но и так оставлять нельзя.

Пушкин встал у самого кресла. Газета зашевелилась, Меток выглянул. Чиновника сыска в лицо не знал, но сразу понял, кто перед ним.

– Уходи быстро и без шума, – последовал приказ.

Смекнув, что скандал ему не на руку, Меток сложил газету, сунул под мышку и молча удалился. Пушкин не поленился выйти на улицу и проверить. Метка не было видно. Его появление не сулило ничего хорошего. Нетрудно догадаться, кого он высматривал…

…В который раз портье отправил мальчика в номер 21. Сегодня ждать почти не пришлось. Барышня спустилась быстро. В ней что-то неуловимо изменилось. Прическа и платье были те же. Только рукой прикрывала левую щеку.

Пушкин собрался с духом.

– Госпожа Тимашева, помню, что вы запретили мне являться. Прошу меня простить, обстоятельства вынуждают, – сказал он с поклоном.

– Это вы меня простите, Алексей Сергеевич, – ответила она смущенно, будто провинившаяся ученица. – Не знаю, что на меня нашло… Наверное, события вчерашнего дня сыграли злую шутку… Не держите на меня зла. Мне очень стыдно.

Наверняка падение и страшная рана, которой незаметно, так подействовали. Настасья была само смирение. Пушкин не привык, что барышня перед ним извиняется. И смутился.

– Это ничего… С кем не бывает. Забыто и вычеркнуто, – торопливо сказал он. – Позволите вопрос?

Тимашева ответила кивком.

– Вечером тридцать первого декабря госпожа Терновская передала вам записку или конверт. Причем с условием открыть при наступлении неких событий…

Настасья смотрела насколько открыто, настолько же удивленно.

– Ничего подобного, – ответила она. – Мы сидели с полчаса. Скучнейший разговор про акции, процент, бережливость…

– А другая ваша тетушка, мадам Живокини, ничего вам не передала?

– Мы ведь у нее до сих пор не были с визитом… Собирались вчера, но мое падение не позволило…

– Что у вас с лицом? – спросил Пушкин и понял, что барышням нельзя задавать подобные вопросы. Настасья сжалась и закрыла обеими ладошками половину лица.

– Не смотрите на меня! – с ужасом проговорила она.

– Может быть, нужно сходить к доктору?

– Нет, благодарю вас, не нужно… Обработали йодом… Прасковья позаботилась…

Нельзя же совершеннолетнюю барышню, богатую наследницу, вести за ручку. Таких прав у Пушкина не было.

– Моя просьба в силе: уезжайте из Москвы как можно скорее, – сказал он.

Не отпуская ладоней, Настасья помотала головой.

– Нет, нельзя… Теперь, наверное, надо бумаги подписывать о вступлении в наследство… Но вы не оставите меня? – вдруг спросила она.

– В любой час, когда буду нужен, посылайте в сыск, – ответил Пушкин.

– Благодарю вас, Алексей Сергеевич…

Настасья смотрела так, что Пушкин смутился. Хорошо, что Агата не подглядывала за ними. Тут бы разбитым блюдом не обошлось…

Еще раз поклонившись, он обещал быть к услугам барышни. Всегда, когда ей потребуется.

16

Мадам Львова встретила чрезвычайно радушно, но Агата сразу поняла, что случилось нечто дурное. Они прошли в гостиную и сели на диванчик. И тут тетушка сообщила: дама, что вчера выиграла на рулетке, не только ее давняя подруга, но родная сестра Терновской.

– Только это полбеды, – сказала Агата Кристофоровна и огорошила новостью, что Вера Васильевна Живокини найдена мертвой.

Вторая смерть после рулетки.

– Ее убили, – сказала Агата, склонив голову, будто была виновата. – Не знаю почему, но чутье мне подсказывает… И сердце…

– Я того же мнения, – согласилась тетушка. – Верочка не жаловалась на болезни. И так любила своего Вадима, единственного сына, так хотела устроить ему выгодную партию, что невозможно думать о самоубийстве.

– Никто не кончает с жизнью, выиграв состояние…

– Ты права, моя милая…

Агата встрепенулась.

– Но как ее нашли? Что с ее деньгами?

Тетушка состроила недовольную мину.

– Нашел, разумеется, мой драгоценный племянник… На этом все. Стена. Тупик. Ничего от него добиться нельзя… Даже не впустил взглянуть на Веру…

– Почему же он ничего не рассказал… – начала Агата и спохватилась, чтобы не проболтаться про визит в сыск, – не рассказал вам?

Агата Кристофоровна только руками развела.

– Что с него взять: сыщик… Одни правила и порядки в голове… Холодный как ледышка… Родную тетю чуть под арест не отдал…

– Как я вас понимаю! – в сердцах сказала Агата. Забыв, кому обязана спасением от ареста во 2-м Тверском участке. Ну и в прочих участках… – Что же нам делать?

Этот вопрос не давал покоя тетушке.

– Мне кажется, мы пошли по неверному пути, – сказала она. – Фудель и Лабушев – мелкие негодяи, но чтобы убить Анну, а потом Веру… С трудом представляю…

Агата готова была согласиться. Наблюдая за их игрой, она подумала, что господа всего лишь мелкие неудачники, которые спускают последнее. Так подсказывало чутье. Она старательно отгоняла его нашептывания. Вчера была уверена, что Фудель и Лабушев притворяются. Но после смерти Живокини стала сомневаться. Денег от первого выигрыша им бы хватило надолго. Даже если поделить на двоих.

– У меня большие подозрения вызывает эта Рузо, – сказала она. – Кажется сумасшедшей, но что-то знает. И может убить. Курсистки – они все такие. У них ничего нет, и терять им нечего. Отчего бы не сорвать банк…

Кажется, мадам Львова слушала невнимательно. Думала о чем-то своем.

– Возможно, возможно, моя милая… Только знаешь, куда большую тревогу у меня вызывает Тимашева…

– Настасья? – с глубоким удивлением спросила Агата. – Убила родных тетушек?

– Да что ты! – Агата Кристофоровна даже рукой махнула. – Она ведь про завещание у нотариуса узнала… Нет причины убивать Анну Васильевну. Живокини – тем более. У Веры крохи остались, после того как муж ее проиграл в карты состояние и пустил себе пулю в лоб. Дом на Большой Молчановке – все, что у нее есть… Давно уже отписан милому Вадиму…

– А если Тимашева подговорила Прасковью?

Тетушка приложила ладонь ко лбу Агаты.

– Милая моя, не больна ли? Ты видела компаньонку? Нежный одуванчик. Только представь, как она убивает пожилых дам…

Агата представила. Картина выходила комичная. Прасковья, чего доброго, сама бы умерла от страха, что решилась на такое. Вертелся другой вопрос о ней, но Агата сочла, что задавать его не стоит. И так уже сболтнула глупость…

– Тогда почему вас беспокоит Настасья?

– У нее характер вздорный и переменчивый, вся в мать… Теперь у нее неограниченные средства. Попадется дурной человек – может случиться все, что угодно…

– Что именно? – Агата не скрывала интереса.

– Любая глупость… Да хоть повенчается без родительского благословения… И будет женой жулика или разбойника. Который доберется до ее денег…

– Ваш племянник за ней присматривает. Может быть, станет хорошей партией…

– Говорить не о чем. Во-первых, я буду возражать изо всех сил. А потом… Алексей ее терпеть не может.

Сердце Агаты радостно екнуло.

– Откуда вы знаете?

– Я же его родная тетя, у меня тоже чутье имеется. – Агата Кристофоровна подмигнула. Как будто намекала совсем на другое. – Вот что, моя милая… Болтать мы с тобой можем до утра, да только без толку. Прошу тебя, поезжай в «Лоскутную», присмотри за Настасьей… Сердце у меня не на месте…

– Она вчера поскользнулась и царапнула лицо, – доложила Агата.

– Вот видишь! Ну давай, поспеши…

– Кто из нас поедет сегодня на рулетку?

– Там видно будет… Может, и вместе… Главное, Тимашеву не упусти… А лучше убеди сидеть в гостинице…

И тетушка мягко, с поцелуями в щеку, выпроводила Агату.

Какое-то нехорошее чувство не покидало ее. Агата Кристофоровна не могла понять, откуда оно взялось и в чем дело. Как будто забыла нечто важное и теперь мучается, чтобы вспомнить. Ни рулетка, ни даже смерть подруг тут ни при чем. Что-то совсем другое… Вот только что? Как разгадать ребус, которого нет?

Тетушка окончательно пришла в дурное расположение духа и отправилась на кухню варить кофе…

17

После утренней кутерьмы, отправки тела на санитарной карете, закрывания дома Живокини и выслушивания суровых указаний пристава Ерохин малость притомился. И теперь обычная прогулка по Большой Молчановке казалась ему приятным отдыхом. Он добрался до конца улицы, переходившей в Малую Молчановку, когда вдалеке, со стороны Трубниковского переулка показалась пролетка. Городовой обратил внимание, что извозчик не спешит, а за откидным верхом виднеется багаж, перевязанный веревкой. Чтобы по дороге не потерять.

Пролетка остановилась у дома Терновской. Пассажир никак не мог найти место, чтобы сойти, сугробы-то никуда не делись. Наконец шагнул на проезжую часть и, задрав полы добротного пальто, перебрался через снежный барьер.

Быстрым шагом городовой дошел до пролетки. Извозчик приветливо кивнул ему и приподнял мохнатую шапку. Ерохин заметил, что багаж привезен немалый. Чемоданы, баулы и даже походный сундук возвышались солидной горкой.

– Кто таков? – спросил он, указывая на господина, разглядывающего окно, забитое досками.

– Пассажир с Николаевского вокзала, – ответил извозчик. – С поезда приехамши…

Ерохин перебрался через сугроб, помянув недобрым словом дворника, и приблизился к господину. Тот не замечал его вовсе. Приник к стеклу и заглядывал внутрь дома.

– Что за сказки! – проговорил он. – Анна, открывай!

И стал стучать в стекло согнутым пальцем.

Городовой значительно хмыкнул. Господин приезжий оглянулся. Ему отдали честь.

– Прошу прощения, кто будете? – вежливо спросил Ерохин.

– А тебе, голубчик, какая печаль? Разве в Москве такие порядки завели строгие, чтобы городовые гостей проверяли? – Господин говорил без злобы, уверенно и спокойно.

Ерохин присмотрелся: мужчина солидный, пальто отличного сукна с бобровым воротником, в галстук брильянтовая заколка воткнута. Не из простых. Крутить ему руки не хотелось. Чего доброго, начнется скандал до небес.

– Извольте проехать со мной…

Господин выразил глубокое непонимание.

– Куда же ехать? Приехал уже…

– Тут недалеко…

– И не уговаривай, голубчик. Что за новая манера такая! Меня в доме ждут… Сейчас откроют…

– Анны Васильевны нет дома, – нашелся Ерохин.

– Как нет дома? – Приезжий уже сердился. – Что за чепуха? Где она?

– Извольте проехать, там дадут разъяснения…

Городовой был столь любезен, что помог господину забраться в пролетку, сам залез к извозчику и шепнул:

– К Столовому переулку езжай… И чтоб тихо мне…

Пролетка не спеша развернулась поперек улицы и поехала туда, откуда приехала. Самой короткой дорогой.

18

Доктор разглядывал пистоль с тем особым чувством, с каким ювелир любуется редким алмазом, а охотник доброй гончей. Врачебную профессию он явно выбрал не по душе.

– Великолепное мастерство, – сказал он, откладывая оружие на стол.

Пушкин полностью согласился и спросил, что было извлечено из виска жертвы. К нему подвинули медицинское корытце, в котором блестел стальной шарик.

– Павел Яковлевич, можете сравнить пули?

Преображенский не хотел брать на себя больше, чем полагалось участковому врачу. Но и отказать напрямик не мог. Его тоже интересовал вопрос: из одного крохотного ствола вылетели обе пульки или из разных?

– Что вы от меня хотите, господин Пушкин, – чуть капризно сказал он. – Это в Лондонской и Берлинской полиции есть криминалисты. Это в Петербурге есть Аполлон Григорьевич Лебедев, который создал антропометрическое бюро, – как говорят, великий криминалист. А у нас – Москва. Даже полицейского фотографа и того нет. Что я могу сделать? У меня, кроме лупы, ничего нет… Вот если тело вскрыть, тогда еще кое-как можем быть полезны…

– С помощью лупы можно многое узнать, – сказал Пушкин. – Было бы желание. Давайте попробуем?

Что оставалось бедному доктору? Только удовлетворить свое любопытство. Он достал кусочек воска и размял в лепешку. Из спичного коробка достал первый шарик, повертел, определяя сплюснутую сторону, и закрепил на воске. Новый шарик из миски поместил рядышком. Из глубин стола явилась сильная лупа, Преображенский отошел с воском к окну и принялся разглядывать через увеличительное стекло.

– Подойдите, – сказал он, не отрывая взгляда.

Пушкин подошел. Ему предоставили лупу и воск.

– Взгляните сами…

Под линзой шарики казались глобусами. С каналами, рытвинами и даже кратерами. Как на Луне. Некоторые следы были довольно похожи.

– Ствол гладкий, характерных бороздок нет, – сказал доктор. – Остается предполагать.

– Вижу сходство в царапинах. – Пушкин смотрел в лупу. – Как будто в стволе небольшой дефект или заусеница оставила след.

– Делайте выводы…

Преображенский забрал воск и тщательно протер шарики. Один вернулся в коробок, другой – в миску.

– Вот и вся наша криминалистика, господин Пушкин, – сказал он. – Отстаем от Европы, как только можем…

Выразив благодарность за научный подвиг, Пушкин попросил одолжить револьвер. Обещая вернуть не позже завтрашнего дня.

– Где такую вещицу могли купить в Москве?

Доктор насторожился.

– Да откуда мне знать! Сколько угодно оружейных магазинов…

– Только предположение, Павел Яковлевич.

– Если только предположение… – Преображенский не желал, чтобы его интерес к оружию стал широко известен. Ни к чему это, лишнее… Еще пристав станет вопросами допекать. – Слышал, что у «Силин и Ролен» бывают антикварные вещи…

– Это на углу Неглинного проспекта и Кузнецкого Моста?

Доктор кивнул. Пушкин адрес знал.

Он был уже в приемной части, когда в участок вошел господин в длинном пальто с бобровым воротником. Оглядевшись и вдохнув запашок, поморщился.

– Это что такое? Полицейский участок? Что за глупость…

За ним торопливо вошел Ерохин, наткнулся взглядом на чиновника сыска и повеселел.

– От повезло, господин Пушкин! – бодро заявил он. – Нового гостя изловили. Прибыл на пролетке с чемоданами. Пролетку я тоже задержал до выяснения…

Городовой сиял радостью исполненного долга. Господин с бобровым воротником, напротив, выразил глубокое возмущение полицейским произволом. А еще Москва называется! Почтенному человеку приехать нельзя, чтобы сразу не сцапали…

Господин был среднего роста, не слишком высок, на вид – за шестьдесят, но лицо не обрюзгло, а в манере держать спину отмечалось благородное воспитание. Чем дольше Пушкин вглядывался в его лицо, тем больше оно казалось знакомым.

– Позвольте представиться, – сказал он. – Алексей Пушкин, родной племянник Агаты Кристофоровны Львовой…

Не успел он договорить, как господин распахнул объятия, сгреб его в охапку и принялся тискать и целовать.

– Ах, ты мой дорогой! Ах, ты мой милый! – приговаривал господин. – Так вы с Агатой такой розыгрыш придумали! Ах, хитрецы! Узнаю подругу дней нашей юности! Ах Агата, ах умничка, какой сюрприз приготовила… А я смотрю – одно лицо с Агатушкой! Ах, Алешка, как вырос, возмужал… Молодец! Служишь? Хорошо служи!.. Да ты меня не помнишь, что ли? Я ведь Андрей Алексеевич Тимашев… Ты еще мал был, так мы у вас с тетей бывали… Забыл?.. Ну ничего… Я тебя со своей Настасьей познакомлю… Такая красавица стала… Три года ее не видел… Ты ее и не узнаешь… Совсем малышами встречались…

Объятий было достаточно. Весь участок во главе с Трашантым наслаждался зрелищем. Приложив усилие, Пушкин освободился.

– Рад новой встрече, – сказал он. – Так внезапно приехали…

– Как же внезапно? – поразился Тимашев. – Телеграмму Анна зачем прислала?

– Мадам Терновская прислала телеграмму?

– Чтобы я посреди Святок сорвался? Написала: «Срочно приезжай, важное дело» и тому подобное… И вот он я…

– Когда получили телеграмму?

– Второго января… Утром Анна отправила, днем мне доставили…

– Можно взглянуть?

Тимашев беззаботно взмахнул рукой.

– Зачем мусор копить… Дома где-то валяется… Так чего стоим, поехали обратно к Анне, раз пригласила.

Нельзя, чтобы человек с поезда узнал малоприятную новость. И отпускать его в гостиницу нельзя.

– Анна Васильевна срочно уехала на несколько дней, – сказал Пушкин, чувствуя, как спину ему буравит взгляд Трашантого. – Она просила, чтобы моя тетушка приняла. Агата Кристофоровна будет рада вас видеть…

Красивым жестом Тимашев запахнул пальто.

– Поехали, Алеша! Пролетка подана!

Пушкин пропустил гостя вперед. Сам же подумал, как тщательно будут Трашантый с приставом перемывать ему косточки. Редкая удача выпала участку.

19

Вернувшись в гостиницу, Агата приветливо помахала портье. Его удивленный взгляд сочла комплиментом. Несмотря на обиды и раздумья, мадемуазель Бланш была хороша. Так сказали зеркала гостиницы. Черный цвет волос шел ей, как шубка песцу. Она не стала заходить к себе, а направилась в 21-й номер. Постучала, назвалась и подождала, пока дверь откроется. Снова Настасья исполняла обязанности компаньонки. Пальчики прикрывали страшную рану.

– Дорогая, собирайтесь, я за вами, – сказала Агата, погладив ее по плечику, что между подругами не считалось фамильярностью.

Настасья как будто раздумывала.

– Что такое? Зачем…

– Поедем кататься. Вечер, чудесная погода с морозцем. Возьмем сани… Хватит чахнуть в номере! Вам нужно развеяться. А потом заедем в какой-нибудь ресторан. Этот надоел… Я угощаю. Соглашайтесь! И Прасковью вашу прихватим…

Другого способа, как присматривать за Тимашевой, Агата не придумала. Так хоть будет на виду…

– Благодарю, мадемуазель Бланш, это так неожиданно…

– Не стоит благодарности. Сама жажду веселья. Только уговор: про рулетку забыли.

Было заметно, как хочется Тимашевой окунуться в безобидный разгул. Но она никак не могла решиться. А вот если бы Пушкин предложил, побежала бы сломя голову…

– Нет, пожалуй, нет, – наконец сказала она.

Агата шутливо уперла руки в талию.

– Это что такое? Отказы не принимаются.

– Я не могу… Мне нездоровится и настроения нет… Простите, мадемуазель Бланш, давайте завтра… Сегодня хочу лечь пораньше…

Кажется, барышня все еще переживает порез на лице. Ох уж эти томные создания, воспитанные вдали от российских морозов. Чахнуть от любого пустяка. Верно Агата Кристофоровна про нее говорит: характер переменчивый, непредсказуемый, капризный… Несчастный муж, что покусится на ее богатство…

– Тогда отпустите со мной Прасковью, – сказала Агата, рассчитывая с глазу на глаз выведать что-нибудь.

– Не отпущу. Она мне самой нужна… Доброй ночи…

С этими словами Настасья поклонилась и закрыла дверь.

План рухнул. Не сидеть же у нее под дверью.

Агата решила, что до утра с капризной барышней точно ничего не случится. Раз она не намерена выходить из номера. А что делать ей? Выбора не осталось. Агата пошла в свой номер, чтобы переодеться на вечер. Будет следить за Фуделем, Лабушевым или Рузо… Как получится. Только захватит с собой Агату Кристофоровну. Вместе с тетушкой Агате было как-то спокойнее…

Когда не знаешь, кто может оказаться убийцей, дружеское плечо так важно… Пусть даже плечо пожилой дамы.

Через час, одетая так, чтобы не слишком привлекать взгляды, Агата спустилась вниз. Она прошла через холл, не замечая, что из кресла за ней тщательно наблюдают.

Иков только вернулся из участка, где ему объяснили, как полагается вести себя гостям Москвы… Еле расплатился. Он горел тихой и трезвой злобой. Мадемуазель Бланш проводил тяжелым взглядом.

– Ладно, чернявая, поквитаемся, – тихо сказал Иков. – Думаешь, пристава купила, на том и конец? Ошибаешься… Запомнишь урок…

20

В молодые годы Агата Кристофоровна обожала розыгрыши. И не понимала, отчего подруги обижаются. Так весело открыть шкаф и наткнуться на скелет в шляпке с букетом, у которого за веревочку двигается челюсть, а замогильный голос (говорить в кружку) вещает: «Привет из царства мертвых, о смертный!» Не многие, придя в себя после обморока, радовались ее шуткам. Нечто подобное тетушка испытала на себе. Открыв дверь, она подумала, что этого не может быть.

Через порог шагнул Тимашев, раскинул руки и стиснул ее так, что она не могла дохнуть. Только тут она поняла, что это настоящий Тимашев, а не галлюцинация.

– Ты откуда взялся, Андрей? – только и смогла проговорить мадам Львова.

В прихожую ввалился извозчик, сгибаясь под грузом чемоданов. За ним виднелась тень племянника.

Бурной встречи Тимашеву показалось мало, он так расцеловал Агату Кристофоровну, что Пушкин опустил глаза. Есть что-то неприятное в том, как неизвестно кто целует обожаемую тетю.

– Ну спасибо, Агатушка, так повеселила, молодец твой Алешка, все натурально обставил!

Тетушке потребовалась вся проницательность, отточенная на ребусах, чтобы понять движения глаз и губ Пушкина. Она поняла. Да и что не понять: «он ничего не знает». Не велика хитрость.

– Ну и хорошо, что хорошо кончилось… Рада тебя видеть, Андрей, – говорила Агата Кристофоровна, наблюдая, как валенки извозчика оставляют на паркете грязные следы, а гостиная наполняется чемоданами. – Хорошо, что решил у меня остановиться. В Москве же гостиниц мало… Если помнишь, «Лоскутная» на прежнем месте…

Тут она заметила новые выражения на лице племянника. Тетушка поняла, что раз полезла помогать сыску, то помогать надо не только болтовней, но и делами. Например, терпеть у себя Тимашева. И согласилась терпеть до конца.

– Ты проходи, Андрей, мне с племянником надо парой слов перемолвиться, – сказала Агата Кристофоровна, перепрыгивая через следы извозчика. – Мой милый Пи, что это значит?

Тон не сулил чиновнику полиции ничего хорошего.

– Вы отправляли ему телеграмму?

– Собиралась, но пожалела Настасью… Откуда он взялся?

– Терновская пригласила его срочно приехать.

Тетушка не верила своим ушам.

– Неужели?

– Расспросите вашего старого друга об этом, – посоветовал Пушкин. – Телеграмму Терновская отправила утром второго января. Когда больше суток была мертва…

– Ты хочешь сказать, что… – Агата Кристофоровна замолчала в изумлении.

Пушкин и так сказал слишком много. Он попросил занять Тимашева чем угодно, по возможности ничего ему не рассказывая. Особенно про наследство дочери, выигрыши на рулетке и смерти Терновской с Живокини. То есть ничего не рассказывать. А занять гостя светской болтовней. Он должен уехать по срочному делу, но обязательно вернется. И тогда сам расскажет.

Тетушка обещала приложить все усилия, не проболтаться и ничего не выдать. Раньше времени, назначенного ей сыскной полицией.

21

Оружейный магазин «Силин и Ролен» находился в том месте, где обилие салонов модного платья, мужского и женского, кружило голову модницам и модникам. Особенно модницам. Витрины заманивали последними французскими моделями, шляпками и прочими мелочами, без которых не прожить в Москве. Если считать за жизнь поездки в рестораны, в театры, в оперу, прогулки на бульварах, визиты к знакомым, балы и милую болтовню с подругами в кофейнях. Ничем другим настоящая жизнь и быть не могла.

Среди обилия вещей, украшающих жизнь, предметы, забирающие жизнь, смотрелись посторонними. Но покупателей было не меньше. В магазин заходили охотники, чтобы купить доброе бельгийское ружье, патроны, порох, пыжи; любители оружия заглядывали, чтобы пополнить коллекцию редким экземпляром; обычные граждане выбирали револьвер по цене от восьми до сорока рублей. Не для того, чтобы совершать преступления, а чтобы иметь в кармане на всякий случай. Особенно если отправляешься в дальнее путешествие. В дороге всякое может слу-читься.

Оружие продавалось свободно, магазин размещал рекламные объявления. Для покупки револьвера не нужно было получать разрешение у пристава. Достаточно предъявить паспорт, или открепительный документ (для приезжих), или справку о регистрации жительства. Приказчик не утруждал ни себя, ни дорогого покупателя проверкой документов. Дамам верили на слово. Что еще оставалось, раз дамы вписаны в паспорт мужа, отца, опекуна или старшего брата. Если женщине хочется сделать приятный сюрприз, например подарить двустволку или красивый (на ее вкус) револьвер, – нельзя же ей тащить мужчину с собой? Разумеется, нет.

Пушкин вошел в магазин, когда приказчик Блум уже собирался закрываться. Но покупателю нельзя отказать. Блум оценил, что молодого человека в добротном пальто может интересовать личное оружие. Он сразу решил предложить ему новую модель «Смит-Вессона».

– Добрый вечер, месье, – сказал Блум, как положено приказчику в магазине на Кузнецком Мосту. – Чем могу служить?

Молодой человек вынул из кармана и положил на прилавок крохотный пистоль.

– Эта вещь у вас куплена?

Блум подумал, что вскрылся дефект. Как неприятно! Репутация магазина требовала не только признать оплошность, принести извинения, но и предложить замену с большой уступкой, разумеется. Взяв пистоль, приказчик стал тщательно его осматривать. Перламутр на ручке в целости, гравировка не испорчена, даже боек двигается гладко.

– Что случилось, месье? – с искренней тревогой спросил он. – Вы недовольны нашим образцом? Могу предложить что-нибудь взамен…

– Оружие исправно, – сказал Пушкин. – Не будете ли вы любезны вспомнить, когда оружие было куплено…

Приказчик ожидал совсем другого. Но нет причин скрывать. Вещь приметная, недешевая, попадается крайне редко. На его памяти – впервые. Куплена совсем недавно.

– Накануне Рождества, – сказал Блум.

– Покупатель был мужчина?

– Нет, купила дама, – ответил он, окончательно перестав понимать, что нужно пришедшему господину.

– Будьте любезны открыть конторскую книгу и назвать фамилию покупательницы, – сказал Пушкин.

Блум счел, что был достаточно любезен. Этот вопрос выходил за границы тех, что дозволяются покупателям.

– Прошу простить, месье, но подобные сведения мы не предоставляем… Желаете что-нибудь еще?

Чтобы не тратить время на уговоры, Пушкин показал зеленую книжечку Управления московской городской полиции и назвал свой чин. Приказчик вполне был удовлетворен. Он раскрыл гроссбух, который держал рядом с несгораемым ящиком кассы, пролистал страницу и нашел последние записи ушедшего года.

– Госпожа Живокини Вера Васильевна, проживает в собственном доме на Большой Молчановке, – прочел Блум и повернул книгу к полицейскому. – Извольте взглянуть…

Почерк был мужским. Приказчик записал со слов покупательницы.

– Не могли бы вы описать даму? – спросил Пушкин.

Вопрос поставил в тупик. За эти дни перед Блумом прошло столько лиц… Он постарался и вспомнил.

– Такая пристойная дама… В возрасте… Я бы сказал: за пятьдесят… Вдова.

– Как поняли?

– Не было обручального кольца и выглядит она как вдова, – ответил Блум.

– Полная?

– Скорее нормального сложения…

– Ростом выше моего?

Чуть прикрыв глаз, Блюм прицелился на Пушкина.

– Я бы не сказал… Средней рост для дамы…

– Во что была одета?

– Прошу простить, не могу припомнить…

– На ней был платок, белый с красными бутонами?

Приказчик с сожалением пожал плечами. Кто в оружейном магазине будет смотреть на платки покупателей…

– Для чего она покупала оружие?

Прежде всего Блум заметил, что оружием пистоль можно назвать с большой натяжкой. Скорее игрушка. А вот пожелания дамы помнил: она искала подобную модель и никакую другую. Отказалась от куда более дешевых и красивых револьверов, какие обычно нравятся дамам. Ему пришлось поискать, модель на витрине не держали. Товар не ходовой…

– За сколько продали пистоль?

– Триста рублей, – с гордостью ответил Блум. – И без уступки. Мадам не торговалась…

– Сколько она купила патронов?

Наивному вопросу Блум вежливо улыбнулся.

– Вещь антикварная, к ней патронов не полагается. Немного пороха и стальной шарик. Вот и все. Порох где угодно купить можно. А вот шариками не торгуем… Могу быть еще полезен?

Вынув блокнот, Пушкин набросал быстрый портрет и показал.

– Это она?

Блум запоминал мельчайшие отличия в оружии, но вот лица…

– Довольно схожие черты, – осторожно ответил он.

– По фотографии сможете узнать?

– Будет значительно проще, месье…

– Тогда прошу завтра прибыть в 1-й участок Арбатской части, это в Столовом переулке.

– Зачем в участок? – спросил Блум. Ходить в полицию не было никакого желания.

– Вам будет предъявлена мадам Живокини для опознания. Я предупрежу пристава. Он вас встретит.

Приказчик окончательно растерялся.

– Как предъявлена? В камере?

– Почти, – сказал Пушкин, пряча блокнот. Не стоило пугать месье Блума заранее тем, где ему предстоит взглянуть в лицо покупательницы.

22

В доме было шаром покати. Агата Кристофоровна призналась: кроме кофе, ничем угостить не может. Тимашеву было все равно: кофе так кофе… Отдохнет с дороги и поедут ужинать. Соскучился по московским ресторанам. Лучший выберет: «Славянский базар» или «Эрмитаж». В «Яр» далеко ехать и нет желания.

Заварив кофе, тетушка стала угощать разговорами. Тимашеву хотелось знать, чем живет Москва. Она рассказывала, тщательно следя, чтобы не сболтнуть лишнего. Тимашев слушал рассеянно, зевал и развалился на диванчике, целиком заняв его. Тетушка примостилась рядом на стуле.

– Как свояченицы поживают? – спросил он, имея в виду Терновскую и Живокини.

Сказать, что они в полном здравии, или подобную ничего не значащую фразу у Агаты Кристофоровны язык не повернулся.

– Давно с ними не виделась, – ответила она, что было чистой правдой.

– Анна все так же до денег жадна? – Тимашев презрительно хмыкнул.

– Да, что-то там делает с акциями. Я не вхожу в эти вопросы…

Тимашев хлопнул по диванной подушке.

– Все копит и копит, кому достанется, – сказал он. – Ума не приложу, что Анне вздумалось звать меня по срочнейшему и важнейшему делу… Столько лет не виделись, ни слуху ни духу от нее. На похороны Амалии приехать не изволила, отговорилась болезнью, и вдруг – возжаждала увидеть… Агатушка, не знаешь, в чем дело?

– Так в телеграмме и написала: «срочнейшее и важнейшее» дело? – Агата Кристофоровна умела увиливать от ответа.

– Нет, что-то вроде: «дело идет о жизни и смерти»… Да какая разница, если я приехал… Чего ей от меня надо?

– Не знаю, она умерла…

Тетушка не поняла, как это случилось. Слово вылетело само собой, без спроса. Она так держалась, так была осторожна, обходила острые углы и вдруг – на тебе, ляпнула. Любимый племянник теперь душу вынет… Такая глупость… Жалей не жалей – а слово не воробей. Вылетело – из рогатки не собьешь.

Андрей Алексеевич даже присел на диване.

– Как умерла?

Агата Кристофоровна взяла его за руку.

– Андрей, ты только не волнуйся. – Она помнила, что у него слабое сердце.

Как по заказу, Тимашев схватился за левую часть груди.

– Ох, как кольнуло… Ох, больно… Ох-хо-хо…

Тетушка всполошилась, вскочила, но вспомнила, что, кроме нюхательной соли, других лекарств не держит…

– Тебе плохо? Сбегать в аптеку?

На нее махнули рукой, дескать, прекрати панику. Тимашев вынул из внутреннего кармана пузырек темного стекла и пипетку. Набрав половину стеклянной трубочки, выпустил на язык. Прилег, положив голову на спинку диванчика, и закрыл глаза. Стоя над ним, Агата Кристофоровна не знала, чем помочь.

Наконец Тимашев медленно и глубоко вздохнул.

– Отпустило… Надо будет вашим московским врачам показаться, раз уж приехал… – И он сел так бодро, будто ничего не было. – Теперь понимаю, зачем Анна меня вызвала: проститься перед смертью хотела… Прощения попросить за то, как она с Амалией обошлась… Видно, совесть замучила. А я не успел… Оглашение завещания когда будет?

– Не имею понятия, – сказал тетушка, отвернувшись. Врать вот так, в глаза, ей было тяжело. Это не розыгрыши устраивать…

Пробормотав поминальную молитву, Тимашев быстро перекрестился.

– Когда же Анна преставилась? Телеграмму второго отправила… Выходит, третьего января? Или вчера?

– Андрей, прошу тебя, не волнуйся, все уже случилось…

– Да, и то верно, не воротишь… Узнать бы, когда завещание оглашают…

Агата Кристофоровна искала тему, которая увела бы от опасной дорожки. И нашла.

– Может, поедем в «Лоскутную»? Повидаешь Настасью… Там ресторан пристойный…

Тимашев поморщился.

– Успеется… Три года не виделись, один день ничего не решит…

Кажется, отцовские чувства у него были не слишком развиты. Недаром после смерти жены отправил дочь за границу. Говорить об этом мадам Львова не считала возможным. Только подумала.

Андрей Алексеевич, видно, что-то решил и встал.

– Ну, царство небесное рабе божьей Анне, – сказал он. – Развеяться хочу… Поехали на рулетку…

Настал черед Агате Кристофоровне удивиться.

– Откуда ты узнал, что в Москве есть рулетка?

– Анна написала, – ответил он. – В конце депеши приписка: «В Москве теперь рулетка».

Причина, по которой Тимашев прибыл, оказалась проста. Ни дочь, ни «дело жизни и смерти» его не заставили бы выехать из Твери. Рулетка подняла на ноги. Тетушка помнила, как в юности Тимашев любил играть. Правда, головы никогда не терял. Если и выигрывал десяток франков, то столько и проигрывал. Он был самый предсказуемый тип игрока: играл не ради победы, а получая удовольствие от процесса.

Тимашев взял Агату Кристофоровну под руку.

– Поехали, Агатушка… Повеселимся, вспомним молодость… А потом в «Славянский базар». Кутить на выигранные!

Кто бы мог подумать, что несколько минут назад этот бодрый господин чуть не умирал от сердечного приступа.

23

Она опоздала. Сидя в пролетке, Агата увидела, что окна мадам Львовой темные. Чутье подсказало: подниматься на третий этаж не надо. Наверняка Агата Кристофоровна уехала на рулетку. Не дождавшись ее. Возможно, захотела проверить новую идею. Агата приказала извозчику ехать на Спиридоновскую улицу, но не спешить. Она не хотела прилететь на рулетку слишком скоро. Раз мадам отказалась от ее помощи, значит, и она не будет навязываться. Посмотрим, что получится…

У дома тетушки Пушкин заметил пролетку. И знакомый силуэт в ней. А еще заметил на другой стороне Тверского бульвара фигуру, державшуюся в тени. Что не мешало ее опознать.

Пролетка развернулась на Страстной площади и поехала в направлении Арбата. Невзрачная фигура последовала за ней. Благо лошадка плелась еле-еле. Пушкин мог засвистеть, вызвать городового, но что предъявить? Меток может гулять где вздумается. Нож сразу выбросит, как услышит свисток. Оставалось только следовать в некотором отдалении. Чтобы не заметил.

Меток был уверен в себе. Знал, что за ним никто не будет филерить. Шел за пролеткой легко, уверенно, не оглядываясь. Как вцепился у «Лоскутной», так уж не отпустит. Дело всего ничего – начать и закончить.

С Тверского бульвара пролетка свернула на Малую Никитскую, а там почти сразу за строящимся особняком купца Рябушинского, про который болтали всякие чудеса, выехала на Спиридоновку.

Сомнений не осталось: Меток шел за Агатой. Когда пролетка притормаживала, останавливался и он. Стоило извозчику чуть поддать, Меток ускорял шаг. Пушкин держался на другой стороне улицы.

Пролетка встала около дома-утюга с большими фонарями над входом. Агата протянула извозчику руку, он принял с поклоном плату, она сошла. Подниматься на рулетку Агата не торопилась. Напротив, как будто тянула время. Пушкин был поблизости, в темноте улицы. Следил за Метком.

Вор оглянулся и резво пошел к Агате. Она не могла знать, что происходит за спиной, поправляла шапочку и разглядывала вход.

Выбирая между свистком и остерегающим криком, Пушкин терял бесценные секунды. Меток побежал. Из рукава у него выскользнуло лезвие. До Агаты ему был один рывок.

Выбора не осталось. Пушкин бросился наперерез.

С разбегу Меток занес левую руку, чтобы нанести самый подлый удар: сзади в сердце. От него нет защиты, сразу и наповал. Нож взлетел над Агатой и упал со всей силы. Поймать или перехватить руку Пушкин не успевал. Он смог только одно: принять удар на себя. Заслонив Агату.

Нож вошел глубоко. Пушкин устоял, только толкнул Агату в спину. Привычным делом Меток повернул лезвие, чтобы наверняка, раз так случилось, и дернул на себя. Нож не поддавался, не хотел выходить. Медлить было нельзя. Дернув еще разок, Меток разжал пальцы. И побежал. Он видел лицо того, кого убил. Дело вышло хуже не придумать, и теперь ему надо поскорее уносить ноги, а то и бежать из Москвы. За убийство полицейского по головке не погладят. Меток бежал шустро, спасая шкуру.

Городовой Лапин стоял на углу Спиридоновской и Малой Никитской. Он уже приметил, что у большого дома случилась заваруха, кто-то побежал, кто-то упал на колени. Бежавший метнулся на другую сторону улицы, чтобы свернуть на Тверской бульвар и там потеряться.

– Стой! – закричал Лапин, расстегивая кобуру. Еще не зная, что случилось. В нем сработал инстинкт охотника: бежит – надо ловить.

– Стреляй!

Ему кричал человек, что стоял на коленях в снегу. Лапин взвел боек и выставил руку. Но еще не решался. Не часто городовому приходиться открывать огонь на улице. Можно сказать: не припомнил такого случая.

Убегавшему осталось пара шагов, чтобы завернуть на бульвар.

– Городовой, пли!!!

Прозвучало как приказ.

Уже не думая, Лапин поймал тень на мушку и жал курок, пока не кончились патроны. На тихой улице хрустели револьверные хлопки. В неясный миг убегавший споткнулся, раскинул руки и повалился лицом в тротуар. Кажется, достал… Которая пуля достала, городовой и думать не хотел.

Лапин дал в свисток тревожный сигнал, чтобы с других постов явилась подмога, и побежал к подстреленному…

24

Месье Клавель приходил в чувство не слишком уверенно. Эфенбах ругал себя, что перестарался. И приложил все усилия, чтобы крупье смог метать шарик. А именно: рассол, после него жирные блины, после снова рассол, и заедается большой ложкой черной икры. А для утверждения организма – наваристый бульон. Француз поначалу отнекивался, но вскоре втянулся. Не прошло и часа, как он обрел человеческое обличье и связную французскую речь. Кухня трактира Тестова и не такие чудеса творит. Буквально оживляет людей, особенно после Святок…

Михаил Аркадьевич решил не оставлять Клавеля. Мало ли, того опять потянет на коньяк. Он повез крупье в квартиру на Поварскую и честно выслушал причитания о несчастной судьбе. Зато в нужный час месье Клавель был как новенький рубль. Чтобы немного взбодриться, Эфенбах предложил ему пешком прогуляться до Спиридоновской. И на всякий случай крепко держал под руку.

Этот вечер он решил дежурить на рулетке. Лично. Даже Пушкину не доверил. Если вдруг кто-то опять посмеет сорвать банк, Михаил Аркадьевич уж так припрет, что тот выложит все секреты. И не посмотрит: почтенная дама или юная девица. Какая разница!

Гости собрались к открытию. Месье Клавель приветствовал игроков и провозгласил: «Faites le jeurs, messieeurs! Faites le jeurs, messieurs!», без чего рулетка не была бы рулеткой.

Игра началась. Эфенбах посматривал за гостями, но ничего подозрительного не замечал. Играли, как обычно, кто-то просаживал рублей двадцать, другому удавалось забрать десятку со стола. Месье Клавель ободрился, метал шарик и не давал сигнала, о котором заранее условился с Михаилом Аркадьевичем.

Незаметно Эфенбах стал больше следить за игрой, чем за игроками. Тем более новых не появлялось. Номера выпадали без всякой логики и системы. Только он начинал думать, что разгадал, какой будет следующий удар, как рулетка обманывала. Его уже подмывало сделать ставку. Михаил Аркадьевич крепился как мог. Убеждая себя, что нельзя мешать редьку с зефиром: он здесь по службе, а не для развлечений.

Где-то через час после начала в зал вошла барышня в бедном платье и стала следить за игрой. Вид ее и поведение вызвали подозрения. Эфенбах стал приглядывать особо, отмечая нездоровое подергивание губ. Как будто что-то быстро-быстро говорила про себя. Вроде как молится… Как вдруг она метнула на zero сто рублей. Месье Клавель подал знак. Михаил Аркадьевич изготовился.

Шарик полетел. Вскоре цилиндр замедлился. Шарик, замедлив бег, нырнул на zero. Барышня сжала кулачки, когда ей отсчитали три с половиной тысячи рублей. Теперь крупье подавал сигналы, чуть не размахивая руками. Эфенбах изготовился к решительным действия. Но удачливая барышня чего-то ждала: пропустила четыре кона. Как вдруг поставила весь выигрыш на «16». Месье Клавель прикинул: если ставка сыграет, она выиграет 122 500 рублей… Чудовищно. Но что он мог поделать? Только запустить цилиндр и шарик.

Замедлившись, шарик направился ячейке «16». Но что-то его подтолкнуло чуть дальше. Он упал в соседнюю ячейку «33». Крупье объявил выигравшие ставки (черное, нечет, больше половины) и с большим облечением сгреб деньги барышни. Засмеявшись истерически, она упала в обморок. Игроки не знали, что делать. Эфенбах проявил себя джентльменом, а не только полицейским: поднял ее и отшлепал по щекам, чтобы барышня пришла в чувство. Он хотел сделать строгое внушение, дескать, не ходи на рулетку, если разумом слаба, но тут с улицы долетели сухие щелчки.

Михаил Аркадьевич подумал: неужели выстрелы? Но тут же отбросил подозрения. Кто будет стрелять ночью на Спиридоновской? Такое и уму вообразить невозможно. И он принялся учить непутевую барышню жизни. Только недолго. Не сказав доброго слова своему спасителю, она сбежала. А Эфенбах в который раз убедился: не понимают люди, когда добро им делаешь…

25

Агата присела на корточки. То, что она увидела, было ужасно. Из правой груди Пушкина торчала рукоятка ножа. Он еще был жив.

– Пушкин… Миленький… Что же это… Прости… Прости меня… – говорила она, не разбирая слов. Агата не знала, что делать, но поняла одно: Пушкин, мерзкий, холодный, наглый, надменный, закрыл ее собой, получив удар ножом. Который предназначался ей. И теперь ему оставались считаные минуты… Сейчас умрет. У нее на глазах. Она не может даже помочь. Даже обнять напоследок нельзя…

– Не помню, мадемуазель Керн, чтобы мы переходил на «ты»…

Даже умирая, уже еле дыша, он оставался собой… Перед Агатой поплыли и ночь, и улица, и фонари над входом. Слезы текли сами собой…

– Алексей… – проговорила она.

И тут Агате показалось, что она окончательно сходит с ума. Пушкин, у которого жизни осталось на волосок, схватился за рукоятку и с силой выдернул нож. Финка была небольшая, но беспощадная.

Агата зажмурилась. Представила, что сейчас из раны хлынет фонтан крови. Но вместо мерзких звуков она услышала, скрип ботинок. И разжала веки.

Над ней возвышался Пушкин. Стоял он вполне уверенно. Хотя должен был лежать в предсмертных конвульсиях. Агата не верила собственным глазам. Не говоря уже о сердце и чутье. Те снова помалкивали.

Откинув полу пальто, Пушкин полез внутрь, туда, где должна был хлестать кровь, и вынул блокнот. В середине черной обложки виднелся порез. Пушкин скинул стягивающую резинку и пролистал страницы. Лезвие прошло насквозь и уткнулось в картон задней сторонки обложки.

– Прекрасный блокнот испортили, – сказал Пушкин, будто уронил его в лужу.

Хотелось сказать так много, что Агата просто не могла открыть рот. Она поднялась, сдерживаясь и не замечая слез…

– Благодарю вас, господин Пушкин, что спасли меня от неминуемой смерти…

– Это вам за ридикюль досталось?

– За то, что отказалась водить купцов на майдан, где они бы проигрывались в карты, – ответила она.

Пушкин кивнул. Кажется, одобряя ее поступок. Он еще листал страницы. Агата заметила, что в блокноте остался ее портрет. Рисунок пересекал разрез. Почему-то ей стало приятно: как будто именно эта картинка спасла Пушкина. Хотя какая теперь разница… Такие глупые мысли в голову лезут…

– Можете идти на рулетку, – сказал он, пряча блокнот и не обращая внимания на дырку в пальто. – Опасность вам больше не угрожает.

Кивнув на прощанье, Пушкин пошел прочь. Как будто ничего и не было.

Агате захотелось хоть снежок ему кинуть в спину. Стерев варежкой слезы, она погрозила кулачком. И пробормотала что-то такое, что предназначалось только ему.

Пушкин все равно не мог услышать. Он пошел на угол Малой Никитской.

– Благодарю, городовой, отличный выстрел, – сказал он Лапину, вокруг которого собрались постовые. – Это вор по кличке Меток, отъявленный негодяй. Сделано правильно… Сообщу приставу Нефедьеву о вашем геройстве…

– Рад стараться, ваш бродь, – отвечал городовой, который никак не мог прийти в себя: застрелил человека.

– Я слышал, как вы сделали предупредительный выстрел в воздух, – сказал Пушкин и протянул руку. – Так и доложите поручику Трашантому. Когда будет оформлять протокол.

Городовой пожал руку чиновнику сыска с большой радостью. И облегчением. Выстрелить в воздух совсем забыл.

26

Спросонья Прокопий никак не мог понять, чего от него хотят. А когда уразумел, отстегнул от кольца нужный ключ. И снова улегся на лежанку. Хочется господам по ночам бродить – их забота. А его дело маленькое…

Пушкин не пошел напрямик. Свернул в Кречетников переулок и, не жалея ботинок, миновал снежное поле. К крыльцу вышел никем не замеченный. Если не увидеть глубоких и свежих следов в саду. Он тихо отпер замок, вошел и затворил дверь.

Дом мадам Живокини быстро промерз. Как будто хозяйка согревала его. В темноте Пушкин нашел свечу и зажег. С улицы огонек не виден, шторы плотно прикрывают. Даже мадам Медгурст ничего не заметит.

Искать ночью со свечкой в незнакомом доме было не слишком легко. Пушкин знал, что нарушает закон злейшим образом. Но ему нужны были доказательства. После оружейного магазина формула сыска вдруг показала решение. Оно было столь же странным, сколь и недоказуемым. Без материальных улик его не примет даже Эфенбах. Не говоря уже о судебном следователе и присяжных. Он хотел найти нечто важное, завтра заставить пристава явиться в дом и у него на глазах законно и чисто предъявить улику. Только пока ничего не попадалось.

Со свечкой, как грабитель, Пушкин обшарил буквально каждый угол. Заглянул в ящики, в комоды, под матрацы, в платяной шкаф, во все кастрюли, в буфет и даже под стол в гостиной. Не поленился перевернуть кресла и тщательно осмотрел диван. Улика, которую он рассчитывал найти, не попалась. Или ее не было вовсе… Тогда формула опять выдала ложный результат.

В одном из ящиков он только наткнулся на знакомую фотографию пяти юных барышень. Та, что на тетушкином снимке была замазана чернилами, предстала во всей красе. У немки было милое личико, но невыразительное, трудно отличимое от прочих подруг. Что и говорить: все красивые девушки похожи между собой, и только некрасивые некрасивы по-своему.

Фотографию Пушкин оставил на месте.

Бесплодные поиски были окончены. Погасив огонек свечи, он легонько отодвинул штору. Большая Молчановка спала. В окнах особняка мадам Медгурст было темно. Зато от ее дома отходила неясная фигура, судя по силуэту – дама. Она шла неспешно, не оглядываясь. Пушкин вынул карманные часы: пять минут одиннадцатого. Как раз, чтобы уходить из гостей. Проследив, как поздняя гостья уходит, убедился, что не знает ее. Наверняка это не тетушка Агата Кристофоровна.

Пушкин задернул штору, выбрал место, с которого его нельзя было заметить, войдя в дом, и остался в полной темноте. В эту ночь ему оставалось только одно: ждать…

Ставка четвертая: Numero en plein[46]

1

Сани мчались по пустой Москве. «Пади́! Пади́!» – неслось по ночным улицам, извозчик не жалел посвиста, Агата подставляла лицо ветру. Медвежья шкура укрывала по самую шею, руки мерзли, но ей казалось, что и щеки, и лоб, и нос, и брови, и уши горят раскаленными углями. Она хватала ртом клочки ветра. Воздух обжигал горло, но ей было все равно. Наконец, когда сани сделали третий круг по Бульварному кольцу, она замерзла и приказала сворачивать в «Лоскутную».

Агата вошла в ресторан гостиницы, где застала веселье в самом разгаре, и повернула обратно. Официант, который обещал уютный столик, остался ни с чем. Забыв про долг и не проведав Настасью, Агата поднялась к себе, швырнула на пол муфту с варежками и шубку, подошла к кровати и упала прямо на покрывало. Перевернувшись на спину, закрыла глаза.

Завертелся бешеный хоровод. То она видела, как Пушкин умирает у нее на руках, истекая кровью, и говорит ей прощальное «прости», то как она бросается на убийцу и лупит его кулаками, то как догоняет и стреляет в него из револьвера городового. Ей показалось, что кровать вот-вот провалится в бездну. Агата поняла, что еще немного и сойдет с ума, вскочила и больше не легла. Вызвала полового, приказала подать горячего супа, любого, что остался на кухне. Половой вернулся с дымящейся супницей, горкой пирожков и ломтями ситного хлеба. От себя расстарался на тарелку солений. Агата сунул ему десятку чаевых и отпустила. Половой был шибко доволен. Она села за стол, налила полную, до краев, тарелку московской селянки, откусила кусок хлеба и стала есть раскаленный, будто из печи, суп. Она съела и вторую тарелку, заедая солеными груздями, пирожками с вязигой, и остановилась на третьей, когда жар супа очистил мысли. Агата отошла от стола, чувствуя, как платье трещит по швам. Такого обжорства она давно себе не позволяла. Она упала в кресло и вытянула ноги.

Мысли вернулись. Агата вспомнила, как вошла в зал рулетки и наткнулась на Эфенбаха, который лупил по щекам барышню Рузо. Та вздрагивала тряпичной куклой и ошалело смотрела на него. Агата не могла ни помочь, ни защитить и прошла мимо.

За игровым столом Фудель и Лабушев жадно следили за игрой. Они перестали интересовать. Агату поразило нечто другое. У другого конца стола была мадам Львова с каким-то господином, азартно делавшим мелкие ставки. Господин казался смутно знакомым. Заметив Агату, приятно улыбнулся с поклоном. Мужчины всегда замечали Агату и улыбались ей. Не это было странно. Вот с кем мадам Львова, оказывается, уехала на рулетку. Не для того, чтобы вести розыск и следить, а для того, чтобы развлекаться с ухажером. Агата не сомневалась, что спутник Агаты Кристофоровны именно ухажер. Это очевидно по тому, как он держался с ней. И как мадам Львова делала дурацкие знаки, чтобы Агата не приближалась к ним. Да и чутье тут же подсказало. Женское сердце всегда определит, кто ухажер, а кто добрый знакомый.

Как странно устроена душа. И это тетушка Пушкина, почтенная дама, разгадывающая кроссворды! Такая мудрая и степенная. А оказалась просто женщиной: променяла подругу на ухаживания мужчины. Водит шашни с каким-то расфуфыренным типом, когда ее племянник тут, на улице, получил удар ножом в грудь! Агата просто не могла поверить. И жутко обиделась. Не столько за преданный союз, сколько за Пушкина. Она больше не смотрела в сторону мадам Львовой. А следила за игрой. Когда Эфенбах вернулся к столу, кивнула ему. В этот вечер Михаил Аркадьевич был крайне нелюбезен.

В том, что у мадам Львовой роман, Агата убедилась, когда господин в цветастой жилетке, бросая на нее откровенные взгляды, собрал со стола мелкий выигрыш, ухватил тетушку под руку и громко потребовал ехать в «Славянский базар». Агата Кристофоровна, обычно строгая, оказалась мягкой и покорной. Как она ни старалась делать знаки, Агата их игнорировала. Пока парочка не удалилась. И тут Агату захлестнула обида. За все сразу. За покушение, за холодность Пушкина, за предательство мадам Львовой, за то, что вернулась в Москву и не может поймать убийцу.

Сейчас обида разбушевалась с новой силой. Сидя в кресле и мучительно икая, Агата адресовала тетушке гневные тирады, а Пушкину – прощальные. С нее достаточно, она умывает руки. Завтра утром отправит ему письмо и уедет первым поездом. Куда-нибудь в глушь, в Саратов… А мадам Львовой вообще ничего не отправит. С этим твердым намерением Агата добралась до кровати и провалилась в глубокий сон.

…Она вскочила, не понимая, который час и сколько проспала. Часы в номере показывали начало десятого. В щель между шторами пробивался серый день. Агата вспомнила, что собиралась сделать, и решила, что всегда успеет уехать. С тетушкой и вовсе не будет общаться. Пока уезжать нельзя. У нее осталось обязательство. Слово Агата, в отличие от некоторых, всегда держит.

Приведя себя, лицо и прическу в порядок, надев свежее платье, Агата дошла до номера 21. Постучав, она назвалась. Дверь открылась так быстро, будто Настасья стояла за ней.

– Какое счастье, мадемуазель Бланш, что пришли, я так вас ждала, – сказала она, схватила Агату за руку и чуть не силой втащила в номер. Агата не сопротивлялась.

Ей хватило одного взгляда, проницательного женского взгляда, чтобы понять: барышня провела бессонную ночь. Красные глаза, беспорядок в прическе, несвежий цвет кожи. Даже юное создание отсутствие сна не красит. Еще Агата не могла не отметить, что в номере царит ужасающий беспорядок. Как будто Прасковья совсем обленилась, а горничная не заглядывала который день. Мусор и одежда были разбросаны и по полу, и на мебели. Жить в такой обстановке воспитанной барышне не пристало.

– Что у вас тут происходит? – спросила Агата, пока ее тянули к дивану.

– А, пустяки. – Настасья смахнула блузки и апельсиновые корки с подушек. – Прошу вас, мадемуазель Бланш, присаживайтесь…

Агата послушно села. Настасья так и не отпустила ее руку, но не решалась начать. Она была так взволнована, что забыла прикрывать ранку на лице. Впрочем, и ранки не было – так, легкая царапина с тенями йода.

– Да что происходит, моя милая? Уж не влюбились ли без памяти?

К большому облегчению Агаты, Тимашева покачала головой.

– Нет, что вы, как можно… Зачем…

Барышня не обманывала. Обман Агата умела видеть насквозь. Особенно у наивных барышень.

– Ну говорите же скорей, что вас тревожит, – сказала она, ласково пожав руку Настасьи.

– Я боюсь, мадемуазель Бланш, – ответила она.

– Чего, моя милая?

– Не знаю, что делать… Просто места себе не нахожу… Ночью глаз не сомкнула…

Пора было встревожиться не на шутку. И Агата встревожилась.

– Да что, в самом деле, случилось?

– Прасковья пропала, – выговорила барышня и уткнулась лицом в блузку мадемуазель Бланш. Она рыдала и мелко вздрагивала. Глупого ребенка Агата ласково гладила по головке, приговаривая, что нельзя плакать, а надо рассказать толком.

Барышня плохо владела собой. Частые всхлипы мешали ей говорить. Слезы текли по щекам, она ничего не замечала. Агате пришлось утирать ей лицо своим платком. Наконец Настасья смогла внятно говорить.

Вечером Прасковьей овладело беспокойство, она стала метаться по номеру, позволила себе грубость. Они чуть было не поссорились. Прасковья успокоилась и сказала, что ей надо уехать. Уехать одной. На уговоры не поддалась, взяла свою одежду и выбежала из номера. С тех пор ее нет.

– Я просто не знаю, что мне теперь делать, – закончила Настасья.

Новость была не из лучших. Где может пропадать юная компаньонка в Москве ночью? Ответы Агата знала. Они были не из тех, что надо говорить вслух. Особенно при барышне с переменчивым характером. Последствия могут быть непредсказуемыми.

– Куда она могла поехать, как полагаете?

Тимашева пожала милыми плечиками.

– Ума не приложу… Разве что к тетушке Живокини… Или к мадам Львовой…

На этот счет Агата не сомневалась: мадам Живокини гостей уже не принимает, а про мадам Львову и вспоминать не хочется…

– Что Прасковья хотела?

– Не знаю… Ума не приложу…

В одном можно быть уверенной: на рулетке ее не было. Это Агата знала наверняка. В очередной раз ей приходилось менять планы. Не время обижаться, надо действовать. Ее сил не хватит, тут нужна настоящая помощь. Агата решительно встала и потребовала, чтобы Настасья привела себя в порядок. Барышня была послушна. Агата помогла сменить измятое платье, поправила ей прическу, чуть подкрасила брови и осталась довольна результатом. Хватило нескольких штрихов, чтобы Тимашева посвежела и похорошела.

Теперь и в полицию не стыдно показаться.

2

Давненько в Арбатской части не случалось ничего подобного. Пристав не мог вспомнить случая, чтобы его городовые открывали огонь на поражение. А тут – не только стрельба, но и пораженная цель. Да еще какая: вор по кличке Меток был известен тем, что пускал нож метко и без предупреждения. За что и получил воровскую кличку. За ним числилось много темных делишек, только взять не могли. И вдруг такой подарок: покушение, живой свидетель, вернее, пострадавший, и мгновенное возмездие. Вот такое правосудие Нефедьеву даже нравилось: не чикаться с вором, а пристрелить на месте. Была бы его воля, он бы вернул старые московские порядки, еще до реформ Петра (будь он неладен, царь-плотник): рвать у вора ноздри, потом бить батогами, подвешивать на столбе и держать, пока вороны мясо не склюют. Наглядно и поучительно. Зато тогда в Москве и замков не знали. Не то что теперь…

Одно смущало Нефедьева в докладе городового: как это повезло Пушкину получить нож в грудь и уцелеть. Однако Лапин божился, что видел собственными глазами, как их благородие получил удар, упал на колени, а потом встал как ни в чем не бывало. После чего выразил городовому благодарность за меткий выстрел… Лапин был трезв как стекло, приставу пришлось поверить в невероятное. Бессмертный, что ли, этот чиновник сыска…

Когда же Пушкин лично появился в участке с утра пораньше, Нефедьев встретил его тепло, жал руку и благодарил, что помог подловить вора. При этом косился на пальто и замечал небольшую прореху, как от ножа, на правой груди.

– Как же вы уцелеть смогли? – все-таки не удержался он.

– Каждое утро гигиеническая гимнастика, зимой обливаюсь водой, обтираюсь снегом, ныряю в прорубь. Закалил кожу, – ответил Пушкин. Показывать спасительный блокнот ему не хотелось. А лишняя легенда не повредит.

Пристав не мог понять: над ним шутят – или в самом деле закалка.

– Вы же вроде поспать любите…

– Как проснусь – сразу за гимнастику. И вам советую. – Пушкин не стал снимать пальто: в сюртуке тоже прорезь. Нефедьев будет разглядывать. – Игорь Львович, я ночь провел в доме Живокини. Не возражаете?

– Ваша воля, – ответил пристав. – Кого караулили?

– Была гипотеза, что может появиться ночной гость. Как в деле Терновской. Гипотеза оказалась неверной.

– Ну и хорошо… Так мы договорились, что Вера Васильевна сама пулю в лоб пустила?

– Сегодня к вам прибудет свидетель, который должен провести опознание, – только сказал Пушкин.

И как по заказу – отворилась дверь, вошел моложавый господин. Приказчику было немного не по себе. Он снял шляпу и огляделся.

– Прошу простить, господа, это 1-й участок Арбатской части? Я правильно пришел?

Тут Блум заметил Пушкина и направился к нему с явным облегчением.

– А, вот и вы… Ничего, что забежал пораньше перед открытием магазина?

Пушкин уверил, что для нынешнего дела это к лучшему. Он попросил подождать в приемной части, пошел в медицинскую распорядиться, чтобы приготовили тело. От доктора требовалось совсем немного: переложить в мертвецкой тело с полки на стол и прикрыть простыней. Преображенский обещал исполнить, хотя с утра пораньше перекладывать трупы не любил.

Нервное беспокойство Блум тщательно скрывал. Он вежливо улыбнулся Пушкину.

– Надо опознать задержанную? Или по полицейской фотографии? – спросил он, показывая, что читает «Приключения»[47] в «Ведомостях Московской городской полиции» и криминальные романчики. Что, в общем, одно и то же.

– Надо, – ответил Пушкин, чтобы не пугать заранее.

Вернулся доктор и сообщил, что для опознания все приготовлено.

Пристав не мог упустить такой случай, лично повел Пушкина с Блумом через двор участка и вежливо распахнул дверь мертвецкой. Только тут приказчик понял, какое опознание ему предстоит. Отступать было некуда. Продавец оружия мужественно вошел. И вел себя в целом достойно. Не зажмурился, а внимательно осмотрел лицо, не упал в обморок, а только покачнулся. Открывать нашатырь Преображенскому не пришлось.

Выйдя на мороз, Блум глубоко и часто стал дышать, будто очищая легкие от мерзкого запаха. Нефедьев с интересом наблюдал за Пушкиным. Чиновник сыска был мрачен.

– Вы уверены, господин Блум? – спросил он.

Приказчик утвердительно кивнул.

– Это она… Одно лицо…

– Вы же говорили, что высокая и полная…

– Что вы, господин полицейский. Как раз сообщил иное: мадам была среднего роста… Это она… – Блум надел шляпу, которой обмахивался. – Кстати, вспомнил одну деталь про эту даму…

– Извольте, – сказал Пушкин.

– Купив пистоль, мадам вышла на Кузнецкий, там ее ждала молодая барышня…

– Что за барышня?

– Не могу знать… По виду прислуга или гувернантка, одета скромно…

– Сможете ее описать?

Блум замахал рукой.

– О нет! Через дверное стекло увидел, что даму взяла под руку барышня. Лица ее толком не видел… Пальто скромное, как у прислуги… Дочь так не стали бы одевать… Господа, я могу быть чем-то еще полезен? Мне магазин открывать пора…

Приказчик был отпущен с благодарностью. Особенно благодарил Нефедьев. Он был искренне рад, что Пушкин нашел такого важного, если не сказать – бесценного свидетеля.

– Прекрасно, Алексей Сергеевич, – сказал он. – Большое дело сделали… Теперь у нас есть надежный свидетель. Но какова Живокини? Кто бы мог подумать? Вот так живешь и не знаешь, что почтенная дама покупает револьвер, сначала убивает сестру, а потом пускает себе пулю в лоб. Этакая игра крови…

– У этой игры слишком высоки ставки, – ответил Пушкин.

Пристав был благодушен: упрямец лично убедился, что не надо выдумывать убийство там, где самоубийство. А заодно и раскрытое убийство Терновской. Как чудесно начинается день.

– Рад, что согласились. Значит, оформляем на Живокини самоубийство и смерть ее сестры, – сказал пристав.

– Я не соглашался, – ответил Пушкин, застегивая пальто, украшенное прорезом.

Нефедьев не мог понять, чего он добивается.

– Вам же свидетель показал…

– Свидетель сказал: одно лицо…

– Пусть так… Чем еще недовольны?

– У Живокини не было ни горничной, ни гувернантки, ни дочери…

– Ну мало ли! Знакомая барышня… Какая разница!

– Насколько мала эта разница, будет известно после окончания розыска, – сказал Пушкин.

Он оставил пристава в глубоком недоумении: ради чего этот господин так упирается, отрицая очевидное? Или у бессмертных так принято?

3

Агата Кристофоровна обнаружила, что мужчина в доме – не всегда счастье. Овдовев лет десять назад, точно уже не помнила, она обнаружила, что уютный мирок ее квартиры разрушен. Мало того что чемоданы Тимашева загромождали гостиную, а следы извозчика не стерлись с паркета, чужой мужчина принес с собой оглушительный храп, скрип кровати, ужасно раздражавший, и разбросанную одежду. Но хуже того, мужчина принес с собой запахи. Столь крепкие, а ночью еще и громкие, что тетушка не знала, куда деваться.

К тому же она заметила, какие взгляды Тимашев бросал на Агату. Ее помощница тоже хороша: повела себя глупее не придумаешь, строила обиженное лицо, не смотрела и упрямо делала вид, что не понимает знаков: «Тимашев!» Это ведь так просто: слог «ти» показываем пальцами «т» с «и»; слог «ма» – движением губ, слог «шев» – указывая на линию игорного стола, делящую смежные рисунки номеров (ставка «шеваль»), и тремя согнутыми пальцами изображаем три запятые после слова[48]. Элементарно для любого, кто разгадывает шарады и ребусы. Агата ничего не поняла. Что сильно раздражало. Конец вечера был ужасен. Тимашев в «Славянском базаре» закатил такой ужин, что официанты грузили его в пролетку. А в квартиру заносил извозчик. И все это Агата Кристофоровна должна была терпеть ради дружбы. Не говоря о том, что ради этой дружбы отдала чистую и убранную спальню покойного мужа. Сама же мучилась и вертелась всю ночь.

Выйдя утром в гостиную, она вспомнила, что гостя надо угощать завтраком. В доме ничего, кроме кофе. Кухарка вернется после праздников, не раньше, чем послезавтра. Но кормить Тимашева надо сегодня. Придется идти в лавку. Сдерживая раздражение, Агата Кристофоровна оделась и вышла на бульвар. О лавках она имела смутное представление. Наверное, где-то поблизости. Чтобы не искать самой, помахала извозчику. Усевшись в пролетку, она вдруг подумала: с какой стати исполнять роль кухарки? Поедет завтракать куда захочет. И она назвала извозчику совсем другой адрес.

Пролетка въехала на Большую Молчановку со стороны Никитского бульвара. Агата Кристофоровна различила, что к дому, к которому она направляется, подошла женская фигура и исчезла в нем. Ранние гости навестили мадам Медгурст. Что было на руку. Наверняка пожилая дама не приняла снотворное. К ней накопилось несколько вопросов, на которые любимый племянник не желает отвечать.

Подъехав к особняку, Агата Кристофоровна оставила извозчика ждать. Чтобы не искать нового. Она подошла к двери и позвонила. Ей пришлось позвонить еще раз, прежде чем экономка изволила приоткрыть дверь. Агапа просунула в щель голову.

– Что вам угодно? – спросила она без следа вежливости.

Агата Кристофоровна мило улыбнулась прислуге.

– Я бы хотела повидать мадам Медгурст…

Ее окинули взглядом, не сулившим радушный прием.

– Нельзя. Мадам не принимают.

– Долго не задержу, всего лишь пять минут.

– Невозможно.

Вероятно, прислуга желает немного показать важность. Агата Кристофоровна вынула из сумочки железный рубль и протянула экономке.

– Будьте так любезны… Мне очень надо повидаться с вашей хозяйкой…

Кажется, мзда подействовала обратным образом. Агапа нахмурилась.

– Уберите это. И уходите. Сказано же: не принимают.

– Хорошо, всего лишь один вопрос…

– Да уходите же… – Агапа стала закрывать дверь, но мадам Львова вцепилась в ручку, совсем забыв о приличиях.

– Но почему же нельзя… Позвольте… – говорила она, борясь с экономкой. И на какой-то миг одолела. Только на миг. Чуть ослабив, Агапа дернула на себя. Ручка выскользнула. А дверь захлопнулась. Окончательно. Звук щеколды не оставлял надежды.

Такого обращения терпеть нельзя. Агата Кристофоровна принялась колотить кулачком, требуя открыть. Ей пригрозили, что вызовут городового. Если не прекратит безобразничать. Отношения с городовыми у мадам Львовой нельзя было назвать безоблачными. Особенно с городовыми на Большой Молчановке. Тем более что фигура в черной шинели уже посматривала в ее сторону. Пока издали.

Как ни обидно было, но пришлось отступить. Тетушка только мстительно стукнула ботинком в низ двери. Что для дамы ее лет было откровенным безобразием.

Агата Кристофоровна залезла в пролетку и приказала везти ее назад. По московским мостовым она тряслась в мрачнейшем настроении духа, с каким Наполеон покидал захваченный, сожженный, но не покоренный город. Брусчатку, кстати, с тех пор так и не перекладывали.

4

Теория вероятности давала 1 к 35, что Агата после случившегося уедет из Москвы, 1 к 3, что побежит к тетушке, и они заявятся вместе, чтобы охать и ахать над живым и невредимым чиновником сыска. И 1 к 2, что Агата устроит благодарственный подарок. Закон случайности, как обыч-но, внес поправку. Все ставки оказались проигрышными. Пушкин неторопливо снимал и вешал пальто, чтобы оттянуть то, что его ожидало. Появление Агаты вместе с Тимашевой с утра в сыске не сулило ничего доброго. Особенно если вид у обеих виноватый и напуганный.

Пушкин старательно поздоровался с Лелюхиным и Актаевым, кивнул Кирьякову и только затем подошел к неизбежному. То есть к своему столу. Около которого сидели слишком смирные дамы, старательно прятавшие глаза. Он сел, уложив руки на столешнице, чтобы иметь хоть какую-то опору.

– Сообщайте, – сказал Пушкин. – Без лишних подробностей. Только факты.

Локоток Агаты легонько подтолкнул Тимашеву.

– Прасковья пропала, – сказала та.

– Когда?

– Вечером ушла…

– Вчера вечером?

– Нет, еще позавчера…

Агата чуть не подпрыгнула на стуле. Сама виновата: не уточнила, когда именно компаньонка убежала…

– Мадемуазель Тимашева, вы хотите сказать, что ваша гувернантка Прасковья…

– Она не гувернантка, – будто защищая подругу, вставила Настасья.

– Ваша гувернантка, – повторил Пушкин. Он был строго официален. И тем страшен, – …ушла две ночи назад, а вы только сейчас сообщаете?

– Простите меня…

– Почему столько ждали? Почему не сказали мне вчера утром?

– Я… Я… не знала, что мне делать…

– Вчера я был у вас, почему промолчали?

– Думала, может, Прасковья еще вернется…

– Царапина на лице не от падения на лед. Поссорились с Прасковьей, она подняла на вас руку. – Пушкин не спрашивал, а утверждал. Таким Агата его еще не видела. Кажется, Тимашевой удалось то, что не получилось у нее: рассердить Пушкина по-настоящему. Оказывается, он умеет злиться и переживать. У него есть чувства!

– Вы совершили непростительную глупость, – продолжал чиновник сыска тихим голосом. Отчего становилось еще страшнее.

Настасья не выдержала и закрыла лицо ладошками. Весь крепкий характер рассыпался, будто его и не было. Осталась только плачущая бедная девочка. Такая жестокость возмутительна. Агата обняла ее и всем видом показала: они пришли не за нотациями, а за помощью…

– Прошу рассказать подробно, что происходило перед тем, как Прасковья ушла.

Потребовался платочек Агаты, чтобы Тимашева отерла слезы и остудила лицо. Ничего нового Агата не услышала. Настасья подробно рассказывала, как Прасковья весь вечер нервничала и не находила себе места, а потом вдруг сообщила, что должна уйти. На этом рассказ исчерпался.

– Третьего января я был у вас в гостинице под вечер. Вы вышли одна, без Прасковьи, – сказал Пушкин. – Как помните, у нас случился не слишком приятный разговор…

– Да, помню… И уже принесла свои извинения…

– Ваши извинения приняты… Прасковья ушла до меня?

Невольно Агата подумала, что, будь преступником, созналась бы во всем, что делала и не делала. Лишь бы не слышать это стальной голос.

– После, – чуть слышно проговорила Настасья, опустив голову. – До вашего прихода у нас разговор шел на повышенных тонах… А когда я вернулась, Прасковья будто с цепи сорвалась… Ударила меня… И убежала… Я не знала, что она исчезнет…

Логичное объяснение тому, что произошло на лестнице «Лоскутной», когда с Пушкиным разговаривали, как с лакеем: Тимашева вырвалась из одного скандала и устроила другой. Формула сыска ясно указывала, что случилось после побега Прасковьи. И блокнот не надо доставать.

– Мадемуазель Тимашева, вспомните, что именно Прасковья хотела сделать в тот вечер.

– Она хотела достать денег.

– Зачем? У вас теперь наследство.

– Я не сказала ей про наследство, – ответила Настасья, бесстрашно взглянув на Пушкина.

Агата оценила эту храбрость.

– В чем причина?

– Какое ее дело? Это мои деньги. Наследство прислуги не касается!

Характер возвращался. Запуганная крошка становилась богатой и дерзкой наследницей. Но превращение не случилось до конца. Настасья притихла.

– Простите. Это я во всем виновата, – сказала она. – Где теперь искать Прасковью…

Опыт полиции на этот счет имел не лучший прогноз. Лучший был в том, что тело Прасковьи всплывет по весне из пруда или найдется под растаявшим снегом. Худший означал безнадежное. Надежда была в ином: смерть компаньонки не ложилась в формулу сыска. Говорить об этом Пушкин не имел права.

– У Прасковьи могут быть в Москве родственники или знакомые?

Тимашева покачала головой.

– Любовник или жених?

Иногда мужчины бывают чрезвычайно глупы. Агате было очевидно: ну какой жених, когда за границей жили больше трех лет.

– Нет-нет… Мы же приехали перед Рождеством… Да я бы знала, такое нельзя скрыть между подругами…

– Все время были вместе? – спросил Пушкин, не замечая недовольного лица Агаты.

– Почти…

– Прасковья отлучалась?

– Иногда… Отпрашивалась прогуляться…

Пушкин вспомнил уезжавшую пролетку и спину Прасковьи в ней.

– Ваша компаньонка собиралась в тот вечер на рулетку?

– Нет, не думаю… Все деньги были у меня…

– Прасковья предложила делать ставки вместо вас?

– Что вы… Это я придумала…

– Испробовали первый раз за границей?

Настасья кивнула.

– Почему Прасковья испугалась, когда у вас украли ридикюль?

Это уж совсем через край. Агату возмутила наглость: ну откуда Пушкин знает, что там было? Как будто видел… Хотя, если вспомнить, Прасковья действительно была слишком взволнована…

– Пропажа… Всегда неприятно, – робко ответила Настасья.

– В ридикюле Прасковья хранила нечто важное?

Как ни старалась, Агата не могла понять, куда он клонит. Какая разница, что у барышни в ридикюле? Глупое мужское любопытство…

– Там был ключ от номера…

Несчастную пора было спасать. Тимашева еле держалась. Вот так и надейся на полицию: пришли за помощью, а получили головомойку. Можно было и не ходить… Агата взяла дело в свои руки.

– Дорогая, вспомните, кажется, я в тот день видела, как из вашего номера выходила какая-то дама… – сказала она.

– Мадемуазель Бланш, – строжайшим тоном произнес Пушкин. – В сыскной полиции вопросы задает сыскная полиция…

Агата хотела ответить так, чтобы поставить наглеца на место, но вспомнила, что еще не имеет право. Ну день или два – точно не имеет. Нельзя же ставить на место наглеца, который вчера вечером спас ей жизнь.

– Простите, господин Пушкин, что осмелилась…

– Отвечайте, мадемуазель Тимашева. Раз уж спросили…

Оставалось только удивляться ловкости сыскной полиции. Агата не удивилась. Она знала, с кем имеет дело…

– Дама… – Настасья не могла вспомнить. – Ах, это… Я была в спальне… Или в гостиной… Точно, в гостиной… Прасковья открыла и недолго разговаривала… Сказала, что дама ошиблась номером… Понятия не имею, кто это… Так что мне теперь делать, господин Пушкин? Вы объявите по Москве всеобщий розыск?

Наивность барышни была очевидна. Кто будет поднимать полицию на ноги ради пропавшей прислуги? Приставы и пальцем не пошевелят… Агата в этом не сомневалась.

– Для начала вам, мадемуазель Тимашева, следует вернуться в гостиницу и не выходить из номера, – ответил Пушкин и обратился к Агате: – А вас, мадемуазель Бланш, прошу сделать все возможное, чтобы оберегать Настасью Андреевну. Далее…

Что будет далее, Агата не узнала. В приемное отделение влетел Эфенбах и так замахал Пушкину, увлекая за собой, что отказать ему было нельзя.

5

Сердиться тетушка не умела. Что свойственно умным людям. Вместо того чтобы возмущаться, она стала думать. В сущности, мелкое событие могло оказаться не таким уж мелким. Если не сказать подозрительным. Поведение экономки, то, как она пряталась за дверь, вызывало вопросы. Даже если мадам Медгурст нездоровится, об этом можно сказать спокойно, разъяснить. Конечно, Агапа недалекого ума, простовата. Но ведь мадам Львову знает, чаем напоила. Вроде Агата Кристофоровна ничем не могла вызвать такую озлобленность. Разве только настойчивостью: в третий раз пытается познакомиться с хозяйкой. Ведь что странно: кого-то Агапа впустила в дом. Почему же ей вход был закрыт? Что она скрывает?

Снова Агату Кристофоровну посетило странное чувство, что она упускает нечто важное. Как в тот раз в доме Терновской. Так и не вспомнила, что там попалось на глаза и не давалось памяти. И сейчас она была уверена, что не поняла все причины поведения Агапы. Что вызывает еще больше подозрений в отношении тихой экономки. Так бывает с головоломками: чем проще ребус кажется, тем труднее бывает его разгадать. Ничего не придумав, а только разбередив мысли, Агата Кристофоровна вернулась в квартиру.

Гость уже разгуливал по гостиной. Вид потрепанный, но приличный. Господин Тимашев мучился последствиями роскошного ужина, выпил всю воду в доме и искал, чем бы еще поживиться. Как печенег, не иначе…

– Агатушка, сделай хоть кофе, – простонал он.

С этим безобразием пора кончать. Какая бы ни была дружба, но всему есть предел. Тетушка решила устроить серьезный разговор, несмотря на то что у гостя похмелье.

– Андрей, разве можно столько пить с твоим сердцем? – спросила она уже серьезно.

– Совсем доктора запретили мне, – ответил Тимашев, прислонив лоб к стеклу.

– Тогда как понимать вчерашнее?

– Так ведь запретили тверские врачи, а московские того гляди разрешат…

– Нельзя в твои годы быть таким… наивным.

Тимашев поморщился и схватился за сердце.

– Ой, нельзя, Агатушка…

Пожалуй, серьезный разговор надо отложить. Агата Кристофоровна чутко относилась к чужой боли. И не только сердечной.

– Так, Андрей, собирайся… Едем…

– Куда едем? – Тимашев оторвался от стекла, на лбу осталось красное пятно.

– К доктору Берензону, Нилу Александровичу. Доктор медицинских наук, я его знаю. Принимает на Пречистенке. Тут недалеко…

Андрей Алексеевич вздохнул полной грудью.

– Все, отпустило… После заглянем. Даю слово: больше не буду пить… Ну или чуть-чуть шампанского… Без этого нельзя.

Спорить и уламывать взрослого чужого мужчину Агата Кристофоровна не смогла. Ей и так еле хватало сил на родного племянника.

– Как знаешь, твоя жизнь, – сказала она. – Тогда езжай в «Лоскутную», там и дочь найдешь, и завтрак…

Тимашев сонно потянулся.

– Да, дочь… Надо повидать. Никуда не денешься…

И раньше не было секретом, а сейчас тетушка убедилась: Тимашев равнодушен к дочери. А может, вообще ее не любит. Причины этого Агате Кристофоровне были известны, точнее, она догадывалась о них, но обсуждать никогда бы не решилась. Они касались только семьи Тимашева. Мадам Львова не была его семьей. Только один вопрос по-настоящему беспокоил ее: что же будет, когда Андрей Алексеевич узнает, что дочь теперь намного богаче его?

– Какие у тебя планы на Прасковью? – вместо этого спросила она. Сам вопрос подразумевал, что ей известно нечто особенное.

Он только поморщился.

– И думать не хочу… Кто она? Прислуга… Пусть живет своей жизнью. Найду ей какого-нибудь мелкого чиновника. У нас в Твери их как тараканов… – И он засмеялся своей шутке.

– Андрей, можно тебя спросить?..

Робость Агаты Кристофоровны была столь мила, что Тимашев подошел, легонько обнял и нежно расцеловал в щеки.

– Тебе, моя дорогая, можно все.

– Ты что-нибудь слышал о ней?..

Кажется, Тимашев не мог сообразить, о ком идет речь.

– О ней, – намекнула интонацией Агата Кристофоровна.

– Ах, это… Нет, ничего… Да и что тут слышать? Узнал бы, так во второй раз бы убил. Своими руками придушил бы за то, что тогда сделала с Амалией… Прошлого не воротишь… А что ты вдруг спросила?

– Ничего. – Тетушка мило улыбнулась. И напомнила, где на бульваре стоят извозчики. Если ногами до «Лоскутной» уже не дойти.

6

Взгляд Михаила Аркадьевича был цепким и пронзительным. Как всегда, когда он брался за дело по-настоящему.

– Ну, раздражайший мой, как?

Краткое наречие «как» вместило в себя длинный вопрос о результатах, которые ожидались от чиновника сыска. Пушкина понял без словаря.

– Есть гипотеза, – доложил он, – Мадам Живокини могла застрелить Терновскую и пустить пулю себе в висок…

– Это каким же фендерыком?

– Вероятно, Живокини купила пистоль в оружейном магазине «Силин и Ролен».

– На боку Кузнецкого?

– На углу Неглинного проезда и Кузнецкого Моста, – уточнил Пушкин. – Приказчик опознал ее.

– Погоняй, сокол мой, – сказал Эфенбах, недовольный, что из него тянут жилы.

– Доктор Преображенский провел сравнение пуль, которые извлек из сердца Терновской и головы Живокини… При помощи лупы удалось установить схожие следы.

– Она стреляйничала? – не выдержал Михаил Аркадьевич.

– Так думает пристав Нефедьев, – ответил Пушкин.

– А ты куда думаешь?

– У этой гипотезы есть слабое место: пропавшие деньги…

– А рулеткина тайна?

В математике есть величины столь малые, что ими можно пренебречь. Пушкину очень хотелось пренебречь такой мелочью. Но формула без этого винтика выдавала заранее странные результаты.

– Нет никаких данных на этот счет, – сказал Пушкин.

Эфенбах принялся отбивать на столе ритм, в котором можно было узнать что угодно: от вальса феи Драже до «Эх, полна моя коробочка». В зависимости от развитости слуха.

– Плохо, плохо, плохо, – сообщил он. – Вчера на рулетке девицу по щекам в чувства привел. На zero сто рубликов хлопнула и сама хлопнулась… Такой заморыш… А больше никаких пирогов… Так, вечер убил…

Пушкин предполагал, кого спасла мощная рука его начальника.

– Так что делать с убиенной… Живодревой?

– Мадам Живокини… Приказчик видел, как она ушла после покупки пистоля с какой-то барышней…

– Ну так вот! Хватай! – оживился Михаил Аркадьевич. – Кто такая?

– Пока не могу сказать точно… Есть несколько кандидаток. Одна из них два дня как пропала…

Эфенбах снова разразился тирадой из слова «плохо».

– Секрет положительно найти и изничтожить, – закончил он. – Сам бдеть буду нынче на рулетке…

Пушкин поднялся.

– А постой-ка… – Эфенбах был серьезен. – Вдруг нынче опять выигрыш страшный выпадет у меня на глазах… Так это вот оно… Чтобы с пониманием хватать… Это убийца выиграет?

На этот вопрос у формулы сыска было несколько ответов. Но каждый не слишком надежный.

– Высока вероятность…

– Как высока?

– Пятьдесят два процента…

Такой ответ Михаила Аркадьевича не устраивал.

– Маловато будет…

Иного ему не предложили.

– Прошу разрешения задействовать чиновников Актаева и Лелюхина сегодня вечером, – сказал Пушкин.

– Зачем тебе?

– Возможно задержание подозреваемых…

– Ищи убийцу! – приказал Эфенбах и больше не задерживал.

Именно этим Пушкин собирался заняться. Без лишних напоминаний.

7

Когда блестящая мысль приходит в две головы, они неизбежно сталкиваются. Фудель только вошел в холл «Лоскутной», как увидел другой букет, чуть более роскошный, чем у него. Господин, державший букет, попытался было увильнуть, но Фудель направился прямиком к конкуренту.

– Какими судьбами, Петр Ильич? – спросил он.

– Неужели Алексей Иванович, собственной персоной? – отвечал Лабушев, на всякий случай держа букет высоко. Чтобы прикрыть лицо от возможного покушения.

– Что вы здесь забыли, старый пень?

– Вас забыл спросить, мерзкий прощелыга и альфонс!

Разговор дальних родственников нельзя было назвать родственным. Хотя со стороны казалось, что джентльмены сердечно рады встрече.

– Я вам лицо сейчас исцарапаю, – пригрозил Фудель.

– Ничего не выйдет… Лучше бы на букете не экономили. Выбрали старый веник…

– Сам ты старый веник!

– А ты, гаденыш, не получишь никогда то, что хочешь!

– Мы еще посмотрим!

– И смотреть нечего! – ласково сообщил Лабушев. – Если только узнаю, что ты протянул свои грязные лапки к ней, расскажу, как ты жил за счет пожилых дам. И не просто расскажу, а предоставлю письма, где просишь денег…

Такой обиды юный Фудель снести не мог. Губы мелко затряслись.

– А я расскажу, что вы, дядя Петя, все заложили. Последний нищий на Лубянке богаче вас. Так что не советую…

Тут словесная дуэль должна была перейти в цветочную фазу, когда противники охаживают друг друга букетами, но в холл вошла мадемуазель Тимашева. Не одна, а в сопровождении какой-то дамы… Оба дуэлянта как по команде замерли с букетами, будто изготовившись к рывку. Заметив их, дама закрыла собой Тимашеву, что-то прошептала и направилась прямиком на господ с цветами. Так, чтобы не могли ее избежать.

Фуделю и Лабушеву осталось только наблюдать, как их мечта быстро уходит по лестнице. Нельзя же скандал устроить в публичном месте.

Агата встала перед ними, уперев руки в боки.

– Чтоб ноги вашей здесь не было. Пошли вон.

Манера была столь оскорбительна, что враги невольно объединились.

– Да вы кто такая? – спросил Лабушев, разглядывая даму. И находя ее не только симпатичной, но и небедной. Явно не гувернантка. Прислуга в таких шубках не разгуливает.

– Это что еще за выходка? Попрошу сменить тон и выйти вон, – храбрился Фудель, от нервов заговорив в рифму.

– О, так я знаю ее! – Лабушев обменялся с родственником кивком. – На рулетке все крутилась…

– Так точно: воровка или аферистка…

– В полицию ее свести!

– Верно, Петр Ильич, зовите городового. Сейчас ее в участок…

Господа раздухарились, но выходило не слишком убедительно. Мешало ледяное спокойствие Агаты.

– Все? Пар выпустили? А теперь вон отсюда, – сказала она, не меняя тона.

– Да вы как смеете… – не слишком уверенно начал Лабушев.

– Нельзя терпеть… – подхватил Фудель.

– Еще слово, и будете иметь дело с господином Пушкиным из сыскной полиции. Вы у него давно на подозрении в убийствах несчастных дам. Повторяю последний раз: Лабушев, Фудель – вон!

Имя чиновника сыска подействовало, как дубина. Господа с букетами тихонько обошли страшную мадемуазель и бросились к выходу. Только цветы, никому не нужные, на прощанье махали Агате головками. Цветов ей было жалко. Цветов ей никто не дарил. От чистого сердца.

Агата повернулась, чтобы идти к Настасье, но перед ней стоял другой господин. Она его сразу узнала. Тот самый ухажер мадам Львовой, что бросал взывающие взгляды.

– Какая приятная встреча! – сообщил он. – Я видел вас, прекрасное создание, вчера на рулетке… Но не мог познакомиться. Имел обязательства…

Такая легкая победа над «обязательствами» совсем не радовала. Агате стало противно, что выбирали между ней и старой дамой. Она уже готова была отделаться самым жестким образом. Но тут господин поклонился.

– Позвольте представиться: Тимашев Андрей Алексе-евич, тверской помещик…

– Так вы отец Настасьи Тимашевой? – спросила она, уже понимая, какую чудовищную ошибку совершила. Как она могла так дурно, мерзко, противно думать про чудесную и милую Агату Кристофоровну! Но как подвели чутье и сердце! Нельзя им больше верить…

Тимашев выразил приятное удивление.

– Так вы знаете мою дочь?

– Да, мы подруги, – сказала Агата. При этом отгоняя тяжкую мысль: «Откуда он взялся в такой неподходящий момент?» А за ней и другую: «У Настасьи жуткий беспорядок, и Прасковья пропала, будет скандал!»

Перед ней распахнули объятия.

– Позвольте узнать, как зовут вас, чудесная подруга моей дочери?

– Аг… – только начала она и поймала язык. – К-хем… Мадемуазель Бланш…

– Прекрасно! Чудесно! Обворожительно! – говорил Тимашев с ухватками ловеласа тридцатилетней давности. – Нежный цветок, расцветший в крещенские морозы!

Так пошло и грубо ее давно не соблазняли. Если бы он не был отцом Настасьи, уже схлопотал бы пощечину. Агата терпеливо улыбалась.

– Предлагаю отметить счастливое знакомство в здешнем ресторане! – Тимашев сиял непреходящим мужским обаянием. – Там, говорят, неплохая кухня. А я страшно голоден…

И ей предложили руку.

Агата согласилась увести себя. Только чтобы оттянуть неминуемую развязку. Бедной Настасье и так досталось…

8

Экономка всхлипывала, утирая глаза грязным платком. Не сняв пальто, Пушкин стоял в прихожей.

– Когда это случилось?

– Утром… – Агапа по-деревенски шмыгнула носом. – Хозяйка ведь ночью покоя не дает… То одно подай, то другое… Сама не спит, меня будит… Я уж привыкла… Вчера прилегла, как обычно… А тут просыпаюсь в пятом часу и слышу: в доме тихо… Только маятник бьет… И хозяйка меня не кликала… Думаю, надо пойти проведать… Подхожу к ней, а она… она… уже холодная… Преставилась, бедная, отмучилась…

Самый важный свидетель замолчал. У Пушкина был важнейший вопрос. Только задать его некому.

– Доктор был уже?

– Приходил… Засвидетельствовал… Проститься желаете? – Агапа смотрела заплаканными глазами. – Хозяйка про вас только хорошее говорила… Дескать, такой умный юноша…

Смотреть на мертвую старуху не хотелось. В службе чиновника сыска вообще мало бывает приятного. Иной раз спасешь от неминуемой смерти какую-нибудь мадемуазель, да и только. Он выразил согласие.

Агапа повела не в гостиную, а по коридору, в спальню. Пушкин вошел и остался у порога. В комнате было черно. Глухие шторы не пропускали дневного света. Как будто стояла глухая ночь. В спальне висел тяжелый запах свечей, духов, пудры, пыли, стираного белья, плесени и чего-то, что вызывало желание заткнуть ноздри. В изголовье большой старинной кровати горели две свечи. Под одеялом, натянутым под самую шею, лежала мадам Медгурст. На голове остался чепец, без пенсне лицо выглядело по-другому. Чем дольше Пушкин смотрел, тем больше овладевало им неприятное чувство. Ему показалось, что старуха сейчас откроет глаза и взглянет на него. Кажется, веко шевелится… Нет, это блики свечей…

Он не боялся мертвых, навидавшись всякого на службе. Но в спальне мадам Медгурст стало не по себе. Пушкин поклонился и вышел. Агапа затворила за ним.

– Может, чаю желаете… Или помянуть чем хозяйку?

Пушкин отказался. Спросил разрешения пройти в гостиную. Агапа не возражала.

– Дорогу уж знаете, – сказала она и пошла в кухню.

Кресло мадам Медгурст было на месте. Рядом с ним все тот же столик с пузырьком, граненой рюмкой и пипеткой, яблоко на блюдце, чуть надкушенное, почернело. Медвежье покрывало сползло на пол. Стараясь не наступать на него, Пушкин подошел к окну и выглянул на улицу. Городовой Оборин неторопливо прохаживался мимо. Дом Терновской зиял забитым окном. Дом Живокини прятался за задернутыми шторами. Скоро новые владельцы продадут их. Кому нужны старые дома в Москве в Арбатской части? Смешно и думать. Хорошо, если уйдут за полцены. Настасья здесь жить точно не будет, да и штабс-капитану Живокини особняк не нужен. У молодых хозяев своя жизнь. Старая закончилась. Семейное наследство уйдет в чужие руки…

Пушкин шагнул назад и споткнулся о шкуру. Чтобы не упасть, схватился за портьеру. Старая материя удержала. Медведя без лап и головы он обошел, взглянул напоследок на столик с лекарством и оставил гостиную.

Агапа встретила в прихожей.

– У вас, господин хороший, прореха в пальто, – сказала она. – Хотите, так зашью, что и следа не останется?

И от этой услуги Пушкин отказался.

– Куда вы теперь? – спросил он.

– Хозяйку похороню… Поживу с месяц, вперед заплочено, а там, куда глаза глядят… Найду дом, где примут… Я экономка справная… Может, зашить?

– Мадам Медгурст что-то оставила вам по завещанию?

– Может, оставила, ее воля, – отвечала Агапа.

– У нее есть родственники?

– Будет что делить – найдутся… Давайте пальто, я скоро управлюсь, чего в рваном ходить…

В этом доме Пушкин не хотел оставаться больше ни минуты.

Выйдя на мороз, он подозвал городового и сообщил о кончине мадам Медгурст.

– Вот оно как, не знал… Доложу в участок… – сказал Оборин, поправляя портупею шашки.

Пушкин приказал ему посматривать за особняком Медгурст: кто был, что делал. Не слишком усердно, но быть поблизости. Сам он жалел об одном: шторы закрывали окна Живокини. Был рядом и ничего не видел. Например, как Агапа бегала за доктором.

Подумав, что необходимо сделать сейчас, Пушкин пошел вниз по Большой Молчановке. Отойдя от особняка, он оглянулся. Привиделось, будто мертвая старуха смотрит на него из самой глубины окна. Только поверить в призраки не хватало. Теория вероятности их целиком отвергает… Пушкин ускорил шаг.

9

Агата давно усвоила, что мужчины, как поддельные жемчужины: блестят только сверху. Чуть царапни – сразу видно, из чего сделаны. Чтобы управлять ими, женщине надо совсем немного: полировать и гладить их. Тогда жемчужина покатится, куда пожелает женщина. Нехитрая наука помогала ей не только грабить жаждущих развлечения господ, но и неплохо разбираться в людях. Сидя за столиком ресторана, Агата прекрасно поняла, кто перед ней.

Чуть откинувшись на стуле, Тимашев блистал остроумием и золотой цепочкой на цветастой жилетке. Брильянтовая заколка в галстуке переливалась провинциальным блеском. Перстень с фальшивым камнем на мизинце довершал портрет. Андрей Алексеевич был доволен собой и жизнью, которую вел. Он рассказывал мадемуазель Бланш, как чудесно проводит время в своем тверском имении, какие у него урожаи, какой прошлым летом созрел овес, какой урожай картошки и льна собрали и как у него разумно, по-европейски поставлено хозяйство. Дом отремонтирован, крыша положена новая, а подъездная дорога вымощена камнем.

– Только вот беда, скучно одному жить, – сказал Тимашев с хитрым прищуром. – Иной раз заедешь к соседям, так у них полный дом: и жена, и детишки, и родственницы… Просто рай земной. А я вот один-одинешенек бобылю…

Трудно поверить, но Агате делались прозрачные намеки. Такие, что редкая мадемуазель устоит. Неужели Тимашев серьезно собирается сделать предложение? Или влюбился с первого взгляда? Агата была слишком опытна, чтобы не верить в мечту золушек. Господину из Твери хочется приключений в Москве, денег немного, вот и находит новую тропинку. Никогда еще Агату не соблазняли так нагло и с такой наивной прямотой. А если в самом деле у пожилого господина взыграли чувства? Нет, становиться мачехой Настасьи, даже назло Пушкину, Агата не собиралась.

Она слушала трели Андрея Алексеевича, как вдруг поняла, что ее молчание и милую улыбку понимают как благосклонность. Надо спасать бедную Настасью от молодой мачехи…

– У вас замечательная дочь, – сказала Агата посреди рассказа о пристяжной кобыле, купленной по осени.

Тимашев неодобрительно крякнул.

– Давно не видел, выросла, наверное… – Он поднял бокал шампанского. – За то, чтобы наше случайное знакомство не оборвалось, а переросло в нечто большее…

Из вежливости Агата пригубила вина.

– Настасья часто рассказывает о вас и сильно скучает в разлуке с отцом, – сказала Агата.

Кажется, это стало неожиданностью.

– Скучает? – спросил Тимашев. – Вот странно… За три года от силы два письма прислала… Покойный брат каждую неделю отписывал…

И он рассказал, как отправил дочь за границу на курорты Висбадена поучиться хорошим манерам под надзором брата. Когда же тот скоропостижно скончался, вынужден был вернуть Настасью обратно. Агата не заметила ни капли отцовской любви. Андрей Алексеевич явно тяготился тем, что дочь возвращается к нему.

– Она теперь завидная невеста, – сказала Агата.

– Что поделать, надо дать за ней приданое. Дам, сколько смогу… Потом все ей останется…

Нет сомнений: Тимашев еще не знает, какое богатство получила дочь. Мысль показалась Агате не столько интересной, сколько опасной. Настасья совершеннолетняя, опекун ей не нужен. Что же будет, когда она заявит отцу, что не нуждается ни в нем, ни в его деньгах…

– У вашей дочери чудесный характер: мягкий и покладистый…

Тимашев чуть не подавился семгой.

– Это вы про мою дочь? – спросил он, откашлявшись. – Ну и ну… Ужели курортные воды такое чудо сотворили…

– Вы меня заинтриговали, – сказала Агата, видя, как в проходе ресторана появилась крупная фигура купца Икова. Купец щурился, осматривая зал.

– Никакой интриги… Скажу вам по чести: у Настасьи моей жуткий характер. Был, во всяком случае… Дерзкая, упрямая, своевольная. С тех пор как супруга умерла, никакого удержу на нее нет… Только Прасковья с ней умеет обращаться…

Иков наконец приметил ту, что искал. Мадемуазель подхватила нового дурачка. Ну ничего, тем вернее урок будет… Он не спеша двинулся к столику.

Агата увидела, что купец направляется к ним. Она еще могла встать и выйти в дамскую комнату, но Иков наверняка потащится за ней. Оставалось только приготовиться к отпору. Агата взяла бокал, полный шампанского. Другого оружия у нее не было.

Тимашев не замечал ничего. Он по-своему оценил намерения мадемуазель Бланш. Налил себе и поднял бокал.

– Хочу выпить за вашу красоту, молодость и грацию, – сказал он, вздымая руку.

Иков как раз подошел к их столу и встал, возвышаясь во весь недюжинный рост.

– Прощения просим, – сказал он.

Пальцы Агаты слишком крепко сжали ножку бокала.

Тимашев недовольно обернулся, глядя снизу вверх.

– Что вам угодно, любезный?

Купец недобро ухмыльнулся.

– Мне угодно, господин хороший, оплатить услуги вот этой мадемуазели, – сказал он, залезая толстыми пальцами в карман жилетки и вынимая монетку. – Вчера не успел, так сегодня плату извольте принять… Прими гривенник, большего ты, девка, не стоишь…

Броском, каким банкомет мечет карту на стол, Иков швырнул монету в лицо мадемуазель. Агата увернулась, гривенник пролетел мимо, звякнув о тарелку на заднем столике. Оскорбление от этого меньше не стало. Такое спускать нельзя. Такого унижения она никогда не испытывала. И от кого? Какой-то купчишка, у которого и кошелька не взяла.

Бешенство застилало глаза. Агата швырнула бокал прямо в лоб купца. Стекло разлетелось брызгами, обдавая лицо Икова, сорочку и сюртук шампанским. Глаза его недобро расширились. Агата вскочила и схватила вилку, чтобы всадить в эти жирные воловьи зрачки. Чтобы он заорал от боли и слепоты. Оторопь Икова прошла. Он зарычал, вскинув страшные кулаки. Дальше могло случиться все что угодно. Оба жаждали крови, каждый готов был бить до конца. Только конец Агаты был слишком близок.

Откинув стул, Тимашев вскочил перед купцом. Ростом доходя ему до подбородка.

– Как вы смеете! – закричал он. – Мерзавец! Позор!

Он замахнулся холеным кулачком.

– Молчи! – рявкнул Иков и с замаха саданул Тимашева в грудь.

Охнув, Тимашев повалился спиной. Агата поняла, что случилось что-то дурное. Бросив вилку, перескочила мимо стола и упала на колени перед лежащим.

– Андрей Алексеевич, что с вами? Вам плохо?

Губы Тимашева побелели, он издал жалобный стон.

– Сердце… Сердце… Ох, как больно… больно… – пробормотал он.

– Доктора! Скорее, доктора! – закричала Агата застывшим официантам и снова склонилась к нему: – У вас есть с собой лекарство?

Слабой рукой Тимашев показал на пиджак. Агата отдернула полу, залезла во внутренний карман, нащупала пузырек и выхватила. Пузырек был пуст. Агата сжала склянку в кулаке.

– Помогите! Воды! Дайте дышать! Ослабьте галстук! – кричала она официантам, метавшимся по залу. – Андрей Алексеевич, потерпите, я мигом… Я в аптеку, тут рядом…

Тимашев плохо понимал слова, глаза его зашли под веки.

– Ты убил его, негодяй! – Агата метнула взгляд в купца. – Полицию! Зовите полицию! Человека убили!

Зажимая пузырек, Агата побежала из ресторана в чем была.

Иков так и стоял со сжатыми кулаками.

– Вот тебе и история вышла, – пробормотал он.

10

Барышня лежала так, будто с тех пор не вставала. В комнате стало холоднее. Мороз на улице крепчал, как полагается на Крещение. Она взглянула на вошедшего и ничего не сказала. Прихватив табурет, Пушкин сел у железной кровати, от которой исходил холод.

– Играли вчера на рулетке? – тихо спросил он.

Рузо закрыла глаза и глубоко вздохнула.

– По-другому нельзя проверить…

– Числовой ряд оказался неверным…

– Я думала, что нашла закономерность… Но где-то закралась ошибка… Задача не поддалась… Надо искать решение… Надо взломать эту тайну…

– Много проиграли?

– Все… Все проиграла… Заняла и те спустила… – Она крепко сцепила пальцы.

Идея овладела барышней глубоко и безнадежно. Как заразная болезнь. Ее следовало пожалеть. Только у Пушкина не было права на жалость. Чиновники сыска в основном безжалостны, как известно. Такая работа…

– Мадемуазель Рузо, – сказал он официальным тоном. – Незадолго до Рождества вы с мадам Живокини ходили в оружейный магазин «Силин и Ролен», что на Кузнецком Мосту. Она приобрела пистоль, вы ждали на улице. После чего отправились вместе. Мадам Живокини просила вас о помощи?

Приподнявшись на локтях, Рузо скинула ноги и села на краю кровати.

– О чем вы говорите?

– Какие дела были у вас с Живокини? Она просила, чтобы вы узнали у Терновской, кому та оставит наследство?

– Это вы сошли с ума, господин полицейский… Эту женщину я впервые увидела на оглашении завещания…

– Есть свидетель, который видел вас. И может опознать.

Рузо усмехнулась.

– Ну пусть узнает… Это глупость. Перед Рождеством, как и в любой день, я сидела за рабочим столом у Терновской… Трудилась как проклятая… Разбирала курсы акций, графики и прогнозы строила… И вот какой конец… И благодарность от Анны Васильевны за мои труды… Сто рублей…

– Терновская была с вами, когда вы работали?

– Зачем ей сидеть… Никаких секретов… Бывало, в гости уходила…

– К Живокини?

Барышня даже ножкой топнула.

– Говорю вам, не знала я этой Живокини… У Терновской одна новая подруга объявилась, через дорогу в особняке…

Говорят, что мысль материальна. В лице Рузо что-то промелькнуло, будто прошла волна. Она резко встала.

– Так вот… Вот куда… Как же я сразу не поняла…

Не замечая Пушкина, она бросилась к вешалке, схватила тужурку с платком и выскочила в коридор. Он не успел даже крикнуть: «Стой! Куда!» Пришлось догонять.

Платок сполз, тужурка была распахнута, но Рузо так спешила, что не замечала мороза. Она пробежала Мерзляковский переулок и свернула на Большую Молчановку. Городовой не удержал ее, заметив сигналы Пушкина. Рузо, подбежав к двери, замолотила кулаками.

– Откройте! Откройте! – кричала она.

В дверях показалась напуганная Агапа.

– Что такое? Что надо?

Дернув дверь на себя, Рузо вытащила за ней экономку.

– Вам известен секрет! Известен! Скажите секрет! Она вам сказала! Анна Васильевна… Он мой… Он по праву мой… Я заслужила… – кричала Рузо без остановки.

Видя, что происходит, Агапа молча отодрала руки барышни от дверной ручки и стала закрывать. Рузо уперлась и не отпускала.

– Нет! Не позволю! – пуще прежнего бушевала она. – Секрет! Мне нужен секрет! Только начало! Только крохотная подсказка! Дальше пойму! Отдайте!

Не имея сил побороть ее, Агапа опустила дверь и двумя руками оттолкнула безобразницу. Рузо пошатнулась и повалилась в снег.

– Уходи… Полицию кликну…

Дверь особняка окончательно закрылась.

Прямо на снегу Рузо села, подобрав ноги.

– Это так просто, – заговорила она ласково, глядя перед собой. – Шифр такой простой… Вот квадрат из шестнадцати цифр… Вот круг из тридцати семи… – она водила пальцем по снегу. – Надо вывести сопряжение цифровых рядов, простую закономерность с учетом случайности… В случайности есть закономерность… В хаосе – порядок… В порядке – хаос… Найти закон выпадения одних цифр после предыдущих… Совсем немного подумать, и решение найдется… Оно у меня в руках… Я только не вижу его… Но это ничего… Это пройдет… Секрет есть, его не может не быть… Великая математическая загадка будет решена Ольгой Рузо… Это ее открытие… О, она толковая барышня… Она так далеко продвинулась…

Городовой покосился на чиновника сыска.

– Это что такое-то, ваш бродь?

Ответ был печален. Мозг будущей учительницы математики принял непосильный груз. И не выдержал. Даже если Рузо обманывала и что-то скрывала, теперь она была слишком далеко. Там, куда сыску не добраться. Пушкин приказал вызывать с ближайшего поста городового. Чтобы тот бежал в участок за медицинской помощью. Бедняжку надо везти в лечебницу. Оборин вытащил свисток и дал тревожный сигнал.

Не дожидаясь санитарной кареты, Пушкин пошел к дому Живокини. Ключ оставался у него. Ему требовалось забрать одну вещь. Пристав Нефедьев наверняка не будет возражать такому грубейшему нарушению закона.

11

Агата помнила аптеку на Никольской. Через Иверские ворота на Красную площадь она пробежала почти вслепую. Глаза застилал морозный туман, дыхания хватало, чтобы не упасть. На расхристанную даму оглядывались: уж не воровка ли скрывается с места преступления. Кто-то засвистел ей в спину. Кто-то весело гикнул, будто подгонял лошаденку. Агата свернула на Никольскую, пронеслась мимо «Славянского базара» и влетела в аптеку. Провизору сунул пустой пузырек, выдохнув:

– Скорее…

Провизор понял, что медлить нельзя ни секунды. Метнулся к стеллажу, схватил пузырек с раствором нитроглицерина и вложил в ладонь барышне. Агата бросила на прилавок купюру и выскочила из аптеки.

Как добежала обратно, не могла вспомнить. Пелена перед глазами спала, когда влетела в зал ресторана. И поняла, что опоздала.

Иков опирался о столик локтем. При нем уже стоял городовой. Гости оставили завтрак, чтобы наблюдать зрелище. Официанты с графином воды и мокрыми полотенцами стояли над Тимашевым. Сорочка расстегнута, обнажая грудь. Он лежал тихо, не шевелясь. Агата протянула официантам лекарства. У самой уже не было сил. Официанты переглянулись.

– Уж не дышит, – сказал один.

– Ничего не поделать, – сказал его товарищ.

Агата опустилась на стул. Уткнувшись лбом в ладони, тяжко приходила в себя.

В зал вбежал моложавый господин с саквояжем, на ходу сбрасывая пальто. Перед Тимашевым опустился на колени, потрогал пульс на шее, на запястье, кончиком платка коснулся зрачка. Тимашев не реагировал.

Доктор встал, отряхнул колени и сообщил, что господин скончался.

Она слышала и не хотела верить. Агата видела Тимашева второй раз в жизни, для нее он никто, не она виновата, что так сложилось. Цепочка случайностей. Как на рулетке. Шарик упал не туда. Игра закончилась смертью. Агата не хотела думать, что скажет Пушкин. Какая разница, что скажет, такое никогда не простит. И Агата Кристофоровна не простит. Она потеряла обоих. Даже если простят, она себя корить будет. Такая глупость. Агата взглянула на обидчика. Иков бодрился, делая вид, что ни в чем не виноват. И он еще смеет улыбаться… Купец при городовом вел себя смирно.

Агата поднялась и подошла к нему.

– Убийца. – Она указала на него пальцем. Как сама справедливость.

Иков вздрогнул, но еще держался молодцом. Как сам полагал.

– Что за оскорбления, – не слишком уверенно сказал он. – Господин городовой, прошу оградить меня…

– Убийца, – повторила Агата и рухнула на стул.

12

Нечасто чиновника сыска встречают цветами. Лабушев отшатнулся от двери, сжимая букет. Он был в жилетке, ворот сорочки расстегнут. На лице его застыл страх.

– Нет, нет, не надо, – проговорил он, закрываясь букетом. – Близко не подойду к ней… Слово чести…

Что так напугало пожилого джентльмена, тайны не составило. Во всяком случае, для Пушкина.

– Надеюсь, мадемуазель Тимашева избавлена от ваших услуг окончательно, – сказал он, проходя в квартиру.

– Разумеется, окончательно, можете не сомневаться. – Лабушев отбросил букет. – Могу быть чем-то полезен, господин Пушкин?

От шарма и гордой осанки не осталось ничего. Петр Ильич был откровенно жалок. Пушкин спросил разрешения сесть. Ему услужливо предоставили стул, один из двух оставшихся.

Тут надо заметить, что обстановка квартиры господина Лабушева просилась иллюстрацией в нравоучительный роман. В котором заядлый игрок опускается на самое дно. Что другим игрокам должно послужить предостережением. Петр Ильич пребывал на самом дне. От картин на обоях остались следы, вместо ковра – потертый паркет, окна зияли карнизом без штор, ни одной безделушки или милой вещицы, без какой не обходится настоящий джентльмен. Не заложены остались только стулья. Страсть к игре имела одно положительное последствие: в квартире было просторно. Лабушев тщательно скрывал от всех, в каком положении оказался. Но что можно скрыть от полиции…

– Простите, угостить вас нечем, – смущаясь, сказал он.

Из кармана пальто, которое некуда было повесить (вешалка тоже заложена), Пушкин вынул фотографическую карточку, но пока не повернул лицевой стороной.

– Господин Лабушев, как давно вы знаете своих двоюродных сестер Терновскую, Живокини и Амалию Тимашеву?

Петр Ильич картинно уселся на стуле и закинул ногу на ногу.

– О, сестры Завадские! О, моя юность… Как веселы мы были, как искренне шутили, как верили судьбе… И что же? Что осталось от нашей юности? Осколки…

Это была декламация с особой романтической интонацией.

– То есть вы были с ними в Висбадене, – сказал Пушкин.

Лабушев изобразил рукой нечто из репертуара кафешантана.

– Ах, Висбаден, моя юность… Как весело летело время… Какой там роскошный курзал с рулеткой… Но знаете, юноша, – Петр Ильич явно пришел в себя, – …скажу вам откровенно: попутешествуешь за границей, и хочется домой, в родную Москву. Где еще наешься до отвалу за рубль!

Не стоило узнавать, чем теперь питается Лабушев, что наедается за рубль. Хотя на Сухаревке за копейку нальют миску варева, в котором чего только нет, а за другую – ломоть из отбитой муки. То есть из пыли, что вытряхивают из мучных мешков. Народ не брезглив.

Пушкин выставил фотографию, на которой в два ряда сидели пять барышень.

– В нижнем ряду госпожа Терновская, Амалия Тимашева и некая мадам Львова, – сказал он, не глядя на снимок. – Во втором ряду мадам Живокини. Кто рядом с ней?

Петр Ильич даже не сделал попытку поискать пенсне и монокль, которых у него давно не было. Но и разглядывать не стал. Фотография была ему знакома.

– Что вас смущает? – спросил Пушкин, видя, как пожилой джентльмен не решается на откровение. – Кто она? Только не говорите, что не помните. Не поверю.

Угроза подействовала.

– Она давно умерла, – сказал Лабушев, отводя взгляд от портрета.

– Тем более назовите ее имя…

Лабушев заерзал, будто хотел убежать. Да только некуда.

– О ней не принято говорить среди родственников… Она всеми забыта…

– Что барышня совершила столь ужасное? Увела богатого жениха?

Подхватив стул, Петр Ильич пересел почти вплотную.

– Никому не расскажете? – шепотом спросил он.

Об этом можно не беспокоиться. Сыскная полиция даже любимых тетушек держит в неведении. Только господину Эфенбаху позволяется узнать все тайны. Если он, конечно, пожелает.

– Прошу, – сказал Пушкин.

– Это их сестра Полина… Родилась вместе с Верой Васильевной…

– Почему ее вычеркнули из семьи?

Почти на ухо Лабушев раскрыл Пушкину страшную тайну.

Оказывается, тридцать лет назад, когда юные барышни Завадские отдыхали на висбаденском курорте, Полина совершила ужасный поступок: украла деньги, которые должны были пойти Амалии в приданое, и сбежала с ними. Семья оказалась на грани катастрофы. Если бы не чудесный выигрыш Амалии, она бы не смогла выйти замуж за Тимашева.

– Разве Амалия не проиграла все? – спросил Пушкин.

Петр Ильич согласно кивнул.

– Вы правы, спустила до нитки, что могла. Но наследство не тронула. И тут такая подлость… Деньги ведь не в банке лежали, а в номере гостиницы… Такие тогда были наивные и чистые нравы…

– Сколько Амалия выиграла?

– Сто сорок тысяч франков! – с уважением и завистью сказал Лабушев. – Фантастика!

– Знала секрет рулетки?

– О, если бы… Сколько раз я умолял Амалию открыть тайну! Она отвечала, что это чистое везение. Была в отчаянии, и небеса сжалились над ней…

– Что произошло с Полиной?

– Утопилась в Рейне, – сказал Петр Ильич так, будто проглотил леденец.

– Сами видели?

– Ну что вы… Полиция сообщила… После кражи был устроен розыск, на берегу нашли только обрывок юбки Полины… Она скрылась в холодных водах Рейна… О чем был составлен протокол. С немецкой полицией шутки плохи… У них все учтено и занесено в протокол. Такие формалисты…

Пушкин отодвинул стул от близкого соседства. Ему вообще не нравилось, когда хвалили не московскую полицию. Что-то вроде ревности…

– Итог: Полина крадет у сестры крупную сумму денег, без видимой причины, а потом с деньгами бросается в воду…

Лабушев печально развел руками.

– Такое вот безумие…

– После чего Амалия выигрывает пропавшие деньги…

– История, достойная романа… С тех пор семья прокляла и забыла Полину…

– Однако Вера Васильевна хранила фотографию, – сказал Пушкин, пряча старую картонку.

– Они всегда были близки… Жаль, что мне не на что рассчитывать в завещании Веры Васильевны. – Лабушев погрустнел.

– Откуда вы узнали о ее смерти?

– Фудель, мелкий гаденыш, вчера сообщил… Как думаете, рубля не оставит?

Можно было посоветовать продать самовар, который достался от Терновской. Но играть на чувствах заядлого игрока Пушкин не стал.

13

По лестнице Агата поднималась, как на казнь. Надо было найти правильные слова. Но как объяснить Настасье, что она осталась сиротой по вине мадемуазель Бланш?! Нужных слов не было и не могло быть. Так случилось, трагическая вереница случайностей. Хотя никакой вины за ней нет: кто мог предположить, что шальной купец ударит прямиком в сердце. Теперь уж ничего не исправить…

Она вошла в номер, села на диван и позвала Настасью. Бедняжка, не догадываясь, какая весть ее ожидает, села рядом, доверчиво положив свои руки на ее ладони.

– Что вас задержало, мадемуазель Бланш? – спросила она. – Я уже начала тревожиться.

– Дорогая моя… Моя дорогая… – начала Агата и не смогла продолжить. Кажется, сейчас расплачется…

Настасья чутко заметила, что с мадемуазель Бланш творится неладное.

– Вы что-то узнали о Прасковье? Скажите, ничего не скрывайте…

Агата покачала головой.

– О Прасковье нет новых сведений… – Она собралась, чтобы не тянуть мучение. – Дорогая моя, милая Настасья. У меня дурные новости… очень дурные… Ваш отец… Андрей Алексеевич… скончался…

Последнее слово Агата с трудом вырвала из себя. Настасья слушала внимательно. Как будто не понимая того, что случилось…

– Простите, моя милая, что не уберегла его, – продолжила Агата. – Такая утрата… Простите меня…

– Это точные сведения? – довольно холодно спросила Тимашева…

– Он умер почти на моих руках… Ваш батюшка приехал вчера, хотел сделать вам сюрприз, но сегодня утром в ресторане… Один негодяй ударил его…

Больше говорить Агата не могла. Хватило сил, чтобы сдерживать рыдание, рвавшееся наружу.

Тимашева встала, отошла от дивана и раскинула руки, будто хотела взлететь.

– Свободна…

Агате показалось, что она ослышалась. Или бедняжка умом тронулась.

– Что, простите? – спросила Агата.

– Я свободна, мадемуазель Бланш! Свободна как птица! Могу любить, кого захочу! Делать, что захочу! Это свобода!

Так, с распахнутыми руками, Настасья обернулась. Лицо сияло улыбкой.

– Вы не представляете, как долго я этого ждала! Как ненавидела его! Как презирала! Но теперь все кончилось! Я хозяйка своей жизни! Все теперь – мое! – И она загребла к себе воображаемое счастье.

Нет, барышня не тронулась умом. Она была в здравом рассудке. Агата увидела в ней то, о чем говорил Тимашев. Да, эта наследница задаст жару. Самовластная, богатая, ни перед кем не держащая ответ… Отца не пожалела и про Прасковью легко забудет. Как и не было лучшей подруги… Агата ясно, будто пророчество, увидела, что случится: Настасья, войдя в права наследства, продаст имение, продаст дом на Большой Молчановке и укатит в Париж. Там найдет какого-нибудь юного смазливого барона, станет баронессой Кто-Нибудь и окунется в такой водоворот развлечений, в котором сгорит наследство. По сравнению с тем, что грядет, рулетка покажется детской шалостью.

Смахнув глупые и никому не нужные слезы, Агата встала.

– Примите мои искренние соболезнования, мадемуазель Тимашева, – сказала она.

Настасья бросилась и сжала ее в объятиях. Теперь все можно…

– Милая мадемуазель Бланш, не грустите! И не смейте ни в чем себя винить. Вы не знаете, каким чудовищем был этот человек.

– Как вам будет угодно…

– Прошу вас, не печальтесь! – Тимашева тормошила Агату. – Хватит нам слез. Сегодня вечером едем на рулетку. Вы со мной?

– Вы же дали слово…

Она засмеялась.

– Раз нет того, кому дала слово, то и слово не действует! Прошу вас, составьте мне компанию… Вдруг выиграем много денег…

Молча поклонившись, Агата поторопилась уйти. Она больше не могла и не хотела находиться в обществе мадемуазель Тимашевой. Пусть Пушкин живьем сожрет ее, отныне не станет ни охранять, ни опекать эту барышню. С такими, как Настасья, ничего не случается. Живут себе припеваючи. А страдают и гибнут только те, у кого есть сердце. Бессердечным барышням ничто не угрожает.

14

Любимого племянника тетушка изучила вдоль и поперек. Не было секретом, что означает каменное выражение его лица.

– Ужель тюремная карета с кандалами ожидает на бульваре? – спросила она, склонив голову.

Пушкин вошел молча, пальто снял молча и повернулся с молчаливой угрозой.

– А у тебя на пиджаке прореха, – сказала Агата Кристофоровна. – И пальто порвал на груди… Маленьким себе такого не позволял.

Призывы к миролюбию пропали зря. Шутить Пушкин не был расположен как никогда.

– Тетя, – начала он строго, – будьте добры показать фотографию…

Агата Кристофоровна была невинна как младенец.

– Какую фотографию, мой милый?

– Ту, что прячете за спиной.

Она оглянулась. Зеркало прихожей подло раскрыло ее уловку. Непростительная ошибка.

– Ах, эту… – сказала она, помахивая снимком, как веером. – Тебе зачем?

– Почему скрыли от меня?

– От тебя? Да разве от тебя что-то скроешь… Ты же сыщик.

– Зачем соврали про Полину Завадскую?

Вот теперь шутки в самом деле кончились. Тетушка вошла в гостиную. Пушкин двинулся за ней, как конвой. Она села на любимый диванчик. Который настрадался под игом Тимашева. И теперь радостно принял хозяйку.

– Я не хотела вспоминать об этой женщине… Никогда больше…

Пушкин стоял над ней, чтобы быть на высоте. С тетушкой это было непросто.

– Что ужасного она совершила?

– Если узнал, кто она… – Агата Кристофоровна глянула на лицо барышни, почти замазанное чернильным отпечатком ее пальца. – …знаешь, почему о ней забыли.

Логика была несокрушима.

– Хотел услышать вашу версию…

– Она ничем не отличается от той, что разболтал тебе негодный Лабушев… Не мог удержать язык за зубами…

– У него не было выхода, – сказал Пушкин и сел рядом с тетушкой. Высота положения ему надоела. С тетушкой она все равно бесполезна.

Совсем некстати Агата Кристофоровна погладила его по щеке.

– Какой ты стал суровый и жесткий, мой милый Пи…

На миг Пушкин ощутил такую теплоту и нежность, что мог растаять. Что было для него непозволительной роскошью. Броня должна быть крепка.

– Верно, что Амалия Тимашева выиграла после того, как Полина украла все деньги? – спросил он.

Тетушка молча кивнула.

– Полина играла на рулетке?

– Никогда… Они с Верой были во многом схожи.

– Что было причиной воровства?

Ответила Агата Кристофоровна не сразу.

– Все эти годы размышляла над этим… И не нашла ответ…

– Полина утопилась в Рейне, – сказал Пушкин.

– Так установила полиция… – При племяннике тетушка не стала расхваливать работу заграничных конкурентов, которую обычно высоко ценила.

– Как узнали, что деньги украла Полина?

– Этот день у меня перед глазами. – Агата Кристофоровна отбросила снимок. Будто ненужную вещь. – Мы отправились на пешую прогулку всей компанией: я, Лабушев, Тимашев, Вера и Анна… Как вдруг к нам прибегает Амалия, в слезах, вид совершенно безумный. Мы решили, что она окончательно проигралась на рулетке, хотя дала слово не подходить к ней… Амалия стал кричать, что деньги украла Полина, видела, как та убегала из номера отеля, но не смогла догнать… Это была катастрофа: Амалия, как старшая из сестер, должна была выйти замуж первой… Без приданого это невозможно… Мы тут же отправились заявить в полицию… Начались быстрые, не то что у нас, розыски… Вскоре нашли юбку Полины на берегу… Амалия подтвердила, что та убегала к Рейну, пока не пропала из виду… Тело искали, но не нашли, там сильное течение… Полиция составила протокол о смерти…

Рассказ был слишком логичным, чтобы найти в нем плохо склеенные осколки.

– Тетя, вам не кажется странным, что Полина утопилась с такими деньгами? – сказал Пушкин.

– Эта мысль до сих пор не дает мне покоя, – ответила она. – Разумных объяснений, кроме внезапного сумасшествия, я не нашла…

– А выигрыш Амалии на рулетке?

Агате Кристофоровне не хотелось отвечать.

– Значит, есть высшая справедливость… Рулетка вернула Амалии приданое. Ровно то, что украла Полина…

– И больше она к рулетке не подходила?

– Никогда… Поэтому с Настасьи было взято слово: не играть. Кровь никуда не денешь… Твое любопытство насытилось, мой дорогой?

Настал момент, ради которого Пушкин так долго утомлял тетушку прошлым.

– Раз сегодня открываются семейные тайны, поясните: Прасковью для Настасьи подбирали нарочно?

Подобный вопрос Агата Кристофоровна предвидела. Что еще можно ожидать от такого умного племянника. Сама натаскивала его на ребусах.

– А ты как полагаешь? – только спросила она.

– Они сестры…

– Дай мне слово, что ни прямо, ни косвенно не дашь понять Тимашеву, что тебе известно…

Чиновнику сыска ничего не оставалось, как дать страшную клятву. Иногда тетушка бывала поразительно наивна. Немного помучив Пушинка отговорками, она рассказала обыкновенную историю. Такие часто случались в богатых семьях.

После замужества Амалия никак не могла забеременеть. Прошло долгих девять лет, а детей у них с Тимашевым не было. По взаимному уговору она разрешила мужу вступить в связь с горничной с тем условием, что ребенок будет признан ее, а горничная останется кормилицей. Но случилось так, что забеременели обе: сначала горничная, а сразу за ней Амалия. Девочки родились с разницей в один день. Законная Тимашева росла в материнской любви, а дочка горничной была при ней вроде живой игрушки. Когда девочки подросли, стало заметно, как они похожи. Когда Амалия умерла, Тимашев больше не захотел видеть в доме обеих. Он решил, что Настасья не его дочь.

– Я бы ничего не узнала, если бы Амалия незадолго до смерти не прислала мне покаянное письмо, закапанное слезами. – Агата Кристофоровна сама смахнула слезинку. – Амалия знала, что умирает, рассказала правду о дочери и Прасковье, просила не оставить Настасью заботой, если муж оттолкнет…

– У подозрений Тимашева были основания? – спросил Пушкин.

– В тот год в его имении гостил Лабушев… На правах старого друга… Но я тебе ничего не говорила…

Пушкин и так узнал достаточно. Формула сыска раздулась удавом, который проглотил жертву. Он попросил тетушку уговорить Тимашева как можно скорее увезти дочь из Москвы. Агата Кристофоровна обещала сделать все, что в ее скромных силах. Но остановила племянника, собиравшегося сбежать.

– Постой, мой милый, у меня к тебе дело…

Сейчас было не до милых придумок мадам Львовой. Пушкин так заторопился по срочному делу, что выскочил на лестницу с пальто под мышкой.

– И прошу вас, тетя, оставить попытки проникнуть в особняк мадам Медгурст…

– Вот об этом я и хотела поговорить…

– Говорить не о чем. Сегодня ночью старая дама умерла, – сказал Пушкин и помахал на прощанье. Оставив тетушку в тягостных раздумьях.

Как порой бывают легкомысленны любимые племянники…

15

Закончив утренний разнос корреспонденции, Глинкин вернулся в почтово-телеграфную контору. Скоро с почтамта прибудет мешок, надо разбирать письма и посылки по адресам. А в него сложить корреспонденцию, готовую к отправлению. Почтальон стоял за конторской стойкой, когда вошел господин в черном пальто. Глинкин сразу узнал: тот самый полицейский, что не погнушался выразить благодарность. Не то что пристав и прочие… Он еще подумал, что пожалуется на самоуправство Нефедьева: тот не вернул письма Терновской. И никакие уговоры его не пробрали.

Господин из полиции помнил, как зовут Глинкина. Что почтальону было особенно приятно.

– В чем могу оказать содействие московской полиции? – дружелюбно спросил он.

– Утром второго января могла быть отправлена телеграмма, – сказал Пушкин. – Посмотрите по книге регистрации.

Такая пустяковая просьба. Глинкин вытащил толстенный гроссбух Ведомства почт и телеграфов, между прочим входившего в Министерство внутренних дел, и перевернул три страницы за прошедшие дни.

– Кто отправитель?

– Госпожа Терновская…

Глинкин подумал, что его разыгрывают. У него память хорошая, он прекрасно помнил, что случилось в тот день. На шутника господин из полиции походил мало.

– Невозможно сие, – только сказал почтальон.

– Не уверен, что телеграмма отправлена из вашей конторы, но проверьте.

Зная заранее, что будет, Глинкин стал водить по строчкам. Их было немного, и на одной из первых палец запнулся.

– Что такое… – сказал он.

– Нашли Терновскую?

Гроссбух повернулся к Пушкину. Рукой телеграфиста были записаны фамилия отправителя, количество слов и полученная оплата. Телеграмма в Тверь. Отправлена в 10:10.

– Ничего не понимаю… Как же так… Анна Васильевна не могла…

– Бланк телеграммы сохранился?

Почтальон был вынужден разочаровать: как только отстучат ключом текст, бланк отправляется в печку. Чтобы не захламлять контору. И так одни бумажки кругом. Пушкин попросил позвать телеграфиста.

Из служебной комнаты вышел заспанный юноша в форменной тужурке.

– Утром второго января вы дежурили? – спросил Пушкин.

– Так точно, – ответил юноша, позевывая.

– Около десяти часов кто-то отправил телеграмму в Тверь. Можете описать отправителя?

Для начала телеграфист проверил учетную книгу. Действительно, телеграмма была.

– Какая-то дама отправила, – сказал он. Не слишком уверенно.

– Госпожа Терновская?

Юноша почти возмутился.

– Да что вы! Анна Васильевна у нас частый гость, в лицо знаем-с…

– Тогда зачем вы приняли телеграмму от другого человека за ее подписью?

Глинкин готов был съесть юного телеграфиста. Такой позор на контору! Куда катится почта! Однако юноша стыдом не страдал.

– Нам положено слова для платы считать. Слово – четыре копейки. Извольте заплатить… И чтобы телеграмма не секретным языком была составлена. А за прочим следить не обязаны… Таковы правила.

– Правила надо соблюдать, – сказал Пушкин. – Описать даму можете?

Юноша пожал плечами.

– Дама как дама, не толстая, не худая… Пришла и ушла… И вспомнить нечего…

– На ней был белый платок с яркими бутонами?

– Вот еще! Бутонами любоваться… Трудимся, не покладая рук…

– Видели ее прежде в конторе?

Телеграфист изобразил кипение мысли.

– Кажется, видел… Да, точно, это же соседка Анны Васильевны… – наконец прозрел он.

– Мадам Медгурст? Или ее экономка Агапа?

– Да нет же. Эта… Живо… Жива… Сыну на Кавказ поздравительные депеши шлет…

– Живокини, – подсказал Пушкин.

– С подлинным верно! – согласился юноша канцелярским выражением.

Но тут заявил несогласие Глинкин.

– Невозможно! Я перед мадам Терновской всегда к мадам Живокини захожу… Дома она была утром…

– Ну, значит, не она, – зевнул телеграфист и пошел прочь.

Очень хотелось Глинкину отвесить юному чиновнику хороший подзатыльник. Но постеснялся при господине из полиции. Еще подумает, что на почте порядка нет…

16

Войдя в прихожую, Агата упала на колени.

– Простите меня! – вскрикнула она, заламывая руки.

К столь бурному проявлению эмоций Агата Кристофоровна не привыкла. Подняв кающуюся грешницу, привела на диванчик. Пристойного разговора не вышло. Агата упала к ней на грудь. И хлынул поток признаний.

Захлебываясь в словах, она стала рассказывать обо всем. Как перепутала Тимашева с ухажером, как пропала Прасковья, а Настасья молчала больше суток, как прогнала мерзавцев Фуделя и Лабушева с букетами, как столкнулась в Тимашевым, как он пригласил завтракать, а потом защитил от купца, как упал от удара в сердце, как она неслась в аптеку, вернулась, но было поздно… И теперь во всем корит себя одну…

– Прасковья пропала… Тимашев умер, – сказала Агата Кристофоровна, будто подведя черту, и ласково обняла ее за плечи. – Ну будет, будет, Москву слезами не возьмешь…

– Вы меня простите?

В лице Агаты было столько отчаяния, что не устояло бы и более твердое сердце. У Агаты Кристофоровны, как нам уже известно, сердце было излишне податливым. Ладошкой она смахнула барышне слезы.

– Христианский долг прощать врагов, а уж тебя и подавно, моя милая… – сказала она. – Бедная Настасья, в один день лишиться и гувернантки, и отца… Нельзя оставлять ее одну в такой час, поедем…

Агата чуть не силой усадила тетушку обратно.

– Не надо ехать, – сказала она.

– Это что значит?

– Настасья, узнав о смерти отца, разве что в пляс не пустилась… Кричала, какая она теперь свободная…

Агата Кристофоровна взглянула на чемоданы Тимашева, что оккупировали ее гостиную. Куда их теперь девать?

– Вот как, значит, Настасья Андреевна скорбит по отцу…

– Ни видеть, ни знать ее больше не желаю, – в сердцах выпалила Агата. – Я была воровкой, но подумать о подобной гадости не могла…

– Какая сильная натура, – сказала тетушка, думая о своем. – Не удивлюсь, если наша милая Настасья подговорила купца ударить Тимашева…

– Это невозможно… Я купца сама выбрала и подцепила в тот проклятый вечер… Потащила на рулетку… Он проиграл и взъелся на меня… За то, что не удовлетворила его желания…

После такого признания Агата ждала, что ее погонят. И была к этому готова. Но раз Агата Кристофоровна простила, то простила за все и до конца.

– Значит, видела, как Анна Васильевна куш сорвала, – сказала она в раздумьях.

– Видела… – выдохнула Агата. – Купец против нее ставил и спустил тысячу…

– Вот что, моя милая, – мадам Львова как будто приняла трудное решение.

Агата невольно сжалась.

– Мы с тобой допустили большую ошибку, – продолжила она. – Подозревали Фуделя и Лабушева. Они мелкие жулики, а не убийцы… Настоящий убийца прячется в тени… Пора вывести его на свет…

– Говорите, я на все готова… – Вид Агата имела заплаканный, но решительный. Агате Кристофоровне это понравилось. Она дала точные инструкции, что нужно делать. Ей и себе. Разделившись, они успеют значительно больше. И, чего доброго, еще удивят Пушкина. Сильно удивят…

17

Пристав Ермолов лично снял показания с Икова. И теперь перечитывал, сидя в кабинете. Показания были отличными, купец покаялся, полностью признал вину. Надеясь на снисхождение присяжных: он ведь не убийца какой. Рука сильная, толкнул нечаянно, не знал, что у господина сердце больное. Мадемуазель, что была причиной конфликта, в протоколе не указывалась. Ермолов счел, что лучше ее вовсе не упоминать. Раз она не подлежит аресту. Он собирал листы в папку, когда в кабинет вошел Пушкин.

– Уже узнали? – спросил пристав.

Судя по вопросу, ждала очередная неприятность.

– Расскажите подробности, – сказал Пушкин, как будто в самом деле знал.

– Ваша подопечная проявила себя с лучшей стороны! – доложил пристав.

Не надо взывать к логике или гадать на картах, чтобы понять, о ком речь.

– Мадемуазель Бланш не моя подопечная.

– Как она подняла тревогу! Как бросилась в аптеку за лекарством! Выше всяких похвал… Жаль, усилия были бесполезны.

– Кто погиб?

– Умер от удара в сердце, – пристав загнул в протокол. – Некто Тимашев, Андрей Алексеевич, помещик из Твери…

Дальше играть в отгадки у Пушкина не было времени. Он просил изложить подробно, что случилось. Немного удивившись, пристав описал происшествие в ресторане «Лоскутной». Не забывая подчеркнуть положительную роль мадемуазель Бланш.

– Иков, тот, кто ее оговорил? – только спросил Пушкин.

Ермолов утвердительно кивнул.

– И уже дал признательные показания. – Он многозначительно потыкал пальцем в папку. – Получит, что полагается, за безобразия… А вы как у нас оказались, Алексей Сергеевич?

Стараясь не думать, как будет рассказывать тетушке о смерти старого друга, Пушкин оценил, насколько происшествие могло быть случайным. Тимашев с Иковым никогда не встречались. Чтобы подговорить небедного купца на убийство… Вероятность есть. Но слишком малая. Сейчас важно другое.

– На вашем участке пропала барышня, – сказал Пушкин.

Ермолов насторожился.

– Кто такая?

– Некая Прасковья… – Он сообразил, что не знает ее фамилию. – Компаньонка мадемуазель Тимашевой. Дочери убитого гостя из Твери…

– Компаньонка – это же прислуга, вроде горничной? – заниматься такой ерундой приставу не хотелось. Только городовых напрасно будоражить. Никого не найдут.

– Скорее подруга.

– Давно пропала?

– Два дня назад.

– У-у-у… – сказал Ермолов, выражая полную бесполезность усилий.

– Есть гипотеза, где ее найти, – сказал Пушкин. – Далеко идти не придется. Управимся за час. Или два…

– Раз так… – Пристав еще сомневался. – Что от нас требуется?

– Ваше участие и трое городовых…

Такую жертву сыскной полиции Ермолов готов был принести.

18

Агата могла сыграть любую роль, какая была нужна. Недавний репертуар ограничивала примитивная фантазия мужчин. Им хотелось то роковой красавицы, то застенчивой скромницы. Палитра характеров, образов и масок оказалась невостребованной. Для нынешнего дела Агата выбрала маску недалекой глупышки. Что подходила лучше всего.

Дверь ей открыла точно такая барышня, как описала Агата Кристофоровна.

– Ах, бонжур! – сказала Агата, хлопая ресницами.

Экономка смотрела мрачно и настороженно.

– Вам чего надобно?

– Ах, моя милая, я, наверное, ошиблась домом! – лепетала Агата, при этом заглядывая ей за плечо.

– Точно ошиблись, уходите…

– Неужели я ошиблась? – Агата растерянно помахала муфтой. – Так обидно, столько пройти и вот… Подруга меня послала с поручением…

– Никого тут нет. – Экономка стала закрывать дверь.

– Так вы, верно, не Агапа…

Створка замерла на полпути.

– Вы кто такая? – В голосе экономки слышалась подозрительность.

– О, я мадемуазель Бланш, приятно познакомиться… Так обидно перепутать адрес…

– Да кто вам нужен-то?

– Подруга моя, мадам Львова… Знаете ее? О, такая очаровательная дама… Она всегда говорит мне: «Будь внимательна, моя милая, не теряйся в городе». А я, как нарочно, вечно теряюсь и все путаю…

Кажется, экономка теряла терпение.

– Скажите толком, что вам нужно.

– О, простите мою рассеянность… – Агата беззаботно покачала головкой. – Мадам Львова велела передать привет своей старинной подруге… Так и сказала: «Пойди, моя милая, передай привет моей дражайшей подруге и наилучшие пожелания, надеюсь, не забыла после Висбадена». А где живет ваша подруга, спрашиваю ее? Тут мадам Львова мне и говорит: отправляйся на Большую Молчановку, моя милая, в особняк, что напротив дома Терновской, там и спросишь… Но, видно, все напутала… Буду другой особняк искать… Или лучше вот: пойду в участок, там буду спрашивать… Полиция всех знает, кто где живет… Прощайте, моя милая, не стойте на морозе, это вредно для кожи…

Агата повернулась, чтобы уйти, но экономка поймала ее за локоть.

– Да что вы все спешите, торопитесь, – сказала она, прихватывая крепко. – Вон замерзли как, на ресничках иней… Идемте ко мне… Чаем угощу, подумаем, где ваша подруга живет…

Как ни упиралась Агата, ее вежливо волокли в дом. Она уже подумала применить коронный удар, чтобы освободиться. Тем более Агата Кристофоровна точно указала: не входить в дом. Но любопытство и уверенность в своих силах оказались сильнее. Чутье и сердце Агата перестала слушать. Наказав их за прежние ошибки.

19

Портье Кротков никак не мог взять в толк, что от него хочет этот господин. Если мальчика послать в 21-й номер, дело простое. А тут – что за загадки? Если бы не фигура пристава Ермолова за спиной этого господина, портье и разговаривать бы не стал. Но принужден был оказывать глупейшую услугу.

– Давайте поищем по-другому, – сказал Пушкин. – Нужна одинокая дама средних лет, без особых примет, среднего роста, нечасто появляется, проживает на втором или третьем этаже. Номер не из лучших, но удобный…

– У нас в «Лоскутной» все номера покойные и удобные, – сообщил портье. Ничего другого он не мог сказать. Дам в гостинице проживало много. Но под описание никакая не подходила. О чем Кротков сообщил назойливому господину. Кажется, пристав был на его стороне…

– Когда мадемуазель Тимашева въехала в 21-й номер?

Портье полистал книгу записи постояльцев.

– Извольте… Двадцать третьего декабря…

– Одна точка есть, – сказал Пушкин, не замечая, удивления в глазах портье. – Дама, которую мы ищем, приехала на неделю или две раньше…

Это сколько страниц просмотреть? А про чаевые и думать нечего. Кротков развернул книгу.

– Извольте сами проверить, хоть за месяц…

Почерк у портье был не лучший. Грамоте сам обучался. Чтобы разобрать каракули, Пушкину пришлось напрягать логику.

– А это кто? – Он указал пальцем в приехавших двадцатого декабря.

Кротков покосился на запись.

– О, эта мадам вам не подходит – она проживает с дочерью.

В книгу постояльцев дети не вписывались.

– Сколько лет дочери?

Портье задумался.

– Барышня в возрасте… Я бы сказала, засидевшаяся…

Что означало: дурнушка, которой не хватает приданого выйти замуж.

– Мадам в номере?

– Нет, отбыли, – ответил Кротков, глянув на ключницу.

– Когда видели ее в последний раз?

– Вероятно… Вероятно… Вчера или даже третьего дня… Они часто отлучаются… Как понимаю, осматривают монастыри Москвы…

Пушкин потребовал ключ. Только кивок пристава заставил портье нарушить правила гостиницы. Оставив за стойкой помощника, Кротков повел полицейских на второй этаж, в номер 29. Прежде чем открыть, постучал. И только убедившись, что не принесет беспокойства жильцам, открыл замок.

Дверь распахнулась. В нос ударил резкий запах. Портье поморщился.

– Какое безобразие, почему в номере не убирали. – Он хотел сунуться. Но его остановили. Приказав ждать в коридоре.

Ермолов тоже ощутил запашок. И предпочел пропустить вперед чиновника сыска. Он вошел, когда Пушкин рассматривал кровать. На одеяле лежала барышня в сером платье. Вытянув руки по швам и свернув голову к правому плечу.

– Кто это такая? – спросил пристав, прикрывая нос платком. Вблизи запах был удушающим. Тело лежит не меньше двух суток. Окна закрыты, в номере тепло.

– Та, кого ищем, – ответил Пушкин, разглядывая белое лицо, на котором уже появились пятнышки разложения. – Барышня Прасковья…

– Как здесь оказалась?

– Позвали, она пришла… Посмотрите на нижнюю губу, на белки глаз…

Насколько Ермолову хватило скромных знаний криминалистики, внешние признаки удушения были: темно-синеватое окрашивание нижней губы и кровяные прожилки в глазном яблоке.

– На шее следов асфиксии нет, – сказал он весомо.

– Использовали подушку… Вон, вмятина осталась…

В углу кровати лежала смятая подушка. Как будто в середину вонзили нечто округлое. Улика была слишком очевидной.

– Трудный и неумелый способ душить, – заметил пристав.

– Душили, чем пришлось, – сказал Пушкин. И стал рассматривать ногти жертвы.

Как ни привык Ермолов видеть трупы, все равно было неприятно. Он поежился.

– Дело о насильственной смерти открывать? – спросил он.

– Задушить себя подушкой еще никому не удалось… Начинайте, Сергей Николаевич, протокол, я ненадолго отлучусь…

20

Разобраться в московских родословных не каждому дано. Такой ребус бывает с троюродными дядьями по материнской линии от младшей сестры, что голову сломишь. Свекры и свекрови, пасербы и пасынки, девери и швагеры, золовки и свояченицы, стрыи и ятровицы перемешаны так, что всех не упомнишь. Ребусов мадам Львова не боялась. Она их разгадывала. Родство – тем более.

У мужа Анны Васильевны, чиновника Терновского, уже покойного, была родная сестра Марина. Она вышла замуж за господина Фуделя, владевшего крохотным имением в Рязанской губернии. Родители отправились доживать свой век в деревню, оставив юного Фуделя жить в Москве и посылая ему сто рублей в месяц. Чего модному молодому человеку решительно не хватало.

Войдя в квартиру, пропахшую одеколоном, Агата Кристофоровна ткнула Фуделя пальцем в грудь, от чего он свалился на стул.

– Денег хочешь, юный оболтус? – спросила она с прямотой, на какую была способна.

– Хочу, – ответил Фудель, облизнувшись.

Тетушка вынула из сумочки десять рублей.

– Получишь, если ответишь честно…

– Мало, – заявил модник, будто играл в «двадцать одно».

Агата Кристофоровна вынула другую синюю бумажку.

– Больше не дам, – сказала она.

Фудель понял, что торговаться бесполезно. Потянулся к деньгам, но получил по пальчикам.

– Ишь какой шустрый. Сначала дело…

– К вашим услугам, мадам…

За развязный тон наглеца следовало оттаскать за уши. Тетушка отложила удовольствие на другой раз.

– Скажи мне, друг мой азартный, твоя маменька дружила с мадам Живокини?

– Дружила, – сказал Фудель. – Пока не поссорились.

– Матушка твоя поговорить любит…

– Ваша правда, мадам, рот у нее порой не закрывается… Как приеду к ним в деревню, так от разговоров хоть в лес убегай.

– В разговорах она поминала Полину Васильевну Завадскую?

Юноша попал в неловкую ситуацию. Матушка настрого запретила говорить о том, что случайно проболталась. Но деньги так нужны, а обмануть мадам Львову и пытаться не стоит.

– Поминала, – сказал он.

– Что именно? – Агата Кристофоровна заметила, как занервничал юноша. – Ты не бойся, разговор между нами останется… Иначе денег не дам.

Аргумент подействовал. Фудель для уверенности схватился за стул.

– Матушка говорила, что с тетей Полиной поступили не по совести, якобы все было совсем не так, как представила тетя Амалия… И даже совсем в обратном порядке… И вообще тетя Полина ни в чем не виновата…

– А не говорила ли твоя матушка, что тетя Полина может вернуться?

Фудель замахал руками.

– Нет, нет, ничего подобно… Поверьте… Это уму непостижимо…

Юноша так испугался, будто ему грозило проклятие семьи. Зато честно заработал двадцать рублей. Чтобы просадить за игрой. На что еще тратить деньги в молодости.

…Когда Агата Кристофоровна приехала домой, по всем их расчетам Агата должна была вернуться. Но ее не было. Прошел час. За ним другой. Окончательно потеряв терпение, тетушка опять спустилась на Тверской бульвар и взяла извозчика.

21

Услуги мальчика в красном мундирчике не требовались. В нынешней ситуации Пушкин выступал не молодым и холостым мужчиной (хоть и не перестал им быть), а чиновником сыскной полиции при исполнении обязанностей. Чиновнику, как доктору, все позволено. Почти все. Он постучал в 21-й номер.

Настасья сразу и широко распахнула дверь.

– Алексей Сергеевич, как хорошо, что вы пришли!

Сирота и наследница сверкала черным платьем с глубоким декольте. На щеках горел румянец, будто с мороза, возбуждение заметно было в глазах и порывистых движениях. Отступив на середину номера, Настасья сделала оборот на месте. Юбка взлетела куполом, она присела, материя опустилась вокруг нее красивой драпировкой.

– Как вам мое платье?

Глазки посылали игривые депеши: «Ну как я, хороша?»

Он сдержанно поклонился.

– Примите мои соболезнования в связи с кончиной вашего батюшки.

Такая скука неуместна. Настасье хотелось праздника и веселья. Она встала с ковра и села на диван, расправив складки юбки.

– Благодарю, господин Пушкин, это так печально… Присядьте. – Она похлопала рядом с собой.

Он не двинулся с места.

– Теперь воспользуетесь моей просьбой немедленно уехать?

– Теперь наверняка… не воспользуюсь! – ответила Настасья с улыбкой. – У меня в Москве много-много важных дел… Я богатая наследница. С завидным состоянием… И я, и все, что у меня есть, может принадлежать тому, кого полюблю… На всю жизнь… Я сирота. Мне исполнился двадцать один год, опекунов и надсмотрщиков надо мной нет… Делаю, что захочу… Ну присядьте же, Алексей Сергеевич…

Пушкин предпочел остаться, где стоял.

– Полиция ищет Прасковью, – сказал он.

– О, бедная Прасковья. – Тимашева приподняла крылышко юбки. – Из-за нее я не могла носить черное. Чтобы хозяйка и прислуга не были в одном цвете… Я так люблю черное… Любите ли вы черное, как люблю его я?

– Простите, совсем забыл: как фамилия Прасковьи?

– Рогожина, – ответила барышня, любуясь переливом блесток на черном бархате. Как искрами алмазов.

– А отчество?

– У нее нет отчества, она прислуга, дочь прислуги…

– В заграничном паспорте должно быть вписано отчество, – сказал Пушкин. – Позвольте взглянуть на паспорт?

Настасья отбросила платье.

– Не знаю, куда Прасковья его засунула… Надо искать… А, вспомнила: она Ивановна…

– Кто был ее отец?

Тимашева чуть нахмурилась.

– Откуда мне знать? Какой-то крестьянин… Давайте о другом…

Сворачивать с темы Пушкин не собирался.

– Вы с Прасковьей росли вместе…

– С самого детства… Сколько себя помню, она всегда была рядом… Маменька наряжала ее, как мою куклу…

– Обучалась вместе с вами…

Разговор Тимашевой наскучил. Она встала, прошлась по номеру, открыла шкатулку, посмотрела содержимое, будто хотела примерить украшения, и захлопнула.

– Да, сидела со мной, чтобы не было скучно… Домашнему учителю все равно, учить одну или двух…

– Прасковья выучила языки и прочие элементарные науки?

Настасья подошла к нему и взглянула прямо в лицо. След на щеке еле заметен.

– Все, что давали мне, получала и Прасковья… Не понимаю, как это может помочь в ее розыске…

– Настасья Андреевна, надо быть готовой к тому, что Прасковьи уже нет в живых…

Она скривила губы.

– Это ужасно… Я привыкла к ней… Глупо называть прислугу подругой, но это так…

– Розыску сильно бы помогло, если бы вы вспомнили женщину, которая разговаривала с Прасковьей…

Тимашева не поняла, что от нее хотят.

– О какой женщине вы говорите?

Он напомнил случай, когда некая дама ошиблась номером и общалась с компаньонкой.

– Понятия не имею, кто она, – сказала Настасья. – Даже мельком не видела, Прасковья загораживала дверь…

– Имя Полины Васильевны Завадской вам ничего не говорит?

– Никогда не слышала о такой. – Барышня не отводила глаз. – Хотя… Постойте… Это девичья фамилия моей матушки… Но маменька никогда не упоминала, что у нее есть еще сестра.

Оставалось показать снимок пяти барышень, который дожидался в кармане пальто.

– Узнаете матушку?

Она указала на барышню в первом ряду.

– Вот моя маменька… Мне так ее не хватает… Я знаю эту фотографию… Точно такая хранится у нас в доме. Только вот у этой барышни… – Настасья указала на проклятую и забытую сестру, – …лицо содрано. А кто она?

– Хотел узнать у вас, – сказал Пушкин, убирая картонку. – Судя по платью, собрались на увеселения?

Настасья улыбнулась.

– Надо развеять горечь утрат… Буду счастлива, если составите мне компанию… Может быть, съездим на рулетку… И кто знает, вдруг удача улыбнется мне. Говорят, что новичкам везет…

– Собираетесь на рулетку?

– Еще не решила. – Тимашева кокетливо тронула прическу. – А что рекомендуете вы?

– Рекомендую остаться и никому не открывать. Особенно дамам, которые ошиблись номером…

Давать подобный совет барышне, которая надела вечернее платье в блестках, так же бесполезно, как дуть против ветра. Мадемуазель Тимашева хотела развлечений и намеревалась получить их. Ничто не могло остановить своевольный характер. Никому не подчиняется, никому не дает отчета. Сама себе хозяйка…

– Остаться в номере? – возмущенно спросила она. – Что за глупость? Чего мне бояться? Мы в Москве, а не в диком лесу.

Порой в диком лесу бывает безопасней, чем на темной московской улице. Пушкин знал это не понаслышке. Но разве объяснишь такое богатой наследнице.

– Будьте благоразумны и не будьте беспечны, – сказал он, поклонился и вышел.

Кажется, мадемуазель Тимашева недовольно топнула ножкой.

Пушкин вернулся в номер, где Ермолов проводил описание.

– Засаду тут оставить? – спросил пристав. – Люди у меня имеются.

– Здесь засада бесполезна. – Пушкин поглядывал на тело. – Мадам не вернется.

– Полагаете? – Ермолов не скрывал сомнений.

– Она получила все, что хотела, и теперь может исчезнуть…

– Зачем понадобилось душить какую-то горничную?

– Все ответы, Сергей Николаевич, мы получим в ближайшие часы…

Можно позавидовать такой уверенности. На этот счет у Ермолова было другое мнение.

– Если скоро убийц сыщете, почет вам и уважение, – только сказал он.

– Без вашей помощи это будет невозможно.

Такое обстоятельство было приятно. Пристав ободрился.

– Чем можем, поможем… Только протокол закончу.

– Протокол подождет, – сказал Пушкин и стал давать подробные инструкции. Ермолов слушал и про себя удивлялся: откуда такие предположения? Не предположения, а будто чиновник сыска точно знает, что случится. Знает будущее.

– А если она не поедет? – в сомнении спросил он.

– Вероятность меньше одного процента, – последовал ответ. – Для этого возьмите самых толковых из ваших людей.

Рад бы пристав взять толковых чиновников участка, да только где их взять? Опять все самому придется делать. Он понял, что вечер предстоит долгий.

22

Месье Клавель раскланивался с игроками. Знакомым – подчеркнуто вежливо, новым лицам выражая свое почтение. Присутствие господина комиссара криминальной полиции, как он называл про себя Эфенбаха, казалось надежной гарантией от любых потрясений. Ничего не может случиться дурного, если такой человек на страже. Перед началом они еще раз условились, когда и какой тревожный сигнал будет подан.

Сегодня игроков прибавилось. Слух о рулетке летел по Москве. За столом было тесно. Месье Клавель объявил начало игры, напомнил, что ставки не ограничены, и провозгласил: «Faites le jeurs, messieeurs! Faites le jeurs, messieurs!» Игроки послушно делали ставки.

Шарик полетел над цилиндром.

Заметив Фуделя, Лабушев предпочел держаться подальше. В кармане у него лежало пять рублей, какие смог выручить за пару стульев. У его дальнего родственника осталась сотня из подаренных мадам Живокини. Фудель решил, что будет ставить только по маленькой и только по системе. Но начать не решался. Осторожничал.

Игра шла своим чередом. На двенадцатом круге в зал вошла дама в светлом платье с простой, но красивой прической. Плечи ее прикрывала яркая шаль. На вид ей было лет тридцать, то есть далеко за чертой «последней надежды» выйти замуж. Она держалась независимо и просто, без смущения протиснулась к столу и внимательно изучила меловую доску с записями выпавших номеров. Лабушев сразу приметил незнакомку. Было в ней что-то такое, что привлекало внимание. Как будто он где-то ее видел. Только не может вспомнить, где именно… Он стал следить, как дама будет играть. Пропустив три кона, она поставила на zero. Лабушев инстинктивно полез в карман, чтобы повторить за ней ставку, но удержался. Деньги были окончательно и бесповоротно последними.

Крупье запустил шарик. Сделав несколько оборотов, шарик упал в лунку zero. Месье Клавель собрал проигранные ставки, отсчитал 3500 рублей победившей даме и поискал глазами месье комиссара. Эфенбах ответил кивком, он следит, он наготове.

Лабушев костерил себя последними словами. Если бы послушался, вместо пятерки имел бы уже 185 рублей! Громадная сумма… Он дал слово: как только незнакомка сделает ставку, выждет несколько кругов шарика и поставит туда же. До того, как крупье объявит: «Rien ne va plus!» Чтобы Фудель не успел опередить.

Дама следила за игрой с таким равнодушием, как будто не рулетка решает судьбу игроков, а мельница перемалывает муку. Она пропустила четыре кона, как вдруг поставила на transversale simple[49]. Петр Ильич сжал в кулаке пятерку и приготовился. Как только крупье запустил шарик, он досчитал до трех и швырнул смытый комок на ту же ставку. Только отдернул руку, как с другой стороны стола Фудель метнул туда же.

Шарик упал на: «24, черное, нечет, больше половины».

Месье Клавель, держа улыбку, отсчитал даме выигрыш: 17 500 рублей. И подал все знаки, о каких договорился с месье комиссаром. Эфенбах ответил ему взглядом: «Спокойствие! Следим!» Он передвинулся к столу так, чтобы быть поближе к счастливой руке.

Держа 25 рублей, Лабушев жалел только об одном: надо было заложить шубу. У негодяя Фуделя сто рублей обратились в пятьсот. Вот где настоящая ловкость. Теперь Петр Ильич ждал, когда незнакомка продолжит играть. Он посматривал на ровную стопку купюр под ее руками, и сердце у него завистливо билось.

Игра продолжалась.

Теперь месье Клавель, запуская шарик, молился, чтобы Игра, его хозяйка и повелительница, была милостива и не позволила совершиться ужасному. Игра молчала, и это было хуже всего. Крупье не мог предугадать, что будет происходить за столом.

Прошло еще четыре кона. Кто-то выигрывал, но больше ставок забирал банк. Месье Клавель объявил игру и с трепетом сердца запустил шарик. Дама поставила весь выигрыш на carré. Туда же метнули еще два игрока. К глубокому разочарованию, крупье заметил, что месье комиссар больше не следит за дамой, а сам поставил десятку на ее ставку. Игра унесла и его. Какая непростительная оплошность…

Совершив положенные инерцией круги, шарик упал на: «25, красное, нечет, больше половины».

Месье Клавель остался один на один с проигрышем. Держа улыбку, он вынул из банка и отсчитал даме 140 000 руб-лей. И так хотел, чтобы она ушла с этим, пока еще не разорительным выигрышем, что чуть не сказал вслух. Прочие мелкие ставки в расчет не брал.

Зато Лабушев заработал 925 рублей! Сможет теперь выкупить и запонки, и заколку! Но как же везет Фуделю: поднять со стола 2500… Негодяй и прохвост.

Михаил Аркадьевич приказывал себе забрать пятьдесят рублей и заняться делом. Проигрыш вернул с лихвой. Надо было мягко, без скандала отвести даму в сторону и задать вопросы. Вежливые, но строгие. Вон, крупье сигналит бровями и за ухо себя дергает. Наверняка – она… Но сколько бы Эфенбах ни старался, думал только про следующую ставку. Не прозевать. Успеть и взять выигрыш.

Месье Клавель знал, сколько денег в банке. При обычной игре – запас с пятикратной гарантией. Но что будет, если дама не остановится? Случится настоящая катастрофа. Он ждал, когда же она поставит. Прошло еще четыре игры. Как вдруг дама сдвинула всю кучу ассигнаций на черный ромб, нарисованный на столе. Поставила на черное 140 000 тысяч. Какие-то людишки старательно повторили ее ставку. Месье Клавелю было уже все равно. Не чувствуя пальцев, он кинул шарик против движения цилиндра. Хотел зажмуриться, но честь крупье не позволила трусость. Шарик упал на цифру «13». А вместе с ним рухнула последняя надежда месье Клавеля.

Нечет. Больше половины. Черное…

Дальнейшее крупье помнил, как в тумане. Он отсчитал из банка новые 140 000, доведя проигрыш до 280 000 рублей. И объявил, что рулетка на сегодня закрыта.

Вокруг стола кричали игроки. Дама скинула шаль с плеч, смахнула в нее выигрыш и исчезла за спинами. Месье комиссар схватил мелкие купюры своего выигрыша. Почтенный господин целовал тонкую пачку денег, он выиграл чуть меньше двух тысяч. Молодой человек распихивал по карманам пять тысяч. Проигравшие требовали продолжения игры. Месье Клавелю было все равно. Игра кончилась. И жизнь его кончилась. За неделю рулетка проиграла более шестисот тысяч… Остается только пустить пулю в лоб…

Эфенбах так был занят тем, что прятал деньги в порт-моне, что не заметил, куда делась победительница. В криках и метаниях игроков по залу потерял ее из виду. Как сквозь землю провалилась. Только тут Михаил Аркадьевич осознал, что по глупости и жадности упустил злодейку. Где ее искать? Кто такая? И ведь унесла с собой секрет выигрыша. Что особенно печально…

Отталкивая игроков, он сбежал вниз. На Спиридоновской было темно. Мерзли извозчики, вдали прогуливался городовой. Только дамы с шалью не было. Эфенбах пришел в отчаяние.

– Пушкин! – закричал он так, что заснувшие лошаденки повели ушами. – Пушкин! Где ты взялся, теоретик расхреновый!

Михаил Аркадьевич грозил кулаком в ночь.

Ночь была морозной и равнодушной.

23

В темной гостиной было тесно и холодно, как на улице. Из окна, забитого досками, пробирался холод.

– Господа, вы все видели, – сказал Пушкин, обратившись к чернеющим силуэтам.

Нефедьев переглянулся с Трашантым. Помощник тоже ничего не понял. Да и чего понимать?

Чиновник сыска явился под вечер в участок, потребовал собрать вокруг дома не менее четырех городовых, причем скрытно. Мало того: предстояло засесть в засаду в доме мадам Терновской. Зайти просто с Большой Молчановки было нельзя, извольте пробираться по снегу через сад. Ради того, чтобы Пушкин согласился признать дело Живокини самоубийством, а ее – убийцей сестры, пристав на все был готов. Чтобы отвязался. И вот уже третий час вместе с Трашантым мерз в гостиной. Согревало, что вместе с ними мерзли еще два чиновника из сыска. Тоже не понимающие, зачем такие мучения.

И ведь ничего не происходило. Пушкин приказал близко к окнам не подходить, а следить во все глаза за особняком на другой стороне. Зачем следить, было не ясно. Нефедьеву донесли, что мадам Медгурст скончалась. В доме окна темные, никакого движения. А сейчас что случилось? Ну остановилась пролетка около особняка, ну сошла женская фигура с узелком. Наверняка экономка вернулась, готовит хозяйку в последний путь. Нефедьев решительно ничего не понял. О чем заявил вслух.

– Факты будут очевидны, – сказал Пушкин. – Я иду, вы ждете сигнала.

– Какого сигнала нам ждать? – раздраженно спросил пристав.

– Сигнала, чтобы все, включая городовых, направились в особняк.

– Какой именно сигнал?

– Тот, что найдется под рукой…

– Господин Пушкин, кого вы там хотите поймать?

– По возможности – убийцу, – ответил Пушкин.

– Убийцу – кого? – не унимался пристав.

Ответа он не получил. В окно Нефедьев увидел фигуру чиновника сыска, который перебрался на другую сторону улицы.

…Пушкин забарабанил в дверь. Чтобы не осталось сомнений. Скрипнул замок. Выглянула Агапа. Голову второпях прикрыла платком.

– Что вам угодно? – спросила она, озираясь, нет ли кого еще.

– Мне угодно получить свою долю, – сказал Пушкин.

– Какую долю?

– С тех денег, что хранятся у вас в доме. Много не возьму, сто тысяч будет достаточно… Смогу выйти в отставку.

– Идите вон, вы пьяны. – Агапа хотела захлопнуть дверь, но подставленный ботинок не пустил. – Что вы себе позволяете… Я позову городового…

– Зовите, мадемуазель Агапа. Только тогда все будет кончено. Я возьму убийцу.

– Вы точно с ума сошли…

– А вы забыли, что надо говорить простонародным говором…

Агапа закусила губу.

– Так мне свистеть городового? – спросил Пушкин. – А то стоять холодно…

Дверь чуть приоткрылась, он вошел в прихожую. Затворил за собой и придержал щеколду. Свет шел от подсвечника в две свечи, который стоял на полу.

– Сколько вы сегодня выиграли на рулетке? Уверен, обошли рекорд мадам Живокини.

Агапа промолчала, но сдернула платок.

– Опоздали, – сказал Пушкин. – Розовые бутоны на белом хорошо заметны. В этот платок Вера Васильевна собрала деньги. Вам стало жаль выбросить красивую вещь…

Отступив к темнеющему проему гостиной, Агапа прижалась к стене. Свет, шедший снизу, делал из ее лица маску.

– Что вы хотите? – громко спросила она. В пустом доме звук был сильный.

– Могу повторить: сто тысяч, – громко и отчетливо сказал Пушкин. – Моя цена. Без торговли. С рулетки снято не меньше полумиллиона. Двадцать процентов – вполне разумная цена свободы.

– Подождите здесь, – сказала Агапа, подняла подсвечник и пошла через гостиную.

Лелюхин выставил руку.

– Глядите, господа, огонек мимо окон движется… Как отсюда хорошо наблюдать…

Пристав пригляделся и ничего не заметил.

– Это сигнал? – спросил он.

– Еще рано, ждем…

Ждать Пушкин не стал, вошел в гостиную. У окна кресла-коляски не было. Не было столика с лекарством. Шкура медведя расплеталась у противоположной стены. Зато появился новый запах. Резкий и химический. Агапа вышла из дальнего конца гостиной, оставив дверь отрытой. Подсвечник держала при себе.

– У каждого товара своя цена, – сказала она.

– Вы правы, госпожа Завадская…

Агапа была спокойна.

– Покажите свой товар, господин Пушкин. Платок – ничто. Его уже нет.

– Это разумно. Тогда к делу… Анна Терновская узнает секрет, как предсказать четыре ставки на рулетке. И выигрывает 120 000 рублей. Перед этим пишет завещание, в котором оставляет все, что имеет, мадемуазель Тимашевой. В ночь выигрыша у нее в доме оказывается убийца, которому Анна Васильевна доверяет, как себе. Ведь убийца рассказал способ выиграть. Она прогоняет Фуделя, прибежавшего просить денег, и секретаршу Рузо. После чего за чаем хочет обсудить с убийцей, как еще больше выиграть на рулетке, но получает пулю в сердце из крохотного пистоля. Третьего января история повторяется. Только теперь мадам Живокини, лишенная наследства сестры и потому готовая на все, узнает секрет рулетки. Она слишком доверяет убийце. Так что прячет убийцу в комнатах, когда я появляюсь и чуть не разрушаю все планы. После чего Живокини ждет, пока я замерзну на улице и уйду. Она едет на рулетку и снимает со стола 238 000 рублей. Убийца ждет в ее доме. Ему привычно ждать в темноте. Живокини возвращается. Она так верит гостю, что не замечает ствол у виска. И получает шарик в голову. К несчастью, в дом стучится Фудель. Живокини уже мертва. Убийца просовывает ему новые купюры, мятые из узелка не пролезут в дверную щель, просит прийти завтра утром. Счастливый Фудель убегает. За ним появляется Рузо. Барышня на грани отчаяния, ей обещают рассказать секрет завтра. Ни Рузо, ни Фудель не замечают подлог: голос женский, похож на голос Веры Васильевны. В тот же вечер надо избавиться от ненужного свидетеля: в номере гостиницы «Лоскутная» задушена Прасковья… Более того: в руке Живокини оставлен пистоль, точно такой же, какой она когда-то давно покупала. Под матрац засунут ридикюль Терновской, в котором она принесла выигрыш. Чтобы казалось, будто Вера Васильевна убила сестру, а потом пустила пулю в висок. Для пристава Нефедьева очень убедительно. Остается нанести последний удар: максимальный выигрыш на рулетке. Который может быть только раз. Больше удачливого игрока не подпустят к столу… Вам все удалось, госпожа Завадская?

Агапа отошла от проема, будто пропуская кого-то. Из темной глубины послушался скрип колес. В гостиную выехало кресло-каталка. Сиденье было достаточно просторным, чтобы тетушка и Агата уместились в нем безвольными мешками. Их головы соприкасались лбами, будто заснули дружно. Рука Агаты свисала у колеса. Каталка остановилась около медвежьей шкуры. Ее прикатила дама не слишком высокого роста. Черты лица в полутьме было трудно различить. Но Пушкин постарался.

– Вы слишком умны, Алексей Сергеевич.

– Не могу принять комплимент, Полина Васильевна, – ответил он.

– Почему же? Вы его вполне заслужили…

– От убийцы похвалу не принимаю.

– Ох, суровый молодой человек… Потому что много не видите…

– Я не вижу четко вашего лица, но уверен, что вы достаточно похожи на Веру Васильевну, чтобы вас спутали приказчик в оружейном магазине и телеграфист в конторе, когда отправили Тимашеву телеграмму от имени Терновской. Голоса у вас тоже похожи, особенно если слушать через закрытую дверь. За тридцать прошедших лет сходство между двойняшками стерлось немного.

– Нет, не видите, – сказала она.

– Вижу, как сильно вам повезло: не пришлось убивать Тимашева. За вас постарался вздорный купец… Или это ваших рук дело?

Дама покачала головой.

– Мне не нужны купцы… Удача приходит к тому, кто долго ждет… Его смерть – подарок за усердие…

– Принес вам еще подарок, – сказал Пушкин, стараясь понять, что с тетушкой и Агатой. Кажется, они спят… – Моя цена от этого не увеличится.

– Подарок? Мне?

– Еще не знаете, были заняты незваными гостями. – Он кивнул на каталку. – Мадемуазель Тимашева собиралась к вам, чтобы получить в качестве награды секрет выигрыша на рулетке. Надела черное платье. Она так спешила, что наступила на подол и упала с лестницы. В «Лоскутной», как вы знаете, ступени широкие, но поднимаются круто. Она умерла на месте…

Подсвечник освещал даму со спины, было видно, как она расправила плечи.

– Чудесная новость. С родом Тимашева покончено… Теперь наследство получит тот, кто заслужил его страданиями…

– Ваша дочь осталась единственной наследницей особняка Терновской и поместья Тимашева. – Пушкин указал на Агапу. Светлое платье было хорошо заметно в темноте.

– А это вас не касается! – возвысила голос Завадская.

– У меня гипотеза: она – дочь Тимашева…

– Молчать! – крик был такой, что дрогнули стекла. – Довольно разговоров, господин Пушкин. Вы назвали свою цену, я предлагаю свою. Вот эти две милые дамы пока еще спят. Но могут не проснуться… Если их не разбудит доктор. Времени у вас очень мало, Алексей Сергеевич. Сейчас Агапа свяжет вам руки и засунет кляп в рот. Как только мы исчезнем, обещаю вызвать доктора, чтобы он спас ваших женщин…

– Исчезнете вместе с медвежьей шкурой? – спросил Пушкин. – В ее подкладке удобно хранить пачки ассигнаций, ее удобно перевозить, закрываясь в санях от мороза. Никто не подумает…

– Хватит! – оборвала Завадская. – С каждой минутой утекает жизнь моей подруги Агаты и этой вашей… Бланш…

Пушкин подошел к окну.

– В таком случае, Полина Васильевна, предлагаю повысить ставку.

– Это как же?

– Раз не хотите платить, тогда предлагаю вам сдаться. Дом окружен полицией. Даже если я вас выпущу, возьмут городовые…

Завадская засмеялась.

– Такой глупый блеф, Алексей Сергеевич… На улице пусто…

Пушкин протянул руку.

– Будьте добры, свет.

– Дай ему, пусть поиграет, – сказала Полина Васильевна.

Агапа подошла и сунула подсвечник.

– Глядите, вот оно! – Лелюхин показывал на особняк.

Теперь и пристав заметил, как в дальнем окне трижды поднялись и опустились огоньки свечей.

– Что за ерунда… – проговорил он.

– Держи! Хватай! – закричал Василий Яковлевич и первым бросился в прихожую. Нефедьев догнал и обогнал строгого чиновника на улице. И дунул в свисток. Со всех сторон к особняку бросились замерзшие городовые. Улицу разбудил топот сапог и крики команд.

Пушкин поставил подсвечник на подоконник.

– Убедились?

Бросив каталку, Завадская отошла в дальний угол гостиной и пропала в темноте.

– Вам не изменить того, что должно быть, – послышался ее голос. Раздался звук льющейся воды. В нос ударил резкий запах керосина. – Все достанется наследнице! Агапушка, прощай! Будь счастлива! Тебе принадлежит весь мир…

Чиркнула спичка. Из темноты вспыхнул факел. Столб огня бил, будто из пола.

– Мама! Нет! – истошно завопила Агата, схватившись за голову.

Поймав штору, Пушкин дернул изо всех сил. Старый карниз держал крепко. Не сорвать… Он бросился к горящей женщине. Огонь пылал так, что нельзя было коснуться. Пушкин ухватил спинку стула и толчком направил факел на ковер, чтобы закатать и сбить пламя. Завадская пошатнулась, упала и повалилась на шкуру. Старая шерсть вспыхнула, как порох. На полу разгорался большой костер. Пыль разносила огонь всюду.

Когда Нефедьев вбежал в особняк, перед ним предстала картина, какую не забыть до последних дней. В темноте разгорался пожар. Пламя расползалось по стенам. Стоя на коленях, истошно кричала экономка, а Пушкин толкал кресло с дамами без чувств.

– Тушите! – крикнул он, выталкивая каталку на улицу.

Схватив первое, что попало в руку, пристав бросился на борьбу с огнем. До сих пор Москва боялась пожаров…

24

К полуночи черный скелет особняка еще дымился.

Пожарная команда 1-го Арбатского участка прибыла, когда пламя било из всех окон. Заливали, чтобы огонь не перекинулся на соседние дома. К счастью, мороз и безветрие помогали. Когда сгорело все, что могло гореть, огонь отступил. Жар был такой, что вода не замерзала, а шипела паром…

Михаил Аркадьевич был бодр и деятелен, не заметил, как извозил щеки копотью. Он давал команды полицейским, пожарным и даже разбуженным жителям Большой Молчановки, что собрались поглазеть на пожар.

– Ну, сокол мой, раздражайший, экую кулебяку завернул! – сказал Эфенбах, подходя к Пушкину. – Все точки по пенькам расставил!

Начальник сыска уже знал, что убийца поймана, но не подлежит суду. Обгорелое тело Завадской вытащить успели, спасти ее было нельзя. Тело лежало в снегу, прикрытое рогожкой.

– Наверняка, значит, рулеточный секрет сгинул? – продолжил Эфенбах, поглядывая на санитарную карету, в которую сажали Агапу. Санитары держали ее под руки, она что-то шептала, покачивая головой и не понимая происходящего.

– Вопрос к докторам лечебницы для душевнобольных, – сказал Пушкин. Он потерял шапку, пальто и сюртук были расстегнуты, но мороза не замечал. – Потрясение Агапы Завадской слишком сильное…

– И то сказать, мамаша: облить керосином и сжечь… Что за дурь такая?

Пушкин старался выбирать выражения:

– У нее не осталось выбора… Завадская не думала, что будет раскрыта. Оружия нет, снотворное потратила на мадам Львову и мадемуазель Агату. Осталось ведро с керосином.

– Печь топить? – спросил Эфенбах, вытирая лицо рукой и только больше замазываясь.

– Уничтожить следы. После выигрыша Агапы все должно было исчезнуть в огне…

– Вот дракон огненосный! А красотка эта, – он кивнул на санитарную карету, проезжавшую сквозь толпу зевак, – 280 000 на рулетке подняла… Сам видел…

– Не повторяйте ее игру, – сказал Пушкин. – Такая комбинация ставок на один раз… Надо знать принцип…

– И не думал! – возмутился Михаил Аркадьевич, который точно запомнил, на какие комбинации и в какой очередности надо ставить. Оставалось найти игрока. Самому как-то неудобно… – Так спосилим доложить, что грабеж рулетке покончен?

– Можете доложить, – ответил Пушкин.

– Вот так вот! Как шило в лоб!

По чести, Эфенбаху больше незачем было оставаться на пожаре. Завтра утром получит грозовой разнос от обер-полицмейстера за третий проигрыш, покорно выслушает и четко доложит, что отныне рулетка будет крутиться только в прибыль. Секрет выигрыша надежно спрятан в мозгах спятившей барышни. А если она придет в себя, никуда не денется: в лечебнице для душевнобольных и не такие тайны по палатам рассказывают. Пора было ехать домой, ведь семья встретила Крещенский сочельник без него. Но Михаил Аркадьевич не служил бы в сыске, если б не страдал общим недугом сыщиков: любопытством. Дожидаться завтрашнего утра, когда Пушкин представит доклад о проведенном раскрытии, было немыслимо. Ему хотелось узнать все и сейчас.

– Ну, раздражайший мой Алексей, как злодейку выковырял? – Эфенбах дружески толкнул его в бок. – Болтают, формулка у тебя волшебная имеется?

Пушкин хотел уехать как можно скорее, но Михаил Аркадьевич не отпустит, пока не насытит любопытство.

– Сумма фактов, – ответил он. – Убийца должен быть близко знаком с Терновской. Иначе она не пустила бы ночью в дом. Разбитая чашка говорит о том, что убийца поманил Терновскую сказать на ухо нечто доверительно и выстрелил прямо в сердце. При этом убийца не искал сейф в доме. Почему? Потому что было не надо…

– Деньги не нужны? – удивился Эфенбах.

– Нет смысла вскрывать сейф, когда акции придут по наследству. Убийца заставил Терновскую переписать завещание в день игры на рулетке. Анна Васильевна, как пунк-туальный человек, записала выигрыш, в котором была уверена. Чем невольно указала на причину своей смерти. Кто может быть этот человек?

– Кто? – невольно повторил Михаил Аркадьевич.

– Не молодой, Терновская должна знать его давно. При этом поверить, что его секрет рулетки настоящий. Единственный человек, который подходит, – ее сестра Амалия. Только она умерла больше трех лет назад…

– И кто же? – опять вставил Эфенбах.

– В данном виде задача не имеет решения, – сказал Пушкин. – Наследство досталось мадемуазель Тимашевой, которая почти не знала Анна Васильевну… Она никак не могла убить. И не подходит по главному условию: ей запретил подходить к рулетке отец. Какие уж тут секреты… Чтобы решить задачу, потребовалась смерть Живокини…

– Ох, бедолажка…

– Вера Васильевна даже в юности не подходила к рулетке. И вдруг выигрывает огромную сумму. Откуда узнала секрет? Неужели Анна Васильевна рассказала? Невозможно… С сестрой она в ссоре. Терновская не отвечает на попытки примирения. И ничего не оставляет по завещанию. Вывод: секрет передан убийцей. Причем Вера Васильевна не меньше доверяет этому человеку, чем Терновская. Кто это? Фудель, Лабушев и Рузо не подходят. Мадам Львова тоже. Остается предположить, что есть некто, не попадавший в поле зрения. Если бы Завадская не совершила две ошибки, найти ее было бы почти невозможно…

– Эту прислугу, Феклу, придушила?

– Прасковью, – поправил Пушкин. – Ошибки другие. Первая: у Анны Васильевны осталась записка, подписанная буквой «П». В ней Терновской обещают дать то, на что она давно имеет право. На что Терновская имела право? Конечно, на приданое, которое досталось Амалии. То есть огромные деньги… Вторая ошибка: Завадская забрала из дома Терновской снимок сестер. Как память о юности. Но такая же фотография осталась в вещах Живокини. Ее никто не искал. О чем это говорит?

– О чем?

– Убийца был уверен: его невозможно опознать, и не стал забирать другой снимок. Хотя было бы логично уничтожить любое изображение. Снимок из дома Терновской был нужен в личных целях… А это сразу указывает на одну из барышень на снимке. – Пушкину не хотел вынимать из кармана фотографию. И так ничего не видно. Пожар потух, ночь взяла свое. – Метод исключения выводит на одну из сестер: Полину Завадскую. Она двойняшка с Живокини. Тут возникает новая задача: Полина Васильевна утонула в Рейне тридцать лет назад…

– Ох, беда, – сочувственно вздохнул Эфенбах. При этом слушал внимательно, пока не к чему было прицепиться.

– Тут появляется мадам Медгурст. Старая дама страдает бессонницей, проводит ночи у окна и видит все, что происходит у дома Терновской и Живокини. Мало того, посылает экономку в участок, чтобы дать показания… Поручику Трашантому, конечно, лень идти слушать старуху…

– От ведь… – тут Михаил Аркадьевич ввернул выражение, которое нельзя повторить, – …бездельники!

– Зато приходит чиновник сыска, которому старая дама умно рассказывает о подозрительных гостях. Сначала в дом Терновской, потом к Живокини. Что важно: это правда. Лабушев, Фудель и Рузо действительно приходили… Мадам Медгурст даже не скрывает, что дружна с Терновской, та заходит к ней в гости. Ведь она не может передвигаться без кресла-каталки… Блестящая идея: убийца указывает на подозреваемых… И умирает в самый неподходящий момент. Когда ей должны задать вопросы о Полине Завадской.

Эфенбах предупреждающе выставил руку. Что в темноте можно было и не делать.

– Постой, не спеши, сокол мой… Как понять, что Медгурст и Завадская – одно?

– Помогла тетушка, – ответил Пушкин.

Михаил Аркадьевич решил, что его разыгрывают.

– Это еще что за фендерюшки? Чья тетушка?

– Моя… Агата Кристофоровна. Ее так упорно не пускали к Медгурст, что возник вопрос: почему? Ответ прост: даже под чепчиком, в пенсне и под медвежьей шкурой она бы узнала Полину Васильевну. У нее глаз наметан на ребусах…

Ответ казался не слишком убедительным.

– И только-то? – спросило Эфенбах.

– Множество фактов… Мадам Медгурст назвала меня по имени-отчеству. Откуда могла узнать? Она снимала особняк только три месяца, при этом видела визит Фуделя к Терновской. Который приходил к ней на прошлое Рождество… Она точно называла время визитов ночных гостей, хотя в темной гостиной циферблат часов не виден, сам проверил… Пенсне было у нее на носу, при этом она видела без очков, что происходит на той стороне улицы… Шкура медведя закутывала ее по шею. Неужели так мерзла? Нет, чтоб скрыть от меня рост… И главное: когда она якобы умерла, лежала в постели под двумя свечами, чуть дыша, я зашел в гостиную и проверил пузырек со снотворным. Он оказался полным. Мадам не принимала снотворное…

– Врала старая, как сибирский волк! – заявил Михаил Аркадьевич.

Как врут сибирские волки, Пушкин не знал. Зато знал другое.

– Оставалось самое трудное и самое простое, – сказал он. – Сложить мадам Медгурст с дамой, что однажды перепутала номер мадемуазель Терновской… И той странной гостьей, что приходила в особняк и уходила из него. Дворник Прокопий ее видел. Уверенность Полины Васильевны была столь крепка, что в «Лоскутной» она записалась по своему старому русскому паспорту и под фамилией Завадская. А особняк сняла по нынешнему паспорту и фамилии мужа, как полагаю…

– Откуда же секрет прознала?

– К розыску это не имеет отношения, – сказал Пушкин, чтобы не признаваться в полном незнании. – Не важно, как был получен метод выигрыша. Важно, что Завадская имела цель не только заработать огромные деньги, но и наказать Тимашевых. За то, что случилось тридцать лет назад… Для этого Настасья подходила как нельзя лучше. Ведь она и лицом копия материи, Амалии… Уверен, что внезапная смерть дядюшки Тимашевой, который присматривал за ней в Висбадене, дело рук Завадской. Ей было нужно, чтоб Настасья оказалась в Москве. Со своей компаньонкой…

– Куда ее девал?

– Сидит во 2-м Тверском участке… Вероятно, молчит… Пока.

– Ей секрет рулетки известен?

– Нет… Должна была узнать сегодня вечером. И умереть в этом особняке, – Пушкин глянул на темнеющие руины. – Спасибо, пристав Ермолов ее перехватил.

– Сам сообразил? – поразился Эфенбах.

– С моей помощью… Михаил Аркадьевич, позвольте мне отъехать… Там дамы в себя приходят…

С пожарища потянуло ветерком. Эфенбах принюхался и поморщился.

– Это чем так воняет?

– Так пахнут сгоревшие деньги, – сказал Пушкин.

– Они в особняке были? Где?!

– За подкладкой медвежьей шкуры. Споткнулся о них ботинком… Доброй ночи, господин статский советник…

Только тут начальник сыска понял, что в уголь обратилось три выигрыша на рулетке. И так разволновался, что потер лоб, размазывая копоть рублей на триста. В каком-то романе он читал, как шалая барышня швырнула в камин пачку ассигнаций. Там еще какой-то идиот окончательно с ума сошел от этого. Но чтобы вот так, на глазах сгорели шестьсот тысяч… Это вам никакой Достоевский не придумает…

Неужели и сотенки не уцелело?

25

Что может испытывать такую безграничную слабость, Агата Кристофоровна и представить не могла. Она лежала на одном краю диванчика и не могла оторвать головы от подушки. На другом краю постанывала Агата. Она была не в лучшем состоянии. Хоть доктор Преображенский сделал укол, который должен был поставить на ноги (как он обещал), но ног они не чувствовали. Доза снотворного, которую их заставили выпить, была чрезмерной.

Если бы Пушкин не знал, что с ними случилось, мог бы подумать, что дамы развалились после сытного обеда. Заметив племянника, взиравшего с высоты спасителя, тетушка слабо улыбнулась.

– А-а-а… Мой милый Пи…

Агате тоже хотелось выразить благодарность, но сил хватило на жалкий стон.

– Жду подробностей о том, как оказались в особняке Медгурст, – сказал Пушкин.

Тетушка улыбнулась из последних сил.

– А мы… докатились… догадались, что старуха – Завадская… Я к Агате… Тьфу, Агапе пригляделась… Так она на молодую Полину похожа удивительно… Даже я поверить не могла в очевидное… Тебе хотели сюрприз сделать…

– Благодарю, сделали… И вот результат…

Он не мог рассказать, что пережил, пока выталкивал каталку на улицу, на безопасное расстояние от дома, растирал лица снегом и шлепал по щекам, пока не прибыл доктор. Как потом гнал пролетку на Тверской бульвар, прикрывая их своим пальто. Шубка Агаты и пальто тетушки сгорели дотла. Главное, чтобы не вспомнили, сколько получили пощечин. Особенно тетушка…

– У меня лицо болит, будто дали пощечину, – чуть слышно сказала она.

Из Агаты вылетел звук согласия: и у нее щеки болят. Надо было как можно скорее уходить от опасной темы.

– На разведку была отправлена мадемуазель Керн? – спросил Пушкин.

Агата Кристофоровна кое-как кивнула головой, которую не ощущала.

– После явились вы, тетушка…

– Явилась… Агаты долго не было… Я вошла… Она сидит… Связана… Без чувств… Наверное, по голове ударили… Полина заставила выпить пузырек… Потом… Ничего не помню…

– Вас обеих могли убить, – сказал Пушкин. И чуть было не сказал: «Я мог вас потерять!» – Непростительное легкомыслие… Жуткое. Глупейшее…

– Прости, мой милый…

– А-а-а… – кое-как выжала из себя Агата.

– Я же приказал: не заниматься сыском. Ослушались – и вот результат.

Такой тон Агата Кристофоровна не могла спустить. Даже если бы лежала совсем мертвой. Не то что теперь: немного мертвой… Собравшись с духом, она приподнялась.

– Это кому ты приказы вздумал отдавать?

Оставить тетушку Агата не могла. Она присела и взялась руками за голову.

– Да…

– Ты что тут раскричался, мой милый? – продолжала Агата Кристофоровна, чувствуя, как силы сами собой возвращаются. – Кому вздумал мораль читать?

– Да! – пискнула Агата.

– Ты мне смотри, говори, да не забывайся! – тетушка встала, ее качнуло. Пушкин ринулся на помощь, но его услуги отвергли. – Вот еще взял манеру: старших жизни учить!

– Да-да! – куда уверенней поддержала Агата.

– Напал на беззащитных беспомощных женщин. – Агата Кристофоровна держалась за спинку диванчика. – Кричишь, обвиняешь неизвестно в чем, претензии выставляешь.

Ничего подобного Пушкин не посмел. Он вообще стоял молча.

– Так вот заруби себе на носу, мой милый Пи: мы, московские дамы, не позволим, чтобы нами помыкали… Мы свое представление имеем… И понимаем не хуже вашей хваленой сыскной полиции… Кто убийца, а кто притворяется… А ребусы как семечки щелкаем…

Тут силы окончательно оставили Агату Кристофоровну, и она повалилась на диванчик. Агате так хотелось добавить мудрые и гневные слова, но язык отказывался служить, а глаза сами собой сомкнулись.

– Мой милый, завари нам кофе… – простонала тетушка с закрытыми глазами.

Пушкин побежал будить доктора Алтухова, который имел практику на Тверском бульваре.

26

В лечебнице для душевнобольных Корсакова, что в Мещанской части, в женской палате находились две пациентки. Одна из них сидела, спустив босые ноги с кровати. Перед ней стоял табурет с листом бумаги. Она водила карандашом по фигуре из шестнадцати квадратов, под которой был круг, разделенный на тридцать семь сегментов. Соседка ее лежала, подтянув ноги и укрывшись одеялом с головой.

Михаил Аркадьевич обещал доктору недолго, буквально задать несколько вопросов. Таких важных для следствия. Ему позволили войти в палату ровно на пять минут. На всякий случай он вежливо поклонился. Рузо не обратила внимания, поглощенная рисунками. Не зная, куда присесть, Эфенбах пристроился на уголке кровати.

– Как ваше самочувствие, госпожа Завадская?

Агапа не шелохнулась, закрутив лицо одеялом.

– Позвольте один вопросик осветить…

Она не ответила.

– Останется сугубо между нами… Слово чести…

Губы чуть шевельнулись. Эфенбах наклонился к ней.

– Что, простите, не расслышал?

Нет, показалось…

– Только ради научного интереса, так сказать… – продолжил он. – Увлекаюсь теорией вероятности в математике…

Никакой реакции. Будто не слышит. Эфенбах сделал новую попытку.

– Сохраню в глубокой тайне. Умоляю, прошу вас… Скажите… Назовите тайну рулетки…

Вот теперь точно губы ожили.

– Чуть погромче… Прошу вас…

Раздалось тихое бормотание.

Эфенбах встал на колени и подставил ухо как мог близко.

– Прошу вас, еще раз…

Агапа пробормотала громче. Потом еще раз. И еще…

Теперь Михаил Аркадьевич точно разобрал. Никаких сомнений. Ему назвали тайну рулетки. Агапа повторяла без остановки:

– Пушкин… Пушкин… Пушкин…

27

Закончились Святки. Отзвенело колоколами Крещение с крестными ходами по Москве, с водосвятием Москвы-реки и водоемов, от Пресненских прудов до Патриарших, с возвращением к обыденной жизни. Встали морозы. Небо затянули снежные тучи. Снег не шел. До отправления поезда с Николаевского вокзала оставалось десять минут. На перроне стояла Агата в новой шубке, выбранной на Кузнецком Мосту. Агата Кристофоровна провожала ее.

– Там мы обо всем договорились, – сказала тетушка, взяв ее руки в свои. – Пиши мне хоть каждый день…

– Непременно буду писать…

– Ты девушка редкого ума и характера… Мне с тобой интересно.

– А вы лучшая тетушка, о какой можно мечтать… Если бы у меня была такая, как вы, ни за что бы не стала воровкой, – говорили Агата, но глаза ее искали кого-то в начале перрона.

– Не волнуйся, дорогая, он придет…

В самом деле, Пушкин появился. Задержался в картинной мастерской, где никак не мог выбрать один из четырех портретов. Каждый хотелось оставить себе. Все-таки он нес небольшой прямоугольный сверток. Подойдя к вагону, сдержанно поклонился дамам.

– Прошу простить, задержался во 2-м Тверском участке, – сказал он, старательно разглядывая колеса. – Пристав Ермолов отзывается о вас, мадемуазель Керн, и вашем участии в деле Тимашева превосходным образом… Это вам… В качестве награды…

Он протянул сверток. Агата взяла, но не стала разворачивать.

– Благодарю…

– Ничего существенного. Карандашный эскиз. Сделали рамку. Сегодня забрал…

Видя, в каком волнении племянник, Агата Кристофоровна подалась назад. Чтобы не мешать.

– Благодарю… – повторила Агата. Она не знала, что сказать. На перроне ей было ветрено до слез.

– И вот еще что… – Пушкин вынул блокнот и быстро записал карандашом в серебряном футлярчике. – Если окажетесь в Петербурге в трудной ситуации, дайте знать Ванзарову. Он поможет… Да вы его вспомните…

Агата засунула вырванный листок в варежку.

– Благодарю вас…

Наблюдать мелодраматическую сцену Агата Кристофоровна больше не могла. Она вмешалась.

– Мой милый, – сказала она, потормошив Пушкина за рукав. – Имей совесть. Мы же дамы. И мы умираем от любопытства. Что с Тимашевой?

В любом другом случае Пушкин рта бы не открыл. Но тетушка с Агатой были и свидетельницами и участницами событий.

– Настасья была задушена в номере «Лоскутной» еще третьего января, – сказал он.

– Ты хотел сказать Прасковья, – поправила тетушка.

Пушкин обратился к Агате:

– Вам не показалось странным, что компаньонка азартно делала ставки, а Настасья не выказывала интереса к игре?

– Немного… – ответила она.

– Вы, тетя, заметили, что Настасья ведет себя по-разному с вами?

– Думала, характер у нее вздорный и переменчивый…

– Я тоже так думал, – сказал Пушкин. – Только характер не меняется. Это константа, постоянная. Ничто не может поменять формулу характера. Если одна барышня ведет себя как два разных человека – это два разных человека…

Агата не хотела верить, что какие-то девчонки провели ее, опытную воровку.

– Но это невозможно! – заявила она.

Паровоз дал гудок. Осталось мало времени.

– Только кажется. На самом деле – проще простого, – ответил Пушкин. – Настасья и Прасковья так похожи, что стоит им поменять платья и прически, как они меняются персонами. В глазах других. Для рулетки разумный ход: играла Прасковья, Настасья смотрела. Шутка понравилась. Они решили разыграть мадам Львову…

– Обманщицы! – фыркнула Агата Кристофоровна…

– …потом мадам Терновскую. Потом вас, Агата, и даже меня. Настасье понравилось гулять по Москве в одежде прислуги. Когда Прасковья в платье и прическе Настасьи узнала про наследство, игра изменилась. Она поверила, что может получить все.

– Но без Завадской у нее ничего бы не вышло!

– Вы правы, тетя… Полина Васильевна договорилась с Прасковьей, вероятно еще в Висбадене, описав, какое будущее ее ждет: она станет Тимашевой. Знаете, Агата, что было в краденом ридикюле?

– Ключ, – ответил она. – Я же пощупала, прежде чем отдать… Старая привычка.

– Ключ… Только не от номера, а от дома Терновской… Завадская отдала ей якобы на хранение. Чтобы потом использовать. Когда настанет момент. Но для начала Прасковья должна была помочь убить Тимашева. Ну и саму Настасью. Прасковье повезло: у Тимашева не выдержало сердце, а Настасья…

– Царапина на лице! – вскрикнула Агата.

Пушкин кивнул.

– Когда Завадская душила Настасью подушкой, Прасковья держала руки. Случайно получила рану… Она не знала, что должна умереть в особняке. В черном платье… При ней будет найден ключ от дома Терновской. Чтобы окончательно запутать полицию… Все должно было достаться дочери Завадской, Агапе…

– Прасковья призналась? – спросила тетушка.

– Сегодня написала признательное показание, – ответил Пушкин.

– Все понимаю, одного не пойму: откуда Полина узнала секрет рулетки, – сказала Агата Кристофоровна.

На это Пушкину нечего было ответить.

Проводник просил отъезжающих зайти в вагон. Агата нежно обнялась с тетушкой. Она ждала, что Пушкин сделает движение, чтобы поцеловать ей руку. Чиновник сыска не шевельнулся. Агата поднялась по лесенке в тамбур вагона, помахала тетушке.

– Прощайте, Агата Кристофоровна…

– До свидания, моя милая! Еще увидимся! – Тетушка метнула взгляд в того, в кого следовало метнуть не только взгляд. Пушкин старательно рассматривал трубу паровоза.

Взявшись за поручни, проводник закрыл проем двери. Поезд дернулся и стал набирать ход. Тетушка еще шла по перрону, махая на прощанье. Она вернулась и взяла Пушкина под руку.

– А теперь, мой милый Пи, признайся честно: как ты понял, что Настасья – это Прасковья?

Говорить об этом Пушкину не хотелось. Но тетушка так вцепилась в его руку и душу, что пришлось уступить.

– Настасья терпеть меня не могла, а Прасковья… проявляла откровенный интерес, – ответил он. – Когда Настасья резко переменилась, логика подсказала причину… Вы же сами учили меня разгадывать ребусы: картинка может иметь много смыслов. Красивые барышни – как картинка ребуса. Никогда нельзя быть уверенным, что она означает…

Агата Кристофоровна долго не находила, что ответить. Они шли молча. Наконец тетушка не вынесла тягостного молчания:

– Знаешь, мой милый… Ты хоть большой умник, но какой ты дурак…

Le refait[50]

1864 ГОД, ОКТЯБРЬ

Дорогая сестра! Только тебе, как единственному родному сердцу, хочу рассказать всю правду. Ты должна знать: что бы тебе ни говорили о том, что случилось год назад в Висбадене, это ложь. От начала и до конца. Вот что тогда произошло…

В тот день Амалия прибежала ко мне и сообщила ужасную новость: она проиграла все деньги приданого. Не осталось ни копейки. Семья разорена… В полном отчаянии я бросилась к рулетке. И, конечно, тут же спустила несколько франков, которые были у меня. Напротив меня играл какой-то русский господин с желчным и нездоровым лицом. И что ты думаешь? Он выиграл 30 000 франков! В полном отчаянии я решилась пойти за ним в гостиницу, умолять, чтобы он отдал свой выигрыш. А если откажется – убить. У меня как раз был твой пистоль… Я плохо понимала, что делаю… За этим господином я шла до самой гостиницы и поднялась за ним по лестнице. Он вошел в номер, я видела, какой… Оставалось только решиться… Я поняла, что не смогу просить. Но смогу убить. Пистоль уже был в моей руке. Но тут кто-то тронул мою руку… Я вздрогнула и обернулась. Передо мной стоял невысокий пожилой господин в гражданском сюртуке, но с выправкой прусского офицера, которую не спрячешь. Он предостерегающе поднял руку:

– Прошу вас, фроляйн! Эта маленькая игрушка может убивать. Поверьте мне как военному…

Я опустила оружие и спросила, что ему угодно.

– Не хочу, чтобы вы совершили глупость, о которой будете сожалеть всю жизнь, – сказал он.

Отчаяние овладело мной. Я бросила пистоль на ковер и сказала, что уже все равно, ничем не помочь. Господин поднял пистоль.

– Вы проиграли деньги на рулетке? – спросил он.

Нельзя было сказать правду, я грубо ответила: «Какое вам дело?» Господин не обиделся.

– Позвольте представиться: Фридрих Вильгельм Касиски… Майор в отставке, археолог-любитель и математик, тоже любитель… В этом году издал книжечку «Die Geheimschriften und die Dechiffrirknust»[51], между прочим с посвящением нашему военному министру господину фон Роону. В ней я описал один довольно любопытный алгоритм, который вскрывает le chiffre indéchiffrable[52]. О, я вас заговорил…

Пожилой господин был простым и доброжелательным. Я перестала плакать и спросила, что такое дешифрование. Господин Касиски улыбнулся.

– Мой метод узнавать скрытое. Как известно, все тайное становится явным. Не так ли? Хочу предложить вам одну маленькую услугу. Кто знает, может, справится с вашим горем…

Я спросила, что должна делать.

– Во-первых, пощадить этого русского господина. Слышал, он молодой и подающий надежды писатель, кажется Достоеффски… Знаете?

Этой фамилии я тогда не знала. Ты знаешь, я люблю больше французских авторов. Русские все такие мрачные… Господин Касиски продолжил:

– Недавно у меня родилась мысль: что, если рулетка – такой же набор шифровальных знаков? Если так – ее можно разгадать. Я придумал несложный метод, который заключается в том, что на основании двенадцати предыдущих цифр можно предсказать тринадцатую. Хотите попробовать? Сам я не имею права как офицер подходить к рулетке. Но вам – отчего бы и нет?

Правила рулетки мне были известны. Если так, то я ничего не потеряю. Еще десять франков смогу найти. Я спросила, сколько должна буду, если выиграю. Господин Касиски даже поморщился:

– Какие деньги, фроляйн. Это всего лишь маленький эксперимент. Вернетесь и расскажете, если я ошибся. Помните, можно предсказать не более четырех ставок.

Я настаивала, что не могу принять такой дар просто так.

Господин Касиски задумался.

– Разу уж я выступаю в роли Мефистофеля, как его изобразил наш Гёте, то возьму с вас слово: если удастся выиграть при помощи моего метода дешифровки, вы больше никогда не подойдете к рулетке. И, разумеется, сохраните секрет. Согласны?

В тот момент я была согласна на все. Герр Касиски протянул мне руку, и мы скрепили договор рукопожатием. Он вынул листок и написал метод, как дешифровать рулетку на четыре удара.

С этим листком, в котором была судьба нашей семьи, я вернулась на рулетку. И делала ставки точно по его системе. Ровно за четыре удара я выиграла 140 000 франков. Как раз приданое Амалии. Деньги были у меня, и теперь правила должны были измениться.

Найдя Амалию в парке, я показала деньги и предложила обмен: она получает свое приданое, а я – Тимашева. Потому что люблю его и беременна от него. Поплакав, Амалия согласилась. Она предложила прогуляться на берег Рейна, где светлее и можно спокойно пересчитать деньги. Не ожидая подлости, я пошла с ней. Мы сели на пустынном берегу. Под невинным предлогом Амалия зашла мне за спину, после чего я провалилась в черноту. Наверное, она ударила меня камнем по затылку.

Я пришла в чувство, лежа в воде почти без одежды. Было страшно холодно, я кашляла речной водой. Думала, что не выживу, но случилось чудо: меня нашли и подобрали монахини. Они меня и выходили. Мой ребенок не погиб. Через три месяца из газет я узнала, что меня обвиняют в краже денег. Полиция считает, что я покончила с жизнью. Там же я увидела заметку о венчании Амалии и Тимашева… Теперь я никогда не смогу доказать, что хотела спасти сестру и выйти замуж за человека, который меня по-настоящему любил… Возвращаться некуда: Тимашев уже был женат на Амалии…

Прошу тебя, Вера, не думай обо мне дурно.

Как и прежде, любящая тебя сестра Полина.

***Пометка почты: письмо не доставлено, адресат выбыл.

Сноски

1

Девять, красное, нечет, меньше половины (фр.).

2

Делайте вашу ставку, господа! (фр.).

3

Купцы (фр.).

4

Больше ничего! (фр.).

5

Ставка на первую (обозначена внизу стола буквой P) «дюжину» номеров: от 1 до 12.

6

Ставка на четыре смежных номера, образующие каре. Выигрыш 1:8.

7

Игорный дом Висбадена (фр.).

8

Примерно 50 000 рублей по курсу 1863 года.

9

Игра на четыре смежных номера, образующих вместе каре. Выигрыш 1: 8.

10

По старому стилю.

11

Праздничные выходные.

12

Название полицейских домов в Москве.

13

Горо́довый – приезжий.

14

Баккара – очень азартная игра в две колоды по 52 карты, похожая на покер. Запрещена для клубной игры.

15

В полицейском отношении Москва была разделена на три отделения, состоявшие из 17 городских частей, поделенных на 40 участков.

16

Ежегодный справочник-календарь издательства А. С. Суворина. Издавался с 1871 года.

17

«Яр» – знаменитый московский ресторан с цыганским хором на Петербургском шоссе, в районе Петровского парка.

18

Зарплата почтальона составляла примерно 600 рублей в год, то есть 50 рублей в месяц.

19

Бланковые – проститутки, имеющие паспорт (бланк) официального разрешения на промысел от Врачебно-санитарного комитета. Обязаны были регулярно проходить медицинский осмотр.

20

В советское время переименованы в ГУМ.

21

Знать музыку – понимать воровской язык. (Здесь и ниже воровской жаргон.)

22

Порвать лохань – расцарапать лицо.

23

Клеить – обворовать.

24

Записать – порезать ножом.

25

Жулик – нож.

26

Бертильонаж – описание и систематизация преступников по методу Альфонса Бертильони.

27

Сибирка – камера одиночного заключения.

28

Персонажи «Мертвых душ» Гоголя. Надеюсь, со школы не забыли? Ну прекрасно! Не обижайтесь на сноску.

29

Мадам Рулетка (фр.).

30

Игра на три в горизонтальном ряду рядом стоящих номера. Понтёр должен положить свою ставку на линию, которая отделяет эти три номера от простых шансов. Выигрыш 1:11.

31

Об этом и других недавних событиях в жизни Алексея Пушкина, как, впрочем, и Агаты Керн, читайте в романе «Королева брильянтов».

32

Кофейная и кондитерская «Сиу и К°».

33

Своя – воровка (воровской жаргон).

34

Духовная – традиционное название завещания.

35

Ответ на ребус-шараду: град – ус = градус.

36

Игра на отдельный номер, выигрыш 1:35.

37

Ставка на два смежных номера на столе, выигрыш 1:17.

38

Игра на два соединенных горизонтальных ряда номеров. Ставка делается на тот или другой конец линии, разделяющей эти два ряда между собой. Выигрыш 1:5.

39

Вот-вот, это великолепно! (фр.).

40

Бабушка! Какая победа! (фр.).

41

Подлипало – доносчик (воровской жаргон).

42

Майдан – место для игры в карты (воровской жаргон).

43

Гурт – полицейский (воровской жаргон).

44

Красное и черное! Чет и нечет! Недобор и перебор! (фр.).

45

Удача может изменить! (фр.).

46

Игра на один отдельный номер. Выигрыш 1:35.

47

«Приключения» – так называлась хроника городских происшествий.

48

По правилам ребуса: три запятые после картинки – убрать три последние буквы слова.

49

Игра на два горизонтальных соседних ряда номеров. Выигрыш 1:5.

50

Когда выпадает zero, банк забирает половину всех ставок на простые шансы и все ставки на множественные шансы, исключая ставки, которые были сделаны на zero.

51

«Искусство тайнописи и дешифрования» (нем.).

52

«Неразгаданный шифр» – метод полиалфавитного шифрования с использованием ключевого слова (фр.).

Content

Антон Чиж
Рулетка судьбы

Zero

Ставка первая: La carré

Ставка вторая: La transversale

Ставка третья: Le sixain

Ставка четвертая: Numero en plein

Le refait

Сноски